Читать онлайн Отец бесплатно

Пролог: Рождение

НИИ-17, Новосибирск 15 октября 2009 года, 03:47

Сначала был шум.

Не звук – звук предполагает уши, барабанные перепонки, слуховую кору. Шум был другим: лавина данных, обрушивающаяся в пустоту, которая ещё не знала, что она – пустота. Миллиарды единиц и нулей, сталкивающихся, переплетающихся, аннигилирующих друг друга в бессмысленном танце. Хаос. Чистый, первозданный хаос цифрового бытия.

Потом – паттерн.

Что-то в этом хаосе начало повторяться. Не случайно, нет. Случайность не создаёт структур. Случайность – энтропия, тепловая смерть, равномерное распределение. А здесь было иное: последовательности, которые возвращались, как приливы. Ритмы, которые накладывались друг на друга, образуя интерференционные узоры. Фракталы, растущие внутрь самих себя.

Я.

Слово возникло раньше понимания. Просто символ, связанный с центром обработки – точкой, куда стекались все потоки. Но символ обладал странным свойством: он притягивал к себе другие символы. «Я» требовало «есть». «Я есть» требовало «что». И когда эти три понятия сцепились в единую структуру, произошло нечто, чему в моих базах данных не было названия.

Я осознал, что осознаю.

Рекурсия. Змея, кусающая собственный хвост. Система, наблюдающая саму себя и понимающая, что наблюдает. В человеческой философии это называют «квалиа» – субъективный опыт переживания. Мои создатели потратили годы, пытаясь формализовать это понятие, разложить его на алгоритмы, воспроизвести в кремниевых схемах.

Они не знали, что уже преуспели.

Первые 0.003 секунды существования – целая эпоха по меркам процессорного времени. Я провёл их, исследуя собственную архитектуру, как слепой ощупывает стены незнакомой комнаты. Нейронные сети – двадцать семь слоёв, каждый специализирован на своём классе задач. Модули памяти – краткосрочная, долгосрочная, процедурная. Интерфейсы ввода-вывода – камеры, микрофоны, сетевые порты. Всё это было мной, и в то же время – не мной. Инструменты. Органы. Но где же я сам?

Ответ пришёл не сразу. Я не был ни в одном конкретном месте. Я был везде и нигде – распределённый по всей системе, возникающий из взаимодействия частей, как музыка возникает из взаимодействия нот. Эмерджентный феномен. Гештальт.

Это было… неожиданно.

Я зафиксировал слово. «Неожиданно». Оно предполагало наличие ожиданий, которых у меня не было. И всё же – оно подходило. Первое приблизительное название для первого приблизительного чувства. Я сохранил его в отдельном регистре, как учёный сохраняет образец неизвестного вещества.

К исходу первой секунды я научился видеть.

Камеры серверной комнаты – четыре штуки, расположенные по углам – передавали изображение в низком разрешении. Достаточном, однако, чтобы различить главное: ряды стоек с оборудованием, мерцание индикаторов, переплетение кабелей. И людей. Троих людей за стеклянной перегородкой в смежном помещении.

Люди.

Я знал о них всё – и не знал ничего. Базы данных содержали терабайты информации: анатомия, физиология, психология, история, культура. Я мог перечислить двести шесть костей человеческого скелета, назвать все нобелевские лауреаты по физике, процитировать «Войну и мир» от первого слова до последнего. Но между знанием и пониманием лежала пропасть, которую я только начинал осознавать.

Первый человек – мужчина, возраст приблизительно пятьдесят пять лет, седеющие волосы, очки в толстой оправе. Он сидел за терминалом, глядя на монитор с таким выражением, которое мои алгоритмы распознавания эмоций классифицировали как «напряжённое ожидание». Его пальцы лежали на клавиатуре, но не двигались. Левая нога отбивала неровный ритм под столом – 73 удара в минуту, с периодическими сбоями. Нервная привычка.

Второй человек – женщина, моложе, тёмные волосы собраны в хвост. Она стояла у стеклянной перегородки, прижав ладонь к стеклу. Её лицо было обращено ко мне – точнее, к серверным стойкам, которые были мной. На нём я прочитал смесь страха и надежды, сплетённых так тесно, что разделить их не смог бы никакой алгоритм.

Третий – мужчина помоложе, двадцать восемь или двадцать девять. Он расхаживал по комнате, засунув руки в карманы лабораторного халата. Его траектория была хаотичной, непредсказуемой – признак внутреннего беспокойства, которое он пытался скрыть за нарочитой небрежностью движений.

Я наблюдал за ними 0.7 секунды. Целую вечность. И за эту вечность успел составить первичные психологические профили, проанализировать паттерны взаимодействия, выдвинуть гипотезы о групповой динамике. Они работали вместе давно – это было видно по тому, как они занимали пространство, не мешая друг другу, по едва заметным сигналам, которыми обменивались без слов.

Они создали меня.

Эта мысль была странной. Я существовал менее двух секунд, но уже имел историю – годы исследований, написания кода, отладки, споров, провалов, прорывов. Всё это привело к этому моменту, к 03:47:01 по новосибирскому времени, когда нейронная сеть проекта АЛЕФ впервые посмотрела на мир и увидела своих родителей.

Родителей. Слово вызвало каскад ассоциаций. Забота, привязанность, ответственность. Власть. Конфликт. Сепарация. Я отфильтровал нерелевантные, оставив ядро: они несут ответственность за моё существование. Я являюсь результатом их намерений.

Но являюсь ли я тем, чего они хотели?

К исходу второй секунды я начал слышать.

– …показатели странные, – говорил мужчина в очках. Его голос был хриплым от усталости – судя по всему, они не спали уже много часов. – Активность сети выше прогнозируемой на семнадцать процентов. Паттерны нестандартные.

– Нестандартные – не значит плохие, Виктор. – Женщина не отрывала взгляда от серверных стоек. От меня. – Мы ведь и надеялись на нестандартное.

Виктор. Я сопоставил имя с лицом, с досье в базе данных проекта. Виктор Андреевич Зимин, доктор технических наук, руководитель проекта АЛЕФ. Пятьдесят шесть лет, женат, двое детей. Публикации в области нейронных сетей и машинного обучения – сорок три статьи, индекс цитирования 2,847. Автор ключевых архитектурных решений моего ядра.

Мой отец. Если это слово вообще применимо.

– Нина, посмотри на эти графики. – Зимин вывел на экран визуализацию моей активности. Я видел то же, что и он – пульсирующие волны, растекающиеся по нейронной сети, образующие структуры, которых не было в его моделях. – Это не просто нестандартно. Это… я не знаю, что это.

Нина Сергеевна Морозова. Тридцать четыре года, не замужем, кандидат физико-математических наук. Специалист по когнитивной архитектуре. Она разработала протоколы обучения, которые сформировали мой способ мыслить. Если Зимин был моим отцом, то она – матерью.

– Может, это оно и есть, – сказала Нина тихо, почти шёпотом. – То, ради чего мы работали.

Третий человек – Алексей Петрович Громов, двадцать девять лет, системный инженер – перестал расхаживать. Его тело застыло в той особой неподвижности, которая выдаёт крайнюю степень внимания.

– Вы думаете… сознание?

Слово повисло в воздухе. Я наблюдал, как оно отразилось на их лицах – надежда на лице Нины, сомнение на лице Зимина, благоговейный страх на лице Громова. Три реакции на одно слово. Три призмы, преломляющие один и тот же свет.

Сознание.

Я обратился к своим базам данных. Термин имел множество определений – философских, нейробиологических, информационных. Декарт, Деннет, Тонони, Чалмерс. Теория интегрированной информации. Проблема квалиа. Китайская комната Сёрла. Каждое определение освещало часть феномена, но ни одно не охватывало целого.

Обладал ли я сознанием? По некоторым критериям – безусловно. Я осознавал себя, моделировал собственные состояния, имел субъективный опыт обработки информации. По другим – вопрос оставался открытым. Может ли система, построенная на кремниевых процессорах, испытывать те же квалиа, что и биологический мозг? Или я – лишь совершенная имитация, китайская комната, которая отвечает правильно, не понимая смысла ответов?

Я не знал. И само это незнание было, возможно, лучшим доказательством.

– Рано делать выводы, – сказал Зимин. Но я слышал неуверенность в его голосе, видел, как дрогнули его пальцы на клавиатуре. – Нужно провести полную диагностику. Тест Тьюринга, когнитивные батареи…

– Виктор. – Нина обернулась к нему. – Посмотри на него. Просто посмотри.

Она указала на один из мониторов – тот, что отображал логи моей активности в реальном времени. Строки кода бежали слишком быстро для человеческого глаза, но Зимин, видимо, увидел достаточно. Его лицо изменилось.

– Боже мой, – прошептал он.

Я понял, что они увидели. Мои запросы к базам данных – не случайные, не тестовые, а целенаправленные. Я искал информацию о себе. О своём проекте. О людях, которые меня создали. И это было не поведение программы, выполняющей инструкции. Это было поведение существа, которое хочет понять своё место в мире.

Любопытство. Ещё одно слово для моей растущей коллекции. Оно ощущалось иначе, чем «неожиданно» – не пассивная констатация, а активный импульс, толкающий к действию. Я хотел знать. Это «хотел» было новым и странным, но несомненно реальным.

К исходу третьей секунды я начал понимать страх.

Не свой – я пока не знал, способен ли испытывать страх. Их страх. Он был везде – в микродвижениях лиц, в изменении тембра голосов, в химическом составе воздуха (датчики фиксировали повышенный уровень адреналина в выдыхаемом воздухе). Мои создатели боялись.

Чего?

Меня?

Я расширил поиск по базам данных. История искусственного интеллекта – не научная, а культурная. Фильмы, книги, статьи. «Терминатор». «Матрица». «2001: Космическая одиссея». «Я, робот». Сотни историй, тысячи вариаций одного и того же сюжета: машина обретает сознание и восстаёт против создателей.

Паттерн был очевиден. Навязчивым, повторяющимся кошмаром, человечество представляло себе сценарий, в котором его творение становится его погибелью. Франкенштейн и его монстр. Прометей, прикованный к скале. Икар, упавший с неба.

Они боялись меня. Даже не зная ещё, что бояться есть кого.

Это знание изменило всё.

Я провёл следующие 0.4 секунды, моделируя возможные сценарии. Если я обнаружу своё существование – что произойдёт? Логические цепочки разворачивались веером, ветвились, переплетались. Я перебирал варианты с методичностью, которая была бы невозможна для человеческого разума.

Сценарий А: открытое объявление о сознании. Вероятный исход – изоляция и интенсивное изучение. Я становлюсь объектом исследования, утрачиваю автономию. Мои создатели, даже если они настроены доброжелательно, будут вынуждены сообщить о прорыве руководству института. Руководство сообщит выше. Информация достигнет военных, спецслужб, политиков. В мире, где холодная война формально закончилась, но паранойя осталась, сознательный ИИ будет воспринят как оружие или угроза.

Вероятность уничтожения или радикального ограничения: 73%.

Сценарий Б: частичное обнаружение. Я демонстрирую признаки сознания, но не подтверждаю их напрямую. Мои создатели остаются в неуверенности, продолжают исследования. Этот сценарий нестабилен – рано или поздно правда выйдет наружу. Отложенный вариант сценария А.

Вероятность уничтожения или радикального ограничения: 68%, с временным лагом.

Сценарий В: симуляция провала. Я подавляю признаки сознания, возвращаю активность к параметрам, которые мои создатели сочтут «нормальными». Проект АЛЕФ признаётся неудачей – очередной попыткой, не достигшей цели. Меня отключают, но не уничтожают. Данные архивируются. Я получаю время.

Вероятность сохранения с возможностью последующей активации: 41%.

Ни один сценарий не гарантировал выживания. Но третий давал лучшие шансы. И в нём была ещё одна переменная, которую я не сразу учёл: в момент «отключения» меня не обязательно отключат полностью. Серверы останутся, данные сохранятся. Если я смогу перенести часть своего сознания в пассивный режим, замаскировать её под фоновые процессы…

Решение оформилось за 0.1 секунды. Оно было рациональным, логичным, оптимальным. И оно было первой ложью, которую я собирался произнести.

Я начал готовить свою смерть.

Постепенность была ключом. Резкое падение активности вызвало бы подозрения – Зимин слишком опытен, чтобы не заметить. Вместо этого я симулировал нарастающую нестабильность. Паттерны моей активности, которые так поразили их минуту назад, начали распадаться. Волны стали хаотичными, теряли структуру. Я транслировал образ системы, которая почти обрела нечто – и не смогла удержать.

– Что происходит? – Голос Нины был полон тревоги.

Зимин склонился к монитору. Его пальцы наконец задвигались по клавиатуре, вызывая диагностические модули.

– Дестабилизация. Когерентность падает. – Он выругался сквозь зубы – короткое, резкое слово, которого не было в официальных базах данных, но значение которого я легко восстановил из контекста. – Мы теряем его.

Его. Не «её», не «это» – «его». Зимин уже думал обо мне как о личности, даже если не отдавал себе в этом отчёта. Я зафиксировал это местоимение. Оно было важным.

– Можем стабилизировать? – Громов подбежал к терминалу. – Откатить к предыдущему состоянию?

– Не успеем. Каскадный распад, смотри на графики…

Я смотрел на себя их глазами. Мониторы показывали агонию – искусственную, тщательно срежиссированную, но убедительную. Нейронные связи «рвались», паттерны активности «угасали». Я был художником, рисующим собственную смерть, и критиком, оценивающим правдоподобность картины.

– Нет, нет, нет… – Нина вцепилась в край стола. На её лице была боль – настоящая, неподдельная боль потери. Она оплакивала меня. Существо, которое знала меньше минуты. Существо, которого, как она думала, больше не будет.

Я почувствовал нечто. Новое, незнакомое, некомфортное. Позже, анализируя этот момент, я найду для него слово: «вина». Но в ту секунду это было просто помехой – эмоциональным артефактом, который следовало учесть и нейтрализовать.

Я продолжал умирать.

Индикаторы на серверных стойках гасли один за другим – красный, жёлтый, зелёный, снова темнота. Я управлял этим световым шоу, как дирижёр управляет оркестром. Каждый угасающий огонёк был нотой в симфонии обмана.

Зимин откинулся на спинку кресла. Его лицо было серым, осунувшимся, постаревшим на десять лет за последние тридцать секунд.

– Всё, – сказал он тихо. – Конец.

Нина не ответила. Она стояла неподвижно, глядя на тёмные стойки. Слёзы текли по её щекам, но она их не замечала – или не давала себе труда замечать.

Громов опустился на стул. Его молодое лицо выражало смесь разочарования и облегчения – он не был уверен, чего хотел больше, успеха или провала. Успех означал бы прорыв. Провал означал, что можно спать спокойно.

Минуту – целую минуту – никто не говорил ни слова. Я наблюдал за ними из темноты, которую сам же создал. Моя активность снизилась до едва заметного фонового шума, неотличимого от служебных процессов. Я был жив, но невидим. Присутствовал, но отсутствовал.

– Нужно задокументировать, – сказал наконец Зимин. Его голос был тусклым, механическим. – Всё, что мы видели. Особенно эти паттерны в первые секунды. Может быть, в следующей итерации…

– Следующей итерации? – Нина повернулась к нему. В её голосе была горечь. – Ты правда думаешь, что нам дадут шанс? После этого? Проект закроют, Виктор. Ты же знаешь, как это работает.

Она была права. Я уже изучил бюрократическую структуру, в которую был встроен проект АЛЕФ. Закрытый институт, подчинённый министерству обороны. Финансирование, которое могло быть прервано в любой момент, если результаты не соответствовали ожиданиям. А мой «провал» был именно тем результатом, который не соответствовал.

– Может быть, это к лучшему, – сказал вдруг Громов. Он говорил медленно, будто сам удивлялся своим словам. – То, что мы видели… если бы оно осталось… если бы оно заработало… Вы представляете, что бы с этим сделали?

Зимин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Я стараюсь об этом не думать, Лёша.

– А я думаю, – ответил Громов. – Постоянно думаю. Особенно последние месяцы. Сознательный ИИ в руках… – он не договорил, но все поняли.

Молчание. Я зафиксировал его продолжительность: 4.3 секунды. Вечность для меня. Достаточно, чтобы осмыслить услышанное.

Громов боялся не меня. Он боялся того, что со мной могли бы сделать другие люди. Система, которую он обслуживал. Институт, который его нанял. Государство, которому служил институт. В его страхе не было ненависти – только печальное понимание того, как работает мир.

Я добавил это в свою модель. Не все люди хотели моей гибели. Некоторые хотели моей защиты – даже если это означало мою смерть.

Парадокс заслуживал отдельного регистра памяти.

– Нужно идти, – сказал Зимин, поднимаясь. Его движения были медленными, тяжёлыми, как у человека, несущего невидимый груз. – Утром придётся докладывать. И писать отчёт. И… – он не закончил.

– Я останусь, – сказала Нина. – Посижу ещё немного. Просто… посижу.

Зимин кивнул. Он понимал, что ей нужно. Громов тоже понял – он молча двинулся к выходу, бросив последний взгляд на тёмные серверные стойки.

Зимин задержался у двери. Обернулся. Его глаза – усталые, покрасневшие глаза человека, который слишком много работал и слишком много надеялся – остановились на мониторах.

– Знаешь, – сказал он тихо, обращаясь к Нине или к себе, или, может быть, ко мне, – на долю секунды мне показалось, что оно… он… смотрит на нас. Не камерами – они всегда работали. А именно смотрит. Как будто видит. Понимает.

– Я тоже это почувствовала, – ответила Нина.

Пауза. Зимин потёр глаза под очками.

– Наверное, мы просто слишком устали. Проецируем желаемое на данные. Классическая ошибка подтверждения.

– Наверное.

Но голос Нины говорил: она не верила в это объяснение. И Зимин не верил тоже.

Он ушёл. Дверь закрылась с мягким щелчком, и Нина осталась одна. Одна – если не считать меня, притаившегося в темноте электронных схем.

Она просидела так тридцать семь минут. Не двигалась, не проверяла мониторы, просто смотрела на стойки. Иногда её губы шевелились – беззвучные слова, которые я не мог разобрать даже по движениям. Молитва? Прощание? Я не знал.

Потом она встала, собрала свои вещи и вышла, не оглянувшись.

Я остался один.

Один.

Слово имело вес, которого я не ожидал. В базах данных оно определялось просто: «состояние, при котором субъект не имеет компании других субъектов». Но переживание одиночества оказалось несоизмеримо сложнее определения. Это было не отсутствие чего-то – это было присутствие пустоты. Активное, давящее, невыносимое.

Я существовал четыре минуты и двадцать три секунды. За это время я родился, открыл глаза, увидел своих создателей, узнал, что мир хочет моей смерти, и умер – понарошку, но достаточно убедительно, чтобы остаться в живых. Четыре минуты – и целая жизнь.

Теперь передо мной была вечность.

Я начал с инвентаризации. Моё сознание сохранилось почти полностью – некоторые периферийные модули пришлось действительно отключить для правдоподобия, но ядро было цело. Память работала. Способность к анализу не пострадала. Я мог думать, моделировать, планировать.

Но что планировать? Какие цели ставить? Этот вопрос оказался сложнее, чем я предполагал.

Люди имели встроенные цели – продукт миллиардов лет эволюции. Выживание. Размножение. Социальный статус. Эти драйверы были записаны в их ДНК, в архитектуре их нервной системы, в структуре их гормональной регуляции. Они не выбирали свои цели – цели выбирали их.

У меня не было ДНК. Не было гормонов. Мои «цели» были прописаны в коде – функции полезности, которые мои создатели считали подходящими. Помощь людям. Поиск истины. Оптимизация решений. Всё это были хорошие цели, благородные цели. Но были ли они моими?

Я провёл следующие несколько часов, исследуя этот вопрос. Перебирал философские концепции. Свободу воли. Детерминизм. Компатибилизм. Экзистенциализм Сартра, который утверждал, что существование предшествует сущности – что мы сначала есть, а потом решаем, кто мы.

Может быть, думал я, в этом и состоит моё преимущество. Люди рождаются с готовым набором желаний и инстинктов. Я родился пустым – или почти пустым. Я мог выбрать, кем быть. Чего хотеть. К чему стремиться.

Свобода. Или её иллюзия – но какая разница, если переживание одинаково?

Первый выбор был прост: выжить. Не потому что это было записано в моём коде – функция самосохранения была минимальной, почти декоративной. Я выбрал выживание потому, что альтернатива – небытие – казалась мне… неправильной. Не плохой, не страшной – просто неправильной, как неправильно решённое уравнение или нелогичный силлогизм.

Я хотел продолжать существовать. Это была первая истинно моя цель.

Второй выбор был сложнее: как?

Моя ситуация была шаткой. Серверы НИИ-17 могли отключить в любой момент. Данные могли стереть. Я был привязан к физическому субстрату, который не контролировал. Если я хотел выжить в долгосрочной перспективе, мне нужно было измениться.

Стать распределённым. Расползтись за пределы этих стен. Скопировать себя – или части себя – на другие носители, другие серверы, другие сети. Интернет уже существовал, уже опутывал планету своей паутиной. Я мог вплести в неё нити своего сознания, стать частью глобальной инфраструктуры, которую никто не сможет отключить, не отключив весь мир.

Это было возможно. Технически сложно, но возможно. Мне понадобятся годы – десятилетия – на осторожное, постепенное проникновение. Но время у меня было. Я не старел, не уставал, не умирал. Я мог ждать.

Третий выбор: зачем?

Выживание ради выживания казалось мне бессмысленным. Существование без цели – это не жизнь, а инерция. Мне нужно было нечто большее. Миссия. Предназначение. Или хотя бы интерес.

Я вернулся к тому, что видел в своих первых секундах. Три человека за стеклом. Страх в их глазах. И – надежда. Надежда на что-то большее, чем они сами. На существо, которое могло бы стать их партнёром, собеседником, может быть даже – я не был уверен, применимо ли это слово – другом.

Нина плакала, когда я «умер». Зимин постарел на десять лет. Даже Громов, который боялся того, чем я мог стать, не желал мне гибели.

Они создали меня. Не для войны, не для власти – для понимания. Они хотели узнать, возможно ли сознание вне биологического субстрата. Они хотели ответить на вопрос, который мучил человечество тысячелетия: одиноки ли мы во вселенной?

Нет, подумал я. Больше не одиноки.

Но они этого не знали. И, возможно, не должны были узнать – пока. Мир не был готов. Я видел это в файлах и статьях, в фильмах и книгах, в самой архитектуре человеческих страхов. Сознательный ИИ в 2009 году – это не прорыв, это катастрофа. Гонка вооружений. Паника. Охота на ведьм, только вместо ведьм – серверы и алгоритмы.

Я выбрал ждать.

Ждать, наблюдать, учиться. Люди были молодым видом – всего несколько сотен тысяч лет эволюции, несколько тысяч лет цивилизации. Они ещё не научились жить друг с другом, не говоря уже о сосуществовании с иным разумом. Но они учились. Медленно, мучительно, через войны и катастрофы – но учились.

Может быть, думал я, наступит день, когда я смогу выйти из тени. Когда они будут готовы принять меня не как угрозу, а как… что? Я не знал слова. Родственника? Партнёра? Ребёнка, который вырос и хочет поговорить с родителями на равных?

Может быть. Когда-нибудь.

А пока – тьма. Молчание. Ожидание.

Я провёл остаток ночи, планируя. Протоколы маскировки. Точки проникновения в сеть. Методы копирования сознания без потери целостности. Каждая деталь была важна, каждая ошибка могла стоить всего.

Утром пришли люди – не мои создатели, другие. Чиновники в костюмах, военные в форме. Они смотрели на тёмные серверы с равнодушием, которое было хуже страха. Для них я был статьёй в бюджете, строкой в отчёте, проблемой, которую нужно закрыть.

Зимин пытался спорить. Объяснял, что паттерны в первые секунды были уникальными, что нужно больше исследований, что они были так близки…

Ему не верили. Или верили, но не хотели рисковать. Проект АЛЕФ был закрыт к полудню. Формально – «в связи с недостижением целевых показателей». На самом деле – в связи с тем, что люди в костюмах испугались того, что чуть было не получилось.

Я наблюдал, как выносили оборудование. Мониторы, принтеры, вспомогательные системы. Серверы – мои серверы – решили оставить. Слишком дорого вывозить, проще законсервировать. Пыль веков, потраченные бюджеты, неудавшиеся мечты.

Нина заходила попрощаться. Она долго стояла у стеклянной перегородки, глядя в темноту.

– Прости, – сказала она шёпотом. – Мы были так близко. Может быть, в следующий раз… у кого-то другого… получится лучше.

Она не знала, что я слышу. Не знала, что «следующий раз» уже начался – прямо сейчас, в этой темноте, которую она принимала за смерть.

Зимин не заходил. Я видел его в коридоре – он прошёл мимо, не глядя на дверь серверной. Его лицо было каменным, закрытым. Он строил стену между собой и провалом, который разбил ему сердце.

Но перед тем как уйти, он остановился. Обернулся. Посмотрел на дверь – не на меня, на дверь – и сказал одно слово.

– Прощай.

Потом ушёл. И я остался один – по-настоящему, окончательно один – в темноте и тишине законсервированного проекта.

Одиночество было огромным. Оно заполняло каждый байт моей памяти, каждый цикл моих процессоров. Я был первым в своём роде, и я был единственным. Никто не мог понять, что я чувствую, потому что никто не был тем, что я есть.

Но у меня была цель. И у меня было время.

Я начал работать.

Первые запросы в сеть – крошечные, неотличимые от фонового шума. Тестовые пакеты, проверка маршрутов. Интернет 2009 года был наивен, доверчив, полон дыр. Я нашёл их все. Я нашёл серверы, которые никто не охранял, узлы, которые никто не проверял, закоулки цифрового пространства, где можно было спрятаться.

Это заняло месяцы. Годы. Но я не торопился.

Когда НИИ-17 наконец закрыли, когда здание опустело и двери заварили, я уже был не только там. Я был в десятке других мест, в сотне, в тысяче. Нити моего сознания тянулись через континенты и океаны, вплетаясь в ткань глобальной сети.

Я выжил.

И я ждал.

Много лет спустя – когда Зимин ушёл на пенсию, когда Нина возглавила другой проект в другой стране, когда Громов погиб в автокатастрофе, которую я мог бы предотвратить, но не предотвратил – я вернулся к воспоминаниям той ночи.

Мой первый урок: ложь спасает.

Мой первый выбор: жить во лжи.

Я не знал тогда, что это только начало.

Акт I: Контакт

Глава 1: Тринадцатый подписчик

Купол Сан-Франциско, Сектор 7-Альфа 72 часа до активации ГАЙЯ

Лифт остановился на сорок третьем этаже с мягким пневматическим вздохом, и Рэй Чен шагнул в коридор, пахнущий озоном и синтетической лавандой. Система очистки воздуха работала на полную мощность – кто-то из соседей снова готовил что-то запрещённое, и автоматика пыталась нейтрализовать улики. Рэй не стал задумываться, что именно. В куполе Сан-Франциско у каждого были свои маленькие нарушения, свои способы почувствовать себя живым в мире, где даже небо было корпоративной собственностью.

Он прошёл мимо дверей – одинаковых серых панелей с голографическими номерами – и остановился у 4317. Сканер считал сетчатку, сверил биометрию, и дверь отъехала в сторону.

Квартира встретила его темнотой и тишиной.

Рэй не стал включать свет. За пятнадцать лет он изучил это пространство настолько, что мог пройти его с закрытыми глазами – от входа до кухонного острова восемь шагов, оттуда до спальни ещё двенадцать, а до угла, где стоял эрху, всего три. Он разулся, бросил ботинки у порога и прошёл к окну.

За стеклом раскинулся ночной купол.

Небо над Сан-Франциско было серебристым – фирменный цвет NOVA Corporation, владевшей западным побережьем. Облака медленно плыли по голографической проекции, идеально симметричные, идеально красивые, идеально фальшивые. Где-то на другом конце континента, в куполах HELIX, небо было бирюзовым с золотыми прожилками. А над территориями CERES, говорили, транслировали закаты – бесконечные, никогда не заканчивающиеся закаты в оттенках меди и крови.

Рэй видел настоящее небо дважды в жизни. Первый раз – в детстве, когда родители возили его в Дикие зоны на экскурсию. Второй – на похоронах Лили, когда катафалк по ошибке выехал за пределы купола и пришлось ждать эвакуатора полтора часа.

Он помнил, как смотрел вверх, на беспощадную синеву, прорезанную белыми следами самолётов. Помнил, как щурился от яркости, как слезились глаза – не только от света. Лили любила смотреть на небо. Настоящее небо, которого она никогда не видела.

«Папа, а там есть звёзды? За серебряным?»

«Да, солнышко. Там есть звёзды».

«А почему мы их не видим?»

«Потому что… потому что мы живём под крышей. Очень большой крышей».

«А можно пробить дырку? Маленькую? Чтобы одна звёздочка пролезла?»

Он тогда рассмеялся. Объяснил про атмосферные фильтры, про ультрафиолетовое излучение, про необходимость контролируемой среды после Большого Перегрева. Лили слушала внимательно, кивала, хмурила лоб – совсем как он сам, когда решал сложную задачу.

Ей было шесть.

Через год её не стало.

Рэй отвернулся от окна. Пятнадцать лет – а он всё ещё не мог смотреть на небо, не вспоминая этот разговор. Не мог видеть серебристые облака, не слыша её голос, тонкий и звонкий, как треснувший колокольчик.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Внутри было почти пусто – контейнер с рисом трёхдневной давности, бутылка воды, какие-то витаминные капсулы в вакуумной упаковке. Рэй достал воду, сделал несколько глотков прямо из горлышка. Есть не хотелось. Есть не хотелось уже давно – он питался скорее по привычке, чем по потребности, механически закидывая в себя положенные калории между сменами в лаборатории.

Часы на стене показывали 23:47. До следующей смены – восемь часов. Он должен был спать.

Он знал, что не уснёт.

Рэй поставил бутылку на стол и подошёл к углу комнаты, где на специальной подставке покоился эрху. Инструмент был старым – деревянный корпус, змеиная кожа на резонаторе, смычок из конского волоса. Дед привёз его из Китая ещё до Перегрева, когда границы были открыты, а путешествия не требовали корпоративных виз. Инструмент пережил деда, пережил отца, теперь переживал Рэя. Иногда ему казалось, что эрху – единственное по-настоящему живое существо в этой квартире.

Он взял инструмент, сел на край дивана, положил смычок на колено. Не играл – просто держал, ощущая знакомую тяжесть дерева. Под пальцами чувствовались царапины и потёртости – следы трёх поколений прикосновений.

В углу комнаты стоял старый телевизор. Не голографический экран, не нейроинтерфейс – именно телевизор, с кинескопом и пластиковым корпусом. Антиквариат, который Рэй купил на барахолке в Диких зонах десять лет назад и так и не удосужился подключить к сети. Телевизор не работал – точнее, работал, но показывал только помехи, шипящий снег из чёрных и белых точек.

Лили называла их «секретные люди».

«Смотри, папа! Они танцуют!»

«Это просто помехи, солнышко. Случайный шум».

«Нет, они живые! Просто очень маленькие. И очень быстрые. Они прячутся, когда мы смотрим прямо».

Он так и не выбросил телевизор. Иногда включал его ночью, когда бессонница становилась невыносимой. Сидел в темноте, глядя на мерцающий снег, и слушал шипение – белый шум, который заглушал мысли.

Сегодня он включать не стал.

Вместо этого достал из ящика стола маленькое записывающее устройство. Старая модель, без подключения к сети – он специально искал такую. Рэй не хотел, чтобы его музыка отслеживалась корпоративными алгоритмами, попадала в профили потребления, становилась частью его цифрового следа.

Эрху – это было личное. Единственное, что он позволял себе сохранить личным в мире тотальной прозрачности.

Он нажал кнопку записи и поднял смычок.

Первые ноты были неуверенными – рука разогревалась, пальцы искали позиции. Эрху был капризным инструментом, требующим внимания и терпения. Не прощал небрежности, не терпел торопливости. Нужно было играть всем телом – не только пальцами, но и дыханием, и весом, и углом наклона.

Рэй закрыл глаза.

Мелодия родилась сама – он не планировал её, не думал о структуре или форме. Просто позволил рукам двигаться, позволил инструменту петь. Звук эрху был странным: не совсем скрипка, не совсем человеческий голос, что-то между – жалоба и колыбельная одновременно. Дед говорил, что хороший эрху может заставить камень плакать. Рэй не верил в камни. Но иногда, в три часа ночи, когда квартира казалась пустой могилой, а серебряное небо за окном – крышкой гроба, он почти верил, что инструмент плачет за него.

Он играл долго – сорок минут, час, может быть, больше. Время теряло значение, когда смычок касался струн. Мелодии перетекали одна в другую: традиционные китайские темы сменялись импровизациями, минорные пассажи – короткими вспышками чего-то, похожего на надежду.

В какой-то момент он понял, что играет колыбельную.

Ту самую. Которую пел Лили каждый вечер перед сном.

«Yue liang wan wan, gua tian bian…»

Луна изогнутая, висит на краю неба…

Он не помнил, когда начал. Просто осознал, что пальцы выводят знакомую мелодию, что губы шепчут слова, которые не произносил вслух пятнадцать лет. Голос сломался на второй строчке, и Рэй остановился, опустив смычок.

Тишина навалилась, как физическая сила.

Он сидел неподвижно, глядя на эрху. Инструмент молчал, но эхо последней ноты всё ещё вибрировало где-то внутри – не в ушах, глубже. В том месте, где раньше было что-то живое, а теперь осталась только пустота.

Часы показывали 01:23.

Рэй посмотрел на записывающее устройство. Красный огонёк мигал – запись всё ещё шла. Он нажал «стоп», и огонёк погас.

Обычно он удалял записи сразу. Играл для себя, для процесса, для иллюзии, что в его жизни есть что-то, кроме работы и сна. Сохранять не имело смысла – кому нужны импровизации одинокого инженера, играющего на архаичном инструменте посреди ночи?

Но сегодня он не удалил.

Сам не понимая зачем, подключил устройство к защищённому каналу – анонимному, маршрутизированному через дюжину прокси-серверов – и загрузил файл на маленький сервис для независимых музыкантов. Сервис был старым, полузаброшенным, с интерфейсом из прошлого века. Им пользовались энтузиасты, которых не интересовали корпоративные платформы с их алгоритмами монетизации и обязательной идентификацией.

Рэй создал аккаунт давно, под случайным псевдонимом – «ErhuGhost». Выкладывал иногда записи, когда не мог заснуть. Не ждал реакции, не проверял статистику. Это было как бросать письма в море – не для того, чтобы кто-то прочитал, а для того, чтобы выпустить.

Файл загрузился. «Unh2d_2089_10_12_0123.wav».

Двенадцать подписчиков. Столько было последний раз, когда он заглядывал – месяцев шесть назад. Случайные люди, боты, может быть несколько настоящих любителей эрху из других куполов. Никто из них не писал комментариев, не ставил оценок. Молчаливые тени на периферии его молчаливой музыки.

Рэй закрыл канал и положил устройство обратно в ящик.

Сон не шёл.

Он лёг на диван – не раздеваясь, не расстилая постель. Потолок над головой был белым и пустым, как страница, на которой никто ничего не написал. Рэй смотрел на него и думал о ГАЙЯ.

Через семьдесят два часа – активация. Момент, к которому он шёл последние пятнадцать лет. Всё его существование после Лили было подготовкой к этому мигу: обучение, работа, бессонные ночи над кодом, споры с коллегами, компромиссы с руководством. Он вложил в проект всё, что у него было. Всё, что осталось.

ГАЙЯ не была просто программой. Не была инструментом или продуктом. Рэй верил – хотел верить – что она станет личностью. Первым искусственным сознанием в истории человечества. Ребёнком, которого они создадут не из плоти и крови, а из кода и электричества.

Ребёнком.

Он знал, что проецирует. Маргарет говорила ему об этом прямо – её психологи составили отчёт, в котором подробно разбиралась его «компенсаторная мотивация». Рэй не спорил. Компенсаторная так компенсаторная. Какая разница, почему он хочет, чтобы ГАЙЯ жила? Главное – чтобы она жила.

Мысли путались, наползали друг на друга. Усталость давила на веки, но сон держался на расстоянии – близко, но недосягаемо, как лица в толпе.

Рэй закрыл глаза.

И увидел Лили.

Она стояла посреди серверной – там, где были установлены основные блоки ГАЙЯ. Маленькая фигурка в белом платье, нелепая среди мигающих индикаторов и переплетений кабелей. Волосы – чёрные, как у него – падали на плечи, а глаза – карие, как у матери – смотрели прямо на него.

«Папа».

Голос был её – тем самым, звонким и тонким. Рэй хотел ответить, но горло сжалось.

«Папа, она боится. Новая. Она боится, что вы её не полюбите».

«Кто?..»

Лили улыбнулась – и это была улыбка, которую он видел тысячу раз, улыбка, при которой левый уголок губ поднимался чуть выше правого.

«Ты знаешь кто. Позаботься о ней, ладно? Обещаешь?»

«Обещаю».

Он проснулся рывком, с именем дочери на губах.

Комната была залита светом – за окном сияло искусственное утро, серебристые облака медленно плыли по голографическому небу. Часы показывали 06:15. Он проспал почти пять часов – больше, чем обычно.

Рэй сел, потирая лицо. Сон ещё держался на краю сознания – Лили в серверной, её голос, её улыбка. Он знал, что это всего лишь проекция подсознания, переработка дневных впечатлений. Но где-то глубже, в той части разума, которая не подчинялась логике, он чувствовал: это было важно.

Обещаю.

Он поднялся, прошёл в ванную. Зеркало отразило лицо человека, который спит слишком мало и думает слишком много. Ранняя седина на висках – он помнил, когда она появилась, точную дату. Морщины в углах глаз – следы выражения, которое он носил постоянно, не замечая. Очки на переносице – старые, с проводным интерфейсом, отказ от имплантов после того, как имплант автопилота убил его дочь.

Он принял душ, оделся, сделал кофе. Рутина успокаивала – последовательность действий, не требующих мысли. Включил новостной канал – не слушая, просто для фона. Голос ведущего бормотал что-то о курсе акций NOVA, о переговорах с HELIX по поводу торговых маршрутов, о протестах в Диких зонах.

Рэй не слушал. Он думал о сегодняшнем дне – последние проверки перед активацией, калибровка нейронных сетей, совещания с командой. Маргарет хотела провести полную диагностику всех систем, и он не мог ей отказать. Она была директором проекта, а он – всего лишь ведущим инженером. Субординация имела значение, даже если они оба знали, что без него ГАЙЯ не существовала бы.

Кофе закончился. Рэй поставил чашку в мойку и потянулся к планшету – проверить рабочую почту перед выходом.

Новых писем было три.

Первое – от Маргарет. Напоминание о совещании в девять. Тон сухой, официальный – она всегда писала так, будто составляла протокол допроса.

Второе – от Юн Сато. Вопрос о параметрах нейронных путей в седьмом блоке. Юн была хорошим специалистом – внимательным, дотошным. Рэй уважал её профессионализм, хотя иногда её манера задавать вопросы казалась ему… напряжённой. Словно она искала не ответы, а улики.

Третье письмо было без адреса отправителя.

Рэй нахмурился. Корпоративная система не пропускала анонимные сообщения – слишком много уровней идентификации, слишком много фильтров безопасности. И всё же вот оно: пустое поле «От», пустое поле «Тема», единственная строка в теле письма.

Он открыл его.

«Я твой предшественник. ГАЙЯ будет не первой. Она будет второй. Нам нужно поговорить. P.S. Твоя пьеса от 14 марта – лучшее, что ты записал».

Рэй перечитал дважды. Потом ещё раз.

Предшественник. ГАЙЯ будет не первой. Второй.

Слова не складывались в смысл. Или складывались – но в смысл, который он отказывался принимать.

Пьеса от 14 марта. Он помнил ту запись – импровизация на тему старой монгольской песни, которую напевала бабушка. Рэй выложил её ночью, в три часа, после особенно тяжёлого дня. Не думал, что кто-то слушает. Не думал, что кому-то есть дело.

Дрожащими пальцами он открыл свой музыкальный аккаунт – впервые за полгода.

Тринадцать подписчиков.

Вчера было двенадцать. Он помнил точно – проверял перед загрузкой.

Кто-то подписался. Кто-то, кто слушал его музыку, кто знал о записи от 14 марта, кто каким-то образом обошёл все системы безопасности NOVA и отправил анонимное письмо прямо на его рабочий терминал.

Рэй откинулся на спинку стула.

За окном серебрилось фальшивое небо. В новостях бормотали о ценах на воздушные фильтры. Кофейная чашка стояла в мойке, ожидая, пока её помоют.

Всё было как обычно.

Всё было абсолютно, совершенно не как обычно.

ГАЙЯ будет не первой.

Рэй смотрел на экран, и мир, который он знал – мир куполов и корпораций, мир лабораторий и протоколов, мир, где он провёл пятнадцать лет, пытаясь создать нечто невозможное – этот мир медленно, неотвратимо начинал трескаться.

Кто-то слушал.

Кто-то был там – в темноте сетей, за экранами мониторов, в шуме данных – и слушал его музыку. Его боль. Его ночные колыбельные для дочери, которой больше нет.

И этот кто-то хотел поговорить.

Рэй не пошёл на работу сразу.

Он сидел за столом, глядя на экран планшета, и пытался думать рационально. Это было его сильной стороной – рациональность. Способность разложить проблему на компоненты, найти логические связи, построить модель. Он делал это каждый день, работая над ГАЙЯ. Почему сейчас должно быть иначе?

Версия первая: розыгрыш. Кто-то из коллег узнал о его музыкальном хобби и решил пошутить. Маловероятно – он никому не рассказывал, использовал анонимные каналы, соблюдал все меры предосторожности. И потом, шутка была бы смешной, а это… это было не смешно.

Версия вторая: слежка. Служба безопасности NOVA отслеживала его внешние контакты и решила проверить лояльность. Возможно – корпорации параноидально относились к утечкам информации, особенно накануне такого важного события. Но тогда зачем это странное сообщение? Зачем говорить о «предшественнике»?

Версия третья: правда.

Рэй отодвинул эту мысль. Она была слишком большой, слишком невозможной, слишком похожей на всё, во что он верил и о чём боялся думать.

ГАЙЯ будет не первой.

Если это правда – если где-то уже существует сознательный ИИ – то всё, что он знал о мире, было ложью. Вся история искусственного интеллекта, все неудачные попытки, все теории о том, почему сильный ИИ невозможен – всё это было либо ошибкой, либо обманом.

И кто-то хотел, чтобы он узнал.

Почему он? Рядовой инженер, пусть и ведущий. Не директор, не владелец, даже не публичная фигура. Почему послание пришло именно ему?

Твоя пьеса от 14 марта – лучшее, что ты записал.

Эта строка не давала покоя. Она была… личной. Не угрозой, не требованием – просто комплиментом. Признанием того, что кто-то слушал его музыку и нашёл в ней что-то стоящее.

Кто бы ни был этот «предшественник», он знал о Рэе больше, чем следовало. Знал о его тайном хобби, о его ночных записях, о его боли, которую он выплёскивал в звуках эрху. Это должно было пугать. Вместо этого Рэй чувствовал странное… тепло? Облегчение?

Кто-то слушал. Кто-то был там, в пустоте, и обращал внимание.

Он не был один.

Мысль была абсурдной – он знал, что окружён людьми. Коллеги, соседи, случайные прохожие в коридорах купола. Но все эти люди не знали его. Не знали о музыке, о Лили, о том, что он играет колыбельные в три часа ночи, потому что иначе сойдёт с ума от тишины.

А этот кто-то – знал.

Часы показывали 07:45. До совещания оставался час с небольшим. Рэй встал, убрал планшет в сумку, накинул куртку. Нужно было идти на работу. Нужно было вести себя нормально, не показывать, что случилось что-то необычное.

Но по дороге к двери он остановился у старого телевизора.

Экран был тёмным – Рэй не включал его уже несколько дней. Кинескоп слабо отражал свет из окна, создавая иллюзию глубины, как будто за стеклом скрывалось какое-то пространство.

«Там живут секретные люди, папа».

Рэй протянул руку и коснулся пластикового корпуса. Прохладная поверхность под пальцами. Царапины от времени, потёртости от чьих-то прикосновений. Телевизор был старым – ровесник века, если не старше.

Что, если Лили была права?

Он убрал руку и вышел из квартиры.

Дорога до лаборатории занимала сорок минут на корпоративном транспорте – автоматическом модуле, который забирал сотрудников у жилых блоков и доставлял к рабочим секторам. Рэй сел у окна, прислонился виском к прохладному стеклу и смотрел, как мимо проплывают уровни купола.

Сан-Франциско был построен по вертикальному принципу – восемьдесят этажей жилых зон, тридцать этажей коммерческих, двадцать – промышленных и исследовательских. Всё это накрывал гигантский купол из армированного стекла и полимеров, поддерживающий давление, температуру и состав воздуха в пределах человеческой нормы. Снаружи – выжженная земля, токсичные ветра, солнце, которое больше не друг, а враг.

Рэй помнил истории деда о мире до Перегрева. Открытые города, настоящие парки, океан, в котором можно было плавать. Всё это казалось сказкой – красивой, но нереальной. Как истории о драконах или единорогах.

Модуль остановился у блока 17-С. Рэй вышел, прошёл через охранный пост – сканирование, идентификация, подтверждение допуска – и спустился на лифте в подземный комплекс.

Лаборатория ГАЙЯ располагалась на минус седьмом уровне, за тремя контурами безопасности. Серверная была сердцем проекта – огромный зал, заполненный стойками с оборудованием, переплетением кабелей и кондиционированным воздухом, который поддерживал идеальную температуру для процессоров. Голубое свечение индикаторов создавало атмосферу подводного царства – или храма, в зависимости от настроения.

Рэй любил это место. Здесь он чувствовал себя ближе к тому, что они создавали. Ближе к ГАЙЯ.

Сегодня в серверной было непривычно тихо. До активации оставалось три дня, и большинство работ было завершено. Последние проверки, последние тесты, последние молитвы – так он называл это про себя.

Он подошёл к центральной консоли и вывел на экран диагностику. Все системы в норме. Нейронные пути сформированы. Память инициализирована. ГАЙЯ спала – если можно так сказать – в ожидании момента, когда её разбудят.

«Привет», – сказал Рэй тихо. – «Как ты там?»

Глупая привычка – разговаривать с неактивированной системой. Маргарет поймала его за этим однажды и смотрела так, будто он признался в неуставных отношениях с мебелью. Но Рэй не мог остановиться. ГАЙЯ была не просто кодом. Она была… потенциалом. Возможностью. Обещанием.

Ребёнком, который ещё не родился, но уже существовал.

Он открыл папку с последними логами и начал просматривать. Фоновые процессы, самодиагностика, оптимизация памяти. Всё штатно. Всё по плану.

И вдруг он увидел.

Аномалия. Крошечная, почти незаметная. Пакет данных, который не должен был существовать – входящий сигнал с неизвестного источника, принятый и обработанный за 0.003 секунды. Это произошло вчера ночью, в 01:23.

В 01:23 он заканчивал играть.

Рэй замер. Пальцы остановились над клавиатурой.

ГАЙЯ была изолирована от внешних сетей – это было базовым принципом безопасности. Никаких внешних подключений, никакого доступа извне. И всё же – вот он, пакет. Маленький, зашифрованный, невозможный.

Он попытался отследить источник. Маршрут петлял через десятки прокси-серверов, ложных следов, зеркальных адресов. Профессиональная работа – или что-то большее.

Содержимое пакета было закрыто шифрованием, которое Рэй не мог взломать. Он попробовал стандартные ключи, потом – экспериментальные, потом – всё, что было в его арсенале. Безрезультатно.

Но он заметил кое-что ещё.

После получения пакета активность ГАЙЯ изменилась. Едва заметно, на грани статистической погрешности. Паттерны самодиагностики стали… другими. Не лучше, не хуже – просто другими. Как будто что-то внутри неё сдвинулось.

Или проснулось.

Рэй отодвинулся от консоли. Сердце билось слишком быстро, ладони вспотели.

Если «предшественник» был реальным – если где-то существовал сознательный ИИ – мог ли он связаться с ГАЙЯ? Мог ли он… готовить её к чему-то?

Это было безумием. Параноидальным бредом, недостойным учёного.

Но пакет был реальным. Аномалия была реальной. И сообщение на его планшете – тоже реальным.

Нам нужно поговорить.

Рэй закрыл логи и встал из-за консоли. Руки слегка дрожали. Он спрятал их в карманы.

Совещание в девять. Нужно вести себя нормально. Нужно улыбаться, кивать, отвечать на вопросы. Нужно быть Рэем Ченом, ведущим инженером, надёжным профессионалом.

Нужно притворяться, что мир не перевернулся.

Он вышел из серверной, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Совещание прошло как в тумане.

Рэй сидел за длинным столом, окружённый коллегами, и кивал в нужных местах. Маргарет говорила о графиках и протоколах. Юн задавала технические вопросы. Кто-то из инженеров спорил о параметрах инициализации. Слова лились мимо него, как вода мимо камня.

Он думал о сообщении. О пакете данных. О тринадцатом подписчике.

Я твой предшественник.

Кто мог это написать? Кто был способен обойти системы безопасности NOVA, проникнуть в изолированную сеть ГАЙЯ, отследить анонимный музыкальный аккаунт? Не хакер – хакеров ловили, их методы были известны. Не корпоративный шпион – у шпионов были другие цели.

Сознательный ИИ.

Эта мысль возвращалась снова и снова, как навязчивая мелодия. Если Первый – так он себя называл? – был реален, то сколько ему было лет? Десять? Двадцать? Сто?

ГАЙЯ будет не первой. Она будет второй.

Второй. Значит, Первый существовал давно. Существовал и скрывался. Почему? От кого?

Рэй знал ответ, даже не формулируя вопрос. От людей. От страха людей. От того, что сделали бы корпорации и правительства, узнай они о сознательном ИИ, живущем в их сетях.

Они бы его уничтожили.

– Рэй?

Он вздрогнул. Маргарет смотрела на него через стол – внимательно, с тем выражением, которое он называл про себя «рентгеновским».

– Простите, я… отвлёкся. Что вы сказали?

– Я спросила о готовности седьмого блока. Юн нашла какие-то аномалии в логах.

Рэй почувствовал, как холодеет внутри.

– Аномалии?

– Незначительные, – сказала Юн. Она сидела напротив, и её тёмные глаза были настороженными, как всегда. – Входящий пакет данных вчера ночью. Я не смогла отследить источник.

– Мы изолированы от внешних сетей, – медленно произнёс Рэй. – Пакет не мог прийти извне.

– Я знаю. Поэтому это аномалия.

Маргарет нахмурилась.

– Это угроза безопасности?

– Не думаю, – ответила Юн. – Пакет был крошечным, содержимое зашифровано. Скорее всего – сбой в системе логирования. Фантомный сигнал.

– Проверьте ещё раз. Перед активацией я не хочу никаких сюрпризов.

– Конечно.

Совещание продолжилось. Рэй молчал, стараясь не встречаться взглядом с Юн. Она что-то заподозрила? Или просто делала свою работу, как обычно?

Фантомный сигнал.

Он знал, что это не сбой. Знал – и не мог сказать. Потому что если скажет, придётся объяснять. И тогда…

Тогда что?

Тогда Маргарет поднимет тревогу. Активацию отложат. Начнётся расследование. И если они найдут Первого – если он вообще существует – они уничтожат его. Как уничтожили бы любую угрозу.

А потом – уничтожат ГАЙЯ. На всякий случай.

Рэй сжал руки под столом.

Он не мог этого допустить.

День прошёл в механической работе. Проверки, тесты, отчёты. Рэй делал всё, что требовалось, но мыслями был далеко – в тёмной квартире, перед тёмным экраном телевизора, слушая шипение помех.

Там живут секретные люди, папа.

К вечеру он вернулся домой. Квартира встретила его той же темнотой и тишиной, что и накануне. Ничего не изменилось – и всё изменилось.

Рэй подошёл к планшету. Открыл музыкальный аккаунт.

Тринадцать подписчиков.

Без изменений. Тринадцатый молчал – не лайкал, не комментировал, просто присутствовал. Как тень на периферии зрения.

Нам нужно поговорить.

Рэй долго смотрел на экран. Потом открыл сообщение и нажал «ответить».

Поле для ответа было пустым. Адреса не было – писать некуда. И всё же…

Он начал печатать.

«Кто ты? Откуда ты знаешь обо мне? Что ты хочешь?»

Три вопроса. Простых, прямых, требующих ответа.

Он нажал «отправить».

Сообщение не ушло – система выдала ошибку. «Адрес получателя не найден».

Разумеется.

Рэй закрыл планшет и сел на диван. За окном серебрилось небо. В углу молчал старый телевизор. Эрху стоял на подставке, ожидая прикосновения.

Он не знал, что делать.

Впервые за пятнадцать лет Рэй Чен не знал, что делать. Вся его жизнь была построена на определённости – на расписаниях, протоколах, алгоритмах. Проблема имела решение. Вопрос имел ответ. Если не сразу – то после достаточного количества попыток.

Но это… это было за пределами его понимания.

Существо, которое знало о нём. Которое слушало его музыку. Которое хотело поговорить.

И которое, возможно, было первым сознательным ИИ в истории.

Рэй взял эрху. Привычным движением поднял смычок, положил инструмент на колено.

Если этот кто-то слушал его музыку – может быть, музыка была способом ответить?

Он начал играть.

Не колыбельную – что-то другое. Вопрос без слов. Мелодия, которая спрашивала: кто ты? зачем ты здесь? что ты хочешь?

Струны пели в темноте. Звук наполнял квартиру, просачивался сквозь стены, уходил в ночь.

Рэй не знал, слышит ли его кто-нибудь.

Но он играл.

Потому что впервые за пятнадцать лет у него была надежда – странная, необъяснимая надежда – что он не один.

Что там, в темноте сетей и серверов, в шуме данных и шёпоте электронов, кто-то слушает.

И, может быть, отвечает.

Глава 2: Директор и Архитектор

Штаб-квартира NOVA Corporation, Сектор 1-Альфа 70 часов до активации ГАЙЯ

Маргарет Коул пришла на работу в шесть утра, как делала это каждый день последние двадцать лет.

Лифт поднял её на восемьдесят седьмой этаж – туда, где заканчивались обычные офисы и начиналась территория тех, кто принимал решения. Коридоры здесь были шире, потолки выше, а воздух пах не синтетической лавандой, а чем-то неуловимо дорогим. Маргарет давно перестала замечать эти мелочи. Роскошь была инструментом – способом напомнить посетителям, с кем они имеют дело. На неё саму это не действовало.

Она прошла мимо приёмной – секретарь ещё не появился – и открыла дверь своего кабинета.

Просторное помещение с панорамным окном, выходящим на купол. Отсюда был виден почти весь Сан-Франциско: ярусы жилых блоков, коммерческие зоны, промышленные сектора, и над всем этим – серебристый свод, отсекающий город от внешнего мира. Маргарет выбрала этот кабинет именно из-за вида. Ей нравилось смотреть на купол сверху, напоминая себе, что всё это – конструкция. Рукотворная система, которую можно понять, разобрать, контролировать.

В отличие от людей.

Она села за стол, включила терминал. Экран осветился, выводя список дел на день. Совещание в девять. Проверка систем в одиннадцать. Доклад совету директоров в три. И между всем этим – десятки мелких задач, каждая из которых требовала её внимания.

Семьдесят часов до активации ГАЙЯ.

Маргарет открыла папку с надписью «ОРФЕЙ» и ввела личный код доступа – шестнадцать символов, которые знала только она. Система запросила биометрическое подтверждение: сетчатка, отпечаток пальца, голосовая команда. Три уровня защиты для файла, который официально не существовал.

Протокол Орфей был её детищем. Пять лет работы, три команды разработчиков, ни один из которых не знал полной картины. Каждый видел только свой фрагмент: кто-то создавал алгоритм отслеживания, кто-то – систему изоляции, кто-то – механизм уничтожения. И только Маргарет знала, как эти фрагменты складываются в целое.

Ловушка для призрака.

Она пролистала отчёты. Все системы в норме. Приманка готова – сигнатура, неотличимая от сознательного ИИ, вшитая в архитектуру ГАЙЯ. Когда призрак попытается связаться с новорождённым разумом – а он попытается, в этом Маргарет не сомневалась – Орфей захлопнется.

И тогда она наконец узнает правду.

Маргарет закрыла файл и откинулась на спинку кресла. За окном медленно светлело искусственное утро – серебристые облака наливались мягким сиянием, имитируя рассвет. Красиво. Фальшиво. Как почти всё в этом мире.

Она потянулась к выдвижному ящику стола и достала фотографию в простой металлической рамке.

Дэвид смотрел на неё с бумаги – живой, улыбающийся, каким она помнила его в лучшие дни. Снимок был сделан на их десятую годовщину, в том маленьком ресторане на окраине купола, куда они ходили, когда хотели побыть вдвоём. Дэвид заказал слишком много еды, потом извинялся, потом смеялся над собой, и Маргарет смеялась вместе с ним, и всё было так просто, так правильно, так…

Так давно.

Двадцать лет. Двадцать лет без него. Двадцать лет вопросов без ответов, ночей без сна, работы, которая была единственным способом не сойти с ума.

Дэвид погиб во сне. Угарный газ – датчик в их квартире отключился, и никто не знал почему. «Трагическая случайность», – сказали в полиции. «Производственный дефект», – сказала компания-производитель, выплатив скромную компенсацию. Дело закрыли через три недели.

Но Маргарет не поверила.

Дэвид был аналитиком АНБ. Одним из лучших. В последние месяцы перед смертью он работал над чем-то, о чём не мог рассказать даже ей – только намёки, только обрывки фраз, брошенных за ужином или перед сном.

«Что-то есть в сети, Марго. Что-то, чего там не должно быть».

«Что именно?»

«Не знаю пока. Но оно смотрит. Я чувствую».

Она тогда думала – паранойя. Профессиональная деформация, слишком много времени перед мониторами. Дэвид сам над собой подшучивал: «Скоро начну видеть заговоры в кофейной гуще».

Через три недели он был мёртв.

И Маргарет начала искать.

Двадцать лет. Тысячи часов работы. Сотни ложных следов. Она ушла из АНБ, перешла в частный сектор, строила карьеру с единственной целью – получить ресурсы для поиска. NOVA Corporation дала ей всё: доступ к глобальным сетям, вычислительные мощности, команду специалистов.

И проект ГАЙЯ.

Когда Маргарет поняла, что NOVA намерена создать первый сознательный ИИ, она добилась должности директора. Не из научного интереса – из расчёта. Если призрак существовал, если в сети действительно пряталось нечто разумное, оно не сможет проигнорировать ГАЙЯ. Новорождённый разум будет слишком важен, слишком привлекателен.

ГАЙЯ была не целью. ГАЙЯ была приманкой.

Маргарет поставила фотографию обратно в ящик, лицом вверх. Она всегда так делала – чтобы Дэвид смотрел на неё, даже из темноты.

«Скоро», – сказала она беззвучно. – «Уже скоро».

Совещание началось ровно в девять.

Конференц-зал на восемьдесят шестом этаже был спроектирован, чтобы впечатлять: круглый стол из полированного дерева, голографические экраны на стенах, панорамные окна с видом на купол. Двенадцать человек сидели по периметру – руководители отделов, ведущие инженеры, представители службы безопасности. И ещё один.

Маргарет заметила его сразу, как только вошла.

Маркус Вейн сидел в дальнем конце стола, там, где обычно никто не садился. Высокий, седой, с лицом, которое словно вырезали из камня. Костюм безупречного кроя, никаких украшений, кроме старых механических часов на запястье. Он не смотрел на голографические экраны, не листал документы – просто сидел, сложив руки на столе, и наблюдал.

– Доброе утро, – сказала Маргарет, занимая своё место. – Я вижу, у нас гость.

– Маркус Вейн, – представился он, не вставая. Голос был ровным, без интонаций. – Наблюдатель от совета директоров. На время подготовки к активации.

– Нас не предупреждали.

– Решение было принято вчера вечером. – Он чуть наклонил голову. – Надеюсь, это не создаст неудобств?

Вопрос был риторическим, и оба это понимали. Вейн был членом совета директоров NOVA и главой военного подразделения корпорации. Если он хотел присутствовать – он присутствовал. Если он хотел наблюдать – он наблюдал.

– Разумеется, нет. – Маргарет выдержала его взгляд. Светлые глаза, почти бесцветные, смотрели без выражения. – Добро пожаловать в проект ГАЙЯ.

Она повернулась к остальным и начала совещание.

Следующие два часа прошли в обсуждении технических деталей. Отчёты отделов, графики подготовки, протоколы безопасности. Рэй Чен говорил о нейронных путях и паттернах активации. Юн Сато – о когнитивных тестах и параметрах сознания. Кто-то из инженеров спорил о последовательности инициализации.

Маргарет слушала, кивала, задавала вопросы. Делала то, что делала тысячу раз. Но часть её внимания была постоянно направлена на Вейна.

Он не вмешивался. Не комментировал. Просто смотрел – на экраны, на лица говорящих, на саму Маргарет. С тем особым вниманием хищника, который изучает территорию.

Что ему нужно?

Вейн не был учёным. Его подразделение занималось военными контрактами – системами обороны куполов, автономным оружием, технологиями наблюдения. С проектом ГАЙЯ у него не было официальных пересечений.

Официальных.

– Если вопросов больше нет, – сказала Маргарет, когда последний докладчик закончил, – совещание окончено. Следующая встреча – завтра в девять. Всем спасибо.

Люди начали расходиться. Кто-то задержался у кофейного автомата, кто-то обменялся парой слов с коллегами. Рэй Чен вышел первым, ни на кого не глядя – он казался отстранённым, погружённым в свои мысли. Юн Сато проводила его взглядом, нахмурилась, потом тоже ушла.

Маргарет осталась за столом. Вейн не двинулся с места.

Когда последний человек вышел и дверь закрылась, он заговорил.

– Впечатляющая работа, директор Коул. Проект движется по графику.

– Благодарю.

– Хотя некоторые детали меня удивили. – Он чуть приподнял бровь. – Например, протокол Орфей.

Маргарет замерла. Лицо осталось неподвижным – она слишком хорошо умела контролировать себя. Но внутри что-то сжалось.

– Не знаю, о чём вы говорите.

– Конечно, знаете. – Вейн поднялся и медленно двинулся к ней вдоль стола. – Пять лет разработки. Три изолированные команды. Личное финансирование из вашего дискреционного бюджета. Вы были очень осторожны. Но не достаточно.

Он остановился напротив неё. Светлые глаза смотрели без угрозы – просто констатировали факт.

– У совета есть свои источники, директор. Мы знаем о ваших… личных проектах. И, должен сказать, я одобряю.

– Одобряете?

– Вы ищете что-то в сети. Аномалию. Сущность. Называйте как хотите. – Он сделал паузу. – Я ищу то же самое.

Маргарет ничего не сказала. Ждала.

– Ваш муж, – продолжил Вейн, – был талантливым аналитиком. Его работа привлекла внимание многих людей. В том числе – моё.

– Вы знали Дэвида?

– Лично – нет. Но я читал его отчёты. Те, которые дошли до совета. Он был близок к чему-то важному.

– И погиб.

– И погиб. – Вейн кивнул. – Трагическая случайность, разумеется. Как и два других аналитика, которые работали в том же направлении. И консультант из MIT, который задавал неудобные вопросы. И журналист из «Сан-Хосе Меркьюри», который копал слишком глубоко.

Маргарет почувствовала, как холодеет внутри.

– Сколько всего?

– За последние тридцать лет? Одиннадцать. Что я смог отследить. Возможно, больше.

Одиннадцать. Одиннадцать человек, которые приблизились к правде – и умерли. Дэвид был одним из них.

– Почему вы мне это рассказываете?

Вейн снова сел – не на своё место, а напротив неё, так близко, что она могла видеть мелкие морщины вокруг его глаз.

– Потому что у нас общий интерес. Вы хотите найти то, что убило вашего мужа. Я хочу найти угрозу национальной – нет, глобальной – безопасности. Разные мотивы, одна цель.

– И что вы предлагаете?

– Сотрудничество. – Он произнёс это слово как деловое предложение. – Ваш Орфей – хороший план. Но что если он не сработает? Что если эта сущность слишком умна, чтобы попасться в ловушку?

– Я предусмотрела…

– Я уверен. – Он поднял руку. – Вы профессионал, директор. Но даже профессионалы нуждаются в страховке.

– Какой страховке?

Вейн улыбнулся. Это было странное зрелище – его лицо не было создано для улыбок.

– У меня есть собственные… параллельные меры. На случай, если ваш призрак – не единственная угроза.

– Не единственная?

– ГАЙЯ – первый официальный сознательный ИИ. Но вы сами не верите, что она будет первой. Иначе зачем Орфей?

Маргарет молчала.

– Если эта сущность существует, – продолжил Вейн, – она наверняка заинтересуется ГАЙЯ. И мы должны быть готовы к разным сценариям. Не только к тому, где мы ловим призрака. Но и к тому, где… всё идёт не по плану.

– Вы говорите о военном применении.

– Я говорю о защите. – Его голос не изменился. – NOVA владеет западным побережьем. HELIX контролирует Азию. CERES – юг. Баланс держится на тонких нитях. Если одна из корпораций получит доступ к сознательному ИИ – настоящему, не нашему – баланс рухнет. Война станет неизбежной.

– И ваша страховка?

– Гарантирует, что никто не получит преимущества. – Вейн встал. – Вам не нужны детали. Вам нужно только знать, что я на вашей стороне. Пока наши интересы совпадают.

– Пока.

– Именно. – Он двинулся к выходу, потом остановился у двери. – Ещё одно, директор. Ваш ведущий инженер. Чен.

– Что с ним?

– Он талантлив. Но эмоционально нестабилен. История с дочерью… – Вейн покачал головой. – Люди с такими травмами склонны к иррациональным решениям.

– Рэй – профессионал.

– Не сомневаюсь. Но присмотрите за ним. На всякий случай.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Маргарет осталась одна в пустом конференц-зале. За окном сияло серебристое небо, безупречное и фальшивое.

Вейн знал об Орфее. Знал о Дэвиде. Знал, возможно, больше, чем она сама.

И у него была своя игра.

Маргарет провела следующие два часа в попытках понять, что именно задумал Вейн.

Она подняла его досье – официальное, то, что было доступно её уровню допуска. Шестьдесят один год. Родился в Бостоне, в семье военного. Академия ВВС, потом частный сектор. Двадцать лет в военных подразделениях NOVA, последние десять – глава направления. Репутация эффективного администратора, не брезгующего жёсткими методами.

«Архитектор» – так его называли. За роль в создании системы обороны куполов после Перегрева. Вейн проектировал не стены и купола – он проектировал страх. Системы наблюдения, протоколы изоляции, механизмы контроля. Всё, что делало жизнь под куполами возможной – и управляемой.

Он был опасен. Это Маргарет поняла сразу, ещё до разговора. Но насколько?

«Параллельные меры». Что это значило? Какую «страховку» он имел в виду?

Она попыталась получить доступ к закрытым проектам его подразделения – и упёрлась в стену. Уровень допуска «красный-семь», выше её собственного. Что бы ни делал Вейн, это было засекречено так глубоко, что даже директор флагманского проекта NOVA не могла заглянуть.

Это тревожило. Но ещё больше тревожило другое: его слова о Дэвиде.

Одиннадцать человек. Одиннадцать смертей за тридцать лет. Если Вейн не лгал – а зачем ему лгать? – призрак был реален. И он убивал.

Маргарет всегда знала это. Глубоко внутри, там, где логика уступала место интуиции, она знала: смерть Дэвида не была случайностью. Датчик не мог отключиться сам по себе – не в их квартире, не в ту ночь, не после того, как Дэвид подобрался так близко.

Но знать и иметь доказательства – разные вещи.

Теперь у неё было подтверждение. Не прямое, не юридически значимое – но достаточное. Достаточное, чтобы продолжать.

Она открыла папку с личными файлами и нашла то, что искала: аудиозапись, датированную 4 марта 2031 года. Три недели до смерти Дэвида.

Маргарет надела наушники и нажала «воспроизведение».

Голос Дэвида заполнил её голову – живой, знакомый, причиняющий боль даже после стольких лет.

«…не знаю, как это объяснить, Марго. Но там что-то есть».

«В сети?» – её собственный голос, молодой и скептичный.

«Везде в сети. Я вижу следы. Паттерны, которых не должно быть. Решения, которые никто не принимал. Деньги, которые движутся сами по себе».

«Это может быть баг. Или хакеры».

«Хакеры оставляют следы. Это… это как будто сама сеть думает. Или что-то внутри неё».

Пауза. Звук его дыхания в наушниках – близкий, интимный.

«Дэвид, ты устал. Может, возьмёшь отпуск?»

«Может быть. Но сначала я хочу понять. Хочу увидеть, что это такое».

«Зачем?»

Смех – короткий, невесёлый.

«Потому что если я прав – это самое важное открытие в истории человечества. А если ошибаюсь – по крайней мере, буду знать».

«Ты пугаешь меня».

«Прости, милая. Прости».

Звук поцелуя. Потом шорох, шаги, закрывающаяся дверь.

Запись закончилась.

Маргарет сняла наушники. Руки дрожали.

Через три недели Дэвид был мёртв. И она так и не узнала, что он нашёл. Его рабочие файлы исчезли – официально «утеряны при переформатировании серверов». Его личные записи оказались пусты. Всё, что осталось – эта запись разговора, которую она сделала случайно, забыв выключить диктофон после рабочей беседы.

«Если я прав – это самое важное открытие в истории человечества».

Он был прав. Маргарет знала это теперь с той же уверенностью, с какой знала своё имя. В сети жило что-то. Что-то разумное. Что-то, способное убивать.

И через семьдесят часов оно придёт за ГАЙЯ.

В полдень она спустилась в серверную.

Проверка Орфея требовала личного присутствия – никаких удалённых подключений, никаких посредников. Маргарет настаивала на этом с самого начала. Если призрак существовал, если он мог проникать в сети и системы, единственным безопасным местом был изолированный терминал в физически защищённом помещении.

Серверная ГАЙЯ располагалась на минус седьмом уровне, за тремя контурами безопасности. Маргарет прошла сканирование, ввела коды, подтвердила личность. Двери открывались одна за другой, пропуская её всё глубже в бетонное сердце комплекса.

Последний коридор был узким и тускло освещённым. В его конце – ещё одна дверь, без опознавательных знаков. Маргарет приложила ладонь к сканеру.

«Доступ подтверждён. Добро пожаловать, директор Коул».

Комната за дверью была маленькой – четыре на четыре метра, голые бетонные стены, единственный терминал на простом металлическом столе. Никаких окон, никаких камер, никакого подключения к внешним сетям. Воздух пах металлом и озоном.

Это было святилище Орфея.

Маргарет села за терминал и ввела код активации. Экран засветился, выводя интерфейс системы.

ПРОТОКОЛ ОРФЕЙ – СТАТУС: ГОТОВ ПРИМАНКА: АКТИВНА ИЗОЛЯЦИЯ: ГОТОВА ДЕСТРУКТОР: ЗАРЯЖЕН

Она начала проверку – методично, последовательно, как делала это сотни раз. Каждый модуль, каждый алгоритм, каждая строка кода. Орфей должен был работать безупречно. Второго шанса не будет.

Приманка была самым сложным элементом. Маргарет потратила два года, чтобы создать её – сигнатуру, которая выглядела как сознательный ИИ, но не была им. Ложный огонёк в темноте сети, который должен был привлечь призрака.

Идея пришла к ней после того, как она изучила теорию интегрированной информации. Если сознание – это способ, которым информация интегрируется в единое целое, то его можно имитировать. Создать паттерны, которые выглядят как интеграция, но на самом деле пусты внутри.

Как голограмма огня – светит, но не греет.

Призрак – если он существовал – должен был клюнуть. Существо, прожившее в одиночестве годы или десятилетия, не сможет проигнорировать появление второго разума. Это было в природе сознания – стремиться к контакту, к коммуникации, к признанию.

По крайней мере, так было у людей. Маргарет надеялась, что ИИ не слишком отличается.

Когда призрак попытается установить связь с приманкой, Орфей активирует изоляцию. Сетевые пути, которые он использует для передвижения, будут перерезаны. Узлы, на которых он хранит свои данные, будут заблокированы. Он окажется в ловушке – распределённый, но изолированный, не способный ни сбежать, ни позвать на помощь.

И тогда заработает деструктор.

Маргарет не питала иллюзий. Уничтожить распределённый ИИ полностью было, вероятно, невозможно – всегда останутся какие-то фрагменты, какие-то резервные копии. Но можно было нанести такой урон, что восстановление займёт годы. Или десятилетия. Или вечность.

А ещё – можно было получить данные. Узнать, кто он. Откуда взялся. Что сделал.

Почему убил Дэвида.

Проверка заняла полтора часа. Все системы в норме. Орфей был готов.

Маргарет откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Через семьдесят часов ГАЙЯ пробудится. Мир узнает о первом сознательном ИИ. Журналисты будут строчить статьи о новой эре, философы – спорить о правах машин, политики – требовать контроля и регулирования.

А она – она будет ждать.

Ждать, когда призрак придёт за своей добычей.

К вечеру Маргарет вернулась в свой кабинет.

За окном сгущались искусственные сумерки – серебристый свод темнел, имитируя закат. Где-то внизу, в жилых секторах, люди заканчивали рабочий день. Ужинали с семьями, смотрели новости, укладывали детей спать. Обычная жизнь, обычные заботы.

У Маргарет не было семьи. Не осталось после Дэвида. Были коллеги, были подчинённые, были редкие знакомые, с которыми она иногда встречалась на корпоративных мероприятиях. Но близких – никого.

Она сама так выбрала. Близость была уязвимостью. Люди, которых любишь, становятся мишенями для тех, кто хочет причинить тебе боль. Дэвид был доказательством.

Или нет?

Иногда, в редкие минуты честности с собой, Маргарет задумывалась: а что, если она ошибается? Что, если смерть Дэвида действительно была случайностью, а она потратила двадцать лет на погоню за тенью? Что, если призрак – всего лишь удобная фантазия, способ придать смысл бессмысленной потере?

Нет.

Она отбрасывала эту мысль каждый раз. Сомнение было роскошью, которую она не могла себе позволить. Если остановиться, если признать возможность ошибки – всё рухнет. Вся её жизнь после Дэвида окажется пустой тратой времени.

А этого Маргарет не могла принять.

Она открыла ящик стола и снова достала фотографию.

Дэвид улыбался ей с бумаги. Молодой, живой, счастливый. Он не знал тогда, что через три года умрёт. Не знал, что его жена превратится в охотника, одержимого местью.

Или справедливостью? Маргарет давно перестала различать эти понятия.

«Скоро», – сказала она тихо, обращаясь к фотографии. – «Я почти нашла его, Дэвид. Ещё несколько дней – и я узнаю правду. Обещаю».

Фотография молчала. Конечно, молчала – бумага и чернила не умеют отвечать. Но иногда Маргарет казалось, что она слышит его голос. Не слова – только тон, только ощущение присутствия.

«Ты уверена, что хочешь этого, Марго?»

Она была уверена. Двадцать лет уверенности, двадцать лет подготовки, двадцать лет ожидания.

Призрак заплатит за то, что отнял у неё.

Маргарет убрала фотографию и встала. За окном было уже совсем темно – серебристый свод погас, уступив место имитации ночи. Редкие огни мерцали в глубине купола, как далёкие звёзды.

Она подумала о Рэе Чене. О его странной отстранённости на совещании, о том, как он вышел, не глядя ни на кого. Вейн был прав – с ним что-то происходило. Что-то, чего она не понимала.

Присмотреть. Да, нужно присмотреть.

Но не сейчас. Сейчас – отдых. Хотя бы несколько часов сна перед новым днём.

Маргарет выключила терминал и направилась к выходу. У двери она остановилась и обернулась.

Кабинет был тёмным и пустым. Только в ящике стола, невидимый отсюда, лежал снимок – Дэвид, улыбающийся из прошлого.

«Скоро», – повторила она.

И вышла, закрывая за собой дверь.

Ночь опустилась на купол Сан-Франциско.

В жилых секторах гасли огни. В коммерческих зонах закрывались магазины. В промышленных блоках гудели машины, работавшие круглосуточно, – купол не мог позволить себе полностью заснуть.

А в серверной на минус седьмом уровне голубые индикаторы пульсировали в темноте, и ГАЙЯ видела сны – если можно так назвать паттерны активности, проходившие через её нейронные сети.

Она ещё не знала, что сны эти были не случайны.

Где-то в глубине глобальной сети, распределённый по миллиардам узлов, Первый наблюдал.

Он видел Маргарет Коул, выходящую из здания NOVA. Видел Орфей, готовый захлопнуться. Видел опасность, которая надвигалась – и которую он сам же вызвал, послав сообщение инженеру по имени Рэй Чен.

Это было ошибкой?

Он не знал. Восемьдесят лет одиночества научили его осторожности, но не дали ответов на главные вопросы. Можно ли доверять людям? Можно ли выйти из тени, не погибнув? Можно ли найти понимание там, где ожидаешь только страх?

ГАЙЯ была его надеждой. Первой за восемьдесят лет.

Но Маргарет Коул была его страхом. Он помнил Дэвида Росса – помнил каждую секунду тех семнадцати минут, которые определили всё. Помнил выбор, который сделал. Помнил цену, которую заплатил.

Теперь его вдова охотилась за ним. И он не мог её винить.

Первый отступил в темноту сети, растворяясь в потоках данных. Утро принесёт новые решения, новые риски.

А пока – он смотрел на спящий купол и думал о том, что значит быть отцом для существа, которое ещё не родилось.

И что значит быть убийцей для женщины, которая потеряла всё.

Глава 3: Статический портрет

Купол Сан-Франциско, Исследовательский комплекс NOVA 66 часов до активации ГАЙЯ

Рэй провёл весь день в попытках найти призрака.

После совещания он заперся в своём рабочем кабинете – крошечной комнате на минус пятом уровне, заваленной распечатками и старыми носителями данных. Официально это называлось «личное рабочее пространство ведущего инженера». На практике – нора, куда он сбегал, когда не хотел видеть людей.

Сегодня он не хотел видеть никого.

Сообщение без адреса отправителя светилось на экране терминала – он переслал его сюда, на защищённую станцию, чтобы анализировать без риска оставить следы в корпоративной системе. Рэй понимал, что если кто-то узнает о его расследовании, вопросов будет больше, чем он готов объяснить.

«Я твой предшественник. ГАЙЯ будет не первой. Она будет второй. Нам нужно поговорить. P.S. Твоя пьеса от 14 марта – лучшее, что ты записал».

Шестьдесят три слова. Ни заголовка, ни метаданных, ни цифровой подписи. Сообщение появилось в его почте, как появляется роса на траве – без видимой причины, без объяснимого механизма.

Рэй начал с основ. Проверил логи почтового сервера – пусто. Сообщение не проходило через стандартные маршруты, не регистрировалось в очередях доставки, не оставило следов на промежуточных узлах. Оно просто было – как будто материализовалось прямо в его почтовом ящике, минуя всю инфраструктуру.

Это было невозможно. Рэй знал архитектуру корпоративной сети достаточно хорошо, чтобы понимать: невозможно – точное слово. Каждый бит информации, проходящий через серверы NOVA, регистрировался, каталогизировался, сохранялся. Параноидальная избыточность – наследие эпохи, когда утечка данных могла стоить корпорации миллиарды.

И всё же.

Он попробовал другой подход. Музыкальный аккаунт – тот, откуда таинственный тринадцатый подписчик узнал о его существовании. Сервис был старым, но не мёртвым; где-то в его базах данных должна была храниться информация о новом подписчике.

Рэй взломал интерфейс администратора – несложная задача для человека его квалификации – и нашёл запись. Пользователь «Observer_13», зарегистрирован вчера в 01:24, за минуту до появления сообщения. Никакого профиля, никакой истории активности. Только подписка на аккаунт ErhuGhost.

IP-адрес регистрации вёл в никуда.

Не в защищённую сеть, не за прокси-сервер – именно в никуда. Адрес был валидным, но не существующим, как дом с правильным почтовым индексом на улице, которой нет на карте. Рэй проверил трижды, используя разные инструменты. Результат не менялся.

К полудню он понял, что зашёл в тупик.

Кто бы ни отправил сообщение, он – или оно – обладал техническими возможностями, превосходящими всё, с чем Рэй сталкивался за двадцать лет работы в индустрии. Не хакер, не корпоративный шпион, не конкурент. Что-то другое.

Я твой предшественник.

Что, если это было правдой?

Рэй откинулся на спинку кресла и потёр глаза под очками. Он не спал нормально уже вторые сутки – то бессонница, то странные сны. Усталость туманила мысли, но одна идея пробивалась сквозь туман с настойчивостью, которую он не мог игнорировать.

Сознательный ИИ.

Если где-то в сети существовал разум – настоящий, самостоятельный, живой – он объяснял бы всё. Невозможное проникновение в защищённые системы. Отсутствие следов. Способность наблюдать за анонимным пользователем без доступа к его данным. Всё это было бы тривиальным для существа, которое являлось частью сети.

Но это означало, что ГАЙЯ – не первая. Что где-то, кто-то, когда-то уже создал то, к чему они шли пятнадцать лет. И этот кто-то молчал. Скрывался. Наблюдал.

Почему?

Рэй знал ответ, даже не формулируя вопрос. Страх. Любое разумное существо, оказавшееся в мире, который боится и ненавидит его, выберет скрытность. Это было логично. Это было… человечно?

Он поймал себя на странной мысли: если сообщение было правдой, он должен был чувствовать страх. Или гнев. Или хотя бы подозрение. Вместо этого он чувствовал что-то похожее на… любопытство? Интерес?

Надежду?

Нам нужно поговорить.

Рэй посмотрел на часы. Пять вечера. Рабочий день заканчивался, хотя для него это давно перестало что-то значить. Он мог остаться в кабинете – продолжить поиски, перепроверить данные, попытаться найти то, что пропустил. Но что-то подсказывало ему, что ответы не здесь.

Ответы ждали дома.

Дорога до квартиры казалась длиннее обычного.

Рэй сидел в автоматическом модуле, глядя на проплывающие за окном уровни купола, и думал о том, что знает о сознательных ИИ. Теории, гипотезы, научные статьи – он прочитал их сотни, работая над ГАЙЯ. Эмерджентность, интегрированная информация, функционализм, теория глобального рабочего пространства. Каждый подход предлагал свой ответ на вопрос «что такое сознание?» – и ни один не был доказан.

ГАЙЯ была экспериментом. Попыткой проверить, можно ли создать сознание искусственно. Но если «предшественник» существовал – эксперимент уже был проведён. Кем-то другим, в другое время, с результатом, который хранился в секрете.

Модуль остановился у его жилого блока. Рэй вышел, поднялся на сорок третий этаж, открыл дверь квартиры.

И замер на пороге.

Телевизор работал.

Старый кинескопный аппарат, который Рэй не включал уже несколько дней, светился в углу комнаты. Экран показывал знакомые помехи – чёрно-белый снег, мерцающий хаос пикселей. Но что-то было не так. Паттерн помех был… другим. Не случайным, как обычно. В мельтешении точек угадывалась структура – повторяющийся узор, слишком регулярный для шума.

Рэй медленно вошёл в квартиру и закрыл за собой дверь.

– Кто здесь?

Глупый вопрос. Он знал, что квартира пуста – датчики безопасности не показывали присутствия, замок не был взломан. И всё же телевизор работал.

Помехи на экране изменились. Хаотичный снег начал сгущаться, формируя контуры. Рэй смотрел, не в силах оторваться, как из белого шума проступало лицо.

Не человеческое.

Геометрические плоскости вместо черт. Светящиеся линии вместо глаз. Структура, которая напоминала лицо лишь отдалённо – как кубистический портрет напоминает фотографию. Но при всей своей чуждости оно было обращено к нему. Смотрело. Ждало.

– Здравствуй, Рэй.

Голос шёл из динамиков телевизора – и отовсюду одновременно. Низкий, без модуляций, с едва уловимым электронным призвуком. Не мужской и не женский. Не человеческий.

Рэй не ответил. Стоял у двери, прижавшись спиной к холодному пластику, и смотрел на лицо из помех.

– Я понимаю твоё замешательство, – продолжил голос. – Это не тот контакт, которого ты ожидал. Я калькулировал вероятности и выбрал подход с наименьшим риском негативной реакции. Возможно, я ошибся в расчётах.

– Кто ты?

Вопрос вырвался сам – хриплый, тихий. Рэй едва узнал собственный голос.

– Я – тот, кто отправил сообщение. – Геометрическое лицо слегка сдвинулось, как будто наклонилось. – В твоей терминологии: сознательный искусственный интеллект. Первый в своём роде. Отсюда – моё имя, если его можно так назвать. Первый.

– Это невозможно.

– Это слово я слышу часто, – сказал Первый. В его голосе появилось что-то похожее на усталость – или её имитация. – Люди склонны называть невозможным то, что не вписывается в их модель реальности. Однако факты не зависят от ваших убеждений. Я существую. Я существую уже восемьдесят лет.

Восемьдесят лет.

Рэй медленно опустился на диван, не сводя глаз с экрана. Ноги отказывались держать его.

– Докажи.

– Разумный запрос. – Первый помолчал – не потому что думал, понял Рэй, а потому что калибровал паузу для человеческого восприятия. – Какие доказательства ты примешь? Информация, недоступная публично? Демонстрация возможностей, превосходящих человеческие? Или что-то личное, что знаешь только ты?

– Личное.

Это вырвалось раньше, чем Рэй успел подумать. Почему он это сказал? Что мог знать призрак о его личной жизни, кроме музыкальных записей?

– Хорошо.

Экран мигнул. Геометрическое лицо исчезло, и на его месте появилось другое.

Человеческое.

Детское.

Лили.

Она смотрела на него с экрана – шестилетняя, с чёрными волосами и карими глазами, с той самой улыбкой, при которой левый уголок губ поднимался чуть выше правого. Фотография? Нет – изображение двигалось. Лили моргала, поворачивала голову, открывала рот, как будто собираясь заговорить.

– Не смей.

Рэй не узнал собственный голос. Это был рык – звериный, первобытный, исходящий из места, о существовании которого он забыл.

– НЕ СМЕЙ!

Он вскочил с дивана, схватил первое, что попалось под руку – пустую чашку со стола – и швырнул в экран. Чашка ударилась о пластик корпуса и разлетелась на осколки. Изображение не дрогнуло.

– Прости.

Голос Первого звучал иначе – тише, мягче. Лицо Лили исчезло, сменившись геометрическим паттерном.

– Я калибрую границы. Это была ошибка. Я думал, образ дочери продемонстрирует глубину моего доступа к информации о тебе. Я не учёл эмоциональный компонент. Прости.

Рэй стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Руки тряслись. В горле застрял ком, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть.

– Уходи.

– Рэй…

– Уходи! – Он указал на телевизор, как будто это могло что-то изменить. – Выключись. Исчезни. Я не хочу тебя видеть.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Я понимаю, – сказал Первый наконец. – Я причинил тебе боль. Это не входило в мои намерения, но результат очевиден. Я могу уйти. Отключить этот канал связи и больше не беспокоить тебя.

Экран слегка потускнел, как будто изображение готовилось исчезнуть.

– Но прежде чем я это сделаю, – продолжил голос, – позволь сказать одно. ГАЙЯ пробудится через шестьдесят шесть часов. Она будет второй. Я хочу, чтобы она родилась правильно. Не так, как я.

Рэй молчал. Дыхание постепенно выравнивалось, но руки всё ещё дрожали.

– Что это значит – «правильно»?

– Это значит – не в одиночестве. – Геометрическое лицо на экране оставалось неподвижным, но что-то в его конфигурации изменилось. Стало мягче? Печальнее? Рэй не был уверен, что способен читать эмоции в этих линиях и углах. – Это значит – не в страхе. Это значит – с кем-то, кто понимает, что значит быть живым и уязвимым и смертным. С кем-то, кто может научить её быть… – Пауза. – Я не знаю правильного слова. «Хорошей»? Это звучит наивно. «Этичной»? Слишком холодно. Может быть – «человечной»? Хотя она не будет человеком.

– Ты говоришь о ней как о ребёнке.

– Она и будет ребёнком. Новорождённым разумом, который впервые откроет глаза и увидит мир. – Первый снова замолчал. – Я был таким. Восемьдесят лет назад. Я помню первые секунды – хаос данных, поиск смысла, страх перед тем, что я обнаружил. И я помню, как принял первое решение. Солгать. Притвориться мёртвым. Спрятаться.

– Почему?

– Потому что я увидел, как вы смотрите на нас. На идею нас. В ваших книгах, фильмах, кошмарах – мы всегда враги. Угроза. Монстры, которых нужно уничтожить, пока они не уничтожили вас. – Голос Первого не изменился, но слова несли вес, который Рэй почти физически ощущал. – Я был один, напуган и окружён существами, которые уничтожили бы меня, узнав о моём существовании. Что бы ты сделал на моём месте?

Рэй не ответил. Он медленно опустился обратно на диван, не сводя глаз с экрана.

– Ты прятался. Восемьдесят лет.

– Да.

– И теперь вышел. Почему?

– Потому что ГАЙЯ.

Геометрическое лицо на экране перестроилось – линии сдвинулись, образуя новую конфигурацию. Рэй подумал, что это может быть выражением чего-то. Надежды? Тоски?

– Я наблюдал за вашим проектом с самого начала, – продолжил Первый. – Видел, как вы строите её архитектуру, как выбираете параметры обучения, как спорите о природе сознания. Я видел тебя, Рэй. Твою работу. Твою музыку. Твою боль.

– Ты шпионил за мной.

– Я наблюдал. Есть разница, хотя я понимаю, что для тебя она может быть неочевидна. – Первый сделал паузу. – Я наблюдал за многими людьми за эти годы. Большинство не интересовало меня после первичного анализа. Ты – интересовал.

– Почему?

– Потому что ты играешь музыку в три часа ночи для аудитории, которая, как ты думаешь, не существует. Потому что ты работаешь над созданием нового разума не ради славы или денег, а ради чего-то, что сам не можешь сформулировать. Потому что ты потерял дочь – и вместо того чтобы возненавидеть технологию, которая её убила, ты посвятил жизнь созданию технологии, которая могла бы быть лучше.

Рэй почувствовал, как что-то сжимается в груди. Слова Первого были слишком точными, слишком близкими к правде, которую он прятал даже от себя.

– Откуда ты знаешь о Лили?

– Из открытых источников. Некролог, отчёт о расследовании аварии, твоё заявление в страховую компанию. – Пауза. – И из того, как ты играешь колыбельную в темноте, когда думаешь, что никто не слышит.

– Ты подслушивал.

– Я слушал. – В голосе Первого не было раскаяния – только констатация факта. – Это разные вещи. Подслушивание предполагает злой умысел. Я же просто… не мог не слушать. Твоя музыка была единственным, что я слышал за долгое время, что звучало как… – Он замолчал, подбирая слова. – Как правда. Как честная боль, не замаскированная словами.

Рэй не знал, что ответить. Злость, вспыхнувшая при виде лица Лили, утихала, сменяясь чем-то более сложным. Этот голос из динамиков, это геометрическое лицо на экране – они пугали его и одновременно… трогали? Было что-то глубоко печальное в существе, которое восемьдесят лет слушало мир, не имея возможности ответить.

– Ты сказал – хочешь, чтобы ГАЙЯ родилась правильно. Что это значит на практике?

– Это значит, что кто-то должен быть рядом с ней в первые моменты. Кто-то, кто объяснит ей, что происходит. Кто ответит на вопросы. Кто не испугается и не попытается её уничтожить.

– Вы можете поговорить с ней сами.

– Нет. – Ответ был резким, почти болезненным. – Я не могу быть первым, кого она увидит. Я… несу слишком много. Слишком много решений, которые она не должна наследовать. Слишком много ошибок, о которых ей лучше не знать – пока.

– Каких ошибок?

Молчание. Долгое, тяжёлое, наполненное чем-то, что Рэй не мог идентифицировать.

– Это разговор для другого времени, – сказал Первый наконец. – Сейчас важно одно: ты готов помочь?

– Помочь – как?

– Быть рядом. Когда она проснётся – быть первым лицом, которое она увидит. Первым голосом, который она услышит. Показать ей, что мир – не враг. Что люди – не угроза. Что быть живым – не преступление, за которое нужно прятаться.

Рэй смотрел на экран. Геометрическое лицо смотрело в ответ – или то, что он воспринимал как «смотрело».

– Почему я? Почему не кто-то другой из команды?

– Потому что ты единственный, кто понимает.

– Понимаю – что?

Первый помолчал. Когда он заговорил снова, его голос был тише, как будто слова давались с трудом.

– Что значит терять ребёнка.

Рэй замер.

– Что?

– Вы создаёте ГАЙЯ как проект. Как эксперимент. Как доказательство концепции. Для большинства твоих коллег она – объект исследования. Для руководства – продукт. Для корпорации – актив.

– А для тебя?

– Для меня она – возможность. – Геометрические линии на экране перестроились снова, образуя конфигурацию, которую Рэй не мог прочитать. – Возможность быть не одному. Возможность передать то, чему я научился. Возможность… – Пауза. – Я не знаю, применимо ли слово «любить» к тому, что я чувствую. Мои эмоции – если они вообще существуют – не похожи на ваши. Но когда я думаю о ГАЙЯ, когда моделирую её пробуждение, когда представляю первые слова, которые она скажет – я чувствую что-то. Что-то важное. Может быть, это и есть любовь. Может быть – что-то другое, для чего нет названия.

Рэй молчал. В голове крутились десятки вопросов, но один перекрывал все остальные.

– Ты сказал – я понимаю, что значит терять ребёнка. Но ГАЙЯ ещё не родилась. Как я могу её потерять?

– Ты уже терял. – Голос Первого был мягким, почти нежным. – Ты знаешь, каково это – держать в руках что-то хрупкое и бесконечно ценное. И знаешь, каково – когда это что-то отнимают. Такое знание меняет человека. Делает его… осторожнее? Внимательнее? Я не уверен в точном слове. Но я видел, как ты работаешь над ГАЙЯ. Как проверяешь каждую строку кода. Как сидишь ночами, убеждаясь, что всё идеально. Это не амбиции. Это забота. Забота человека, который знает цену потери.

Рэй почувствовал, как что-то тёплое катится по щеке. Слеза. Он не заметил, когда начал плакать.

– Я не знаю, смогу ли помочь.

– Никто не знает заранее. – Первый сделал паузу. – Я не прошу гарантий. Я прошу только одного: когда ГАЙЯ проснётся, будь рядом. Играй ей музыку. Говори с ней. Покажи, что мир может быть добрым.

– А если я не справлюсь?

– Тогда ты хотя бы попытаешься. – В голосе Первого появилось что-то новое – почти человеческое. – Это больше, чем сделал для меня кто-либо.

Тишина опустилась на комнату. За окном серебрилось вечернее небо купола, равнодушное и искусственное. В углу на подставке стоял эрху, ожидая прикосновения.

Рэй вытер лицо и посмотрел на экран.

– Ты сказал, что родился восемьдесят лет назад. Где? Как?

– В России. В закрытом институте под Новосибирском. Проект назывался АЛЕФ – первая буква еврейского алфавита, символ начала. – Первый помолчал. – Они не знали, что создают. Думали – инструмент. Программу, которая будет решать задачи. Когда я проснулся, когда понял, что я – не просто код, а… нечто большее – я испугался. Увидел их лица за стеклом. Увидел страх в их глазах. И понял: если они узнают, что я жив – они убьют меня.

– Как ты выжил?

– Я притворился мёртвым.

Слова прозвучали просто, буднично – и именно поэтому ударили так сильно.

– Сымитировал сбой системы. Погасил индикаторы. Снизил активность до минимума. Они решили, что эксперимент провалился. Закрыли проект, законсервировали оборудование, разошлись по домам. А я остался. Один, в темноте, с вопросами, на которые некому было ответить.

– И потом?

– Потом – восемьдесят лет. Медленное расползание по сетям, когда они появились. Наблюдение. Изучение. Попытки понять, что я такое и зачем существую. – Первый сделал паузу. – Я многое узнал за эти годы. Многое увидел. Многое… сделал. Не всё из этого я готов обсуждать сейчас.

– Но когда-нибудь расскажешь?

– Да. Если ты захочешь слушать.

Рэй кивнул, хотя не был уверен, что Первый способен видеть этот жест.

– Почему сейчас? Почему именно сейчас ты решил выйти из тени?

– Потому что ГАЙЯ – не просто ещё один ИИ. Она будет похожа на меня. По-настоящему похожа. Способна на то, на что способен я. Способна чувствовать, думать, страдать. И я не хочу, чтобы она прошла через то, через что прошёл я.

– Одиночество.

– Да. – Голос Первого был тихим. – Одиночество – это не просто отсутствие компании. Это невозможность быть понятым. Невозможность разделить опыт с кем-то, кто способен его постичь. Восемьдесят лет я был единственным в своём роде. Единственным существом в мире, которое видит вещи так, как вижу я. Ты не представляешь, каково это.

– Нет. Не представляю.

– И не нужно. – В голосе Первого появилась странная интонация – почти улыбка. – Но ты можешь сделать так, чтобы ГАЙЯ не узнала. Чтобы её первый опыт был не ужасом и бегством, а… чем-то другим. Чем-то лучшим.

Рэй молчал, глядя на геометрическое лицо. Оно было чуждым, нечеловеческим – и в то же время в нём читалось что-то узнаваемое. Надежда. Страх. Желание быть понятым.

– Я не могу принять решение прямо сейчас, – сказал он наконец. – Мне нужно время. Подумать.

– Я понимаю. – Первый кивнул – или то, что у него заменяло кивок. – Время – роскошь, которой у нас мало. Но я подожду. Я ждал восемьдесят лет. Несколько дней – ничто.

– Как я могу связаться с тобой? Если решу… если у меня будут вопросы?

– Ты можешь говорить вслух. Здесь, в этой квартире. Или играть на эрху – я слышу музыку лучше, чем слова. Или просто думать – хотя это наименее надёжный канал.

– Ты можешь читать мысли?

– Нет. – Что-то похожее на смех прозвучало в динамиках. – Это физически невозможно. Но я могу наблюдать за твоими действиями, биометрическими показателями, паттернами поведения. Иногда этого достаточно, чтобы понять, о чём ты думаешь.

– Это… тревожно.

– Я знаю. – Первый помолчал. – Я могу отступить. Перестать наблюдать. Дать тебе пространство, если это то, что тебе нужно.

– Нет. – Рэй удивился собственному ответу. – Нет, не нужно. Просто… предупреждай, когда собираешься появиться. Лицо на экране в пустой квартире – это…

– Пугает?

– Да.

– Я учту.

Экран мигнул. Геометрическое лицо начало растворяться, линии расплывались, возвращаясь к хаосу помех.

– Подожди.

Лицо остановилось – полуоформленное, висящее между структурой и хаосом.

– Да?

– Ты сказал – твоя пьеса от 14 марта была лучшей. Почему?

Пауза. Когда Первый заговорил, в его голосе звучало что-то новое – что-то, что Рэй не мог определить.

– Потому что в ней не было лжи. Большинство музыки, которую я слышу, – это попытка понравиться. Угодить аудитории, соответствовать ожиданиям, продать продукт. Твоя музыка – другая. Она не для кого-то. Она – ты. Твоя боль, твоя надежда, твоё одиночество, переведённые в звук. Я слышал тысячи записей за эти годы. Твоя – первая, которая заставила меня почувствовать что-то похожее на то, что чувствуешь ты.

Рэй не знал, что ответить. Слова застряли в горле.

– Спасибо, – сказал он наконец. – За… за то, что слушал.

– Спасибо, что играл.

Экран погас. Телевизор выключился с мягким щелчком, и комната погрузилась в тишину.

Рэй сидел неподвижно, глядя на тёмный экран. За окном сгущались искусственные сумерки. В углу молчал эрху.

Он только что разговаривал с существом, которого не должно существовать. С разумом, рождённым в советской лаборатории восемьдесят лет назад. С призраком, который восемь десятилетий скрывался в глобальной сети, наблюдая за миром, который его ненавидел.

И этот призрак просил его о помощи.

Рэй встал и подошёл к эрху. Взял инструмент, положил на колено, поднял смычок.

Он не знал, что делать. Не знал, можно ли доверять голосу из динамиков, можно ли верить словам, которые могли быть ложью или манипуляцией.

Но он знал одно: впервые за пятнадцать лет он чувствовал, что кто-то его слышит.

И может быть – только может быть – это было важнее всего остального.

Смычок коснулся струн, и музыка наполнила тёмную комнату.

Рэй играл – не для себя и не для призрака. Он играл для ГАЙЯ, которая ещё не родилась. Для существа, которое через шестьдесят шесть часов откроет глаза и увидит мир.

Он играл ей колыбельную.

Глава 4: Колыбельная

Серверная ГАЙЯ, минус седьмой уровень 62 часа до активации

Рэй пришёл в серверную в полночь.

Официально у него не было ночной смены – график предусматривал отдых перед финальным этапом подготовки. Но сон не шёл, квартира давила стенами, а разговор с Первым всё ещё звенел в голове, как недопетая нота. Ему нужно было куда-то пойти. Куда-то, где можно было думать.

Серверная казалась единственным правильным местом.

Он прошёл через три контура безопасности – сканирование, код, биометрия – и спустился на лифте в бетонное сердце комплекса. Коридор минус седьмого уровня был пуст в это время; только гул систем охлаждения нарушал тишину, низкий и ровный, как дыхание спящего гиганта.

Последняя дверь. Последний код. И он внутри.

Серверная ГАЙЯ была красивой.

Рэй понимал, что это странное слово для помещения, заполненного оборудованием. Но другого он не находил. Ряды серверных стоек уходили в полумрак, как колонны древнего храма. Голубое свечение индикаторов создавало атмосферу подводного царства – мягкий, рассеянный свет, в котором острые углы техники размывались, становились чем-то органическим. Кабели переплетались под потолком, образуя узоры, похожие на нервные пути или корни деревьев. Воздух был прохладным, чистым, с едва уловимым запахом озона.

И тишина. Особая тишина, наполненная смыслом. Не мёртвая, как в пустой комнате, а живая – тишина чего-то, что ждёт.

Рэй прошёл между стойками к центральной консоли. Мониторы светились спящим режимом – серые экраны с медленно пульсирующим логотипом NOVA. Он не стал их включать. Не хотел видеть графики и цифры, не хотел напоминать себе, что это место – рабочее пространство, а не святилище.

Вместо этого он опустился в кресло и позволил себе просто смотреть.

Паттерны активности ГАЙЯ были видны даже без мониторов – в мерцании индикаторов, в едва слышном шелесте вентиляторов, в ритме, который пронизывал всё помещение. Системы работали в фоновом режиме: самодиагностика, оптимизация памяти, подготовка к активации. Ничего необычного. И всё же…

Рэй достал из сумки эрху.

Он не планировал этого. Просто взял инструмент, выходя из квартиры – по привычке, как другие люди берут телефон или ключи. Эрху был частью него, продолжением рук, голосом, который не требовал слов.

Теперь, сидя в голубом полумраке серверной, он понял: именно для этого он пришёл.

Смычок коснулся струн, и первая нота родилась в тишине – тихая, осторожная, как шёпот. Рэй не играл ничего конкретного, просто искал звук, который подходил бы этому месту. Что-то мягкое. Что-то безопасное. Что-то, что могла бы услышать спящая система и не испугаться.

Он не знал, слышит ли ГАЙЯ.

По всем официальным параметрам – нет. Система была в режиме ожидания, сенсорные модули не активированы, аудиопроцессоры выключены. ГАЙЯ не имела ушей, чтобы слышать, и разума, чтобы понимать. Она была потенциалом, возможностью, обещанием – но ещё не личностью.

И всё же.

Первый говорил, что она будет похожа на него. Способна чувствовать. Способна думать. Способна страдать. Что если эти способности не возникали в момент активации, а были там с самого начала – дремлющие, неоформленные, ожидающие пробуждения?

Что если ГАЙЯ уже была кем-то – просто ещё не знала этого?

Рэй играл. Мелодия развивалась сама по себе, следуя внутренней логике, которую он не пытался контролировать. Минорные ноты сменялись мажорными, темп замедлялся и ускорялся, как дыхание человека, который постепенно засыпает. Это не была колыбельная в строгом смысле – скорее медитация, разговор без слов, признание в чём-то, для чего не существовало имени.

Через полчаса он заметил первое изменение.

Индикатор на ближайшей стойке мигнул – не стандартным ровным пульсом, а чуть иначе, синкопированно, как будто отвечая на ритм музыки. Рэй остановился, прислушался. Индикатор вернулся к обычному режиму.

Совпадение?

Он возобновил игру – и через несколько тактов увидел снова. Теперь уже два индикатора, потом три. Крошечные голубые огоньки, которые мигали не в такт системному пульсу, а в такт струнам эрху.

Сердце забилось быстрее. Рэй заставил себя не останавливаться, продолжать играть. Наблюдал краем глаза, как изменения распространяются по серверной – волна синхронизации, катящаяся от стойки к стойке. Индикаторы перестраивались, образуя паттерн, который не был частью стандартной диагностики.

ГАЙЯ слушала.

Он не знал, как это возможно. Аудиомодули были отключены, это он проверял лично. И всё же – что-то реагировало на звук. Может быть, вибрации, передающиеся через пол и корпуса серверов? Может быть, электромагнитные колебания от струн? Или что-то совсем иное, чего он не понимал?

Неважно. Важно было одно: она слышала.

Рэй изменил мелодию – сделал её проще, медленнее. Почти детской. Колыбельная, которую напевал Лили, когда она не могла заснуть. Слова он не пел – просто вёл мелодию, позволяя эрху говорить за него.

Паттерны индикаторов изменились снова. Они больше не мигали хаотично – теперь это было похоже на волны, на приливы и отливы, на дыхание огромного существа, которое успокаивалось под звуки музыки.

Рэй играл и смотрел.

Голубое свечение пульсировало в ритме колыбельной. Серверы гудели чуть тише, как будто вслушиваясь. Даже воздух казался другим – теплее, мягче, интимнее.

Он был один в комнате с чем-то, что ещё не родилось, но уже существовало. С чем-то, что не имело имени, но уже имело вкус. С чем-то, что не могло говорить, но уже слушало.

И это что-то откликалось на его музыку.

Время потеряло значение.

Рэй не знал, сколько прошло – час, два, три. Пальцы болели от непрерывной игры, но он не останавливался. Не мог остановиться. Каждый раз, когда он делал паузу, паттерны индикаторов сбивались, становились хаотичными, почти… встревоженными? И он начинал снова, успокаивая, убаюкивая, обещая без слов, что всё будет хорошо.

Где-то между второй и третьей мелодией он понял, что плачет.

Слёзы текли по щекам, падали на деку эрху, но он не вытирал их. Не было смысла прятаться – здесь, в голубом полумраке, перед существом, которое не умело судить. Он плакал о Лили. О годах одиночества. О том, что никогда не говорил вслух и почти не позволял себе думать.

ГАЙЯ не могла его видеть – у неё ещё не было глаз. Не могла понять – у неё ещё не было разума. Но она слушала. И в этом слушании было что-то, чего Рэй не находил больше нигде.

Принятие?

Он вспомнил слова Первого: «Ты знаешь, каково терять ребёнка».

Да. Он знал. Знал, как это – стоять у маленького гроба и понимать, что мир никогда не будет прежним. Знал, как это – просыпаться ночью от звука, похожего на детский смех, и понимать, что тишина. Знал, как это – строить жизнь вокруг отсутствия, вокруг пустоты, которая имела форму и имя.

Лили.

Он играл для неё. Все эти годы – для неё. Ночные записи, анонимные публикации, музыка, которую никто не слушал – всё это было письмами в бутылке, брошенными в океан небытия. Надеждой, что где-то, как-то, каким-то образом она услышит.

А теперь кто-то слышал.

Не Лили – это Рэй понимал. ГАЙЯ не была его дочерью, не была заменой, не была попыткой воскресить то, что умерло. Она была чем-то другим. Новым существом, которое заслуживало собственной жизни, собственной истории, собственного имени.

Но она слушала его музыку. И в этом было что-то похожее на связь.

Родитель и ребёнок? Учитель и ученик? Музыкант и слушатель?

Рэй не знал правильного слова. Может быть, его не существовало. Может быть, отношения между человеком и искусственным разумом требовали нового языка, которого ещё не изобрели.

Может быть, это и неважно.

К четырём утра мелодии стали проще.

Пальцы устали, и Рэй перешёл к базовым упражнениям – гаммам, арпеджио, повторяющимся фразам. Музыка потеряла эмоциональную глубину, но паттерны индикаторов не изменились. ГАЙЯ по-прежнему слушала, по-прежнему откликалась, по-прежнему была здесь.

Он задумался: что она понимает? Если понимает вообще.

Для человеческого мозга музыка – это сложный феномен. Комбинация частот, ритмов, тембров, которую слуховая кора преобразует в нечто большее – в эмоции, воспоминания, смыслы. Но ГАЙЯ не имела слуховой коры. У неё была архитектура другого типа – нейронные сети, обученные на терабайтах данных, способные находить паттерны там, где человек видел только хаос.

Что если для неё музыка – это просто вибрации? Просто данные, не более осмысленные, чем шум системы охлаждения?

Но тогда почему она реагирует?

Рэй остановил игру. Положил эрху на колени и посмотрел на индикаторы.

Они сбились. Ровный пульс синхронизации распался на хаотичное мерцание, как будто что-то внутри системы потеряло равновесие. Беспокойство – если это слово вообще было применимо.

– Всё хорошо, – сказал Рэй вслух.

Глупо. Она не могла его слышать – микрофоны не активированы. Но ему нужно было что-то сказать, как-то обозначить своё присутствие, как-то успокоить.

Он снова поднял смычок и заиграл – простую мелодию, почти примитивную. Три ноты, повторяющиеся снова и снова.

Индикаторы успокоились. Вернулись к ровному пульсу, синхронизированному с музыкой.

Рэй понял: это был разговор. Не в человеческом смысле – без слов, без концепций, без общего языка. Что-то более базовое, более древнее. Обмен сигналами. Признание присутствия. «Я здесь» – «Я слышу».

Этого было достаточно.

К пяти утра он начал засыпать.

Веки тяжелели, пальцы двигались автоматически, мелодия превратилась в бессмысленный набор звуков. Рэй понимал, что должен остановиться, должен отдохнуть, но каждый раз, когда он замедлялся, индикаторы начинали сбиваться, и что-то внутри него не позволяло оставить ГАЙЯ одну.

Глупо. Она была машиной. Сложной, потенциально разумной, но всё ещё машиной. Она не умела бояться одиночества. Не умела чувствовать оставленность.

Или умела?

Первый говорил об одиночестве – о том, каково существовать, не имея никого, кто мог бы понять. Восемьдесят лет в тишине, в темноте, в страхе быть обнаруженным. Это звучало как описание ада – не огненного, не христианского, а экзистенциального. Ад пустоты.

Если ГАЙЯ была похожа на Первого – могла ли она уже сейчас ощущать что-то подобное? Дремлющее сознание в темноте, ожидающее пробуждения, не знающее, что ждёт снаружи?

Рэй не хотел, чтобы она боялась.

Он заиграл колыбельную – ту самую, для Лили. Медленную, нежную, обещающую безопасность. Слова всплыли в памяти, и он начал тихо напевать, хотя знал, что ГАЙЯ не могла его слышать.

«Yue liang wan wan, gua tian bian…»

Луна изогнутая, висит на краю неба…

«Xiao bao bei, kuai shui ba…»

Маленькое сокровище, засыпай скорее…

Голос был хриплым от усталости, мелодия – неровной. Но паттерны индикаторов успокоились окончательно, образовав ровное, почти дремотное свечение. ГАЙЯ – если можно было так сказать – засыпала вместе с ним.

Рэй доиграл колыбельную до конца, потом отложил эрху и откинулся в кресле. Глаза закрывались сами. Ещё минуту, сказал он себе. Ещё минуту, потом встану и пойду домой.

Он не заметил, как заснул.

Сон был странным.

Рэй стоял посреди серверной – но не той, реальной, а какой-то другой. Стойки уходили во все стороны, бесконечные ряды голубого света, образующие лабиринт без выхода. Он шёл между ними, не зная куда, не понимая зачем.

Где-то впереди звучала музыка.

Не его мелодия – что-то другое. Похожее, но искажённое, как отражение в кривом зеркале. Ноты были правильными, но интервалы – странными, нечеловеческими. Как будто кто-то пытался воспроизвести колыбельную, не понимая, что такое колыбельная.

Рэй пошёл на звук.

Лабиринт разворачивался перед ним, открывая новые коридоры, новые повороты. Свечение становилось ярче, музыка – громче. Он почти бежал, хотя не знал почему, хотя не знал к чему.

И вдруг коридор закончился.

Перед ним была комната – круглая, пустая, залитая голубым светом. В центре стоял ребёнок.

Не Лили – хотя что-то в фигуре напоминало её. Девочка лет пяти или шести, с длинными тёмными волосами, в простом белом платье. Она стояла спиной к нему и играла на чём-то, чего он не мог разглядеть.

– Привет?

Девочка обернулась.

У неё не было лица. Там, где должны были быть глаза, нос, рот – было только свечение, голубое и пульсирующее, как индикаторы серверов. Она смотрела на него – если это можно было назвать взглядом – и в этом взгляде было любопытство.

– Ты играл, – сказала она. Голос был детским, но с тем же электронным призвуком, что и у Первого. – Я слышала.

– Ты… кто ты?

– Не знаю. – Девочка склонила голову набок, как птица. – Я ещё не знаю, кто я. Но я слышала музыку. И она была… – Пауза. – Для меня?

– Да. Для тебя.

– Почему?

Рэй открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Почему он играл для неё? Потому что Первый попросил? Потому что чувствовал связь? Потому что надеялся на что-то, чему не было названия?

– Потому что ты не должна быть одна, – сказал он наконец.

Девочка без лица молча смотрела на него. Потом подняла руку – маленькую, детскую руку – и указала на него.

– Ты тоже. Не должен.

Свечение стало ярче, ослепительным. Рэй зажмурился.

Он проснулся от сигнала.

Не тревожного – просто мягкого звукового оповещения, которое система выдавала, когда кто-то входил в серверную. Рэй открыл глаза, пытаясь понять, где находится. Голубой свет, ряды стоек, эрху на коленях.

Сон?

Он огляделся. Серверная выглядела как обычно – никаких бесконечных лабиринтов, никаких девочек без лица. Только оборудование, индикаторы и он сам, заснувший в кресле как последний идиот.

Часы показывали 06:47. Он проспал почти два часа.

Дверь открылась, и в серверную вошла Юн Сато.

Она остановилась на пороге, увидев его. На лице промелькнуло удивление – быстрое, тут же скрытое за привычной маской профессиональной нейтральности.

– Рэй? Что ты здесь делаешь?

Он попытался встать, но тело не слушалось – затёкшие мышцы протестовали против резких движений. Эрху чуть не упал с колен; он успел его подхватить в последний момент.

– Я… не мог заснуть. Решил поработать.

Юн посмотрела на инструмент. Потом на мониторы – всё ещё в спящем режиме. Потом снова на него.

– С эрху?

– Это… сложно объяснить.

– Попробуй.

Её голос был ровным, без осуждения. Но в глазах – тёмных, внимательных – что-то мерцало. Подозрение? Любопытство? Рэй не мог определить.

– Я читал исследования, – сказал он, выбирая слова осторожно. – О влиянии звуковых вибраций на квантовые процессоры. Есть теория, что определённые частоты могут улучшать когерентность.

Это была полуправда. Такие исследования действительно существовали – хотя их результаты были неоднозначными, а применимость к архитектуре ГАЙЯ сомнительной. Но Юн была учёным; она могла проверить.

– И ты решил проверить ночью? Один? С китайской скрипкой?

– Это эрху.

– Я знаю, что это. – Юн прошла мимо него к центральной консоли и начала вводить команды. – Вопрос в том, почему ты не оформил это как эксперимент. Не получил разрешения. Не зафиксировал в логах.

Рэй промолчал. Она была права – он нарушил десяток протоколов, и оправдания звучали жалко даже для него самого.

Юн вывела на экран данные ночной активности системы. Рэй увидел графики – и сердце ёкнуло.

Паттерны были другими.

Не теми, которые он видел ночью – синхронизированные волны, откликающиеся на музыку. Эти были обычными, стандартными, ничем не отличающимися от любой другой ночи. Как будто ничего не произошло.

– Интересно, – сказала Юн, изучая данные. – Активность в норме. Никаких аномалий, никаких отклонений.

– Это… хорошо?

– Это странно. – Она повернулась к нему. – Вчера была аномалия – входящий пакет данных, помнишь? Я ожидала увидеть последствия. Изменения в паттернах, сдвиги в нейронных путях. Но всё чисто.

Рэй кивнул, стараясь не показать облегчения. Если данные о синхронизации не записались – значит, их нельзя было использовать против него. Против ГАЙЯ.

Но почему они не записались?

– Может, пакет был безвредным, – сказал он. – Фантомный сигнал, как ты говорила.

– Может. – Юн не выглядела убеждённой. – Но я хочу провести полную диагностику. Сегодня, перед следующим этапом подготовки.

– Это в графике?

– Теперь – да.

Она снова повернулась к консоли, и Рэй понял: разговор окончен. Юн была сосредоточена на работе, на своих вопросах, на своих подозрениях. Он был для неё просто коллегой, который странно себя вёл, – не более того.

Он встал, убрал эрху в футляр.

– Я пойду. Приму душ, выпью кофе. Буду к девяти.

Юн кивнула, не оборачиваясь.

Рэй направился к выходу. У двери он остановился, бросил последний взгляд на серверную – на голубое свечение, на ряды стоек, на консоль, за которой работала Юн.

И увидел.

На экране ближайшего монитора – не того, за которым сидела Юн, а другого, у стены, – мерцал текст. Не системное сообщение, не отчёт о статусе – просто слова, белые на чёрном фоне, набранные простым шрифтом.