Читать онлайн Цикл «Славянское фэнтези» : Книга 1. Чемпион и Спора бесплатно

Пролог: Два огня. Память кулаков

Боль была его старым знакомым. Он знал ее вкус: острый укус рассеченной брови, глухой гул сломанной кости, огненную волну растянутой связки. Но эта боль… была иной. Она не приходила извне. Она пульсировала внутри, под левыми ребрами – тупое, теплое, живое биение чужого сердца.

Спора.

Слово всплыло из темных вод чужой памяти. Вспышка: панический бег под сенью древних деревьев, жгучий холодок в груди, падение, предсмертный хрип… Потом – тишина. Пустота. И он, цепляющийся за эту пустоту.

Он открыл глаза. Низкие, почерневшие бревна. Рассветная пыль танцевала в луче света. Запах нищеты, дыма и трав.

ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ: ПЕРВЫЙ РИНГ. ГОЛОД.

Прежде чем он успел оценить слабость нового тела, память ударила внезапно и ярко.

Ему семнадцать. Подвальный зал, вонь пота, крови и возбуждения. Гул толпы – не тысячи, а жалкие десятки зевак, но для него это звук самой Вселенной. Он не «чемпион» еще. Он – голод. Голод на победу, на признание, на выход из той серой ямы, что зовется жизнью. Его противник – здоровенный детина с татуировками, уже смеется, разминая шею.

Гонг. Не удар, а взрыв внутри. Весь мир сужается до квадрата света под тусклой лампой. Страх острый, как лезвие, но он его глотает, превращает в топливо. Он не бьет – он ввинчивается внутрь, ловит ритм, как мелодию. Первый пропущенный удар (щелчок, звон в ушах). Второй (привкус меди). Но он уже внутри дистанции. Его кулаки – не кулаки, а молоточки, отбивающие нужный такт по корпусу, по рукам. Он не сильнее. Он – настойчивее. Голоднее.

И тот момент, когда в глазах противника смех сменяется сначала недоумением, потом раздражением, а потом – первой искоркой неуверенности. Этот момент слаще любого удара. Это был не бой. Это был ритуал посвящения. Он вышел из клетки с разбитой губой, трясущимися руками и абсолютной, кристальной ясностью: он нашел свое место в мире. Здесь, где все решают воля, терпение и умение терпеть боль. Он будет королем здесь. Он чувствовал силу, текущую по жилам, молодую, необузданную, обещающую бесконечный рост.

Голод был удовлетворен. Началась жажда.

Воспоминание отступило, оставив во рту призрачный вкус крови и триумфа. Он сжал ладонь. Худые, слабые пальцы. Никакой мышечной памяти, никакой мощи. Только чужая, тощая конечность. И та самая, инородная пульсация под ребрами.

Часть 1: Пробуждение в пепле

– Очнулся, барчук-несчастливчик? – скрипучий голос старухи Марфы вернул его в покосившуюся избу.

Он поднялся, игнорируя головокружение. Оцени ресурсы. Тело – инструмент. Плохой, но единственный.

– Спасибо.

– Не за что. Мертвого барина хоронить – морока. Только не дури больше. Спора в тебе дремлет. Пока.

Он коснулся груди. Под кожей что-то слабо шевельнулось в ответ. Не больно. Любопытно. Как питомец.

На улице – грубый смех, бряцанье. Пришли «позубоскалить». Гришка с дубиной.

Чемпион встал. Ноги дрожали, но внутри вспыхнул холодный, знакомый огонь. Он шагнул навстречу. Один шаг. Взгляд – плоский, измерительный, без страха. Взгляд с того ринга.

– Уходи. Пока я добр.

Ярость на лице Гришки. Занесенная дубина. И.. взгляд, прилипший к его кулаку.

По костяшкам проползли тончайшие, сизые нити живого плюща. Шевельнулись.

Магия.

Ужас в глазах хулиганов сменил агрессию. «Зараженный! Лесной!» Они бежали.

Тишина. Он разжал ладонь. Растение втянулось, оставив покалывание. А под сердцем – волна теплого, довольного трепета. И тот самый шепот: «Корми… Корми меня их страхом».

ВОСПОМИНАНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ: ПОСЛЕДНИЙ РИНГ. ПЕПЕЛ.

И тут, в ответ на этот внутренний, чуждый голос, хлынула вторая память. Не светлая, а выжженная.

Ему тридцать пять. Не «чемпион» уже, а «бывший». Его имя на афише – еще строчка, но уже мелким шрифтом. «Легенда» – для пресс-релиза. «Динозавр» – для букмекеров. Больше не голод и не жажда. Одна усталость. Глухая, костная. Каждый сустав ноет воспоминанием о старых травмах. Удар уже не взрыв – это тяжелый молот, от которого звенит все тело. Скорость ушла. Осталась лишь выношенная до автоматизма техника и упрямство. Противник – молодой, голодный, быстрый. Тот самый «голод», каким был он сам двадцать лет назад.

Он видит свои удары. Они все еще точны. Но противник уже не там, куда они летят. Он словно дерется с призраком собственной молодости, который насмешливо уворачивается. Пропущенный удар в печень (тупая, разливающаяся волна тошноты). Второй – в челюсть (мир гасится на миг, вспыхивая белыми искрами). Он держится на ногах только силой воли. На той самой, что когда-то вела его к победам. Теперь она просто не дает ему упасть раньше времени.

И самый страшный момент – не физическая боль. А тот миг, уже в поздних раундах, сквозь опухший глаз и гул в голове, когда он ловит в толпе чей-то взгляд. Не восторженный, не сочувствующий. Скучающий. Зритель зевает. Его бой, его жизнь, его агония – всего лишь фон для чьего-то вечера. В этом взгляде – вся «жалкая жизнь», о которой он думал перед концом. Он стал предсказуемым. Стал историей. Стал ничем.

Гонг. Не победа. Не поражение. Констатация. Он сидит в углу, тренер что-то говорит, но слов не слышно. Только свист в ушах и вкус крови – своей, чужой, все едино. Сила, что когда-то лилась рекой, теперь – пересохшее русло. Больше не будет роста. Только угасание. Это и было концом. Не смертью тела, а смертью смысла. Последняя мысль перед тем, как он попрощался с той жизнью: «И это всё?»

Часть 3: Новый вызов. Новый голод.

Воспоминание отхлынуло, оставив послевкусие пепла и пустоты. Ту самую пустоту, в которую он и шагнул. Но теперь… теперь в этой пустоте пульсировало что-то живое. Чужое. Дающее странную, опасную силу.

Он повернулся к Марфе, которая внимательно наблюдала за ним.

– Собираюсь жить, – сказал он, и голос его окреп. Не от силы в теле, а от решения в душе. – Сначала понять, что я теперь. Потом – выкурить призрака из моего дома. Говори. Почему барон Ваня был дурачком? Настоящие причины.

Марфа кивнула, будто ждала этого вопроса.

– Причины были. Родители твои… любопытными сверх меры были. В лес ходили не за дровами. Что-то искали. Или ОНО их нашло. А Ваня… после их смерти – будто свет в голове погасили. Тусклый стал. – Она прищурилась. – А ты… ты опять горишь. И огонь тот двойной. Свой… и лесной. Лес такое учует. Ему такие нужны – с двойным сердцем. Для своих дел.

С леса, словно в ответ, донесся протяжный, древний волчий вой.

Бывший чемпион подошел к окну. Смотрел на темную громаду леса. Не на ринг с тысячами зрителей. На ринг без правил, без гонгов, без аплодисментов. Где ставка – не пояс, а сама душа. Где боль – не от кулаков, а от древней магии, прорастающей сквозь плоть.

И впервые за долгое время – в обеих жизнях – он почувствовал не усталость, не пепел. Он почувствовал голод. Тот самый, первобытный и острый, что вел его к первому бою. Голод на новую силу. На победу в игре, где правила еще предстоит узнать. На жизнь, которая больше не будет жалкой.

Он улыбнулся. Не доброй улыбкой. Улыбкой бойца, услышавшего вызов, от которого стынет кровь, но от которого по спине бегут мурашки азарта.

Первый раунд на новом ринге уже шел. И он больше не был «бывшим». Он был голоден. А у него под сердцем бился союзник, который кормился тем же.

Глава 1. Первая тень и корни

Утро началось не с боли, а с ее осознанного поиска.

Он проснулся еще до рассвета, когда серый свет только начал размывать черноту за окном. Инстинкт. Расписание тренировок, вбитое в подсознание за два десятилетия, пережило смерть и перерождение. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. К телу. К миру.

1. Тело: Головокружение прошло. Слабость осталась, но теперь она была конкретной – дрожь в бедрах, пустота в мышцах пресса, непривычная легкость в костях. Он мысленно прошелся по «карте» старых травм своего прошлого тела – разбитые хрящи в коленях, притирающаяся лопатка, шрам над бровью. Ничего. Чистый лист. «Спасибо, Ваня. За это, по крайней мере»

2. Спора: Она была здесь. Не пульсировала активно, а дремала – теплое, компактное ядро странного комфорта под ребрами. Как котенок, свернувшийся у сердца. Опасный, ядовитый котенок.

Он встал. Пол под босыми ногами был холодным и неровным. Первое упражнение – баланс. Просто стоял, глаза закрыты, выравнивая дыхание. Не боевая стойка, а фундамент. Пять минут. Потом начал медленные, плавные приседания, держась за край стола. Мышцы горели жалким, постыдным огнем уже на десятке. «Ноль. Я в точке ноль» Мысль не вызвала отчаяния. Вызвала холодный расчет. От нуля есть только один путь – наверх.

– Зачем маешься-то, барчук? – с печи донесся сонный голос Марфы. – Лежал бы, силы копил.

– Сила не копится, – отрывисто бросил он, продолжая. Пот катился по вискам. – Она делается. Каждое утро. Маленькими шагами.

– Шаги… – старуха фыркнула, но встала и начала растапливать печь. – В лес шагнешь – там тебя и шаги слопают. Незваных гостей лес не любит. Особенно таких… двойных.

Он остановился, опершись о стол. Дышать было тяжело.

– Что значит «двойных»?

– Душа-то у тебя не местная. Спора – лесная. Лес это чует. Как волк чужак в стае. Будет проверять. Или гнать. Или… приручать.

Слово «приручать» прозвучало особенно зловеще. Он выпрямился, подошел к кадке с водой, плеснул в лицо. В жидком отражении на поверхности угадывалось худое, бледное лицо с темными кругами под глазами и странно-чужим, жестким выражением. Не Ваня. Еще не я. Промежуточный вариант.

– Расскажи про поместье, – потребовал он, вытираясь. – Про призрака. Конкретно.

Заваривая чай из горьких трав, Марфа рассказывала обрывками, словно боялась сложить полную картину.

– После того как старые барин с барыней… отправились в лес и не вернулись, Ваня остался один. Слуги разбежались кто куда, часть в деревню подался. Поначалу он там жил, в усадьбе. А потом… началось. Стоны по ночам. Холод, от которого кости ломит. Посуда сама разбивалась. А однажды кухарка, что заходила его проведать, увидела в зеркале не свое отражение, а барынино – бледное, с черными дырами вместо глаз. Девка с криком убежала и через три дня померла – с тоски, говорят. С тех пор в дом не ступает нога человеческая. Ваня оттуда сбежал с одним узелком. И будто последний разум из него вышел вместе со страхом.

– Что призрак хочет?

– Кто его знает. Может, покоя. Может, мщения. А может… он не призрак вовсе, а что похуже. Охрана какая. Чтобы любопытные носы не совали.

Мысль работала, отбрасывая суеверный страх. «Охрана. Значит, что-то охраняет. Книги? Артефакты? Правду о смерти родителей?» Это меняло дело. Призрак превращался из мистической угрозы в конкретное препятствие. А препятствия можно преодолеть. Изучить. Обойти.

Завтрак был скудным: черствый хлеб и тот самый горький чай. Но чемпион ел методично, чувствуя, как крошечные порции энергии растекаются по телу. Его взгляд упал на трещину в полу, из которой пробивался тонкий, чахлый росток травы.

Корни.

Он протянул руку, почти неосознанно, сосредоточившись не на самой травинке, а на том, что скрыто – на тончайшей сети жизни под полом, во влажной темноте. Он представил, как его собственная, чужая энергия – тепло споры – стекает по руке, как сок по стеблю.

Сначала ничего. Потом – легкое покалывание в кончиках пальцев. И трещина в полу шевельнулась. Не травинка, а сама земля вокруг нее. Еще один росток, бледный и поспешный, пробился наружу, затем второй. Они потянулись к его пальцам, как щенки к теплу.

– Ишь ты, – беззвучно прошептала Марфа, застыв с кружкой в руке.

Он почувствовал это не кожей, а чем-то глубже. Корни под полом. Они были слабыми, короткими, но их было много Целая скрытая паутина. И спора внутри него отозвалась радостной, жадной волной. Ей нравилось это. Нравилось повелевать, тянуть к себе, питаться

Внезапно, его охватила не физическая, а ментальная усталость. В глазах помутнело. Он разжал ладонь, разорвав хрупкий контакт. Ростки замерли. Связь оборвалась.

– На первый раз хватит, – сказала Марфа, ставя перед ним кружку. – Лесную силу зря не трать. Она не бездонная. И чем больше берешь, тем больше она тебя берет. Баланс, милок.

Баланс. Ключевое слово. Он кивнул, делая глоток. Теперь он знал два факта: сила была реальной. И она имела цену.

План начал формироваться в голове, кристаллизуясь, как знакомые схемы боя.

Фаза 1: Укрепление базы. Нужно сделать из избы хоть какую-то крепость. Использовать магию растений для создания простейшей защиты. Сеть колючего хмеля под окнами? Грибы-часовые, реагирующие на чужое прикосновение?

Фаза 2: Разведка. Сходить к поместью. Не внутрь – еще рано. Оценить подходы, состояние стен, «атмосферу». Расспросить стариков в деревне, кто помнит родителей.

Фаза 3: Сила. Тренировать тело каждый день. Изучать магию – осторожно, как сапер мину. Понимать ее ограничения.

Его размышления прервал звук снаружи – не грубый смех, а приглушенный плач. Он выглянул в окно.

У колодца стояла девчонка лет десяти, вся в грязи. Рядом валялась пустая деревянная корытца, а вокруг нее прыгали и дразнились трое мальчишек поменьше, швыряя комья земли.

– А ну, отстаньте! – крикнул он, распахивая дверь.

Мальчишки, увидев его, замерли. Утренний слух о «зараженном барине» уже сделал свое дело. Они отступили на шаг, но не убежали, а смотрели с тупым, испытующим любопытством.

– Чего смотрите? – его голос звучал тихо, но так, что дети съежились. – Помогите ей воду собрать. Или я с вами поговорю по-своему

Он не стал показывать магию. Просто взял корытце, наполнил его из колодца и поставил перед плачущей девочкой. Мальчишки, пошептавшись, разбежались.

Девочка подняла на него огромные, полные слез глаза.

– Спасибо, барин… – прошептала она.

– Почему они тебя?

– Папа на вырубку в лес ушел… с другими. Не вернулись вчера. Говорят, леший сманил. Мама плачет. А они говорят, мы теперь проклятые…

Ледяная тяжесть легла ему на желудок. «Проверка. Или „приручение“» Лес делал первый ход. Не монстрами, не призраком – простым, бытовым горем, которое бросало тень прямо на его порог.

– Как звать твоего отца?

– Сидор. Сидор-древоруб.

Марфа, стоявшая на крыльце, тяжело вздохнула.

– Третья партия за месяц. Княжеские лесничие рыщут, да где ж найдешь… Лес нынче жадный. Не отпускает никого.

Он смотрел на девочку, на ее грязное, испуганное лицо. Внутри, рядом с холодным расчетом стратега, шевельнулось что-то острое и знакомое. Не справедливость – чемпион давно перестал верить в абстракции. Чувство нарушения правил. Лес нарушил негласный договор: сначала ты демонстрируешь угрозу, потом нападаешь. Он напал первым. На беззащитных.

И это было вызовом. Личным.

– Иди домой, – сказал он девочке мягче. – Скажи матери… что ее муж еще может вернуться.

Он не знал, был ли это пустой звук

Но он знал другое: его план только что обрел не абстрактную, а кровоточащую цель.

Он повернулся к Марфе.

– Нужна карта. Местности. Где эти вырубки, где чаще всего пропадают.

– Карты нету. Но старик Ерофей, что на краю деревне живет, – он раньше княжеским следопытом был. Он знает.

– Веди меня к нему.

– Сейчас? Да ты с ума…

– Сейчас, – перебил он. Его голос не оставлял пространства для споров. В нем снова звучали стальные нотки капитана перед боем. – Лес начал игру. Я не намерен ждать, пока он заберет всех по одному. Сначала – информация. Потом – решение.

Он посмотрел на свою ладонь. Без усилия, но с твердым намерением, он вызвал крошечную вспышку. Между пальцами, как меж электродов, протянулась тончайшая, искрящаяся биолюминесценцией нить мицелия. Она светилась тусклым, ядовито-зеленым светом. Не для устрашения. Для напоминания самому себе.

У него было оружие. Сомнительное, опасное, живое. Но оружие. И был противник, наконец-то проявивший себя.

Он шагнул за порог. Солнце уже полностью взошло, но тень от Чащобы, ложившаяся на деревню, казалась особенно густой и холодной.

Первый раунд его новой жизни только что перешел из стадии оценки в стадию активного противостояния. И он шел на первую разведку.

Глава 2. Следы на росной траве

Дорога к Ерофею петляла меж покосившихся изб, похожих на старых, пьяных сторожей, прислонившихся друг к другу, чтобы не рухнуть окончательно. Деревня, носившая гордое название «Заречье», а на деле бывшая жалким скопищем серых бревен и уныния, просыпалась со скрипом и зевотой. Из труб вился не румяный дымок, а какая-то сизая, жидкая парча, будто и печи тут топили скукой. Воздух пах дымом, навозом и сырой глиной.

Чемпион шел за Марфой, впитывая впечатления. Его новый мир был выткан из грубых, истирающихся в нитку материалов. Навстречу попалась баба в платье цвета засохшей грязи, несшая на коромысле пустые ведра – вода в колодце, видимо, уже на исходе. Она увидела его, резко отвела глаза, перекрестилась и шарахнулась в сторону, будто от прокаженного. «Зараженный. Лесной. Новый титул принят», – с горькой усмешкой подумал он.

Детали ложились в сознание, как мозаика:

Одежда его самого: поношенная холщовая рубаха, грубая и колючая, пропахшая дымом и потом чужого тела. Порты, перехваченные веревкой. Лапти на ногах – плетеные из лыка коробочки, натирающие кожу. Ни грамма металла, кроме простой железной пряжки на чужом, слишком широком поясе.

Люди: не румяные «пейзане» из сказок, а скуластые, обветренные лица с глубоко запавшими, настороженными глазами. Цвета щек – от землисто-серого до красноватого от постоянного ветра и самогона. Руки – узловатые корни, впившиеся в косы, топоры, прялки.

Звуки: не пасторальный перезвон, а скрип не смазанных ворот, кашель из раскрытых окон, плач младенца, прерывистый лай тощей собаки, привязанной на виду у всех – живая сигнализация против ночных гостей из леса.

Атмосфера: над всем висела незримая, липкая пелена страха. Он чувствовал ее кожей, еще не привыкшей к этому миру. Страх тут был не острым, приходящим с опасностью, а хроническим, как ревматизм. Он въелся в стены, в землю, в сам воздух. Люди жили с оглядкой на темную полосу леса на горизонте, как узники в камере с медленным, но верным ядом в миске.

Ерофеева избушка стояла на отшибе, у самой кромки поля, за которым уже начинался бурелом – преддверие настоящей Чащобы. Она была чуть покрепче других, с высокой, конической крышей, крытой темным, скользким на вид мхом. Возле плетня, вместо собаки, на низком шесте сидел ворон. Птица была огромной, с синеватым, маслянистым отливом на черных перьях. Она повернула голову на сто восемьдесят градусов и уставилась на них одним бусинным, невероятно умным глазом. В ее взгляде не было животного любопытства – был холодный, расчётливый анализ.

– Ерофеево сторожевье, – буркнула Марфа. – Не подходи близко – клюнет. Глаз выклюет. Он у старика не простой.

Дверь открылась сама, прежде чем они успели постучать. На пороге стоял хозяин. Ерофей был сух и жилист, как вяленая щука. Казалось, плоть на нем усохла, обнажив каркас из крепких, скрученных сухожилий и костей. Лицо – сеть глубоких морщин, в которых застряли тени прожитых лет. Но глаза… глаза были молодыми. Ясными, серыми и острыми, как шило. Он был одет в потертую, но добротную кожаную безрукавку поверх рубахи, на ногах – не лапти, а крепкие, смазанные дегтем сапоги с отворотами. Бывший следопыт.

– Чую, дух лесной приплелся да бабку нашу за собой привел, – произнес он хрипло, голосом, похожим на шелест сухих листьев. – Ну, входи. Не ровен час, мой сторож на вас слюной подавится.

Внутри пахло не нищетой, а другим: сушеными травами, обработанной кожей, старым деревом и чем-то еще – сладковатым и тревожным, как запах далекого лесного пожара. На стенах висели пожелтевшие, скрученные в трубки кожи с выжженными узорами – карты. Черепа мелких зверьков, пучки перьев, связки странных, скрюченных кореньев. Это была не изба, а логово. Логово человека, который знает лес не со стороны тропы.

Ерофей молча указал на лавку. Сам уселся на табурет, вырезанный из гигантского пня. Ворон снаружи каркнул раз, коротко и отрывисто.

– За Сидором пришел? «И за другими?» —спросил старик, не тратя слов на предисловия. Его взгляд буравил гостя, словно пытался найти под кожей то самое «двойное» сердце.

– За информацией, – четко ответил чемпион. – Где вырубки? Где чаще всего теряются? Что видели? Хоть что-нибудь, что не похоже на простую случайность.

– Случайность, – фыркнул Ерофей, доставая трубку с длинным, витым чубуком. – В нашем лесу случайностей не бывает. Там все законно. Жестоко, да законно. Сидор с мужиками пошел на старую гать, за излучиной Чёрной Водянки. Место гиблое. Деревья там стоят кривые, будто в вечной агонии. Но древесина – твердая, как камень, смола не гниет. Княжеским управителям на строительство нужна.

Он развернул одну из кож на столе. Это была не карта в привычном смысле, а схематичное, но жутко точное сплетение линий: реки, холмы, участки леса, помеченные не названиями, а значками. Череп. Перевернутый треугольник. Три круга. Глаз.

– Вот гать. – Его костлявый палец ткнул в переплетение линий у изгиба реки. – Тропа к ней идет через «Болото Стонущих Пней». Звучит как сказка для малых ребят, да? Пока сам не услышишь, как старые корни под твоими ногами стонут, вспоминая, когда они были деревьями. Пока туман оттуда не поползет, плотный, как вата, и в нем не начнут мелькать тени… без солнца.

Марфа перекрестилась. Чемпион молчал, изучая карту. Его спорa под сердцем зашевелилась, почуяв близость темы разговора. Он ощущал легкий зуд в ладонях.

– Что с ними происходит? Просто пропадают?

– Иногда находят, – голос Ерофея стал тише. – Вернее, находят то, что лес считает нужным вернуть. Раз в полгода, на опушке у Старого Вяза, появляется… груда. Одежда. Инструменты. Кости, обглоданные начисто, до блеска. Или наоборот – тело целое, без единой царапины, но внутри – пустое. Будто все, что было человеком, высосали через соломинку. А на лбу – синий, как будто из плесени, цветок прорастает.

При этих словах спора внутри него дернулась резко, как собака на поводке, учуявшая сородича. По спине чемпиона пробежал холодок. Не от страха. От узнавания.

– Синий цветок? – его голос звучал ровно.

– Ага. «Дремотник» зовут. Растет только там, где магия старая, дурная, в землю въелась. – Ерофей прикурил, выпустив струйку едкого дыма. – Твоя новая… сожительница, поди, знает о нем.

Чемпион игнорировал колкость. Анализ. Гипотеза: лес не просто убивает. Он что-то забирает. Энергию? Жизнь? Душу? И «возвращает» остатки, помечая своей печатью. Как волк метит территорию.

– Как туда пройти? Безопасный путь?

– Безопасного пути в брюхо к медведю не бывает, – усмехнулся старик, но усмешка была беззубой и печальной. – Но можно минимизировать риски. Не идти на рассвете – туманы стоят. Не идти в полдень – лес спит чутко, и шаг кажется громом. Лучше – перед вечером, когда тени длинные, и свет косой. Идти не по тропе, а рядом, против ветра. Слушать не ушами, а.. спиной. И если пень застонал – не оборачивайся. Оборачиваются только мертвецы и те, кто хочет ими стать.

Он взял кусок угля и провел на коже ломаную, но четкую линию в обход нескольких значков.

– Вот. Обойдешь Болото с севера, по гриве. Там земля тверже. Потом – вдоль ручья Мертвой Воды. Вода черная и не пьется, но по ней не плывут тени из болота. Дойдешь до гати. Дальше – сам. Я двадцать лет не ступал туда. Мне моих седин жалко.

Чемпион запоминал маршрут. Каждый изгиб, каждый ориентир.

– А если… если они еще живы? Если лес их просто задержал?

Ерофей долго смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Жив ли человек, из которого уже пророс Дремотник? Философский вопрос, барчук. Иногда смерть – милость. Но если хочешь играть в спасителя… что ж. На то ты и двойной. Может, тебя лес пропустит. Или съест с особым аппетитом.

В этот момент ворон снаружи взъерошился и издал пронзительный, тревожный крик. Все трое вздрогнули. Ерофей мгновенно встал и подошел к узкому оконцу.

– Беда?

Ворон каркнул еще раз, повернув голову в сторону леса.

Старик обернулся, его лицо стало жестким.

– Уходи. Сейчас. И не напрямую к себе. Через огороды, задворками. В лесу что-то проснулось не вовремя. И оно… заинтересовалось нашим разговором. Идет по следу.

Холодный комок сжался у чемпиона под ложечкой. Не страх – адреналин. «Проверка. Уже».

Он кивнул, вставая. Бросил последний взгляд на карту, впечатывая ее в память.

– Благодарю.

– Не благодари. Лучше мешок соли принеси, если выживешь, – буркнул Ерофей, уже отодвигая засов на тяжелой задней дверце, ведущей в огород. – И помни: лес слышит не только ушами. Он слышит намерение. Твое желание идти туда – уже свеча во тьме для всякой нечисти. Тушат такие свечи обычно кровью.

Они выскользнули в огород, заросший бурьяном и какими-то чахлыми, сизого цвета тыквами. Марфа, не говоря ни слова, юркнула в проход между плетнями. Он последовал за ней, двигаясь быстро, но не бегом – бег жертвы привлекает хищника.

Воздух изменился. Ранний ветерок, прежде несший запахи деревни, теперь пахнул хвоей, влажным мхом и.. чем-то сладковато-гнилым. Словно мимо пронесло дыхание огромного, спящего зверя. Спора под его сердцем забилась трепетно и жадно. Ей нравился этот запах. Она тянулась к нему.

С окраины деревни, со стороны леса, донесся протяжный, нечеловеческий звук. Не вой, не рев. Что-то вроде скрипа огромных деревьев, трущихся друг о друга, слитого с шипением пара из глубоких трещин в земле. Звук, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бежали мурашки первобытного ужаса.

В ответ в деревне заголосила первая собака. Потом вторая. Захлопнулось где-то ставень. Послышался испуганный детский плач, тут же придушенный.

Чемпион, пригнувшись за плетнем, видел, как по единственной улице, ведущей к лесу, пронеслась тень. Длинная, косматая, неестественно гибкая. Она не бежала, а стелилась, перетекала от одного дома к другому, задерживаясь у порогов, словно принюхиваясь. Ее форма была нестабильной – то вытягивалась в журавлиную шею, то расплывалась бесформенным пятном.

Леший? Морок? Что-то еще?

Он замер, замедлив дыхание, как делал это перед решающим ударом в бою. Сердце колотилось, но разум был холоден. Он наблюдал. Оценивал.

Тень проползла мимо, не свернув к ним. Она двигалась с какой-то своей, неясной целью. Но в воздухе повисло ощущение: это был не набег. Это была проверка. Лес напоминал, кто здесь хозяин. Выпускал пса погулять по краю двора.

Когда тень растворилась в утреннем тумане над рекой, напряжение немного спало. Марфа выдохнула, крепко держась за сердце.

– Видала? Это Он. Лесной Хозяин. Не в полную силу, конечно, так… кивнул нам. Пойдем, барчук. Пока тихо.

Они почти бегом добрались до избы Марфы. Заперев дверь на щеколду (смехотворная защита, но психологически важная), он прислонился к стене, чувствуя, как дрожь наконец-то пробивается сквозь ледяной самоконтроль.

Перед его внутренним взором стояли и карта Ерофея, и скользящая тень, и плачущее лицо девочки. Голод, тот самый, первобытный и чемпионский, сжал его внутренности. Но теперь он знал вкус противника. Это был вкус старой хвои, гнили и древней, равнодушной мощи.

– Завтра, – тихо сказал он, глядя на свои руки, где уже без зова мерещился призрачный свет мицелия. – Завтра я пойду по этой карте.

Марфа ничего не ответила. Она только поставила перед ним кружку и кусок хлеба. Еда в этом мире всегда была и утешением, и последним причастием.

А снаружи, над Заречьем, медленно, неотвратимо, поднималось солнце. Оно освещало не уютную идиллию, а поле боя. И первый выстрел – тень Лесного Хозяина – уже прозвучал. Теперь был его ход.

Глава 3: Узел на сучьей поруке

Утро третьего дня началось не со скрипа половиц, а со стука в оконницу. Не в дверь – в маленькое, замутненное слюдой окошко. Стук был осторожным, словно боялись не разбудить, а разозлить.

Чемпион, уже стоявший посреди горницы в низкой стойке, отрабатывая перенос веса с ноги на ногу, замер. В стекляшке, вставленной в свинцовые переплеты, мелькнула тень, а потом – белесый кружок, прижатый к слюде извне. Яйцо. Простое, деревенское, в крапинку.

Марфа, мешающая в чугуне похлебку из толченой крупы и сушеной рыбы, вздохнула – долго и знающе.

– оброк подносят. На откуп. Чтоб не гневался новый… хозяин споровитый.

Он подошел к окну, взял яйцо. Оно было теплым от чьей-то ладони. За окном, шаркая по пыльной тропинке, быстро удалялась спина в платке – бабуля, сгорбленная. Это была жертва лесному духу. Только дух этот теперь ходил в его теле.

Детали нового статуса множились:

На пороге лежал ломоть черного хлеба, посыпанный крупной серой солью – хлеб-соль, высшая форма извинения и задабривания у здешних.

К плетню была привязана ленточка-оберег, вышитая красной нитью по посконному полотну. Узоры – косые кресты и ромбы с крючками, символы земли и загробного мира. «Чтоб душа твоя, новая, в земле держалась, а не по чужим телам шастала», – как будто говорила вышивка.

Даже воздух вокруг избы изменился. Соседи, выходившие поутру, обходили ее широкой дугой, крестясь не на церковный манер, а по-старому – щепотью, от левого плеча к правому, да еще и сплевывали через левое плечо, где, по поверью, стоял бес-искуситель.

Он положил яйцо на стол, чувствуя смесь брезгливости и горькой усмешки. «Из загнанного дурачка – в почитаемого упыря. Прогресс».

– Что с этим делать?

– Съешь, – просто сказала Марфа. – Отказ от дара – хуже обиды. Обиженного лешего задобрить можно, а вот того, кто от дара отказывается… того считают гордецом, что выше местных правил поставил себя. А гордецов лес ломает, как сухие сучья.

Он сварил яйцо в кипятке над печкой и съел, чувствуя его вкус на языке – простой, земной. Ритуал был завершен. Теперь он был частью местного баланса страха и уважения.

Сегодняшняя тренировка была иной. Он не просто качал слабые мышцы. Он учился двигаться. Вспоминая пластику ринга, он пытался адаптировать ее к этому телу, к грубой одежде, сковывающей движения. Лапти оказались врагом номер один – скользили, не держали стопу. Он скинул их, остался в портках и рубахе, на босу ногу по земляному полу. Холод и шершавость грунта стали первыми учителями.

Потом – магия. Не вспышка страха или гнева, а осознанное усилие. Он сел на пол, скрестив ноги, упер ладони в земляную набивку. Закрыл глаза. Искал не силу, а… связь.

Сначала был лишь холод и мрак. Потом, постепенно, как проступающий на промокашке рисунок, он начал чувствовать. Не глазами, а чем-то в глубине грудной клетки, где спала спора. Он чувствовал тончайшую, невидимую сеть. Корни. Не только чахлой травки под полом. Старый, могучий корень, уходящий глубоко под избу – остаток того дуба, что когда-то здесь рос. Мелкие, суетливые корешки полевых мышей в норах за стеной. Даже тусклую, едва теплящуюся жизнь грибницы в нижних, гниющих венцах сруба.

Он был в центре паутины. И он мог дернуть за ниточку.

Осторожно, как сапер, он направил крохотный импульс – не команду, а предложение – к тому самому старому корню. «Шевелись».

Ничего. Камень.

Он собрался, сконцентрировался на образе: не силы, а пробуждения. Тепла после зимы. Сока, поднимающегося от земли.

И тогда спора отозвалась. Из ее ядра потекла струйка того самого странного тепла – не огненного, а влажного, растительного, жизненного. Она потекла по его рукам, влилась в ладони.

Под его пальцами земля вздохнула. Не метафорически. Раздался тихий, похожий на стон скрип, и из плотного грунта, обсыпаясь землей, медленно, как просыпающийся зверь, изогнулся черный, скрюченный, толстый в палец корень. Он был мертв и сух, но пошевелился, повинуясь приказу жизни, исходящей из паразита.

Чемпион открыл глаза. Корень лежал на полу, как сброшенная змеиная кожа. Контакт оборвался. Он чувствовал легкую тошноту и пустоту под ложечкой, будто отдал часть своего завтрака. Баланс. Всегда баланс.

– Научился будить мертвецов, – констатировала Марфа, глядя на корень без особого удивления. – Теперь учись их укладывать обратно. А то разбудишь не то, что под избой, а что поглубже схоронено.

Он встал, отряхнул руки. План на день был ясен. Подготовка к походу. Он не был суеверен, но логика мира диктовала свои правила. Нужны были не только карта в голове, но и вещи в руках.

– Что берут в лес, чтобы вернуться?

– Ум да оберег крепкий, – отчеканила Марфа. – Да лапоть на запас. Нога в лесу – главное богатство. Порвется оберег – пропал. Порвется лапоть – станешь добычей, ибо на босу ногу да по хвойной подстилке далеко не уйдешь.

Они занялись сбором. Это был квест с нищенским бюджетом.

1. Обувь: Лапти плела сама Марфа, ее пальцы, кривые от возраста, летали с невероятной скоростью, вывязывая узор «на редкость» – чтобы нечисть запуталась в следах. В дорогу дали две пары: одни на нем, другие – запасные, перевязанные бечевой через плечо.

2. Одежда: Рубаху холщовую просмалили у огня, чтобы меньше промокала. Порты подтянули потуже, подпоясались не веревкой, а плетеным кожаным ремнем, снятым с сундука – единственной фамильной ценностью, доставшейся «Ваньке».

3. Провизия: Лепешка из грубой ржаной муки с лебедой, завернутая в лопух. Кусок сала в берестяном туеске. Горсть соли, завязанная в тряпицу – и для еды, и для обряда (бросить через плечо, если что-то преследует).

4. Инструмент: Топор был роскошью. Пришлось идти к кузнецу, отцу того самого Гришки.

Кузница стояла на отшибе, у ручья. От нее веяло жаром, углем и силой. Кузнец, мужик с бородой, как пожар в кустах, и руками, напоминающими молоты, встретил его настороженно, но без страха. Огонь и сталь, видимо, давали свою защиту.

– Барин. «Споры не высыплешь?» —спросил он прямо, по-рабочему, вытирая пот со лба грязной ветошью.

– Не высыплешь, – так же прямо ответил чемпион.

– Жаль. Топор нужен?

– Нужен. Не для рубки, для пути.

Кузнец кивнул, поняв. Топор в лесу – и орудие, и символ. Им можно прорубать чащу, им можно отбиваться, им можно отметить дерево, чтобы не сбиться, и бросить плашмя через голову, чтобы определить, где «живет» леший (куда рукоять ляжет).

– Денег нету, – сказал чемпион.

– Знаю, – хмыкнул кузнец. – Были бы – давно бы в кабаке пропили. Давай барщину.

– Какую?

– Гришку моего… отучи. Он дурак и задира, но чтоб не изувечил. Силу есть, а ума – с гулькин нос. Отпугни. Чтоб страх в дурную башку засел. Топор – в обмен.

Сделка была честной. Местный бартер: физическая угроза за физический инструмент.

– Договорились, – кивнул чемпион.

Кузнец, недолго думая, вытащил из-под наковальни старый, но смертельно серьезный топорик. Рукоять была отполирована до блеска множеством рук, лезвие – узкое, «против зверья», как объяснил кузнец, с выщербленной, но острой кромкой. Он сунул его в самодельные кожаные ножны.

– Возвращай, если жив останешься.

Вечером начались проводы. Не пир, а тихий, полный суеверных действий ритуал.

Марфа нашептала над кружкой воды заговор, потом плеснула ее на порог: «Скользко будет незваному, цепко ноге желанному».

Вынула из скрыни тряпичную куклу-стригушку, без лица, опоясанную красной нитью. «Сестра подорожная. Держи при себе. Если заблудишься – положи на землю, она встанет грудью к дому. Если что худое пристанет – брось ей под ноги, займется чужим вниманием».

Она же дала последний совет, уже совсем тихо, глядя в темнеющее окно: «Помни, в лесу два закона. Первый – тропа любит того, кто ее не ищет. Второй – никогда не ешь ягод с двойной косточкой и не пей воды, где отражение твое двоится. Первое – к болотному мороку, второе – к вечному сну».

Ночь перед походом он провел не во сне, а в странном, полусознательном бдении. Спora под сердцем вела себя неспокойно, словно чувствуя близость родной стихии. Ее тепло пульсировало в такт с каким-то далеким, глубинным ритмом, доносящимся, как ему казалось, из-под земли. Лес звал. Не сладкой песней сирен, а глухим гулом огромного, живого органа.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке стало цвета сизой стали, он услышал за окном не вой, а странные звуки – будто кто-то большой и мягкий перекатывался по крыше, шурша соломой. Потом – тихий, детский смешок прямо под оконцем. Холодный, безрадостный, как звон сосульки.

Марфа, дремавшая на печи, не открывая глаз, прошептала: – Кикимора баловаться изволила. Чует, что добыча на вылет собирается. Не обращай. Она на пакость падка, а на силу настоящую – труслива.

Чемпион не шелохнулся. Он лежал и смотрел в черноту потолка, где в щели между бревнами пробивался первый бледный свет. Его кулак сжимал рукоять топора. Голодное, острое чувство азарта, знакомое по минутам перед выходом на ринг, смешивалось с холодной тяжестью ответственности и щекочущим душу страхом перед неизвестным.