Читать онлайн «ОСКОЛКИ ЧУЖИХ СОЛНЦ» бесплатно

ПРОЛОГ

Сектор «Каменный Цветок», окраина Теладианского Протектората

Линия Александра Кострова

Жизнь, если её можно так назвать, после флота напоминала бесконечное ожидание в очереди к ржавому автозаправщику на заброшенной орбите. Ты стоишь, слушаешь, как скрипит обшивка от перепадов температур, и гадаешь, что кончится раньше – воздух, вода или терпение. Мой «Дрозд» был именно такой очередью. Вместо блестящих консолей – потёртые панели с десятком лампочек, половина из которых моргала аварийным желтым. Вместо гулких тоннелей авианосца – три тесных отсека, пропахшие озоном, старым кофе и тихой безысходностью.

Я вёл свой «буксир» через «Каменный Цветок» – сектор, названный так за причудливые скопления красной космической пыли, которые в лучах местного оранжевого карлика и правда напоминали увядающие соцветия. Красиво. И абсолютно бесполезно. Моя задача была проста, как болт: забрать научный груз со станции «Гиперион», болтавшейся на орбите ледяного гиганта, и отвезти его теладям на «Перекрёсток». Груз был помечен скучной аббревиатурой «Проект «Рефлексия». Шпилька в подполье. Я представлял себе кучу скучных кристаллов для их вечных экспериментов с коммуникациями. Оплата была приличной, а риск, судя по маршруту, – нулевым. Как же я ошибался.

«Гиперион» возник на экране не станцией, а одиноким, уродливым гвоздём, вбитым в чёрный бархат космоса. Никаких огней посадочных огней, ни стайки челноков вокруг. Только тусклое мерцание аварийных маячков, бивших в такт моему внезапно участившемуся пульсу.

– Станция «Гиперион», это грузовой буксир «Дрозд». Приём. У вас всё в порядке? Ваши маячки…

В ответ – шипение помех, в котором на секунду проступил обрывок автоматического сообщения: «…всем судам… гравитационная… избегать…» и снова тишина.

Тревога, холодная и знакомая, заползла под рёбра. Это не было похоже на аварию жизнеобеспечения. Это было похоже на то, как выглядит место, из которого сбежали. Я активировал все сканеры. «Дрозд» заныл, вылизывая последние джоули из батарей. Картинка на экране дрогнула и проступила. Вокруг станции висела странная дымка – не газ, а что-то, искажавшее свет, словно воздух над раскалённым асфальтом. Звёзды за ней дрожали и двоились. Аномалия. Слово, от которого у любого, кто провёл в космосе больше месяца, стынет кровь.

Но рядом маячил и контракт, и уже перечисленный аванс. И та самая, грызущая душу бывшего офицера мысль: «А если там есть выжившие?»

Сближение было похоже на прогулку по минному полю во время землетрясения. «Дрозд» лихорадочно трясло, будто он плыл не в вакууме, а в кипящем супе. Сканеры зашкаливали, показывая дикие флуктуации гравитации. Я вручную, по старинке, цепляясь глазами за иллюминатор, подвёл корабль к основному шлюзу. Он зиял, как чёрная, беззубая пасть. Внутри – темнота, прерываемая искрами короткого замыкания.

– Ладно, Саня, – пробормотал я себе под нос, отстёгивая привязные ремни. – Геройство – это когда некому больше. А тут, похоже, так и есть.

Станция была мёртва. В коридорах плавали обломки панелей, инструменты, капли застывшей жидкости, сверкающие в свете моего шлема, как ядовитые жемчужины. Воздуха не было. Тишина была абсолютной, кроме хриплого моего дыхания в скафандре и стука собственного сердца в ушах. Я нашёл их в главной лаборатории. Не тело. Одно. Учёный-телядец, примёрзший к консоли, в позе, говорящей, что он до последнего пытался что-то остановить. А рядом – чёрный, матовый цилиндр размером с пачку пайков, аккуратно закреплённый в противоударном коконе. «Образец Альфа. Проект «Рефлексия». Крайняя осторожность». Надпись светилась зелёным, насмешливо жизнерадостным светом.

Я взял цилиндр. И в этот момент станция вздохнула.

Не метафорически. Всё её тело, тысячи тонн металла, содрогнулось с низкочастотным гулом, от которого зазудели зубы. Аномалия снаружи сжалась, превратившись в ослепительно-яркую точку, а потом выплеснулась волной невидимой силы. Это была не ударная волна в привычном смысле. Это было искажение. Стекло иллюминаторов не треснуло, а изогнулось, словно его тянули в разные стороны. Корпус «Дрозда» на причале скрипел так, будто его хотели разобрать на молекулы. Все мои инстинкты, все годы на флоте орали одно: *Беги!*

Я бежал. Не помню, как. Помню только хлопок герметизации шлюза «Дрозда», рёв на максимальной тяге и дикую, противоестественную картину в задних камерах. Пространство позади «Гипериона» рвалось. В нём появлялись и гаснули пятна то абсолютной черноты, то слепящего света. А потом станция, словно карточный домик, сложилась внутрь себя и исчезла, оставив после себя лишь быстро рассеивающееся облако обломков и ту самую, пляшущую на сканерах, «звёздную пыль».

Я смотрел на чёрный цилиндр, лежавший рядом в кресле штурмана. Он был холодным. Безобидным. И самым опасным предметом во всём секторе.

Линия капитана Арсения Волкова (кодовое имя «Антарес»)

Глубокая ночь на борту крейсера «Прометей» была искусственной и идеальной. Освещение – приглушённое, ровное. Температура – стабильные 20 градусов. Тишина – нарушаемая только мягким гулом систем и щелчками тактического голограма. Волков стоял перед ним, прямой, как рейковое орудие, его лицо, освещённое синевой проекции, было лишено эмоций. На нём была безупречная форма капитана 1-го ранга Аргонского Флота, но мысли его уже давно вышли за рамки уставов.

На голограме мерцала карта окраинных секторов. Три светящиеся точки.

1. «Гиперион». Статус: КАТАСТРОФА. Данные телеметрии прерваны 4.7 часа назад. Последний зафиксированный феномен: гравитационный коллапс пятого класса.

2. Грузовой буксир «Дрозд» (Александр Костров). Статус: ПОДОЗРЕНИЕ. Покинул зону катастрофы. Выходит на связь молчит. Ведёт себя не по шаблону.

3. Перехваченная пиратская сводка из сектора «Пояс Скорпиона»: Упоминание о «большом заказе» на перехват малого судна, следующего из «Каменного Цветка». Заказчик – аноним, плата – в аргонских артиллерийских чипах. Вульгарно. И показательно.

Волков тонко улыбнулся. Всё складывалось в идеальную, пугающую картину.

– Капитан, – тихо сказал его старпом, Игорь Седых, подойдя с панели связи. – Подтверждение из Центра. «Гиперион» был площадкой совместного аргоно-телядского исследования субпространственных аномалий. Кодовое название – «Рефлексия». Основная гипотеза – стабилизация узлов врат. Приоритет – абсолютный.

– «Рефлексия», – повторил Волков, растягивая слово. – Красиво. Они смотрят в зеркало, не понимая, что зеркало может разбиться и порезать им руки. Данные?

– Считаны с резервного спутника за минуту до коллапса. Теоретически, носитель мог быть эвакуирован.

– Костров, – кивнул Волков. Он помнил Сашку. Талантливый, но упрямый. Слишком много вопросов задавал. Слишком мало слепо верил командованию. Идеальный кандидат в предатели в гласах штабных крыс. И идеальный носитель в его, Волковском, плане. – Он не предатель, Игорь. Он мусорщик. Подобрал то, что плохо лежало. И теперь тащит это в своё гнездо, не ведая, что за ним охотится целая стая.

Он повернулся к голограмму, провёл рукой, увеличив сектор «Перекрёсток» – нейтральный хаб, ворочавшийся пиратами, контрабандистами и шпионами всех мастей.

– Разослать кодированное сообщение нашим «друзьям» в «Стальных Воронах». Предложить вдвое больше, чем их аноним. Цель – жива и невредима, груз в целости. Координаты отслеживания вышлите.

– Капитан, это… рискованно. Связь с пиратами…

– Это – эффективно, – холодно оборвал Волков. – Флот связан директивами и политиканством. «Тихая война» с теладями длится уже десять лет, Игорь. Десять лет имитации боевой деятельности, пока они тихо скупают наши долги и душат экономику. «Рефлексия» – это оружие. Оружие, которое может разом переломить ход этой вялотекущей агонии. Оно должно быть нашим. Любой ценой.

Он посмотрел на точку, обозначавшую «Дрозд». Она медленно ползла к «Перекрёстку», как муха к паутине.

– А если Костров не сдастся? Если он уничтожит данные? – спросил Седых, в голосе которого слышалась тень сомнения.

Волков на секунду замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он видел не карту, а будущее.

– Тогда мы докажем, что он и был предателем, продавшим технологию пиратам. А «Прометей» появится на горизонте «Перекрёстка» как раз вовремя, чтобы навести порядок и спасти то, что ещё можно спасти. Героям, – он произнёс это слово без тени иронии, с ледяной серьёзностью, – позволено немного больше, чем остальным. Мы зажжём новый огонь в этой гаснущей вселенной, Игорь. Даже если для этого придётся спалить пару старых, отсыревших поленьев.

Внезапно голограмма затрепетала. По всему сектору «Каменный Цветок» и соседним системам поползли предупреждения. Субпространственный резонанс. Последствия аномалии. Врата на три сектора стали нестабильны, движение через них было экстренно приостановлено. Торговые пути встали. Флоты получили приказы на передислокацию для «оказания гуманитарной помощи». Начинался хаос. Тот самый хаос, в котором легче всего спрятать одну маленькую, очень важную операцию.

Волков наблюдал, как на карте вспыхивали тревожные иконки. Его лицо оставалось невозмутимым.

– Идеальный шторм, – прошептал он. – Приказываю готовиться к выходу. Курс – на «Перекрёсток». Тихий ход. Мы – тень. Тень, которая в нужный момент упадёт на того, кто держит в руках спичку.

Отлично. Продолжаем, углубляя параллельные линии и атмосферу.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ТЕНЬ И СПИЧКА

Линия Александра Кострова

Сидеть в металлической банке, которая пахнет страхом и горелой изоляцией, и знать, что за тобой вот-вот начнётся охота – это особое состояние. Оно обостряет чувства. Ты начинаешь слышать, как по корпусу ползет трещина, которой там нет. Видишь в мерцании лампочек морзянку с приговором. «Дрозд» ковылял к «Перекрёстку» на одном дыхании, а точнее – на одном уцелевшем двигателе. Второй хрипел, выдавая температуру на грани расплава. Я знал этот звук. Он предшествовал «фейерверку», после которого от корабля остаётся лишь быстро остывающее облако пыли.

Но отступать было некуда. «Перекрёсток» был единственной дырой во вселенной, куда можно было провалиться с такой ношей. Гигантская, уродливая сфера, собранная из сотен старых станций, корабельных корпусов и просто сваренных между собой контейнеров. Космический трущобный город. Здесь можно было купить, продать, потерять и забыть что угодно и кого угодно. Здесь же правила моя единственная надежда – «Весёлый».

Я поставил «Дрозда» на самом дальнем причале, в секторе, который пафосно назывался «Гавань Теней». На деле это была помойка. Вокруг, как хищные рыбы вокруг раненого кита, кружили скеги и переделанные шаттлы – местные падальщики. Я выключил все транспондеры, загнал системы в режим минимального излучения и, положив рядом с креслом старый, но верный импульсный пистолет, открыл частотный канал. Тот самый, который мы с Евгением Рогозиным, он же «Весёлый», использовали ещё на «Громобое» для не самых уставных разговоров.

– Тук-тук, старый хрыч. У тебя пять минут, чтобы признаться, где спрятал тот ящик с антифризом, пока комфлот не вернулся с совещания.

В эфире повисла тишина, а потом раздался знакомый, сиплый голос, полный язвительной радости:

– Ну надо же. Голос из прошлой жизни. А я уж думал, тебя в утиль сдали, Костров. Ты чего в моём болоте объявился? Сломался?

– Взаимно, – парировал я. – У меня товар. Не совсем легальный. Очень горячий. Нужна твоя мастерская, твои глаза и твоё умение задавать лишние вопросы в самый неподходящий момент.

– Горячий – это сколько градусов? От пиратского огонька до флотского залпа по курсу?

– Второе, – честно сказал я. – И, возможно, с элементом первого. «Гиперион» больше нет.

На той стороне зашипело, будто «Весёлый» затянулся крепким табаком.

– Чёрт. Так это ты там баловался? По сканерам уже полсектора дрожит. Слухи ползут, что телади взбешены, аргоны делают вид, что ничего не было, а бороновские ищейки уже воняют на подходах. Ты что у них уволок, Саня? Их священный кристалл роста волос?

– Хуже, – я посмотрел на чёрный цилиндр, стоявший на панели, как портрет тёщи. – Нам нужно встретиться. Без лишних глаз. У меня есть… теория, почему за мной уже выехали.

– «Непрядва» стоит в доке «Старый Скунс», отсек 47-Б. Говорят, там вентиляция так себе, зато никаких камер. Жду час. Если опоздаешь – найду твой остов и сниму с него краску на сувениры.

Связь прервалась. Я глубоко вздохнул. Теперь предстояло самое опасное – пересечь «Перекрёсток». Сделать это на «Дрозде» было самоубийством. Я засунул цилиндр в потертый термо-рюкзак, сменил куртку пилота на засаленную кожанку местного дока, сунул за пояс пистолет и, помолившись всем знакомым богам и физикам, вышел в шлюз.

«Перекрёсток» внутри был именно таким, каким я его помнил: гулким, вонючим и живым. Воздух пах озоном, жареным протеином, человеческим потом и чем-то химически-сладким – наркотик «Звёздный туман», дешёвый и убийственный. По узким, заваленным тюками и ящиками коридорам сновали десятки существ всех мастей: люди-докеры с вживлёнными в череп интерфейсами, телади в дорогих, но практичных комбинезонах, шептавшиеся о курсах валют, пара боронов, чья каменная кожа и двухметровый рост заставляли толпу расступаться. Над всем этим висел гул голосов, треск сипов, предупреждающих о разгерметизации, и далёкий, вездесущий гул реакторов.

Я шёл, стараясь не выделяться, но чувствовал на спине взгляды. Здесь каждый был кем-то в прошлом: дезертиром, банкротом, беглецом. И каждый умел чуять беду по походке. Моя походка сейчас кричала об этом громче сирены.

Почти у самого отсека 47-Б меня остановили.

– Эй, земляк. Не подскажешь, где тут… заправиться? – Мужчина в потрёпанной аргонской флотской куртке без знаков отличия преградил путь. Его глаза были слишком внимательными, а рука лежала слишком близко к раздутому карману куртки.

Пират. И не из мелких. «Стальной Ворон» по характерной нашивке – стилизованный клюв на фоне сломанного штыка.

– Сам только пришёл, – буркнул я, пытаясь обойти.

– Слышал, в «Каменном Цветке» штормило, – он сделал шаг, снова блокируя путь. – Много интересного на поверхность выбросило. Может, видел чего? За находку хорошо платят.

Это была проверка. Или уже начало охоты. Я почувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику.

– Видел только, как сканеры с ума посходили. Лучше б не совался, – сказал я, и в голосе прозвучала искренняя усталость, которую не нужно было изображать.

Пират на секунду задумался, оценивая. Потом кивнул, словно удовлетворившись ответом.

– Дельный совет. Держись от того мусора подальше. Здоровее будешь.

Он отпустил меня, и я, не оборачиваясь, почти вбежал в тёмный проход, ведущий к доку «Старого Скунса». Сердце колотилось, как пушечное ядро в грузе пустом трюме.

«Непрядва» Весёлого оказалась не кораблём, а памятником упрямству. Бывший аргонский минный заградитель, с которого срезали половину вооружения и нарастили броню и сенсорные горбы. Он выглядел как облезлый, но злой броненосец. Шлюз был открыт. Внутри пахло смазкой, металлом и настоящим, крепким кофе.

– Ну, показывай своё «художество», – раздался голос из темноты.

Рогозин вышел на свет. Он почти не изменился: то же худое, жилистое лицо, испещрённое сеткой мелких шрамов, острый взгляд и неизменная трость в руке. Только седины прибавилось, да хромал он теперь заметнее.

– «Художество» само по себе не интересное, – сказал я, скидывая рюкзак и вываливая чёрный цилиндр на верстак. – Интересно, что вокруг него началось.

Я рассказал ему всё. Про «Гиперион», про аномалию, про мёртвого телади и про то, как пространство рвануло, будто ткань, натянутая на гвозди. Весёлый слушал молча, изредка хмыкая. Потом взял цилиндр, повертел, поднёс к уху, словно надеясь услышать море.

– Идиот, – заключил он наконец. – Полный, беспросветный идиот. Ты не груз уволок, Саня. Ты уволок причину для войны. Или ключ от рая. И то, и другое – хуже.

Он подключил цилиндр к своему диагностическому сканеру. Экран вспыхнул водопадом шифрованного кода, а потом вывел схему – изящную, чужеродную структуру, напоминавшую квантовый кристалл.

– Видишь это? Это не стабилизация врат. Это, если верить обрывкам теладийских подписей… инструкция по созданию собственных. Миниатюрных, управляемых. Делаем дыру в пространстве там, где хотим. Мгновенное перемещение без этих дурацких, занудных врат.

Я молчал. Осознание приходило медленно, как оттепель в космосе. Ценность находки была не просто велика. Она была чудовищна. Тот, кто обладает такой технологией, рвёт все договоры, все стратегические карты. Флоты становятся бесполезны, границы – условны. Экономика рушится. Начинается новая эра. Или новая бойня.

– За мной уже идут, – тихо сказал я. – Пиар. Может, и не только они.

– Конечно идут! – Весёлый ударил тростью по палубе. – Ты думал, такое просто так пропадает? На «Гиперионе» были не только учёные. Там были наблюдатели. От флота. От корпораций. И все они уже доложили куда надо. Ты сейчас – самая популярная пешка на доске, Саня. И доска эта скоро загорится.

В этот момент погас свет. Не только у нас – везде. Гул станции сменился настороженной тишиной, а потом взорвался криками и матерком. Аварийное освещение замигало кроваво-красным. Надрывно завыли сирены. Но это были не сирены разгерметизации. Это были сирены внешней угрозы.

Мы бросились к ближайшему иллюминатору. В чёрном бархате космоса, заслоняя собой звёзды, медленно, величаво проплывал силуэт. Длинный, как кинжал, с гроздями орудийных батарей и характерным «горбом» антенного поля. Аргонский ракетный крейсер типа «Буревестник».

– Ну вот, – с мрачным удовлетворением процедил Весёлый. – Первый кандидат в герои подъехал. Интересно, как они так быстро вычислили?

Я смотрел на крейсер, и в горле вставал ком. Это был не просто корабль. Это был символ. Символ закона, порядка и той самой машины, которой я когда-то служил. И сейчас эта машина поворачивалась ко мне своим главным калибром.

Линия капитана Арсения Волкова

Мост «Прометея» был тихим храмом эффективности. Волков стоял перед главным экраном, на котором в реальном времени отображалась тактическая обстановка вокруг «Перекрёстка». Его крейсер висел в тени крупного, заброшенного карьерного астероида, в «мёртвой зоне», куда не заглядывали штатные сканеры станции. Он наблюдал, как к «Перекрёстку» подтягивается «Буревестник» – крейсер 8-го флота, капитан Малинин. Ревнивый, амбициозный карьерист. Идеальная пешка.

– «Буревестник» выходит на патрульную орбиту, капитан, – доложил Седых. – Активно сканирует эфир. Запросы на идентификацию посылает на все суда тяжелее пятисот тонн.

– Как и положено добросовестному командиру, расследующему инцидент в соседнем секторе, – кивнул Волков. – Отлично. Значит, наши «утечки» из штаба сработали. Малинин рыщет в поисках славы.

План Волкова был элегантен в своей жестокости. Он не стал бросать «Прометей» в погоню за «Дроздом». Вместо этого он анонимно наводнил пиратские и флотские низкочастотные каналы обрывками информации: «На «Перекрёсток» везёт артефакт с «Гипериона»», «Цена – жизнь любого теладийского сенатора», «Груз везёт бывший офицер, возможно, оборотень». Хаос был посеян. Теперь хищники начнут охоту сами. А «Прометей» выступит в роли… арбитра. Или палача.

– Капитан, поступает шифровка от наших контактов в «Стальных Воронах», – сообщил офицер связи. – Они подтверждают наличие цели на станции. Запрашивают разрешение на захват.

– Отказать, – спокойно сказал Волков. – Но передать, что мы высоко ценим их бдительность. И что если цель попытается сбежать со станции на *пиратском* судне, они имеют полное право его… задержать. С минимальным ущербом для груза.

Он видел картину целиком. Костров загнан в угол. Ему предложат спасение старые знакомые-пираты. Он попытается бежать с ними. И тогда «Буревестник», получивший анонимный сигнал о сделке с пиратами, вмешается. Начнётся перестрелка. В суматохе груз может быть «случайно» уничтожен пиратами, а виновные – обезврежены доблестным капитаном Малининым. Или же… Костров, поняв безвыходность, передаст груз флоту – то есть, эскадре «Буревестника». А дальше – несчастный случай при транспортировке, потеря капсулы в глубоком космосе… и её тихий подбор «Прометеем».

– «Буревестник» запускает шаттлы с инспекцией, – доложил Седых, нарушая его размышления. – И… капитан, смотрите. На дальних подступах.

На экране, на самой границе дальности сканирования, всплыли ещё две метки. Не аргонские. Характерные сигнатуры: высокая энергоэффективность, низкое тепловое излучение. Теладийские корветы-разведчики. А следом, из-за другой гравитационной линзы, выползла грубая, мощная сигнатура корабля, похожего на летающий кусок скалы. Бороновский тяжелый истребитель.

Весь сектор, словно по команде, стягивался к «Перекрестку». Муравьи, почуявшие мёд. Или стервятники, учуявшие падаль.

Волков не испугался. Он восхитился. Его теория подтверждалась. Артефакт был настолько важен, что все стороны рискнули выставить на стол свои карты, не дожидаясь официальных протестов и резолюций Совета. Тихое противостояние превращалось в горячую точку.

– Капитан, прикажете выдвигаться? – спросил Седых. В его голосе слышалось напряжение. «Прометей» был силён, но против возможного альянса телади и боронов в тесном пространстве вокруг станции шансы таяли.

– Нет, – сказал Волков. Его глаза горели холодным огнём. – Мы ждём. Пусть Малинин поиграет в полицейского. Пусть пираты почувствуют силу. Пусть все они перегрызут друг другу глотки. Мы же… мы дождёмся момента, когда в этой свалке появится то, ради чего стоит выйти из тени. Наши двигатели к переходу готовы?

– Так точно. Система мгновенного прыжка на «звёздной пыли» заряжена на восемьдесят процентов. Риск нестабильности…

– Риск – дело адмиралов, сидящих в тылу, – оборвал Волков. – Мы здесь, чтобы действовать. Держите цель на «Дрозде». И ждите моего сигнала.

Он обернулся к экрану, где уже мелькали первые вспышки – то ли предупредительные выстрелы «Буревестника» по скегам, то ли начало настоящего пожара. «Перекрёсток» из убежища превращался в мышеловку. И в самом её центре, как запрограммировано, находился Александр Костров с его чёрным цилиндром.

– Скоро, Саш, скоро, – тихо прошептал Волков, глядя на метку корабля своего бывшего сослуживца. – Скоро ты поймёшь, что есть вещи важнее дружбы и совести. Есть будущее. И я его выкопаю из обломков этого старого, прогнившего мира. Даже если тебе придётся стать одним из таких обломков.

Тревога на станции нарастала. Где-то вдали, в коридорах «Элитного Кольца», началась стрельба. Игра началась. И все её участники ещё не знали, что правила написал человек в тени, который смотрел на них свысока, как демиург на своё неудачное творение. Отлично. Продолжаем, углубляя обе линии и наращивая напряжение.

ГЛАВА ВТОРАЯ: МЫШЕЛОВКА

Линия Александра Кострова

Красный свет аварийных фонарей заливал отсек «Непрядвы», превращая Весёлого в кроваво-багрового демона. Он не паниковал. Паника – роскошь для мёртвых. Его пальцы уже летали по запасной консоли, вытягивая данные со станционных камер наблюдения, которые он, по своему обыкновению, давно и незаконно взломал.

– «Буревестник» выпустил четыре челнока с морпехами. Идут на стыковку в административный сектор, – бормотал он, переключая виды. – Теладийские корветы зависли у торгового кольца, блокируют выходные вектора. А наш каменный друг, – он ткнул пальцем в грубый силуэт бороновского корабля, – курсирует между ними, как голодная акула. Все ждут первого выстрела. Или первого трупа.

Я смотрел на чёрный цилиндр. Он лежал на верстаке, безмятежный и проклятый.

– Нужно его уничтожить, – сказал я, не веря своим собственным словам.

– Уже поздно, – фыркнул Весёлый. – Уничтожить – значит подтвердить, что он был. И что мы знаем, что в нём. Нас тогда просто разберут на атомы, чтобы выудить из пепла хоть какую-то информацию. Нет, Саня. Теперь только один выход – передать его кому-то, кто вызовет меньше вопросов. Или удрать так далеко, что вопросы потеряют смысл.

– Удрать куда? – мой голос прозвучал устало. – Врата блокированы скачковой интерференцией от того коллапса в «Каменном Цветке». Выход только на субсвете. Нас догонят, как щенка.

– Есть третий вариант, – Весёлый обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк авантюризма, из-за которого его и списали с флота. – Сыграть на их противоречиях. Подкинуть «косточку» одним, пока другие дерутся за неё, и проскользнуть в образовавшуюся дырку. Для этого нужен диверсионный гул и очень быстрый корабль. У меня есть первый. А со вторым…

Он замолчал, прислушиваясь к новому сигналу, ворвавшемуся в эфир. Это был общий канал, голос с «Буревестника», усиленный и официальный.

– «Внимание, станция «Перекрёсток». Это капитан Малинин, аргонский крейсер «Буревестник». В связи с инцидентом в секторе «Каменный Цветок» объявляется карантин. Все суда обязаны оставаться на местах стоянки. Все транзитные рейсы отменяются. Начинаем инспекцию с целью обнаружения опасных артефактов и лиц, причастных к акту космического терроризма».

– Акту терроризма, – повторил я. Так. Значит, Волков или кто-то наверху уже придумал легенду. Мы – не воры и не учёные. Мы – террористы. Удобно. Стрелять можно на поражение.

– Вот и наш гул, – сказал Весёлый. – Малинин полезет во все щели. Он напугает и телади, и боронов. Им это не понравится. А пока они будут спорить о юрисдикции… Саня, ты помнишь старый телодийский курьерский маршрут? «Тропа Призрака»?

Я помнил. Незарегистрированный путь через зону сильной электромагнитной турбулентности, где сканеры слепнут, а навигация работает только по заранее загруженным магнитным аномалиям. Рискованный. Почти самоубийственный. И идеальный, чтобы исчезнуть.

– Ты предлагаешь нам туда? На «Дрозде»? Он развалится на первой же вихревой петле.

– Не на «Дрозде», – Весёлый зловеще ухмыльнулся. – У меня есть… клиент. Один телодийский аристократ, который очень не хочет, чтобы его хобби стало известно общественности. Он приобрёл для личных нужд модифицированный разведывательный скег «Тень». Способен проскользнуть в игольное ушко. Стоит в приватном ангаре на уровне «Омега». Мы «одолжим» его.

– Это грабёж.

– Это реквизиция в условиях чрезвычайного положения, – поправил он. – Мы оставим ему расписку. Или нет. Решай, капитан. Сидеть здесь и ждать, когда морпехи с «Буревестника» или пираты «Воронов» выломают дверь? Или попытаться выиграть пару часов, пока большие корабли меряются размерами своих пушек?

Внезапно станция содрогнулась. Не от взрыва, а от глухого, мощного гула – звука работы мощных гравитационных буксиров. На экранах Весёлого одна из теладийских меток – корвет «Зеркало Ветров» – медленно, но неотвратимо начало смещаться, занимая позицию между «Буревестником» и станцией. Жест. Чистой воды жест. «Не подходи ближе».

– Начинается, – прошептал Весёлый. – Танцы с саблями. У нас минут пятнадцать, пока не полетят первые снаряды. Идёшь?

Я посмотрел на цилиндр. На экраны, где метки кораблей сближались, как заряженные частицы в коллайдере. На лицо Весёлого, в котором читалась не жажда наживы, а простая, животная воля к жизни. Он был прав. Остаться – означало стать разменной монетой или трупом.

– Иду, – сказал я, хватая рюкзак. – Но если этот телодийский «хлам» не заведётся, я лично оторву тебе вторую ногу.

Линия капитана Арсения Волкова

На мостике «Прометея» царила атмосфера хирургической операции. Волков, откинувшись в кресле, наблюдал за разворачивающейся драмой, как режиссёр на генеральной репетиции.

– «Буревестник» активировал системы целеуказания на телодийский корвет, – доложил офицер тактики. – Телади отвечают подсветкой лазерных дальномеров. Бороновский корабль увеличил скорость, выходит на траекторию, пересекающую курсы обоих.

– Классика, – усмехнулся Волков. – Никто не хочет стрелять первым, но все хотят быть вторыми. Статус пиратов?

– «Вороны» разделились. Два скега движутся к сектору «Гавань Теней», к «Дрозду». Остальные рассредоточились по коммерческим докам. Похоже на поисковую операцию.

– Хорошо. Малинин их заметил?

– Пока нет. Он сфокусирован на телади.

Волков кивнул. Всё шло по плану. Хаос достигал точки кипения. Теперь нужно было добавить последнюю каплю.

– Офицер связи, откройте общий канал на частоте «Буревестника». Голосовой модулятор – шаблон «Пират-Альфа».

– Готово, капитан.

Волков сделал паузу, чтобы войти в роль. Когда он заговорил, его голос стал грубым, надтреснутым, полным нарочитой наглости:

– Эй, «Буревестник»! Слышь, тут ходят слухи, вы ищете одну штучку с «Гипериона»? Так знайте, мы, «Стальные Вороны», уже в процессе. И мы её не отдадим. Особенно каким-то вышитым золотом флотским ублюдкам, которые только мешаются под ногами!

Он дал сигнал отключить передачу. Эффект был мгновенным.

– Капитан! «Буревестник» меняет ориентацию! Запускает дополнительные дроны-разведчики в сторону нижних доков! Теладийский корвет запрашивает у Малинина объяснений! – доложил Седых, не скрывая восхищения грязной эффективностью приёма.

Теперь Малинин, оскорблённый и взбешённый, будет действовать жёстче и необдуманнее. Он начнёт давить на пиратов. Пираты ответят. И в эту потасовку…

– Цель покинула «Дрозд», – прозвучал голос оператора слежения. – Две тепловые сигнатуры. Двигаются по внутренним транспортным магистралям станции в сторону сектора «Омега». Скорость высокая. Похоже на бегство.

– «Омега»… Приватные ангары, – пробормотал Волков. – Хотят сменить корабль. Умно. Слишком умно для Кострова. Это почерк Рогозина. Отправьте «Воронам» уточнённые координаты. Анонимно. И приготовьте систему прыжка.

– Капитан? Мы идём внутрь станции?

– Нет, – Волков встал, его фигура в свете голограмм казалась монументальной. – Мы идём на опережение. Они хотят улизнуть по «Тропе Призрака». Мы встретим их на выходе. Рассчитайте точку выхода из турбулентной зоны в секторе «Молчаливая Бездна». Зарядите привод на «звёздной пыли». Прыжок будет коротким, но… нестабильным. Приказываю экипажу перейти в режим готовности к перегрузкам и пространственным искажениям.

На мостике повисла напряжённая тишина. Прыжок с использованием экспериментальной, сырой технологии в зону турбуленций – это было на грани самоубийства. Но в глазах Волкова горела непоколебимая уверность. Он был готов заплатить любую цену. Цену корабля. Цену экипажа. Свою цену.

– Выполняйте, – сказал он тихо, но так, что слова прозвучали, как щелчок взведённого курка.

На станции «Перекрёсток»

Бег по коридорам «Омеги» был похож на кошмар. Здесь не было толп и гвалта. Здесь были пустые, сверкающие чистотой коридоры, охраняемые автоматическими турелями, которые провожали нас беззвучными поворотами стволов. Весёлый вёл нас по памяти и с помощью своего взломщика, отключая датчики движения на секунды, чтобы проскочить.

– Ангар B-7, – выдохнул он, останавливаясь у массивного шлюза с биометрическим замком. – Наш «фаэтон».

Он сунул в щель прибор, который зашипел и выбросил сноп искр. Замок щёлкнул. Шлюз со скрипом разошёлся.

Внутри, под мягким светом скупых ламп, стоял корабль. «Тень» оправдывал название. Это был не скег, а призрак корабля: длинный, обтекаемый, с угловатыми гранями, поглощавшими излучение. Никаких маркировок, никаких опознавательных огней. Чёрная, матовая акула.

Мы вскарабкались внутрь. Салон был роскошным и пустым: теладийская кожа, голографические интерфейсы, бар. И абсолютно пустая система управления, требующая ключа.

– А теперь самое интересное, – сказал Весёлый, плюхнувшись в пилотское кресло и выдирая панель под ним. – Прямой доступ к реакторному контуру. Саня, держи штурвал. Вернее, вот эту ручку. Как только я дам искру, ты жмёшь на зелёную клавишу. Потом быстро вводишь вот этот код. – Он сунул мне обрывок плёнки с нацарапанными символами.

– Что это?

– Молитва на языке древних телади. Или код отключения протокола «угон». Не важно. Готовься.

Он замкнул провода. По кораблю пробежала судорога. Консоли вспыхнули, замигали, погасли и снова вспыхнули, на этот раз ровным, зелёным светом. Я ввёл код. Система задумалась на три бесконечные секунды, а потом издала мелодичный звук и вывела на главный экран: «Добро пожаловать, владелец. Все системы активированы».

– Ура, – безэмоционально произнёс Весёлый. – Теперь главное – вырулить, не задев соседний яхт-клуб какого-нибудь сенатора. Держись.

«Тень» дрогнул и плавно выплыл из ангара в воздушный шлюз. Перед нами открылся чёрный космос, усеянный звёздами и… вспышками. Вдалеке, у торгового кольца, уже горел один из пиратских скегов, разваливаясь на части под огнём «Буревестника». Теладийский корвет стрелял предупредительными залпами перед носом аргонского крейсера. Над всем этим висела бороновская «акула», выжидая.

– Выходной вектор на «Тропу» чист, – пробормотал Весёлый, руки мелькали по консолям. – Но ненадолго. Поехали.

«Тень» рванул вперёд с такой плавной и страшной силой, что меня вдавило в кресло. Мы неслись прочь от станции, к зоне хаотических энергетических выбросов, которая была на сканерах сплошным кроваво-красным пятном.

И в этот момент на экране захвата цели, прямо на нашем курсе, возникла новая метка. Она появилась ниоткуда. Не вышла из-за астероида, не припрыгнула через врата. Она материализовалась в пустоте в сиянии синих, неестественных молний, которые били во все стороны, рождая кратковременные, жуткие микропорывы в пространстве. Это был «Прометей». Его корпус дымился в нескольких местах, из пробоин вырывались струи замороженного газа, но он был цел. И его батареи рельсотронов уже поворачивались, наводясь на нас.

На общий канал, без модулятора, чистым, холодным голосом заговорил Волков:

– Александр. Останови корабль и открой шлюз. Это приказ. Ты нёс службу. Понял меня? Ты всё ещё нёс службу. Передай груз. И это всё закончится.

Я смотрел на экран, на искажённое пространство вокруг «Прометея», на его повреждения. Он прыгнул с помощью «пыли». Рискнул всем. И сейчас он преграждал путь. Мы не могли прорваться. Мы не могли вернуться.

Рядом Весёлый выругался длинно и виртуозно.

– Ну что, капитан? – спросил он, глядя на меня. – Приказ бывшего начальства выполняем? Или есть другой план?

В голове у меня стучало: «Ты всё ещё нёс службу». Эти слова были ядовитей любой угрозы. Они будили что-то старое, глупое и преданное внутри. Но я посмотрел на цилиндр в рюкзаке. На экран, где вдали гибли люди в столкновении, которое мы спровоцировали. На лицо Весёлого, который уже сделал для меня больше, чем вся служба.

Я взял микрофон. Мой голос прозвучал хрипло, но чётко:

– Арсений. Служба кончилась там, где начались трупы невинных и игра в богов. Проходи мимо.

В эфире повисло молчание. Потом голос Волкова, ставший тише и опаснее:

– Жаль. Тогда прощай, Саня.

Орудия «Прометея» вспыхнули.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ПРЫЖОК ВО ТЬМУ

Линия Александра Кострова и «Весёлого»

Голос Волкова был спокоен, как гладь ядовитого озера. И этот спокойный тон на фоне наведённых орудий был страшнее любой истерики. «Прометей» висел перед нами, заслоняя собой выход из сектора. Его недавний прыжок через «пыль» оставил шрамы: корпус дымился в нескольких местах, одна из гравитационных гондол мигала аварийным маркером. Корабль был ранен. Но раненый зверь – самый опасный.

– Прямое попадание рельсотрона разорвёт нас на атомы, даже не заметив, – констатировал Весёлый, его пальцы уже летали по консоли «Тени», оценивая возможности. – Щиты у этой игрушки – для защиты от микрометеоритов, не больше. Скорость и малозаметность – наше всё. Но от прямого наводки они не спасут.

Я смотрел на тактическую схему. «Прометей» блокировал прямой путь к «Тропе Призрака». За нами – раскалённая свалка у «Перекрёстка», где «Буревестник» теперь сцепился уже с двумя пиратскими скегами, а теладийцы и боронец вели свою сложную игру. Возврата не было.

– Арсений никогда не стреляет сразу, – сказал я, больше самому себе. – Он давит. Психологически. Он считает, что у него есть время, что мы в ловушке.

– Потому что мы и есть в ловушке! – прошипел Весёлый. – Что ты предлагаешь? Поговорить по душам?

Идея, безумная и неизбежная, оформилась в голове. Я вспомнил топографию сектора. «Прометей» встал идеально – между нами и зоной турбулентности. Но он не учитывал одно: его собственное, подорванное прыжком, состояние.

– Он материализовался в эпицентре остаточных гравитационных возмущений от коллапса «Гипериона», – сказал я. – Смотри на его сенсорную карту. Видишь эти аномалии? Это не помехи. Это реальные гравитационные «рифы». Для его повреждённой системы навигации они – слепые зоны. Он их видит как угрозу и будет обтекать.

– И что с того?

– Мы – нет. Мы меньше. Мы проскочим под его килем прямо через один из таких «рифов». Он побоится туда сунуться следом. А если и сунется, его повреждённая инерционная компенсация не справится с рывком. Он начнёт разворачиваться, как кит на мели. Это даст нам секунды.

Весёлый посмотрел на меня, будто я предложил выйти в открытый космос без скафандра.

– Это самоубийство. Наш собственный компенсатор тоже не бог весть что. Нас размажет по креслам, даже если корабль выдержит.

– Альтернатива – быть размазанным по космосу залпом из рельсотрона, – парировал я. – Выбирай.

Он выругался, но его руки уже вводили манёвр. «Тень» дрогнул и рванул вперёд, но не прямо от «Прометея», а по дуге, вниз, к мнимой «безопасной» зоне у газового гиганта-гиганта на дальнем рубеже сектора. Обманный манёвр.

Ответ «Прометея» не заставил себя ждать. С борта крейсера, словно осы из гнезда, вылетели две пары управляемых ракет. Не быстрых, «умных» снарядов ближнего боя, а тяжелых, дальнобойных «кинжалов», предназначенных для уничтожения именно малых, юрких целей. Они легли на наш курс.

– Уклониться не успеем, – скрипуче констатировал Весёлый. – Готовься к удару по щитам.

– Не уклоняться, – сказал я, хватая второй штурвал. – Ложимся на обратный курс. К «Прометею».

– Ты совсем офигел?!

– Он ожидает, что мы побежим. Он засек наш стартовый вектор к «Тропе». Ракеты заложены на упреждение именно этого манёвра. Мы развернёмся и пойдём ему навстречу, под брюхо. Его собственные системы ПВО побоятся стрелять по нам, чтобы не задеть крейсер. А ракеты… они не смогут так быстро скорректировать траекторию.

Это была авантюра. Чистой воды безумие. Но иного выхода не было. «Тень» с ревом развернулась на месте, её корпус скрипел от перегрузок. Мы понеслись прямо на огромный, нависающий крейсер. На экране ракеты, проскочив мимо нас, начали разворот, но он был медленным, неповоротливым.

С мостика «Прометея», должно быть, наблюдали за этим, как за самоубийством. Но Волков понял всё слишком поздно.

– Приготовься, – я стиснул зубы. – Проходим под ним. Включай все сенсоры, все записывающие устройства. Нам нужно поймать хоть что-то с его корпуса – тепловые следы, спектр излучения, всё!

Мы пролетели так близко к брюху крейсера, что в иллюминаторе мелькнули детали его обшивки, швы, следы от микрометеоритов. Сенсоры «Тени» взвыли, фиксируя сотни параметров. В этот момент одна из тяжёлых ракет, не сумев скорректировать курс, по инерции врезалась в край одного из радиационных крыльев «Прометея». Вспышка была неяркой, но внушительной. Крейсер дёрнулся.

– Теперь! К «рифу»! Прямо по координатам! – закричал я.

Весёлый, бледный от напряжения, загнал двигатели на максимальную, запредельную тягу. «Тень» рванула прочь от крейсера, не к газовому гиганту, а в сторону ничем не примечательного участка космоса, который на продвинутых сканерах «Прометея» должен был светиться гравитационной аномалией.

Мы влетели в неё.

Это было похоже на падение в водоворот. Корабль закрутило, бросило вверх ногами. Инерционные компенсаторы захлебнулись и отключились. Меня с такой силой ударило о привязные ремни, что на секунду всё потемнело в глазах. Послышался треск – то ли корпус, то ли кости. Весёлый выл от боли и ярости, удерживая штурвал. На экранах всё поплыло, данные исказились в бессмысленные калейдоскопы. Казалось, сама реальность разваливалась на части.

А потом – нас вышвырнуло. Как пробку из бутылки. «Тень» выскочила из аномалии в чистый космос, беспорядочно кувыркаясь. Звёзды за окном плясали бешеный танец. Только через минуту кошмарной борьбы Весёлому удалось стабилизировать корабль. Трещало всё, одна консоль дымилась, но мы были целы. И главное – позади, в той самой аномалии, не было «Прометея». Волков не рискнул прыгнуть в кипящее пространство за нами.

Мы висели в пустоте. До «Тропы Призрака» оставалось меньше минуты хода на максимальной.

– Чёрт… – выдохнул Весёлый, вытирая кровь с разбитой губы. – Чёрт побери, Саня. Ты или гений, или конченный идиот. Я ещё не решил.

– Спасибо, – прохрипел я, чувствуя, как болит всё тело. – Данные с корпуса «Прометея» записались?

– Записались, – он кивнул на дымящуюся консоль. – Если мы их расшифруем, мы узнаем, какую дрянь он в свой реактор залил, чтобы прыгнуть. И, возможно, как это повторить. Или как остановить.

Я посмотрел на «Перекрёсток», светящуюся точку вдалеке, вокруг которой мерцали вспышки боя. Потом на чёрный цилиндр, всё так же лежавший у моих ног.

– Он не отстанет, – сказал я тихо.

– Нет, – согласился Весёлый. – Не отстанет. Так что давай исчезать, пока у нас есть форка. «Тропа Призрака» ждёт. А там… там посмотрим.

«Тень» развернулась и на сверхсветовом импульсе помчалась к хаотическим, гибельным волнам турбулентной зоны, чтобы раствориться в них, как призрак. Наш путь только начинался. А за спиной оставался заклятый враг, который теперь знал: его бывший подчинённый не сдастся. Никогда.

Линия капитана Арсения Волкова

Мостик «Прометея» напоминал разворошённый улей. В воздухе витал запах гари и озона. Красный аварийный свет подчёркивал бледность лиц экипажа. Удар ракеты по радиатору был не критичным, но унизительным. Его нанёс не вражеский крейсер, а собственный, неуправляемый снаряд, пущенный по маленькой, наглой мошке, которая осмелилась пролететь под самым его килем.

Волков стоял неподвижно. Его кулаки были сжаты за спиной так, что кости побелели. На экране, где секунду назад была метка «Тени», теперь зияла пустота. Аномалия. Они сунулись в аномалию. Идиоты. Самоубийцы. Или… гениальные наглецы.

– Отчёт о повреждениях, – сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, но в нём слышалось стальное шипение.

– Радиаторный крыло №3 повреждён, эффективность охлаждения упала на сорок процентов. Вторичные системы берут нагрузку. Реактор стабилен. Инженерный доклад: прыжковый привод на «пыли» требует полной перекалибровки. Эффект нестабильности превысил расчётный на восемьдесят пунктов. Повторный прыжок в течение шести часов – невозможен. Риск развала силового поля.

Шесть часов. Целая вечность. За шесть часов «Тень» с Костровым могла уйти на другой край сектора. Или быть перехваченной кем-то ещё.

– След? – спросил Волков.

– Потерян, капитан. Турбуленция в аномалии полностью стёрла их след. Они могли выйти в любой точке в радиусе трёх световых часов. Сканеры бессильны.

Волков медленно обернулся. Его глаза обошли каждого на мостике, и в них не было ни ярости, ни разочарования. Был холодный, беспристрастный анализ.

– Капитан Малинин на «Буревестнике» запрашивает связь, – доложил офицер связи. – Он… требует объяснений относительно нашего появления и участия в инциденте.

– Отвечайте: крейсер «Прометей» осуществлял слежку за судном, подозреваемым в контрабанде опасных артефактов, связанных с инцидентом на «Гиперионе». В ходе операции столкнулся с пиратским судном и получил повреждения. Цель ушла. Передайте ему наши… соболезнования по поводу потери его ракет, – Волков позволил себе тончайшую, ледяную усмешку. – И предложите объединить данные сканирования. Мы ищем одно и то же.

Это был риск. Но Малинин сейчас был зол, унижен и напуган. Ему нужен был хоть какой-то успех. Союз с грозным «Прометеем» мог показаться ему выходом. А Волкову нужны были глаза и уши «Буревестника», пока его собственный корабль чинили.

– И что дальше, капитан? – тихо спросил Седых, когда суета по восстановлению работоспособности крейсера пошла своим чередом. – Они ушли.

– Они ушли, да, – согласился Волков, подходя к главному экрану, где теперь висела статичная карта сектора с огромной зоной неизвестности – «Тропой Призрака». – Но они не исчезли. У Кострова теперь есть корабль, способный пройти через турбуленции. И он знает, что я за ним иду. Значит, он пойдёт туда, где я не смогу или не решусь за ним последовать. Туда, где можно потеряться насовсем.

– Где? – Седых смотрел на карту, не понимая.

– Не «где», – поправил Волков. – «К кому». Он не сможет вечно бегать. Ему нужны ресурсы, информация, защита. И он слишком честен, чтобы обратиться к пиратам всерьёз. Остаются телади, но с ними он уже обжёгся. Значит… – Волков ткнул пальцем в сектор на самой границе карты, помеченный угрожающими красными символами. – «Когтистая Бездна». Нейтральная, но контролируемая боронцами территория. Говорят, там можно найти убежище, если ты готов платить железом и кровью. И если тебя не смущает общество тех, для кого война – религия.

Седых побледнел.

– Войти в их пространство без разрешения… Это акт войны.

– Это уже война, – холодно парировал Волков. – Тихоя, грязная, но война. Костров сделал свой выбор. Он пошёл против флота. Он теперь вне закона. А вне закона – действуют правила джунглей. И боронцы… они понимают язык силы лучше других. – Он повернулся к офицеру связи. – Подготовьте шифрованное сообщение для штаба. Кодовое название «Ковчег». Сообщите, что цель перемещается в сторону бороновского пространства, неся угрозу межвидового конфликта. Запросите… дипломатические полномочия на ведение переговоров с кланом Скальных Гнезд. И пока мы чинимся, – он снова посмотрел на зону «Тропы Призрака», – найдите мне всё, что известно о магнитных бурях в том секторе. Каждую вспышку, каждую аномалию за последние пять лет. Если мы не можем прыгнуть за ним, мы рассчитаем, где он выйдет.

Волков откинулся в кресло. Поражения не было. Была лишь временная задержка. Глобальные события, которые он сам запустил, продолжали раскручиваться. Врата дрожали от интерференции, торговля замирала, флоты перебрасывались к горячим точкам. В этом хаосе было легко потерять одного беглеца. Но ещё легче – найти того, кто знает беглеца лучше, чем он сам себя.

Он думал о Сане. Об упрямстве, доходившем до глупости. О том, как тот когда-то вступился за своего механика, пошедшего против приказа, и едва не лишился капитанских нашивок. Костров всегда ценил людей выше миссии. Это была его ахиллесова пята.

«Ты спасёшь своего напарника, Саня, – думал Волков, глядя в пустоту. – А он потянет тебя на дно. И когда ты будешь тонуть, ты потянешь за собой свой груз. И я буду там. Чтобы поднять его. Даже если мне придётся вырвать его из твоих мёртвых рук».

«Прометей», тяжело дыша, начал медленное движение к «Перекрёстку», чтобы временно встать на якорь рядом с «Буревестником». Две аргона, два капитана, две правды. И между ними – растущая, как трещина в броне, бездна. А впереди – холодное, враждебное пространство боронов, куда уже устремилась чёрная «Тень», неся в себе семя будущей бури.

Отлично. Продолжаем, углубляя обе линии и вводя новый, критически важный локацию и персонажей.

-–

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ТРОПА ПРИЗРАКА

Линия Александра Кострова и «Весёлого» Рогозина

«Тропа Призрака» не была тропой. Это было бредовое нагромождение гравитационных вихрей, электромагнитных бурь и плазменных выбросов от давно умершей звезды. Навигационные карты показывали не маршрут, а область сплошного хаоса, где единственными ориентирами были «точки относительного спокойствия», существовавшие от нескольких минут до нескольких часов. Пролететь здесь на удачу – все равно что играть в русскую рулетку с полностью заряженным револьвером.

«Тень» плыла сквозь этот ад, больше полагаясь на предчувствие Весёлого и сырые алгоритмы его взломанного навигатора, чем на приборы. Последние то и дело сходили с ума, показывая то приближение несуществующего астероида, то скачок температуры за бортом до абсолютного нуля. В иллюминаторе бушевало светопреставление: синие и фиолетовые сполохи плазмы бились о щиты, срывая с них мириады искр; пылевые облака, подсвеченные изнутри статическими разрядами, напоминали чудовищных медуз.

– Красиво, – хрипел Весёлый, вжимаясь в кресло, пока корабль лихорадочно дёргался, уворачиваясь от очередного сгустка энергии. – Прямо как в том бордель-ваби на Нептуне, помнишь? Только там хоть музыку включали.

Я не отвечал. Всё моё внимание было поглощено цилиндром, подключённым через импровизированный интерфейс к слабому сканеру «Тени». Пока мы пробирались сквозь турбуленцию, я пытался расшифровать хоть что-то из записей, сделанных при сближении с «Прометеем». Данные были сильно повреждены, но кое-что проступало.

– Смотри, – я вывел на общий экран спектрограмму. – Энергетическая подпись его прыжкового двигателя. Это не просто «звёздная пыль». Это её катализированная, управляемая версия. Как будто они взяли сырую аномалию и… встроили её в контур материи-антиматерии.

– Безумие, – пробормотал Весёлый, бросая взгляд на экран. – Одна ошибка в расчётах – и он не прыгнул бы, а превратился в новую, очень маленькую и злую туманность. Волков всегда был смелым. До идиотизма.

– Это не смелость. Это отчаяние, – сказал я, переключая кадры. – Видишь эти колебания? Система нестабильна. Каждый прыжок – это лотерея. Он рискнул всем, чтобы перехватить нас. Значит, то, что у нас есть, – важнее, чем целостность его корабля и жизнь экипажа. Важнее, чем всё.

Тишину в кабине нарушил резкий, лающий сигнал. Не внешней угрозы, а… маяка. Узконаправленного, слабого, работающего на грани помех.

– Что за чёрт? – Весёлый нахмурился. – Здесь не должно быть ничего, кроме скал и радиации. Маяк… аргонской частоты, но старого образца. Экстренный.

На искажённом экране вырисовался силуэт. Не корабля. Что-то большее, но меньше станции. Искореженная, полуразрушенная конструкция, застрявшая в ловушке из силовых линий магнитного поля, как муха в паутине.

– Это же… «Летучий Голландец», – выдохнул я, узнавая характерные очертания. Старый аргонский научно-исследовательский корабль, пропавший лет десять назад в этом секторе. Легенда. Призрак. И вот он – реальный, мёртвый и посылающий автоматический сигнал бедствия в пустоту.

– Обломки, – без эмоций констатировал Весёлый. – Ни воздуха, ни энергии, ни жизни. Пролетаем мимо.

– Подожди, – я прищурился, вглядываясь в данные сканера. – Температура… есть слабый тепловой след в центральном отсеке. Очень слабый. Система аварийного поддержания? Или…

– Или там кто-то есть, – закончил Весёлый. – Саня, нет. Мы не можем. Мы сами еле ползём. Да и кто может выжить десять лет в этой мясорубке?

– Сигнал – экстренный. Значит, автоматика считает, что помощь возможна. Может, они в анабиозе? Или… – Мысли проносились вихрем. Заброшенный корабль. Возможно, с исправными записывающими устройствами. Которые десять лет фиксировали всё, что происходит в «Тропе». Включая, возможно, маршруты, неизвестные никому. Это был клад. Или ловушка.

Решение далось тяжело. Каждая секунда в «Тропе» была на вес воздуха, которого у нас могло и не хватить.

– Подойдем на дистанцию сканирования. Аккуратно. Если увидим хоть намёк на активность, не связанную с автоматикой, – уходим.

– Ага, «намёк», – проворчал Весёлый, но уже разворачивал «Тень» к призрачному кораблю.

«Летучий Голландец» вблизи был ещё страшнее. Его корпус был испещрён следами ударов микрометеоритов и глубокими царапинами, словно от когтей невиданного зверя. Один из шлюзов был сорван и висел на единственной петле, качаясь в такт магнитным пульсациям. Мы зависли в ста метрах, сканируя.

– Жизни нет, – сказал Весёлый. – Но… есть энергия. Сверхнизкого уровня. Идет от главного реактора. Он… в режиме глубочайшей спячки. Но жив. Саня, это же «Одиссей»-класса! У них в центре должен быть крио-архив с образцами и данными! Если мы подключимся…

– …то сможем скачать их бортовые журналы и карты, – закончил я. Это было безумно. Но шанс получить детальную карту «Тропы» перевешивал риск.

Высадку пришлось делать вручную. Я, в лёгком скафандре «Тени», с реактивным ранцем и плазменным резаком, прыгнул в пустоту, пока Весёлый удерживал наш корабль в неподвижности – задача почти непосильная в бушующих полях.

Внутри «Голландца» царила гробовая тишина, нарушаемая только скрипом металла и потрескиванием в шлеме от помех. Всё было покрыто инеем. Я пробирался к центральному отсеку, освещая путь фарой, в которой плясали пылинки. И нашёл его. Крио-комплекс. Шесть капсул. Пять – тёмные, разбитые, с жутковатым намёком на то, что когда-то в них было. Шестая… мигала слабым синим светом. «АКТИВНА».

Сердце ушло в пятки. Я подошёл ближе, стёр смотровое стекло иней. Внутри, в сизой мгле, угадывалось лицо. Женское. Молодое. С выражением не боли, а глубочайшей усталости. На панели горели цифры: «КРИО-СТАЗИС. УРОВЕНЬ: КРИТИЧЕСКИЙ. ЦЕЛОСТНОСТЬ КАПСУЛЫ: 17%. ОСТАВШЕЕСЯ ВРЕМЯ: ~ 72 ЧАСА».

Она умирала. Медленно. Последние десять лет.

Я связался с «Тенью».

– Женя, тут… есть выжившая. Одна. В криокапсуле на последнем издыхании.

В эфире – долгое молчание.

– Саня, – голос Весёлого был непривычно серьёзным. – У нас нет места, нет ресурсов на ещё один рот. И мы не знаем, кто она. Может, она сойдёт с ума, выйдя. Может, у неё за плечами чума. Не можем мы.

– А бросить её умирать – можем? – спросил я, глядя на бледное лицо за стеклом.

– Не мы её сюда посадили! Мы сами еле выберемся! Это не наш долг!

Он был прав. Абсолютно, цинично прав. И всё же…

– Подготовь стыковочный узел и аварийный крио-переносной кокон. Я извлекаю её. И пока я это делаю, скачивай всё, что можешь, из их главного компьютера. Все журналы, все карты. Это наш приз. А она… наш гуманитарный груз.

Работа была ювелирной и страшной. Отключить дышащую на ладан капсулу, аккуратно извлечь хрупкое, замороженное тело, переложить в наш переносной кокон, подключить жизнеобеспечение. Всё это – в ледяном, мёртвом корабле, который в любой момент мог развалиться от очередного гравитационного толчка. Я работал на автомате, отрешённо, как когда-то выносил раненых с поля боя под огнём.

Когда я вернулся на «Тень» с бесценным и страшным грузом, Весёлый только мрачно покачал головой.

– Данные качаются. Карты… они есть. Детальные. И, кажется, там отмечены не только пути, но и… источники «звёздной пыли» в чистом виде. Этот корабль, Саня, он не просто заблудился. Он её искал. И нашёл. И это его убило.

Мы молча уставились на крио-кокон, где теперь покоилась наша таинственная попутчица, а на экранах плыли строки данных с мёртвого корабля. Мы нашли карту. И живую тайну. И теперь наш побег приобрёл новый, невероятно сложный вектор.

«Тень», получив новые координаты, рванула вглубь «Тропы», оставляя позади «Летучего Голландца» – молчаливого свидетеля того, что охота за «пылью» началась не вчера. И что цена за неё всегда – жизни.

Линия капитана Арсения Волкова

Ремонт на «Прометее» шёл ударными темпами. Волков превратил свой крейсер в гигантский муравейник, где каждый знал, что секунда промедления может стоить им миссии. Он лично обходил посты, его холодное, оценивающее присутствие заставляло инженеров работать быстрее, а техников – тщательнее.

В своей каюте, в перерывах между инспекциями, он изучал данные. Не только по Кострову. Поступали сводки из центра. Эффект от коллапса «Гипериона» оказался катастрофичнее расчётного.

– Капитан, – доложил Седых, входя с планшетом. – Сводка от Совета по стабильности врат. Интерференция распространяется. Ещё трое малых врат в соседних секторах вышли из строя. Одно – со взрывом, уничтожившим грузовой конвой. Погибших более двухсот. Телади обвиняют в халатности. Боронцы требуют открыть им доступ к закрытым секторам для «инспекции». Нарастает паника.

– Идеально, – отозвался Волков, не отрываясь от карты звёздных скоплений. – Чем больше хаос, тем меньше внимания к одной пропавшей научной миссии. Ответьте Совету, что «Прометей», ведущий расследование, подтверждает техногенную природу катастрофы «Гипериона», возможно, связанную с незаконными экспериментами телади. И что мы близки к поимке виновных.

– Сэр? Но мы же не…

– Мы близки, – холодно перебил Волков. – И когда мы представим им «виновного» – сломленного Кострова с артефактом в руках – все вопросы замолчат. А мы получим карт-бланш на любые действия по «стабилизации обстановки», включая милитаризацию ключевых врат.

Это был грандиозный, циничный план. Превратить трагедию и кризис в инструмент для узурпации власти. Седых молчал, понимая масштаб замысла и ледяную бездну, в которую они все шагали.

– А пока, – Волков ткнул пальцем в сектор «Когтистая Бездна» на карте, – готовьте дипломатическое послание. Не запрос, а предложение. Клану Скальных Гнезд. Мы знаем, что к ним направляется корабль с аргонскими дезертирами, несущими технологию, угрожающую стабильности всего региона. Мы предлагаем союз. Мы дадим им координаты выхода «Тени» из «Тропы». Они – перехватят. В обмен… – он сделал паузу, – мы поделимся с ними образцами стабилизированной «звёздной пыли». Недостаточно, чтобы построить двигатель. Достаточно, чтобы усилить их щиты и оружие. Они жаждут превосходства в бою. Мы дадим им к нему ключ.

– Они не станут доверять.

– Они не должны доверять. Они должны жаждать. Отправьте им не текст. Отправьте голограмму испытаний нашего прототипа. Кадры, где рельсотрон, усиленный «пылью», пробивает броню теладийского крейсера с одного выстрела. Они поймут язык силы.

Седых кивнул и вышел. Волков остался один. Он подошёл к иллюминатору, глядя на звёзды. Где-то там, в этой бескрайней тьме, полз его старый друг, несущий в себе семя нового мира. Мира, который Волков видел с абсолютной ясностью: мира, где Аргон, вооружённый абсолютным оружием, наведёт порядок. Где не будет ни вялотекущих войн, ни пиратов, ни своеволия вроде Кострова. Будет Империя. И он, Арсений Волков, будет её архитектором.

На столе замигал коммуникатор. Пришёл ответ от боронов. Короткий, на ломаном аргонском, без обращений и церемоний: «Координаты – присылайте. Доказательства – показывайте. Добыча – делится пополам. Обман – смерть.»

Волков позволил себе улыбку. Первый шаг к союзу с дьяволом был сделан. Теперь всё зависело от расчётов его учёных, которые корпели над предсказанием точки выхода «Тени». И от выносливости криогенной пассажирки на борту у Кострова, о существовании которой Волков пока даже не подозревал. Игра вступала в новую, смертельно опасную фазу, где ставкой были уже не просто артефакт или карьера, а будущее всего известного космоса.

Отлично. Продолжаем историю, углубляя конфликт и раскрывая новые грани персонажей.

-–

ГЛАВА ПЯТАЯ: ПРОБУЖДЕНИЕ И ТЕНЬ СОЮЗА

Линия Александра Кострова и «Весёлого» Рогозина

Карта, скачанная с «Летучего Голландца», была не просто навигационной схемой. Это была летопись отчаяния. Каждый «безопасный» коридор в «Тропе Призрака» был помечен не только координатами, но и датами, комментариями: *«Проход №7 – стабилен 48 часов, затем гравитационный сдвиг»*, *«Зона «Шёпот» – фиксируются фантомные радиосигналы, вероятно, эхо древней катастрофы»*, *«Источник „Дельта“ – аномальная концентрация реликтовой материи. ОБРАЗЕЦ №3 УТЕРЯН. Экипаж №4 испытывает головные боли, галлюцинации»*.

Именно «Источник Дельта» был обведён жирным, тревожным кругом. Место, где пропал экипаж шахтёрского дрона. И последняя запись капитана «Голландца», сделанная за день до прекращения журнала: *«„Пыль“ не пассивна. Она реагирует на сознание. Она… притягивается к нему. Мы открыли ящик Пандоры. Бог нам судья»*.

«Тень» шла теперь не вслепую. Мы огибали самые опасные участки, используя данные, оплаченные чужими жизнями. Это не делало путешествие безопасным. Каждый переход был игрой в рулетку, где ставкой была целостность корабля. Но теперь у нас был шанс.

А ещё у нас была наша ледяная гостья. Её переносной кокон стоял в узком грузовом отсеке, тихо пощёлкивая и гудя, поддерживая в ней тончайшую нить жизни. Весёлый, скрепя сердце, выделил часть энергии на её поддержку.

– Она как инопланетный цветок в холодильнике, – мрачно пошутил он, проверяя показатели. – Дорогой, капризный и абсолютно бесполезный. Ты хоть знаешь, как её зовут?

Я вызвал на экран обрывки данных, скачанные с её личного терминала. Имя: Карина Виленова. Должность: ксенобиолог, специалист по аномальным формам материи. Последняя запись в личном дневнике, датированная днём катастрофы: *«Образец „Дельта“ демонстрирует когерентность. Он не просто „существует“. Он „слушает“. Сегодня во время опыта мигрень была такой, что я видела… тени. Движущиеся. Все считают это стрессом. Но я чувствую – мы на пороге контакта. Не с жизнью. С чем-то более древним»*.

– Контакт, – пробормотал Весёлый. – Прекрасно. Мы подобрали не просто учёную. Мы подобрали пророка космического ужаса. Может, всё-таки выключим этот холодильник?

Я не ответил. Слова «пыль не пассивна» и «реагирует на сознание» отдавались в моей голове зловещим эхом. Я вытащил чёрный цилиндр. Он был холодным и безжизненным. Но теперь я смотрел на него иначе.

– Мы должны её разбудить, – сказал я.

– Что?! Саня, у нас еды на двоих на три недели впроголодь! Воздух рециркулирует на пределе! А ты хочешь добавить в этот напряг ещё и возможную психопатку, у которой в голове десять лет крио-сна и бог знает что ещё?!

– Она знает о «пыли» больше, чем все мы вместе взятые. Она была там, у «Источника Дельта». Она видела что-то. Если мы хотим понять, что за чёрный ящик мы тащим, и как с ним бороться – она единственный ключ. И… – я посмотрел на данные её жизненных показателей, – её кокон деградирует. Ещё дня два, и система откажет. Её надо выводить. Медленно, под контролем.

Весёлый залпом выпил остатки холодного кофе из потертой кружки и с силой швырнул её в угол.

– Прекрасно! Просто великолепно! Бежим от флота, нас преследует маньяк-бывший командир, тащим в трюме космическую чуму в банке, а теперь будем ещё и медпункт для учёных-мистиков устраивать! Ладно. Делай, что хочешь. Но если она очнётся и начнёт петь на языке древних, я первым делом вышвырну её в шлюз. Договорились?

Процедура вывода из крио-стазиса была кропотливой и нервной. Автоматика «Тени» для этого не предназначалась. Пришлось использовать уцелевший медицинский сканер с «Голландца» и импровизировать. Я сидел рядом с коконом, наблюдая, как температура медленно растёт, как запускаются химические процессы в её организме. Лицо за стеклом постепенно теряло восковую неподвижность.

Очнулась она не с криком и не с судорогами. Её глаза просто открылись. Медленно, будто сквозь толщу воды. Они были ясного, светлого серого цвета, и в них не было ни паники, ни понимания. Только пустота и большая, всепоглощающая усталость. Она смотрела в потолок, не мигая, и её грудь едва заметно вздымалась.

– Карина? – осторожно позвал я. – Вы на борту спасательного судна. Вы в безопасности.

Её взгляд медленно, с огромным трудом, сместился ко мне. Губы шевельнулись, но звука не было. Потом прошептала, так тихо, что я едва разобрал: