Читать онлайн Лихолесье. Горький мёд, чёрная зависть бесплатно

Предисловие

Не было тогда ни земли, ни неба, ни рек, ни озер, ни зверей, ни птиц, и даже человека не было. Был лишь Великий Род – первооснова всего сущего. Он сотворил единый мир и населил его богами и людьми…

В те времена боги жили бок о бок с людьми. Одни, Высшие, согревали землю солнцем и поливали дождями. Другие, Низшие, несли службу в царстве мертвых, куда уходили души, отжившие свой срок. Там они очищались, чтобы снова вернуться в мир живых и начать новый путь.

Род заповедал почитать всех богов, ибо каждый был важен. Но люди страшились холода тел и мертвенной тишины. Тяжело им было отпускать любимых. И решили люди: раз от этих богов лишь слезы да горе, значит, они зло.

«Зачем нам славить тех, кто приносит печаль? Зачем кормить тех, кто забирает наше счастье?» – так говорили в народе. Опустели алтари в подземных гротах, затихли песни в честь хозяев подземелий, а тела покойных начали в землю закапывать, а не передавать огню первородному. Люди верили, что если забыть богов смерти, то и сама смерть уйдет из мира. Но Чернобог, владыка мертвых, не стерпел такой обиды. Несправедливым показалось ему, что люди отринули его законный труд, и затаил он гнев, решив вернуть свое величие силой…

Глава 1. Две сестры

Настя замерла у порога, боясь даже вздохнуть. Из-за приоткрытой двери избы доносился низкий, рокочущий голос отца. Василий, староста деревни Лихолесья, всегда был для Насти высшим мерилом правды. Каждое его слово весило пуд, и, если батюшка тревожился, значит, в мир и впрямь пришла беда.

– …вчерась охотники с дальнего кордона вернулись, Матвей, – глухо ронял отец. – Лица на них нет. Сказывают, наткнулись на курган у Черного ручья, так он разрыт изнутри. И следы от него ведут не звериные, а человечьи, да только пятки в землю не вжимаются, ровно тени шли. Мертвецы это, Матвей. Восстают они. Обидели мы тех, кто души забирает, перестали почитать, вот они и возвращаются долги собирать.

Настя сжала край платья, чувствуя, как по коже пробежали противные мурашки.

– А тут еще весть из города, – продолжал отец, и голос его стал совсем мрачным. – Князь Полесский-то преставился. В самую лихую пору ушел. Теперь престол наследник его занял, Всеволод. На него такая напасть свалилась – мертвые по лесам рыщут, войско собирают. Сумеет ли удержать власть в такой час?

Настя прикусила губу. Ей стало не по себе от мыслей об этом новом правителе. В её представлении Князь Полесский всегда был кем-то бесконечно далеким и пугающим. «Видно, такой же суровый и хмурый, как покойный отец его, – подумала она. – Старый воин, чьи руки привыкли к мечу, а сердце – к кроткому повиновению воевод. Тяжело ему теперь…»

– Ишь, уши развесила! Опять ворон считаешь, кобыла ленивая? – Варвара выскочила из сеней так внезапно, что едва не зашибла сестру тяжелой дубовой дверью и, подбоченившись, взглянула на Настю сверху вниз.

– Слыхала, чего тятька бает? – Варвара сузила глаза и ткнула узловатым пальцем в сторону леса. – Мертвяки из ям лезут! Так что ты, Настька, сегодня на гулянье рот-то особо не разевай. Нечего зубы скалить, когда мертвые по кустам прячутся. Поняла, нет?

Настя открыла было рот, чтобы ответить, но Варвара только отмахнулась.

– А еще бабы у колодца трепались, – Варвара подошла вплотную, обдав Настю резким запахом кислого молока и лука. – Князь Полесский к нам катит. Слыхала, не? Говорят, деньжищ у него – куры не клюют. Небось, решил по землям проехаться, чтоб страх навести да верных людей глянуть. А может, и жену присмотреть, чтоб хозяйство в железном кулаке держала, пока он с мертвецами воевать будет.

Варвара с силой дернула себя за косу, поправляя ленту, и горделиво выпрямилась.

– Вот поглядишь, – заблеяла она, – как зыркнет князь на меня, так и поплывет. Сразу смекнет, кто тут в доме настоящая хозяйка, а кто так… пустоцвет, – она снисходительно посмотрела на сестру, —будешь ты, Настька, локти кусать, когда я в золоте укачу, а ты тут в навозе останешься. Так что сиди тихо сегодня, не отсвечивай!

Настя лишь тихо вздохнула, поправляя складки старого сарафана.

– Коли выберет тебя князь, Варя, так тому и быть. Дай-то Бог, чтоб в любви жили, – кротко промолвила она.

– Любовь ей… Тьфу! – Варвара сплюнула под ноги. – Князь – это тебе не Васька-пастух. Там кафтаны соболиные да блюдца серебряные! Иди давай, воды принеси! Мне наряжаться пора, а ты всё столбом стоишь. Гляди, Настька, поперек дороги у меня сегодня не вставай.

Варвара скрылась в избе, а Настя подхватила коромысло и медленно пошла по тропинке к колодцу. Она смотрела на серый туман, что цеплялся за ветки берез, и в груди её теснилась странная печаль.

Она и не думала о том, посмотрит ли на неё князь. В такое-то страшное время, когда сама земля покойников не держит, разве до свадеб ему? Если и явится на ярмарку, то разве что верхом, под лязг оружия своей дружины, хмуро глядя из-под шлема.

Глава 2. Ярмарочное озорство

Ярмарка в Лихолесье гудела, точно растревоженный улей. Несмотря на зловещий туман и пугающие слухи, люди тянулись к шуму. Площадь пестрела лотками с разными товарами, а над всем этим плыл густой аромат жареного мяса, свежего липового меда и тяжелый, жирный запах мокрой овечьей шерсти – на возах лежали горы свежего руна, напитавшегося утренней влагой.

Варвара в лучшем сарафане продиралась сквозь толпу, высоко задрав подбородок. Она то и дело поправляла бусы и стреляла глазами по сторонам, высматривая «грозную дружину». Каждый раз, когда мимо проезжал всадник, она выпячивала грудь и принимала томный вид, но всадники оказывались то зажиточными соседями, то пьяными мужиками на телегах. От злости она то и дело шипела на деревенских девок, локтями прокладывая себе путь к прилавку с заморскими сластями.

Настя же про сестру забыла сразу. Стоило гармонисту растянуть мехи, как смурные думы улетучились. В красном сарафане она кружилась в самой гуще хоровода, смеясь и подхватывая подруг под руки. Её голос, звонкий и чистый, взлетал над площадью, перекрывая гомон торговцев. И в этом вихре танцев и песен мир снова казался добрым, ясным и безопасным.

Всеволод стоял в тени старой торговой лавки, кутаясь в простой, но добротный кафтан темного сукна. Он оставил коня и дружину за версту от Лихолесья, желая своими глазами, без княжеского пафоса, увидеть, чем дышит окраина его земель. Цель его была сурова: он искал добрых молодцев, тех, в чьих жилах течет не только кровь, но и сталь. Ему нужны были воины, способные не дрогнуть и посмотреть прямо в пустые глазницы оживших мертвецов, когда придет час битвы.

Он медленно обводил взглядом толпу, оценивая широту плеч парней и твердость их рук, высматривая тех, кто не спрячет глаз перед страхом. Всеволод ожидал увидеть здесь уныние, запертые на засовы ставни и бледные от ужаса лица селян, смирившихся с концом.

Но его взгляд внезапно споткнулся и замер. Он увидел её. Золотоволосая девчонка плясала в самом центре круга так самозабвенно, будто завтрашнего дня и вовсе не существовало. В мире, который задыхался от предчувствия беды, её радость казалась почти вызывающей, невозможной. Она не просто танцевала – она сияла. В её смеющихся глазах плескалось живое, горячее солнце, которого в это пасмурное утро так не хватало на сером небе. Всеволод, привыкший к холодному блеску доспехов и мрачным думам о судьбе княжества, был поражен этой искренней беззаботностью. На миг он забыл о наборе войска, о мертвецах и о долге – всё его внимание было приковано к этому живому пламени в красном сарафане.

Когда хоровод рассыпался, Настя, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, отошла к лавке с пирогами, смахивая тыльной стороной ладони капли пота со лба. Она вдруг наткнулась взглядом на незнакомца. Тот стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на неё слишком пристально – так в их деревне не смотрели.

Игривое настроение, разогретое танцем, еще не отпустило Настю. Она подбоченилась, лукаво прищурилась и шагнула прямо к нему:

– Чего стоишь, добрый молодец, ровно мешок с мукой, к земле приставленный? – голос её прозвучал звонко, заставив случайных прохожих обернуться. – Аль ноги к земле приросли, или песня моя не по нраву?

Всеволод на мгновение оторопел. Он, привыкший к почтительным поклонам и взвешенным словам бояр, не сразу нашелся, что сказать этой дерзкой девчонке.

– Песня хороша, – ответил он, стараясь говорить проще. – Да только дивлюсь я: кругом бедой пахнет, а ты скачешь, как коза по весеннему лугу. Неужто не боишься?

Настя звонко рассмеялась, ничуть не смутившись его серьезности.

– Так беда-то – она там, за лесом пускай сидит! А радость – вот она, здесь!

Она внезапно сжала пальцы в маленький, крепкий кулачок и лукаво повертела им прямо перед самым носом Всеволода, так близко, что он почувствовал тонкий запах полевых цветов и ярмарочного хлеба.

– Видишь? В кулаке её держу, и никуда она от меня не денется! – Она подмигнула ему.

– Я – Настасья, старосты дочь. А ты чьих будешь? – она пытливо склонила голову набок. – Уж больно кафтан у тебя гладкий, не нашего прихода, да и говор больно правильный, городской.

Всеволод помедлил. Назовись он сейчас князем – и эта искра, только что вспыхнувшая между ними, тут же погаснет, сменится на чинный страх да низкие поклоны. А ему до боли в груди хотелось еще хоть немного побыть просто человеком.

– Иваном меня звать, – быстро нашелся он, стараясь придать голосу простоты. – Купец я. Обоз мой за околицей встал – у телеги тяжелой ось лопнула, да кони притомились. Вот, пока люди мои колесо чинят да перепрягают, решил я на ярмарку вашу заглянуть. Посмотреть охота, чем люди живут в этих краях, какой мед едят да какие песни поют.

Настя окинула его придирчивым взглядом, задержавшись на осанке и крепких плечах. Она хитро прищурилась, и в уголках её губ заиграла усмешка:

– Купец, значит? Что-то походка у тебя больно важная, Иван-купец. Будто не ты за обозом идешь, а обоз за тобой по пятам кланяется.

– Угадала, Настасья, – усмехнулся он, принимая игру. —А походка такая, потому что товар у меня дорогой, глаз да глаз нужен.

– Смотри, Иван, у нас в Лихолесье народ простой – за такую спесь быстро в крапиву посадят!

– Спесь? – Всеволод искренне рассмеялся. – А сама-то? Плясать пляшешь, а за собой не следишь. Нос-то, Настасья, в муке испачкала, пироги, видать, больно вкусные были?

Настя вскинула руку к лицу, пытаясь оттереть нос, и лишь размазала белое пятно по щеке, отчего стала выглядеть еще смешнее.

– Ах так?! Ну погоди, «купец»! – она шутливо замахнулась на него, но Всеволод ловко увернулся.

Поддразнивая друг друга, они и не заметили, как ушли с ярмарки, оставили позади гомон торговых рядов, запах жареного мяса и назойливый аромат мокрой шерсти. Голоса гармонистов стали тише, сменившись мерным шелестом речной воды. Тропинка сама вывела их к берегу ручья, где ивы плакучие склоняли свои косы к самой воде, скрывая гуляющих от посторонних глаз.

Настя вдруг остановилась у самой кромки воды и, обернувшись к лесу, что стоял на другом берегу – темный, плотный, почти непроницаемый – лукаво улыбнулась:

– А знаешь, Иван, почему нашу деревню Лихолесьем кличут? Только это тайна, чур, не болтать!

Всеволод наклонился ближе, заинтригованный.

– Старики говорят, – зашептала она, – что в давние поры, здесь Лихо одноглазое жило и горе людское собирало. Один парень из наших решил его обмануть – заманил в чащу, да и заговорил песнями. Лихо так заслушалось, что в дерево вросло, а лес вокруг него стал «Лихим». С тех пор у нас повелось: если беда идет – надо петь и смеяться громче всех. Лихо смеха боится, оно от него каменеет!

Она звонко рассмеялась, глядя на его серьезное лицо, но смех её быстро увял. Настя посерьезнела, и в её глазах отразилась тень того самого тумана, что дежурил у границ деревни.

– Это сказки всё, – тихо добавила она, глядя вглубь чащи. – На самом деле Лихолесье наше потому такое, что стоит оно у края леса Лихого. Бесконечный он, Иван. Говорят, землю вокруг огибает. Люди там пропадают… Уйдет охотник за птицей или грибник за первым боровиком – и не вернется. Лес будто дышит, тропинки путает. Батюшка говорит, что в глубине чащи время замирает, и тот, кто туда вошел, уже не принадлежит миру живых.

– Но ты ведь не боишься? – скорее утвердительно сказал он, чем спросил.

– Рядом с тобой – почему-то нет, – честно призналась Настя, снова вскинув на него сияющий взгляд. – Уж больно ты… не похож на купца со сломанной осью. Слишком крепко на земле стоишь.

– Да и руки у тебя… – она на мгновение коснулась его пальцев своими, – не весы они держали, а что-то потяжелее.

Она хотела сделать шаг назад, продолжая поддразнивать его, но заросший мхом береговой камень коварно ушел из-под ноги. Настя охнула, взмахнув руками, и неминуемо рухнула бы в холодную воду, если бы Всеволод не среагировал мгновенно.

Он рванулся вперед и подхватил её, крепко прижав к себе, спасая от падения. Одна его рука властно легла ей на талию, другая – широкая и тяжелая – поддержала за плечо. На мгновение мир вокруг замер, а время растянулось, точно липовый мед.

Настя, затаив дыхание, оказалась так близко к нему, что чувства её обострились до предела. От его кафтана исходил густой, манящий запах, в котором не было ни капли рыночной суеты. Это был запах настоящего мужчины, вольного и сильного: свежесть предрассветного леса, терпкая горечь опавшей дубовой листвы и едва уловимый, холодный привкус закаленной стали, смешанный с запахом дорогой кожи. Так пахнет не тот, кто считает монеты в лавке, а тот, чья жизнь полна движения, опасностей и ночных костров под высоким небом.

Она подняла на него взгляд и на мгновение забыла, как дышать. В его серьезных глазах она увидела не просто искры интереса, а глубокую, властную синеву предгрозового неба. В этом взгляде была такая мощь и такая затаенная нежность, что сердце Насти пропустило удар – не от испуга перед незнакомцем, а от чего-то нового, пугающего и невыносимо сладкого.

Всеволод не спешил выпускать девушку. Он смотрел на её приоткрытые губы и в этот миг княжеский долг казался чем-то бесконечно далеким и неважным.

Но Настя, опомнившись первая, лукаво прищурилась. Напряжение момента было для нее слишком непривычным, и она поспешила разбить его своим озорством.

– Гляди-ка, совсем заважничал, «Иван-купец»! – она звонко рассмеялась и, внезапно освободив руку, быстро щелкнула его по кончику носа. – Не хмурься, а то в дерево врастешь, как то самое Лихо!

Пользуясь его секундным замешательством, она вывернулась из его рук и со смехом бросилась прочь. Настя не стала обходить заводь – она пробежала прямо по мелководью. Её праздничные кожаные постойки гулко заплескали по воде, выбивая тысячи хрустальных брызг. Солнце, пробиваясь сквозь листву ив, дробилось в этих каплях, и казалось, будто за девушкой тянется шлейф из живых искр. Она бежала легко, взметая фонтаны воды, и её смех колокольчиком рассыпался над ручьем.

Всеволод стоял на берегу, касаясь пальцами кончика носа, и не мог отвести взгляд. Эта девчонка была самой жизнью – неуловимой, яркой и бесстрашной. Он уже готов был сам шагнуть в воду вслед за ней, но в этот момент тишину берега прорезал надрывный крик:

– Настька! Настя-а-а!

Из прибрежных зарослей орешника, запыхавшись и спотыкаясь о коряги, выскочила Малаша. Вид у неё был встрепанный: платок съехал на плечи, а в глазах застыл испуг. Увидев Настю, стоящую в воде, и незнакомого статного мужчину на берегу, Малаша на миг запнулась, жадно округлив глаза, но тут же затараторила, захлебываясь словами:

– Настька, беда! Беги скорее, тятя твой на площади мечется, тебя кличет так, что волы пугаются! Говорит, Варварка ему в уши напела, что ты с возами чужими укатила или в лесу сгинула. Злой он, Насть, ровно медведь после спячки! Велел немедля тебя из-под земли достать!

Настя мгновенно замерла, и искры вокруг неё погасли. Она испуганно охнула, быстро выходя на берег и пытаясь на ходу отряхнуть мокрые ноги. Праздничное озорство сменилось привычной тревогой перед тяжелым отцовским нравом.

Она обернулась к Всеволоду. Лицо её раскраснелось, прядь волос выбилась из косы, а в глазах мелькнула горькая обида на прерванную радость.

– Мне пора… – быстро шепнула она, озираясь на нетерпеливую Малашу. – Батюшка дважды не кличет.

– Завтра, – коротко и твердо произнес Всеволод, делая шаг к ней. Он не просил, он приказывал судьбе. – Завтра, когда солнце только начнет золотить верхушки сосен, приходи к старому дубу на западной тропе. Где ручей начало берет. Придешь?

Настя на мгновение задержала взгляд на его лице, будто запоминая каждую черточку, и решительно кивнула.

– Приду, Иван. На рассвете буду.

– Настька, да идем же! – Малаша схватила её за руку и потянула в сторону деревни.

Всеволод долго стоял у воды, провожая взглядом красное пятно её сарафана, пока оно совсем не исчезло в зелени. На душе было странно: он приехал сюда, чтобы искать воинов, готовых встретить с ним смерть, а нашел единственную причину, по которой хотел бы жить вечно.

Глава 3. Наказание

Следующие три дня стали для них временем, украденным у самой вечности. Настя просыпалась, когда Лихолесье еще видело последние сны, а над избами стелился прозрачный молочный туман. Пока в горнице раздавался громкий храп отца, Настя бесшумно проскальзывала в сени, подхватывала корзину и уходила в сторону леса.

Они встречались у старого дуба, но не оставались там. Настя уводила Ивана глубже по тропе, туда, где извилистый ручей петлял между поросшими мхом валунами. Здесь, под защитой вековых деревьев, она не боялась, что их голоса долетят до чужих ушей. Здесь мир принадлежал только им двоим.

Но не думайте, что они занимались там чём-то недозволенным. Они только узнавали друг друга, допуская только забавные почти ребяческие неловкости. Так, Всеволод помогал собирать Насте полезные травы и этот сбор превратился в сплошное озорство. Князь, чьи руки привыкли к тяжести меча и кожаным поводьям, выглядел на поляне на редкость нелепо. Он искренне пытался помочь, но то и дело приносил охапки сорняков.

– Гляди, не то берешь! – Настя звонко рассмеялась, отбирая у него пучок колючего репейника. – Это ж только на корм скотине, да и та морду воротит. А нам зверобой надобен. Гляди: стебель твердый, цветки золотом горят. Он от тысячи недугов спасает.

Всеволод послушно наклонился, раздвигая траву своими сильными ладонями.

– А этот? – он вытянул стебель с мелкими цветами. – Синий, как твои глаза, когда ты сердишься.

Настя приняла цветок, и её пальцы на мгновение коснулись его холодных от росы рук. Она посерьезнела, глядя на растение.

– Это синюха. Она от смури душевной хороша. Старики говорят: если камень на сердце такой, что дышать не дает, надо отвар пить. Хотя я думаю, Иван, никакая трава тут не поможет. Чтобы камень не тяжел был, им поделиться надо с кем-то. Вдвоем-то его легче нести.

Она посмотрела ему прямо в глаза – так открыто и доверительно, что Всеволод почувствовал, как внутри него всё сжалось. Камень его правды – тяжелый, княжеский, облитый кровью и долгом – в этот миг едва не сорвался с губ. Он хотел сказать: «Не Иван я, Варвара… ", но промолчал. Страх, которого он не знал на поле боя, сковал его сейчас, испугавшись, что, узнав правду, Настя тут же обозлится, увидит в нем чужака, обманщика, который играл с ней и её чувствами. Он побоялся потерять этот свет в её глазах.

– У каждого свои камни, Настенька, – тихо ответил он, отводя взгляд. "Придет время, и я своим поделюсь. Обещаю.", договорил он у себя в голове.

Но пока они делили тишину рассвета, Варвара в доме старосты не находила себе места. Злоба выжигала её изнутри. Она видела, как Настя возвращается с этих прогулок – сияющая, с растрёпанной косой, забыв про не доенную корову и нетопленую печь. «Работа стоит, а она хвостом метет», – шипела старшая сестра.

На четвертый день Варвара проснулась раньше. Она лежала неподвижно, затаив дыхание, делая вид, что спит глубоким сном. Как только дверь за Настей тихо скрипнула, Варвара вскочила, набросила платок и тенью скользнула следом.

Она пряталась в густом орешнике, задыхаясь от ненависти, когда увидела их у ручья. Иван бережно поправил выбившуюся прядь у Насти на лбу, а она в ответ прижалась щекой к его широкой ладони.

Варвара не стала смотреть дальше. Она развернулась и со всех ног бросилась к деревне и влетела в избу так, что едва не сорвав дверь с петель.

– Тятя! – завопила она, будя отца. – Гляди, кого вырастил! Настька-то твоя любимая по кустам валяется! С мужиком перехожим милуется, честь рода в грязи топит! Я всё видела! Срамота на всё Лихолесье!

Василий, староста, почернел лицом. Суровый и скорый на расправу, он не терпел позора. Когда Настя вошла в ворота, сияя как утреннее солнце, он встретил её у крыльца.

– Батюшка? – она замерла, видя в его руках тяжелую хворостину.

– Молчи, бесстыдница! – гаркнул он. – Варвара правду открыла. С кем гуляла?! Кто честь твою топтал?!

– Батюшка, не было ничего! Мы только говорили… – Настя упала на колени, роняя корзину с травами.

– Долго я тебя баловал, – Василий схватил её за плечо, встряхивая. – Думал, девка умная, а ты… Надо было плетями уму-разуму учить с малых лет! Позор на мою седую голову!

Варвара стояла на крыльце, скрестив руки на груди. На её губах блуждала торжествующая, змеиная улыбка. Она видела слезы сестры и наслаждалась: наконец-то Настька получила свое.

– В клеть её! – приказал отец. – Под замок! И чтоб носа на улицу не смела высунуть, пока дурь из головы не выветрится.

Настю заперли в чулане, но она не билась в дверь и не лила слез, а сидела на лавке и молча смотрела на узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь оконце. Полдень только миновал, но для Насти время замерло.

Василий хоть и был крут нравом, но руку на любимую дочь не поднял. Сказал лишь, глядя в сторону: «Сиди, Настасья. Поразмысли, как честь рода выше девичьих прихотей ставить». Он любил её, потому и запер – хотел уберечь от позора, который уже вовсю разносила по селу Варвара.

Настя знала: сейчас оправдываться бесполезно. Отец должен остыть. Только гордость жгла сердце: как он мог поверить ядовитым речам сестры, а не ей? Когда мать принесла обед, Настя к нему даже не притронулась. В горле стоял ком, но больше всего её мучила мысль о завтрашнем рассвете. Иван будет ждать у дуба. Он решит, что она побоялась, что бросила его… и уедет, так и не узнав, что её сердце рвется к нему.

На следующее утро, когда туман еще окутывал корни старого луба, Всеволод уже был на месте. Это его последний рассвет в Лихолесье – гонцы из Полесского требовали его немедленного возвращения. Князь мерил поляну шагами, и в его душе шла битва страшнее той, что ждала его на поле боя.

Всеволод сжимал в руке перстень с бирюзой. Сегодня он должен был сказать ей всё. Сказать, что он не «Иван-купец», а князь Всеволод Полесский. Что его жизнь – это не вольные ярмарочные гулянья, а высокий бревенчатый терем, пропахший воском и оружейным маслом, где за каждым углом стоят дружинники, а каждое слово взвешивается боярами на весах выгоды. Его удел – это суровый звон мечей и вечный долг перед землей, который не оставляет места для простых радостей.

– Поймет ли? – шептал он, глядя на пустую тропу. – Не оттолкнет ли? Для неё я – вольный парень, с которым легко смеяться у ручья. А Князь… Князь – это долг, это чужая кровь на руках. Вдруг она посмотрит на меня с тем же страхом, с каким люди смотрят на моих дружинников?

Сердце колотилось от несвойственного ему волнения. Он боялся её отказа больше, чем смерти. Но минута шла за минутой, солнце поднималось всё выше, золотя верхушки сосен, а тропа оставалась пустой. Настя не пришла.

Когда ожидание стало невыносимым, он, накинув капюшон, решительно направился в деревню.

На базаре у воза с сеном Всеволод выхватил из толпы Малашу, девку, что прибегала как-то раз за Настей.

– Где Настя? – глухо спросил он.

Малаша вскрикнула, узнав его, и испуганно оглянулась.

– Ой, Иван… беда! Варвара подсмотрела за вами, всё отцу донесла, да еще и приврала втрое. Закрыл её Василий в клети, под замок посадил. Кричал на всё село, что плетями выпорет, если еще раз о тебе услышит. Матушка плачет, а отец и слушать ничего не хочет – говорит, опозорена дочь, нет ей больше веры.

Узнав о том, что Настя под замком, и о том, как Варвара очернила её перед отцом, он изменился в лице. Та нежность, что жила в нем последние дни, мгновенно сменилась ледяной яростью Князя.

– Значит, честью её торговать вздумали? – процедил он, и Малаша невольно отпрянула от его взгляда.

Всеволод не стал врываться к старосте в купеческом платье. Он понимал: чтобы забрать Настю и смыть позор, ему нужна не просьба, а власть. Дорога до лагеря дружины заняла несколько часов – пока он добирался, гнев только креп в нем.

– Седлайте коней! – гаркнул он, едва ступив на стоянку. – Десять лучших в седло! Плащи княжеские надеть, мечи в ножнах держать, но, чтобы блеск стали издалека виден, был!

Подготовка шла споро, но вечер уже неумолимо приближался. Всеволод сам крепил попруги, его движения были резкими и точными. Он облачился в тонкую кольчугу, набросил на плечи алый плащ с меховой оторочкой – знак своей власти. Он хотел явиться в Лихолесье так, чтобы ни у кого не возникло сомнения: перед ними хозяин этой земли.

Когда отряд наконец выехал на тракт, солнце уже коснулось горизонта. Небо окрасилось в тревожный багрянец, тени стали длинными и острыми. Всеволод гнал коня, надеясь успеть до темноты.

Глава 4. Гроза над Лихолесьем

Солнце медленно сползало к самым верхушкам высоких сосен, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. В доме старосты стояла тягостная тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом половиц под ногами Варвары. Она расхаживала перед дверью клети, нарочито громко звеня ключами.

– Ну что, сидишь, Ивана своего ждешь? – Варвара приникла к дверной щели, и её голос сочился ядом. – Зря глаза проглядела в оконце. Я давеча у мужиков на площади спрашивала – укатил твой Иван еще в полдень, только пыль столбом поднял. Небось, и имени твоего не вспомнил за околицей. Поматросил «купец» деревенскую дурочку, да и поехал к своей городской невесте.

В клети было тихо, но Варвару это только раззадоривало. Она ударила ладонью по дубовой доске двери и радостно зашептала:

– Тятя-то к мельнику ходил, Настька! Небось, сватать тебя будет за его сына, чтобы позор наш прикрыть, пока пузо на нос не полезло. Будешь у них в муке валяться до гроба, зато при муже! Поделом тебе, вертихвостка!

Услышав это, Настя похолодела. Ужас, ледяной и липкий, сдавил горло. За сына мельника? Жизнь в один миг превратилась в черную яму. Она забилась в угол, прижав ладони к ушам.

В этот момент тишину двора прорезал гулкий, грозный топот множества копыт. Собаки зашлись в испуганном лае. Варвара тут же вихрем понеслась к крыльцу, а Настя вздрогнула. «Неужто уже? – пронеслось в голове. – Неужто мельник со сватами приехал, так скоро?» Каждая секунда теперь казалась шагом к плахе.

Когда грохот копыт уже на подворье раздался, Варвара стояла на крыльце и поспешно оправляла сарафан. Десять всадников в алых плащах оцепили двор. Впереди на вороном жеребце скакал воин, чьи доспехи холодно поблескивали в лучах заходящего солнца.

Варвара вспыхнула, сердце её забилось в радостном предвкушении. «Приметил! Князь приметил! – торжествовала она. – На ярмарке, видать, заприметил!» Она уже видела себя в княжеском тереме, поглядывая на статного всадника.

– Староста! – голос всадника пророкотал над двором. – Выйди к свету.

Выйдя из дому, Василий склонился в глубоком поклоне, едва не касаясь лбом досок крыльца.

– Здравствуй, надежа-государь… Какими судьбами в нашу глушь? Неужто мертвяки наступают?

– Мертвяки подождут, – отрезал Всеволод, придерживая коня за уздцы.

– Верно, государь, – засуетился Василий, – старшая вот, Варвара, первая помощница в доме…

– А младшую, слыхал я, Настасьей звать? – перебил его Всеволод, и голос его чуть дрогнул, став глубже. – Веди её ко мне, Василий. Дело у меня есть к ней… и к тебе.

Варвара похолодела. Улыбка сползла с её лица, оставив лишь гримасу злобы. Опять Настька! Даже князь приехал за этой вертихвосткой!

– Слышал я, Василий, что ты дочь свою под замок посадил, что честью её попрекаешь из-за гостя приезжего.

Варвара, притаившаяся за спиной отца, вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги. Князь смотрел прямо на неё, и в его взгляде была такая мощь, что хотелось провалиться сквозь землю.

– Государь… – заикнулся Василий, бледнея. – Девка спуталась с проходимцем… Позор на мой дом… Я лишь уму-разуму учил…

– Проходимцем? – Всеволод махом спрыгнул с коня, сделал шаг вперед и сталь его доспехов хищно звякнула. – Взгляни на меня, староста. Хорошо взгляни. – Неужто ты во мне князя не признал, раз перечить вздумал?

– Прости, государь! Не вели казнить! – Василий согнулся в три погибели, указывая на распахнутую дверь. – Проси войти в дом, светлый князь! Негоже на дворе такие речи вести. Варвара, живо на стол неси!

Всеволод тяжелой походкой вошел в горницу. Он сел во главе стола, не притрагиваясь к меду. Его молчание давило сильнее любого крика.

– Веди дочь, Василий. Здесь говорить будем.

Староста вихрем вылетел во двор к клети.

– Дочка, выходи! – закричал он, неистово гремя засовами.

– Не выйду! – звонко отрезала Настя из темноты. – Раз запер без вины, раз поверил наговорам злым, так и сидеть буду, пока сама выйти не захочу! И за мельника замуж не пойду, хоть на всю жизнь под замком оставь!

– Какой мельник, дура?! – Василий в ужасе схватился за голову. – Там сам Князь Всеволод Полесский в горнице сидит! Тебя требует!

– И князь мне ваш ни к чему, пусть едет, откуда приехал! Не вещь, чтобы князю меня показывать!

– Пойми ты, – зашептал отец, срываясь на хрип, – коли не выйдешь, он мне голову велит снести прямо здесь! Да и Ивана твоего, если словят, казнят без суда!

Настя замерла. Холодная мысль пронзила её: Князь действительно может поймать Ивана и погубить его. «Раз отец родной лжи поверил, – отчаянно подумала она, – так я Князю всё скажу. В ноги паду, всю правду открою, чтобы Ивана не тронул».

Она вышла, поправляя юбки, и Василий почти бегом повел её в дом. В горнице повисла мертвая тишина. Настя шла, не поднимая глаз, видя только грубые половицы и алые полы княжеского плаща.

– Вот она, государь… Настасья, – пролепетал отец и отступил к Варваре, что застыла в углу.

Настя глубоко вздохнула и подняла голову:

– Великий князь… – начала она, готовясь молить о пощаде.

Но слова застряли в горле. Перед ней сидел её Иван. Только теперь его плечи укрывал плащ, отороченный соболем, а на поясе висел меч с золотым эфесом. Мир вокруг заложило звоном, будто кто-то ударил в огромный колокол.

Всеволод резко поднялся. В его глазах Настя прочитала такую мольбу о прощении, что у неё перехватило дыхание, но она тут же отшатнулась.

– Ты… – выдохнула она.

Краска мгновенно залила её лицо. Стыд, густой и едкий, обжег изнутри сильнее лесной хмари. Перед глазами в миг пронеслись их утренние встречи. Она ведь совсем не думала, что говорит, не взвешивала ни единого слова! По-простому, без всякого чина, болтала с ним, поддразнивала и задорно смеялась над его неуклюжестью. Каждое вольное слово теперь казалось ей смертным позором. Она учила его, государя, траву собирать, точно несмышленыша какого, и, о боги, она ведь самого Князя Полесского по носу щелкнула! Настасья чувствовала себя жалкой шутихой, деревенской дурочкой, над которой Князь в своей соболиной шубе просто забавлялся от скуки.

– Настенька… – тихо произнес он, делая шаг к ней. – Я сегодня утром у дуба должен был открыть тебе всё…

Он робко коснулся её запястья, но Настя вырвала руку так резко, будто коснулась раскаленного ухвата.

– Так ты, значит, Князь? – голос её задрожал и сорвался. – А я-то, дура, думала – человек ты честный! Купцом прикинулся, чтобы над деревенской девкой посмеяться? Доверие моё испытал, а теперь в соболях пришел?!

На подворье и в доме стало так тихо, что было слышно стрекотание кузнечиков. Люди в дверях замерли с открытыми ртами: простая девка отчитывала самого Князя!

– Я боялся! – воскликнул Всеволод с неприкрытой болью. – Боялся, что испугаешься ты титула моего!

– Ложью любовь не строят, Всеволод Полесский! – Настя отступила к дверям, и голос её, чистый и звонкий, ударил под своды горницы. – Не видать тебе меня, и княжество твоё мне прахом кажется, коли правитель в нем – лжец!

После этих слов в избе воцарилась такая тишина, что стало слышно, как на столе догорает лучина. Дружинники, суровые мужи, видавшие виды, замерли, не смея шелохнуться. Василий-староста побледнел так, что стал белее собственной рубахи, а Варвара в углу даже рот приоткрыла, забыв о своем торжестве. Сказать такое в лицо Князю, хозяину этих земель, чье слово было законом жизни и смерти… Это было не просто дерзостью, это было безумием.

Пока все пребывали в этом оцепенении, точно громом пораженные, Настя вихрем выметнулась из избы.

– Настя! Настасья, стой! – закричал Всеволод, первым очнувшись от шока.

Он бросился за ней, едва не снеся дверной косяк плечом. Выскочив на крыльцо, Князь увидел, как красный подол её сарафана мелькает уже у самых ворот подворья.

– Стой, безумная! Назад вернись! – кричал он, сбегая по ступеням.

Всеволод бежал так быстро, как только позволяли тяжелые доспехи, но Настя, гонимая огнем обиды и жгучим стыдом, была быстрее.

Глава 5. Тень Лихолесья

Настасья влетела под сень леса, не чуя под собой ног. Серая мгла, что еще мгновение назад робко жалась к опушке, теперь жадно сомкнулась за её спиной, отсекая и отцовское подворье, и тяжелый топот княжеских коней. Туман здесь был густой, липкий, его, казалось, можно было потрогать рукой, точно влажное сукно. Он забивался в рот и ноздри, мешая дышать, и гасил все звуки, превращая мир в ватное, белое безмолвие.

Она бежала, пока легкие не начало жечь каленым железом, а в ушах не запульсировал тяжелый, медный звон. Нога соскользнула в скрытую под хвоей яму, гнилой корень вцепился в щиколотку, и Настя кубарем покатилась в колючие заросли. Удар вышиб дух. Она повалилась ничком, вжавшись лицом в холодный мох, пахнущий сыростью и старой прелью.

Долгое время слышен был только её надрывный, хриплый вдох. Но вот мало-помалу звон в ушах утих, дыхание выровнялось, и лесная тишина навалилась всей своей тяжестью. Ум, затуманенный жгучей обидой, наконец прояснился.

Настасья поднялась на колени, морщась от кусачей боли в ладонях – мелкая щепа и острые камни больно впились в кожу, иссекая её в кровь. Она принялась судорожно отряхивать изгвазданный подол, и в этой тишине её собственная глупость ударила по сердцу сильнее любого падения.

Она ведь сама рассказывала «Ивану» страшные сказки об этом месте, предостерегала от Лихолесья, а теперь сама же прыгнула в пасть зверю. И ради чего? Стыд, тяжелый и едкий, сдавил горло. Настя вспомнила, как кричала Всеволоду в лицо, как назвала его лжецом, не дав и слова вымолвить. Она поступила точь-в-точь как батюшка её. Тот тоже, послушав наветы Варвары, не пожелав искать правды, закрыл сердце на засов и упрятал дочь под замок. Теперь и она сама стала такой же – скорой на неправый суд, гордой и глухой.

– Коли суждено мне здесь сгинуть, – прошептала она в белую муть, – так пусть так и будет.

Вдруг туман впереди качнулся. Из марева проступила высокая тень. Сердце Настасьи подпрыгнуло, обливаясь внезапной радостью:

– Всеволод? – выдохнула она, подаваясь вперед.

Но радость опала серой золой. Тень приближалась неестественно, дергано. До Насти донесся запах – приторный, тошнотворный, будто запах старого, гнилого мяса. Существо волочило за собой перебитую ногу, и этот звук – скрежет ржавого железа о камни – заставил волосы на затылке зашевелиться.

Настасья замерла, не в силах даже вскрикнуть – вонь мертвечины застряла комом в горле. Тварь медленно, будто упиваясь её безумным страхом, сокращала расстояние. Из тумана один за другим стали выступать другие силуэты – немые, холодные, в истлевшей стали. Кольцо нежити смыкалось.

Мертвый воин протянул к её лицу иссохшие, землистые пальцы. От него несло самой Смертью, древней и голодной. И когда костлявая кисть почти коснулась девичьей щеки, воздух вдруг взорвался стальным свистом.

Всеволод возник словно из ниоткуда, вылетев из тумана яростным вихрем. Одним махом меча он снес мертвяку руку, отшвыривая тварь назад. Лицо князя было белее его сорочки, а глаза горели таким огнем, перед которым отступила сама мгла.

– Настя, назад! – рявкнул он, заслоняя её широкой спиной от нахлынувших мертвецов.

Всеволод двигался так быстро, что взгляд Настасьи едва поспевал за всполохами его клинка. В этом густом, ватном тумане он казался единственным живым существом – яростным, сереброликим воином. Исчезла его мягкая улыбка весёлого купца Ивана, не осталось и следа от той давящей суровости, с которой Князь пришел в её дом. Сейчас перед ней был тот, кто пришёл ей на помощь, потому что действительно очень её любит.

Один из мертвецов, рослый, в ржавом шлеме, пер напролом, не зная страха. Всеволод, рванувшись навстречу, с коротким рыком вогнал клинок ему прямо в грудь. Сталь с хрустом прошла сквозь истлевшие ребра, пронзив тело врага насквозь. Но мертвец даже не вздрогнул. Напротив, он словно только того и ждал – по насаженному на меч клинку он двинулся вперед, сокращая расстояние, притираясь к Всеволоду почти вплотную.

Прежде чем Князь успел выдернуть меч или оттолкнуть тварь, мертвяк рванулся к его шее. Раздался противный хруст и треск рвущейся ткани – гнилые зубы впились в плечо Всеволода, глубоко раздирая кожу и мышцы.

Князь вскрикнул, лицо его побелело от боли и омерзения, но он не отступил. Уперевшись свободной рукой в грудь твари, он с силой вырвал клинок и круговым ударом снес мертвецу голову. Настасья увидела, как на богатом кафтане, по золотому шитью, быстро поползло темное, густое пятно.

– Всеволод! – вырвался из её груди надрывный крик.

Но Князь не упал. Напротив, ярость его вспыхнула еще жарче. С рыком он начал бить еще хлеще, еще беспощадней, пока мертвецы не начали пятиться, растворяясь в серой мути. Туман вдруг дрогнул и стал отступать, точно сам Лес, насытившись кровью, решил отпустить свою добычу.

Не теряя времени, они бежали к опушке, не смея оглядываться. Лишь когда под ногами снова оказалась твердая земля, а за спиной осталась угрюмая стена леса, силы покинули Всеволода. Он пошатнулся и бессильно опустился на колени, прижимая руку к раненому плечу.

Настасья, немедля ни секунды, опустилась рядом. Дрожащими руками она подхватила край своего сарафана и, с треском оторвав широкую полосу ткани, принялась перевязывать рану её спасителя.

– Безумный… Каков же ты безумный! – ворчала она сквозь слезы, стараясь затянуть узел крепче. – Зачем пошел? Зачем собой рисковал, жизни не жалея? О княжестве ты подумал? Что бы делала земля Полесская без князя своего?!

Всеволод поднял на неё глаза – туманные от боли, но бесконечно нежные. Он поймал её ладони, испачканные в его собственной крови, и прижал их к своим губам.

– Княжество… – хрипло выдохнул он. – Княжество и без головы выстоит. Там бояре умные, воеводы верные, они справятся. А вот я без тебя, Настенька… я без тебя уже никогда не смогу. Ни дня, ни часа.

От этих слов у Настасьи перехватило дыхание. Она смотрела на него, израненного и измученного, и понимала, что вся её былая обида осталась в том лесу.

Когда они, поддерживая друг друга, вышли к тракту, их встретила тяжелая, застывшая тишина. Василий, бледный и всклокоченный, едва не падал с ног от изнеможения – дружинники держали его за плечи мертвой хваткой. Как только Настя скрылась в лесу, отец, обезумев от горя, рвался вслед за ней, готовый с голыми руками идти против любой нечисти, лишь бы спасти свое дитя. Но воины стояли стеной.

Князь, уходя в туман, оставил четкий и суровый приказ: дружине в лес не входить, жизней зазря не класть, а главное – беречь старосту, не пускать его на верную погибель. Всеволод знал, что это его битва, и не желал, чтобы кровь его людей или отца Настасьи оросила корни тёмного леса.

Увидев князя с Настасьей, выходящих из тёмного леса, Василий обмяк в руках воинов, по лицу его потекли слезы облегчения. Дружинники же, суровые мужи, видавшие виды, склонили головы перед своим господином. Они видели его разорванное плечо, видели, как он прижимает к себе простую девушку, и в этой тишине всё стало ясно без слов. Даже Варвара, стоявшая чуть поодаль, прикусила губу, понимая, что её козни рассыпались прахом.

Глава 6. Горький мед и черная плата

Прошло несколько дней. Деревня гудела, готовясь к небывалому торжеству.

Всеволод сидел в горнице, пока Настя осторожно меняла ему повязку. Рана на плече выглядела странно: края не покраснели, как от обычного воспаления, а посинели, и тонкие темные жилки разбегались от укуса вглубь плоти. Боль была невыносимой – тупой и пульсирующей. Ни одно ранение мечом или стрелой в жарком бою не изнуряло его так сильно.

– Болит, Всеволод? – Настя тревожно заглянула ему в глаза.

Всеволод заставил себя улыбнуться, хотя каждое движение отдавалось огнем в руке.

– Пустое, Настенька. Заживет. Не такие дыры в походах латали, – соврал он, перехватывая её руку и целуя ладонь. – Ты лучше о празднике думай. Уходи, девичьи дела не ждут.

Как только Настя вышла, Князь со стоном откинулся на лавку. Он снова лгал ей, но теперь – чтобы сберечь её покой. Однако из темного угла за дверью за этим наблюдали злые глаза. Варвара приникла к щели, сжимая кулаки. Она видела, как Князь кривится от боли, видела его слабость. «Болеет… – злорадно подумала она. – Смерть лесную в крови принес. Ну и поделом. Заберут тебя мертвецы, а Настька вдовой в девках останется».

Злоба жгла Варвару. В сундуке матери она уже нашла спрятала венец – старинный, жемчужный, который по праву старшинства должен был достаться ей.

В тот же вечер в доме старосты поднялся крик. Мать Насти и Варвары кинулась к заветному сундуку, чтобы достать родовое сокровище, но сундук был пуст.

– Пропал! Нету! – причитала мать, выкидывая вещи на пол. – Как же без благословения-то? Как без венца девку замуж вести?!

А в это время за овином Варвара со злобным торжеством смотрела, как в костре чернеет и рассыпается жемчуг, как плавится серебряная нить материнского наследства. «Не наденешь его, дрянь, – шипела она, – Раз я замуж первой не пошла, так и тебе материнского благословения не видать».

Василий топал ногами, требуя признаний, домочадцы бегали по углам, а Настя стояла в стороне, бледная и тихая. Она лишь грустно смотрела в окно, понимая, чьих рук это дело, но не желая затевать свару перед свадьбой. Её печаль, тихая и глубокая, не укрылась от взгляда Всеволода.

Узнав о пропаже, князь лишь нахмурился и тут же призвал своего гонца:

– Скачи к моим обозам, что встали у переправы. Привези ларец из красного дерева. Тот, что для особого случая берегли.

В день свадьбы, когда гости уже собрались, а Настя была готова идти в простой ленте, на подворье торжественно внесли подарок Князя. Гости ахнули. В ларце лежал венец небывалой красоты: золото тончайшей работы, усыпанное самоцветами, что сияли ярче утренних рос. Это было украшение, достойное царицы, и оно затмило всё, что Варвара пыталась уничтожить.

Праздник развернулся на весь двор. Столы ломились от яств, каких деревня не видывала: здесь были и запеченные лебеди, присланные из княжеских запасов, и огромные осетры на серебряных блюдах, и горы медовых коврижек. Дом старосты был убран хвойными лапами и расшитыми полотенцами, а воздух дрожал от песен и смеха.

Во главе стола, на почетном месте, восседали молодые. Настя в золотом венце, присланном Всеволодом, казалась сошедшей с небес зарей. Самоцветы на её челе ловили блики солнца, а расшитый жемчугом наряд делал её величественной и в то же время хрупкой. Рядом с ней сидел Всеволод. Несмотря на бледность и затаенную боль в плече, он выглядел истинным правителем – суровым, но светящимся тихим счастьем всякий раз, когда его взгляд падал на невесту. Гости шептались, любуясь ими: «Красивая пара, ровно лебедь с соколом».

Но Варвара не видела красоты. Она стояла в тени навеса, сжимая в кармане пустой пузырек. В нем была настойка полыни и аконита – горькая, как сама желчь, и едкая, способная перехватить дыхание. Она успела плеснуть её в ритуальный кубок, когда все отвлеклись на вынос свадебного каравая.

«Ну, теперь посмотрим, – злорадно думала Варя, кусая губы. – Сейчас пригубит, сожмется вся, выплюнет святой напиток на глазах у дружины! Князь такого позора не стерпит, решит, что сама нечисть ей горло сводит. Бросит её здесь, прямо за столом!»

Настал торжественный миг. Старый Василий поднял кубок, наполненный лучшим медом.

– Испивать вам одну судьбу на двоих! – провозгласил он. – Пейте до дна, чтобы жизнь была сладкой!

Жених и невеста встали друг против друга. Они переплели руки – крепко, ладонь в ладонь. Настя первой поднесла край чаши к губам. Она сделала глоток… и замерла. Глаза её расширились, лицо мгновенно стало белым, как полотно. Горечь была такой жгучей, что в горле словно вспыхнул пожар. Она попыталась сделать второй глоток, но дыхание перехватило, и она со стоном опустила чашу.

В толпе гостей пронесся испуганный вздох.

– Не пьет! Горько ей! – зашептали бабы. – Быть беде! Не судьба им вместе быть!

Варвара в углу едва не заплясала от восторга. Она уже видела, как Всеволод, разгневанный «дурным знаком», оттолкнет Настю.

Но князь, взглянув в полные слез и боли глаза невесты, всё понял. Он заметил едва уловимый запах полыни, исходящий от чаши, и его взгляд на мгновение метнулся к Варваре – та аж присела под его гневом. Однако Всеволод не стал искать виноватых сейчас. Он крепко перехватил руки Насти, притянул её к себе и громко, так, чтобы слышали в самых дальних углах, произнес:

– Вижу, недобрые люди в наш мёд яду подмешали! Хотят, чтоб жизнь наша горькой была! Но не знают они, что любовь моя любую отраву пересилит. Что не сможет испить жена – то муж до пьёт!

Он забрал чашу из её дрожащих рук и, не разрывая переплетения их запястий, припал к кубку. Он пил долго, жадно, хотя жилы на его шее вздулись, а лицо окаменело от невыносимого вкуса. Он выпил всё до последней капли, перевернул чашу вверх дном и громогласно объявил:

– Мы с тобой теперь и в радости, и в горести вместе будем! Твою боль я себе возьму, твою горечь сам выпью! А тем, кто зла нам желал – пусть их же яд им нутро и выжжет!

Настасья лишь вскинула ресницы, и в очах её, полных слезного блеска, Всеволод увидел и свою судьбу, и свой крест. Не побоявшись люда честного, Князь властно притянул её к себе, смыкая руки на тонком стане. Медленно, бережно, словно касаясь самого сокровенного, что дано человеку на земле, он припал к её устам долгим, заветным поцелуем. Была в нём и сладость хмельная, и горечь, и клятва, что крепче любого камня. Настасья замерла, покорно и нежно отвечая на ласку, и чудилось в тот миг, будто само дыхание земли затаилось, благословляя их союз перед лицом надвигающейся тьмы.

Двор взорвался восторженными криками. Дружинники гремели мечами о щиты, мужики шапки в воздух бросали – такая верность Князя покорила всех.

Варвара смотрела на это, и в её груди словно что-то лопнуло. Её план, её яд – всё пошло на пользу этой ненавистной Настьке. Не помня себя от ярости и бессилия, она развернулась и бросилась прочь. Мимо овинов, мимо ворот, под улюлюканье пьяных гостей, она бежала туда, где за околицей ждал серый ненасытный туман. Ей казалось, что там, среди мертвых, она найдет свою смерть, чтобы только не видеть счастья Настькиного.

Глава 7. Проклятие и плата

Варвара бежала, не разбирая троп. Праздничные песни и гул свадьбы затихали, сменяясь утробными вздохами девушки. Злоба выжигала ей легкие, толкала в спину, гнала прочь от терема, где праздновали чужое счастье. Она неслась к лесу, надеясь лишь на одно – сгинуть. Пусть лесная чаща заберет её, пусть мертвяки разорвут её плоть, лишь бы не видеть, как сияет Настька в золотом венце. Смерть казалась Варваре избавлением от того пожара, что полыхал в груди.

Но Лес не спешил ее убивать. Напротив, он услужливо расступался, гася хруст веток под её ногами. Деревья кривили свои корявые спины, пропуская её в самую глушь, точно признавая в этой исступленной ярости свою, родную кровь.

Варвара запнулась о корягу и рухнула ниц, врываясь пальцами в прелую листву. Тяжело дыша, она подняла голову и замерла: под её ладонями белело не дерево. Из-под черной земли, обнаженные недавним ливнем, глядели пустые глазницы. Старые, пожелтевшие кости устилали землю, точно мостовую. И здесь же, в тумане, возникла она – кривобокая, вросшая в землю избушка, чьи слюдяные окна глядели мутно и неживо. Медленно поднявшись, Варвара осторожно подошла, дрожащей рукой толкнула дверь и осторожно заглянула.

Внутри было темно и пыльно. Пахло сухими травами и застоявшимся могильным хладом. В углу, у очага, сидела сгорбленная старуха и пряла. Нить в её руках была белой, как кость, но стоило Варваре переступить порог, как пряжа потемнела, наливаясь цветом запекшейся крови.

– Кто ты? – выдохнула Варвара, вжимаясь спиной в притолоку. – Почему в такой глуши живешь?

Старуха медленно повернула голову. Глаза её светились мутными опалами.

– Знамо кто… Ведьма! – гаркнула она и зашлась дребезжащим смехом.

У Варвары внутри всё оборвалось. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. Она уже схватилась за дверную ручку, готовая броситься обратно в туман, лишь бы подальше от этого неживого взгляда. Но тут перед глазами всплыла Настька – красивая, в княжьем золоте, под руку с женихом. Обида вспыхнула с новой силой, пережигая страх. Варвара отняла руку от двери.

– Раз ведьма… – голос её окреп, наливаясь ядом. – Значит, видишь, за чем пришла. Извести сестру хочу! Чтобы в землю легла! Моя доля это была! Я – старшая! Мне первой под венец идти, мне детей качать! А она… приблуда младшая, всё разом ухватила!

Ведьма прищурилась, и её костлявые пальцы засучили нить быстрее.

– Обида в тебе великая. Но не бойся, девка. Вижу я путь твой: родишь и ты двоих. Пуще света белого дорожить ими будешь.

На мгновение тень тепла коснулась души Варвары, но зависть была сильнее.

– Не того прошу! Пусть у неё детей вовсе не народится! Пусть лоно её камнем станет, пусть она иссыхает, на меня глядючи! Хочу видеть, как она от зависти чернеет, моими детьми любуясь! А как измучается в край – вот тогда пусть и подыхает!

Старуха покачала головой, и нить в её руках заскрипела.

– Не властна я по нерожденным душам печься. Предсказано роду Полесскому: в свой час два ребенка в нем явятся. Силен род, твоим словом его не запрудишь.

Варвара в исступлении заломила руки.

– Так сделай тогда… Чтобы это после было! Пусть она сначала посмотрит на моё счастье, пусть захлебнется слезами над пустыми колыбелями, пока я первенцев качаю! Хочу, чтобы хоть в этом я первая была!

Ведьма замерла. Холод в избушке стал таким плотным, что его можно было коснуться рукой.

– Да будет так. Раз сама ты беду кличешь – не мне её от твоего порога гнать. Я чувствую, как сам дух вокруг тебя тленом пахнет, точно старый могильник. Вижу: судьба сестры твоей проклятием обернётся. Народится девчонка – заберёт её в свои холодные объятия тот, кто мертвее всех мертвых. Народится мальчик – и мощь его великая будет не живых греть, а лишь кости мертвых под сырой землёй питать. Предречено это гнилой кровью, и не человеку этот закон преступить.

Варвара представила Настю, рыдающую над колыбелями, и губы её растянулись в безумной улыбке.

– Согласна! Пусть плачет, гадина!

Она повернулась к выходу, но костлявая рука ведьмы вцепилась в её запястье, обжигая льдом.

– О плате не забудь, – каркнула старуха. – Раз выбрала беды сестре просить – ими и питаться будешь. Сгнила твоя душа, так пусть теперь она богов мертвых насыщает! Каждое твоё горе им в радость будет, каждым несчастьем твоим они сыты станут!

Ведьма зашлась в жутком хохоте. Варвара в ужасе вырвала руку и бросилась прочь, не понимая, что проклятие уже начало выедать её собственную жизнь.

Глава 8. Прощание с домом

Утро выдалось сырым и суетливым. Двор старосты, обычно затихающий в этот час, наполнился непривычным шумом. Воздух был пропитан запахом мокрого сена, дегтя, которым смазывали оси повозок, и горьковатым дымом костра – дружинники грели воду в больших котлах. Трава, еще густая и зеленая, была седой от тяжелой росы, и каждый шаг оставлял на ней темный, примятый след.

Мать Насти не находила себе места. Она то забегала в избу, то возвращалась, прижимая к груди расшитый рушник или узелок с дорожной снедью. Её причитания тонули в ржании коней и резких выкриках слуг, перетаскивающих тюки.

– Ох, Настасья, лада моя… – мать в очередной раз подбежала к дочери, дрожащими пальцами поправляя на ней тяжелый плат. – И посоветоваться тебе там будет не с кем. Ты уж слушай мужа, но и сама голову не теряй. В Полесье люди городские, хитрые… у них на языке мед, а под языком – лед. Смотри, дочка, не давай себя в обиду.

Настя стояла посреди этого беспорядка, словно в тумане. Она слушала мать, кивала, но взгляд её снова и снова возвращался к темному проему окна на втором этаже. Гордость жгла горло, но страх расстаться навсегда, так и не дождавшись прощального слова, оказался сильнее. Пересилив себя, Настя шагнула к крыльцу и выкрикнула, сорвав голос:

– Варвара! Выйди! Неужто так и отпустишь? Сестры мы или чужие люди? Выходи!

Тишина в ответ была такой плотной, что казалось, её можно потрогать рукой. Даже суета на дворе на миг замерла – дружинники опустили головы, делая вид, что заняты подпругами. Всеволод, проверявший в это время своего вороного жеребца, подошел к жене. Его кольчуга холодно блеснула в лучах раннего солнца. Он положил тяжелую ладонь Насте на плечо, слегка сжав его.

– Оставь, Настя, – негромко, но властно сказал он. – Если в ней обида сильнее крови, ты её криком не выманишь. Не заставлять же дружинников выводить её под руки силой. Это была бы дурная память о доме. Поехали, время не ждет.

Настя сглотнула горький ком и, не оборачиваясь больше на дом, пошла к выезду.

У ворот стояла княжеская повозка, обтянутая тёмным медвежьим мехом и плотным сукном. Её массивные колёса, окованные железом, казались неподъёмными, а вместо окон были лишь узкие прорези, плотно закрытые кожаными клапанами. Внутри, на ворохе овчин и соболей, было темно; от повозки пахло застоявшимся теплом и старой выделкой.

Настя подошла к этой махине, коснулась рукой грубого шва на обшивке и нахмурилась. Ей представилось, как она будет три дня сидеть в этой душной темноте, видя мир лишь через щель в кожаной занавеске, пока Всеволод будет дышать вольным ветром в седле.

Она обернулась к мужу. Тот как раз потрепал жеребца по загривку. Шкура коня лоснилась на солнце, как вороненая сталь.

– Всеволод… – Настя подошла к нему. – Не поеду я в повозке. Она как тёмный сундук, только на колёсах. Душно мне там будет, да и белого света не увижу. Я лучше…

Она не успела закончить мысль. Всеволод резко обернулся, и в его глазах сверкнула знакомая лукавая искра. Не говоря ни слова, он шагнул навстречу. Настя охнуть не успела, как его сильные руки подхватили её за талию. У неё перехватило дыхание, земля ушла из-под ног, и в следующее мгновение она уже сидела в седле, впереди мужа.

Всеволод легко взлетел следом, одной рукой перехватил поводья, а другой крепко прижал её к своей груди.

– Сама напросилась, – усмехнулся он ей в самое ухо, трогая коня с места. – Только чур потом не жаловаться. Сама в повозку попросишься, когда кости от скачки заноют, да поздно будет – колымагу пустой в хвосте дружины пущу. На одной лошади поедем. Так-то надёжнее – никуда ты от меня не денешься.

Настя лишь упрямо вскинула подбородок, поудобнее устраиваясь в кольце его рук. Спорить она не стала – во-первых, дух всё ещё не перевела от такой прыти, а во-вторых, так близко к нему, чувствуя его тепло и запах кожи, ей было куда спокойнее, чем за любыми засовами.

Родной дом долго не желал отпускать. Дорога петляла по открытому полю, и Настя, как ни старалась смотреть вперед, всё равно оборачивалась, провожая взглядом знакомый забор, покосившуюся березу у калитки и темный провал окна, где так и не показалась Варвара. С каждым шагом коня Лихолесье становилось всё меньше, всё призрачнее, пока не превратилось в узкую полоску на горизонте, тонущую в сизом утреннем мареве. Настя чувствовала, как вместе с этим видом обрываются тонкие нити, связывавшие её с прежней жизнью, где она была просто любимой дочерью, а не женой княжеской.

Дружина шла споро под мерный топот копыт и приглушенный звон оружия. Настя сидела впереди Всеволода, чувствуя за спиной его грудь, затянутую в холодную сталь кольчуги, но в этой близости больше не было прежней простоты.

Тишина между ними затянулась, и Насте она казалась тяжелее, чем массивные колеса повозки, катившейся позади. Всеволод, который еще вчера бегал с ней по речному мелководью и казался душевным и простым, теперь был совершенно иным. Его лицо стало словно высеченным из камня, взгляд – суровым и устремленным вдаль. Он отдавал короткие, хлесткие приказы воинам, и те слушались его с полуслова, признавая в нем неоспоримого вождя.