Читать онлайн Сакральное слово бесплатно

Глава 1. Супер сделка

Дверь переговорной захлопнулась. Овации остались внутри. Юра остановился в коридоре и улыбнулся. Впервые за последнее время. Эта сделка забрала много сил и эмоций, но он снова победил…

«Сработало… Идеально сработало», – пронеслось в голове. Его память, этот дар и проклятие – гипермнезия, – срабатывал всегда. Он помнил всё, что когда-либо видел, читал или слышал. Прямо сейчас перед его внутренним взором всплывали страницы десятилетней давности. Биографии партнёров, расшифровки их старых интервью, отчёты об их первых сделках, даже обрывки их выступлений на студенческих конференциях… Мать в детстве боялась, что раз он всё помнит, то рано или поздно его башку разнесёт к хуям собачьим. Но этого, конечно же, не случилось, и от суперпамяти была одна польза. Он знал о своих визави всё: их тайные амбиции, невысказанные страхи, старые обиды и затаённые мечты. Он стал суперпродажником, потому что мог становиться отражением клиента и говорить с ним только о самом важном для него. Чужая психология – это самый ликвидный товар.

Сделка была адская…гениально пройденная на грани фола, но состоялась… Его кейс теперь будут разбирать на бизнес-курсах, а акционеры следующие полгода будут купаться в деньгах, как и он сам, конечно.

Из-за закрытой двери всё же доносился взволнованный гул голосов. Акционеры открывали шампанское и обсуждали гениальность Юры. Он поймал себя на том, что ловит каждое слово, и тут же спохватился. Сентиментальность – это удел лузеров. Он выпрямил спину, с наслаждением потянулся, заложив руки за голову. Костюм от Brioni сидел на нём безупречно.

На пути к его угловому кабинету с панорамой на пол-Москвы сидела Лена, бухгалтер. Молодая и глупая, но с фантастическими данными, которые она сама, кажется, ещё не до конца осознала. Она что-то увлечённо печатала, склонившись над клавиатурой.

– Леночка, не усердствуй так. Это ж не диссертация, а обычный отчёт, – бархатный голос Юры заставил её вздрогнуть.

–Юрий Сергеевич, поздравляю! Все в офисе только о Вас и говорят!Лена подняла на него сияющие глаза,и на её лице расплылась восторженная улыбка:

– Говорить – мало, делать надо, – он легко, без намёка на пошлость, шлёпнул её по спине, проходя мимо. Жест был одновременно отеческим и владельческим. – К концу дня жду сводный отчёт по Ближнему Востоку. И чтоб без ошибок, как в прошлый раз, хорошо?

–Конечно, Юрий Сергеевич!Девушка тут же закивала,стараясь выглядеть максимально серьёзной:

«Умница», – мысленно бросил он, уже заходя в свой кабинет. Секунда и его палец набрал номер на огромном сенсорном экране телефона.

– Алё, солнышко? – его голос мгновенно приобрёл интимные нотки. – Слушай, насчёт вечера… У меня тут ЧП федерального масштаба, я просто в шоке. Нет, нет, всё в силе. Просто встретимся не в восемь, а в десять. Да, я помню, что у тебя съёмки в шесть… Сорвусь с совещания ради тебя, всё решу. Жди смс с адресом. Целую.

Он бросил трубку, не дожидаясь возражений. На другом конце была топ-модель, чьё лицо смотрело с половины билбордов города. Но Юре всегда было похеру на других, его время всегда будет стоить дороже.

Спуск с 72-го этажа башни «Федерация» в роскошном лифте… Он ощущал, как вся Москва раскинулась где-то внизу, и он, хозяин, спускается в свои владения. Сейчас он выйдет на улицу, и город, как всегда, прогнётся под него.

У подъезда его уже ждал чёрный Maybach. Его корпоративный автомобиль с личным водителем.

– В «Гараж», Саныч, – бросил он, опускаясь в мягчайшую кожу заднего сиденья.

Машина тронулась с места, заставляя откинуться на спинку. Он закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающую волну триумфа. Но внутри уже копошилось что-то другое – пустота, которую не заполняли ни цифры на счетах, ни восторги коллег, ни тело очередной красотки. Он грубо отогнал эту мысль. «Херня, – определил он её. – Надо просто развеяться».

Бар «Гараж» был его отдушиной. Никакого пафоса и стеклянных небоскрёбов. Простое дерево, запах калёного дыма, приглушённая музыка и… Женька. Его друг детства, застрявший где-то на уровне начальника отдела в какой-то районной управе. Без амбиций, без блеска, но зато свой.

Женька сидел уже в их привычном углу, с тоской разминая в пальцах салфетку. Перед ним стоял нетронутый бокал пива.

– Ну что, министр еще нераспиленных бюджетов, как жизнь? – Юра грохнулся в кресло напротив, привлекая внимание официанта. – Виски. Macallan. Двойную. И неси сразу бутылку, чтобы не бегать.

Женька вздохнул.

– Привет, Юр… Живём потихоньку. Бюджет режем, отчёты пишем. Мечтаю о выходных.

– Выходные? Это для тех, кто не знает, куда девать время и деньги, – Юра получил свой бокал и сразу отхлебнул изрядную порцию. Огонь разлился по жилам, прогоняя остатки странной тоски. – А у меня, брат, событие. Только что мир спас. И заработал на этом, – он щёлкнул пальцами, – три сотни процентов.

Женька скептически поднял бровь.

– Снова кому-то что-то впарил?

– Вообще-то моим новым африканским друзьям, – поправил Юра, наслаждаясь моментом. – И не впарил, а закрыл их потребность в пшенице. Они аж всплакнуть готовы были от благодарности.

– И не стыдно? – Женька отодвинул своё пиво. – Ты же в курсе, что у них там не то что голод, там уже, говорят, до людоедства кое-где доходит. А ты им зерно по цене икры осетровой впариваешь.

Юра фыркнул так, что чуть не поперхнулся виски.

– Ой, да ну тебя нахуй с этим людоедством! Это их разводка для лохов, чтобы скидку выбить! Все эти разговоры про гуманитарку – сказки для бедных, чтобы им не так обидно было, что они нищие и слабые. А моя работа – делать деньги. И я её сделал. Блестяще. Пока они там в своих песках молиться будут на мою пшеницу, я уже следующий контракт готовить начну.

–Слушай, Юр… Это ведь не работа. – Он произнёс это тихо, но с надрывом. – Это же просто аморальный пиздец! Наживаться на чужой беде – как вообще можно?Женька покачал головой, его лицо исказилось от отвращения.

– На чужой беде? – Юра с силой поставил бокал, звонко стукнув им по столу. – Это они на моей, блять, беде наживаются! Пока они тусуются в своих оазисах, я тут, простите, реально пашу, как ебучий раб на галерах, чтобы их накормить!

Он ядовито усмехнулся, и его взгляд стал пристальным, как у следователя.

– А ты-то сам, святоша? Вот ты меня сейчас обвиняешь, что я чужих африканцев обокрал. Они чужие! А ты помнишь, как хвастался, что «на топливо не тратишься», потому что бюджетное сливаете? С водилой своего управления колымнули на тракторе и попилили? Или как списанные стройматериалы на дачу увез? Ты ведь не забыл, я-то уж точно нет. Так кто кого грабит, а? Я каких-то чужаков за тридевять земель, или ты бюджет, который на наши с тобой дороги и больницы предназначен! Кто тут аморальнее, блядь? Пират в открытом море или карманник в родном дворе?

– Я… это совсем другое, – смутился Женька, покраснев. – Это мелочи, суета…

– Ага, мелочи! – торжествующе перебил Юра. – Для тебя воровство у своих – мелочи, а моя честная, прописанная в контракте работа – преступление? Ты просто завидуешь, что у меня масштаб больше. И совесть твоя, как дешёвый wi-fi. Ловит только на моих грехах, а на своих – пропадает.

– Ты ничего не понимаешь, – пробормотал Женька, отводя взгляд.

– Я-то? Я всё понимаю! – рявкнул Юра. – Я – бля, международный благотворитель! Медаль мне давай, а не нотации! Ты думаешь, они святые? Да они друг друга за копейку режут, а ты мне про мораль…

Он замолчал, поймав на себе взгляд бармена. Снизил тон, но ядовитость в голосе только возросла.

– Ты всё про карму, про совесть… А я тебе начистоту, что человек – это эгоистичная и жадная мразота. Все эти разговоры про добро и зло – пыль в глаза, чтобы слабые не бунтовали. Нет никакой кармы. А всё вокруг – это один большой, ёбаный базар, где каждый продаёт и покупает. И я – просто лучший продажник на этом базаре.

– Ну, а если ты ошибаешься? – Женька смотрел на него с непонятной Юре жалостью. – Если однажды за всё это придётся ответить? По полной.

Юра засмеялся. Громко, искренне, от души.

– Отвечу! Обязательно, блять, отвечу! В аду, в раю или в следующей жизни – не важно. Меня хоть на сковородку, хоть под пиво. Но, Жень… – он снова поднял бокал, и его глаза стали холодными, как лёд, – это будет о-че-нь не скоро. А сегодня… сегодня мы бухаем! За успех!

Он допил свой виски до дна. Женька так и не притронулся к своему пиву.

– Ты так и не понял, да? – Женька вдруг заговорил с непривычной для него твердостью. – Речь не в том, ответишь ты или нет. Речь в том, что ты уже сейчас за это платишь. Посмотри на себя. У тебя есть всё. А ты сидишь тут, в этом баре, и злишься на весь мир. Где твоя радость, Юр? Где тот пацан, с которым мы в детстве картошку на костре запекали, который мог из-за одной взятой без спроса конфеты всю ночь не спать? Его уже нет. Его съел этот твой «базар».

Юра налил себе ещё виски, его лицо исказила гримаса раздражения.

– О, началось! Ностальгия по совковому детству! Слушай, если тебе так нравилось жевать картошку с кожурой, я тебе хоть завтра вагон могу привезти. За свои, кстати. А тот пацан был лохом. Он не понимал, как устроен мир, а я понял. И знаешь, что я понял? Что все эти «духовные догмы» и «нравственность» – это оправдание для неудачников. Сильный человек сам для себя решает, что хорошо, а что плохо.

– Сильный? – Женька горько усмехнулся. – Ты не сильный, Юр. Ты просто испуганный. Ты до смерти боишься оказаться там, внизу, среди тех, кого ты презираешь. Поэтому ты и построил вокруг себя эту крепость из денег, понтов и цинизма. Но в этой крепости ты один. И тебе там чертовски тоскливо. Я это по твоим глазам вижу.

– Да иди ты нахуй со своим психоанализом! – рявкнул Юра, и несколько человек за соседними столиками обернулись. – Ты меня за слабака держишь? Меня? Я могу купить тебя, твою контору и весь этот блядский район, который ты курируешь! Тоскливо мне? Да я сожгу эти деньги, чтобы развлечься, если захочу! А тебе что, ахуенно в твоей однушке в Химках, с вечно ноющей женой и кредитом за тачку? Вот это ты называешь счастьем? Нет, брат, это ты испуган. Ты боишься высунуть нос из своей норки и признать, что мир – это джунгли.

– В джунглях есть своя красота, – тихо сказал Женька. – А в твоём бетонном мире её нет. Ты променял душу на цифры на банковских счетах. И ты пытаешься меня и всех вокруг убедить, что это крутой обмен. Потому что если все вокруг согласятся, что это круто, то, может быть, и тебе станет легче. Но не становится.

– Душа… – Юра с отвращением произнёс это слово, будто пробуя на вкус что-то кислое. – Это такой же товар, как и всё остальное. Её можно выгодно продать. А можно неудачно придержать, и она сгниёт. Я свою продал. И знаешь что? Отлично выспался в первую же ночь. А те, кто её бережёт, спят на хуёвых матрасах и молятся, чтобы цены на бензин не выросли. Нет, уж, увольте.

– Хорошо, допустим, ты прав, – не сдавался Женька. – Допустим, всё есть товар. Любовь, дружба, совесть. Но тогда ответь мне на один вопрос: а зачем тогда жить? Если в конце концов ты остаёшься один на один с этими самыми цифрами? Что они тебе дадут, когда ты будешь умирать? Ты хоть раз был по-настоящему счастлив за все эти годы?

Юра хотел было тут же выдать язвительный ответ, но запнулся. Пауза затянулась. Он отхлебнул виски и пару минут просто молчал.

– Счастье… Это как оргазм. Короткий всплеск, дофамин, и всё. А потом снова надо работать. А то, о чём ты говоришь… Эта идеалистическая картинка с семьёй, детьми, шашлыками на даче… Это счастье для тех, у кого нет амбиций. Для тех, кто смирился. Я не смирился. Я всегда хочу больше. И в этом моё, блять, счастье – в самом процессе. В погоне. В победе.

– В погоне за чем? – мягко спросил Женька. – Ты же сам сказал, что у тебя уже всё есть. Бежать дальше некуда. Ты достиг потолка. И что теперь? Бегать по кругу, продавая песок в пустыне и гордясь тем, какой ты крутой продажник? Это не цель, Юр. Это белка в колесе. Ты просто не можешь остановиться, потому что боишься посмотреть в ту пустоту, которую сам и создал.

– Заткнись! – прошипел Юра. Его лицо покраснело. – Ты ни хуя не понимаешь! Ты живёшь в своём уютном, предсказуемом мирке, где главное – не высовываться. А я каждый день бросаю вызов всему миру! Я меняю правила игры! Эти самые «людоеды», которым я впарил пшеницу, теперь у меня в кармане! Они от меня зависят! Я их создал! Я – бог в их мире! А ты сидишь и трясёшься над своим клерковским стульчиком! Кто из нас живёт полной жизнью, а?

Женька посмотрел на него с бесконечной усталостью и печалью.

– Ты прав, Юр. Я не понимаю. И слава богу, что не понимаю. Потому что я бы не хотел оказаться на твоём месте. Ни за какие деньги. Мне жаль тебя.

Эти слова прозвучали как пощёчина. «Мне жаль тебя». Не «ненавижу», не «завидую», а «жаль». Это было хуже любого оскорбления. Юра почувствовал, как ярость закипает у него внутри, но вылить её на Женьку он уже не мог. Тот был неуязвим в своей жалкой, как казалось Юре, праведности.

– Иди к чёрту, – глухо сказал Юра, отворачиваясь. – Иди к своему убогому счастью. И не лезь ко мне со своим нытьём.

В этот момент к их столику подошли две девушки. Яркие и смеющиеся, явно под градусом. Их появление было как глоток свежего воздуха.

– Извините, а не подскажете, как пройти в… ну, вы поняли, – хихикнула одна из них, блондинка с дерзким взглядом, скользнувшим по дорогому костюму Юры.

Женька смутился и опустил глаза. Юра же мгновенно преобразился. Его лицо озарила обаятельная, чуть нагловатая улыбка. Это был его способ дать отпор всем этим сложным, неприятным мыслям, которые нагнал Женька.

– В туалет? А зачем он вам? Там скучно. А вот здесь, – он жестом пригласил их за стол, – как раз интересно. Садитесь, я угощаю.

Через полчаса он уже вовсю флиртовал с обеими, мастерски разводя их на откровенности и щедро заказывая им коктейли. Женька сидел, словно пришибленный, и пялился в свою пивную кружку. Ещё через час он поднялся.

–Юр, я пойду, – сказал он без выражения, глядя куда-то в сторону.Женька тяжело вздохнул, отодвинул свой нетронутый бокал и медленно поднялся.

– Ага, давай, старик, – Юра даже не повернулся к нему, увлечённо что-то нашептывая на ухо блондинке. – Не скучай.

Женька ушёл. А ещё через час Юра вышел из бара, крепко держа под руку обеих девушек. Ночь была холодной, с неба падала противная моросящая изморось. Тротуар блестел под жёлтыми фонарями, как отполированный лёд.

– Так, девочки, а теперь я покажу вам свой ночной вид на Москву… с высоты, – говорил он, шатаясь от выпитого и захлёбываясь собственным остроумием.

В этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Он достал его, и на ярком экране заулыбалось знакомое лицо с билбордов. Юра закатил глаза и одним движением большого пальца сбросил вызов. Его пальцы привычно выдали на ходу:

"Привет, завал, совещание до поздна. Завтра позвоню. Целую"

Он сунул телефон обратно в карман, даже не задумавшись. Пусть подождёт. Сейчас у него были другие планы. Он пытался заглушить внутренний голос, который настойчиво повторял: «А ведь этот унылый гавнюк был прав насчёт одного – в крепости чертовски тоскливо».

Он не смотрел под ноги. Он не увидел ту самую предательскую плитку, припорошенную влажным снегом и оттого невероятно скользкую. Нога подкосилась с комичной внезапностью. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но его понесло вперёд, вырывая из рук взвизгнувших девушек.

Мир опрокинулся. Асфальт летел навстречу с дурацкой неизбежностью. Его внутренний монолог, всегда такой развёрнутый и язвительный, вывернулся наизнанку, оставив лишь единственную паническую мысль – последнюю вспышку осознания перед темнотой.

«Блять…»

Его висок со всей дури встретился с острым краем чугунного столбика, ограждавшего тротуар. Раздался короткий и влажный хруст… И всё.

Глава 2. Штурм

Холод. В ногах, в груди, в окоченевших пальцах, везде… Он пришёл в сознание от всепроникающего, тотального холода. Тело ломило, будто его переехал грузовик, а потом ещё и попинали по почкам.

Он попытался пошевелиться, и спина в ответ заныла от контакта с чем-то твёрдым и шершавым. Мозг, ещё затуманенный, пытался осознать происходящее. «Что за хуйня?»

Вместо привычного кожаного салона «Майбаха» – какие-то ебучие доски, промёрзшие насквозь.

И запах. «…Блядь. А почему вокруг воняет сапожной ваксой, горелым мясом и говном?» Эта вонь била по ноздрям, как кулаком. И ещё он интуитивно почувствовал, что пахло смертью.

Он заставил веки разлепиться, и перед ним проплыл полумрак, прорезанный тусклым светом из щелей в потолке. Земляные стены, подпертые кривыми брёвнами, сырость. Горькая усмешка вырвалась наруку. «Блиндаж, как в кино… Только дерьмовом».

Он был одет в грубую, промокшую шинель. Руки сами собой потянулись к лицу – большие, красные, с облупленной кожей. Это были чужие руки, не его…

–Ты жив, старина? Выглядишь хуже, чем после вчерашних залпов русской «Катюши».Прямо над ухом раздался голос:

Он дёрнулся и увидел мальчишку. Лет восемнадцати, с прозрачной кожей и огромными глазами, в которых застыл немой ужас. Его пальцы судорожно сжимали приклад винтовки.

Юра и сам не понял, что его испугало больше? Вид немецкого солдата или то, что он понял каждое слово с пугающей отчётливостью. «Как так? Я знаю немецкий? Что за хуйня тут происходит?»

Он попытался ответить. Хотел закричать: «Кто ты?». Но его горло сжалось, и вместо этого он сипло выдавил:

– Всё в порядке. Просто отходняк.

Его собственные губы растянулись в слабую улыбку. Это было жутко. Он не управлял своей мимикой. Паника ударила в голову. Он отшатнулся, ударившись затылком о бревно.

– Русские… они близко, – прошептал мальчишка, и его голос сорвался. – Говорят, наш полк в окружении. Мы все…

«Окружение. Русские. Зима». Память, его проклятый дар, в одно мгновение воскресила всё, что он когда-либо знал о войне. Школьные учебники, документальные фильмы, случайные статьи… всё это сложилось в единую, безжалостную картину. И мозг выдал диагноз: «Юра… тебе пизда».

Это был ужас, помноженный на полное знание истории человека будущего. Он знал, чем это кончится. Зна́л, как именно будут умирать люди вокруг. И знал, что его собственная смерть уже прописана в учебниках, которые он когда-то пролистал.

Он сжал эти чужие, неслушающиеся пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность – любую, только не эту. Ладони были липкими от пота, и от этого ему стало ещё противнее. Но боль была чужой, приглушённой, как сквозь вату. Откуда-то сверху, сквозь брёвна, доносилось навязчивое кап-кап – талая вода просачивалась в блиндаж. Где-то вдали загрохотало, и заскулил пёс, и этот звук был почему-то страшнее всего. Его собственные зубы стучали так, что казалось – вот-вот раскрошатся. Его сознание, всегда такое острое и язвительное, отчаянно металось, натыкаясь на стены сюрреализма происходящего. «Это галлюцинация. ЛСД в виски подсыпали. А может, инсульт». Он мысленно представил свой кабинет, панорамные окна, ощущение власти – и тут же его взгляд наткнулся на капли пота, замерзающие в щетине на его же, но не его, запястье. И стало хуже. Потому что его безупречная память, этот предатель, услужливо подсказала: при инсульте тактильных ощущений во время галлюцинации не бывает. Значит… Значит, это по-настоящему. Его, Юру, того, кто мог купить и продать всё что угодно, просто… подменили. Выдернули из его жизни и вставили в этот готовящийся к смерти мешок из мяса и костей. И что самое ебанутое – это то, что с этим знанием, с этой проклятой энциклопедией ужаса в голове, он не мог сделать абсолютно ничего. Он был не солдат, а обычный испуганный человек, понимающий, что умрёт в ближайшее время. И эта мысль, полная бессилия, была страшнее любого снаряда.

– Aufstehen! Alle raus! Sofort! – рёв где-то у входа в блиндаж пробил густой воздух, как нож масло.

Юру подбросило на нарах. Его новое тело, не дожидаясь команд из мозга, уже стояло на дрожащих ногах. «Что за крик? Меня зовут?» – пронеслось в панике. Но мозг с опозданием понял смысл сказанного: «Встать! Все наружу! Немедленно!»

Его затолкали в общий поток. Он вынырнул из блиндажа, и его ударило в лицо слепящей белизной, смешанной с едким дымом. Мороз обжёг лёгкие. Он стоял по колено в снегу, перемешанном с чем-то тёмным и плотным. Земля. Воздух, кроме гари и смерти, теперь явственно пах немытыми телами и прокисшими портянками.

«Охуенно. Почти курорт из рекламы в стиле "Посетите Подмосковье", – его внутренний голос, сорвавшийся с катушек, пытался шутить. – Только вместо шашлыка – снаряд в ебало, а вместо гида – какой-то пиздобол с орлом на фуражке».

Тот самый «пиздобол» – тощий лейтенант с перекошенным лицом – выкрикивал команды, тыча пальцем в сторону леса. Юра смотрел на него и понимал, глядя на лицо этого человека, что он уже мёртв, просто ещё не лёг в землю.

– Эй, ты! Вперёд, шевелись, мешок! – чей-то сорванный крик пробился сквозь гул в ушах. В следующий миг приклад врезался Юре в спину, и тупая, унизительная боль отозвалась в почках. Его тело, не дожидаясь команд, дёрнулось вперёд. «Ага, щас… Я двигаюсь… Я вообще в танце, блять», – мысленно простонал он, спотыкаясь о замёрзший труп в такой же серо-зелёной шинели. Труп лежал, уткнувшись лицом в снег, и выглядел на удивление аккуратно. «Наверно, быстро помер. Повезло, уёбку».

Его колонну погнали вперёд, к чёрной полоске леса. Снег хрустел на зубах. В левом сапоге отчаянно хлюпало – то ли вода, то ли кровь, разбираться было некогда. Рядом шагал тот самый мальчишка. Он непрерывно что-то бормотал: «Мама… пожалуйста… я хочу домой…»

«И я хочу, дружок. И я хочу. Только мой дом – это семьдесят второй этаж, а до него, блять, ещё лет восемьдесят…» – думал Юра, с завистью глядя на мальчишку. Тот хотя бы понимал, чего хочет.

Внезапно где-то впереди, в лесу, что-то щёлкнуло. Звук был негромкий, сухой. Как ломающаяся ветка. Но его тело среагировало раньше сознания. Оно само пригнулось, вжав голову в плечи.

– Снайпер! – закричал кто-то рядом.

И тут мальчишка, который только что молился о доме, перестал бормотать. С его головы слетела каска, отскочила и покатилась по снегу, оставляя за собой алый, парящий след. Он сам качнулся и мягко, почти нежно, повалился в сугроб. В его огромных, всё ещё испуганных глазах ничего не осталось. Ни дома, ни мамы.

Юра застыл, не в силах отвести взгляд. Его мозг, тот самый «идеальный жёсткий диск», тут же выдал справку: «Снайпер. Вероятность выживания ноль целых хуй десятых». Он чувствовал, как его язык прилип к пересохшему нёбу, а винтовка в его вспотевших ладонях заскользила, норовя вырваться.

«Спасибо, кэп, – прошипел он про себя, чувствуя, как по ногам разливается предательская мокрая теплота. – А теперь, блять, сделай что-нибудь!»

Но делать было нехуй. Только бежать. Впереди рванула мина. Его тело рефлекторно швырнуло в ту же воронку, где уже сидел, зажмурившись, другой солдат. Тот смотрел на Юру пустыми глазами и беззвучно шевелил губами.

«Ну здравствуй, новенький, – подумал Юра, отряхивая с лица снег с землёй. – Добро пожаловать в ад. Здесь хуёво, но есть и плюс – кондиционер не нужен».

Свист. Нарастающий и разрывающий барабанные перепонки. Казалось, сама воздух вопит от ужаса.

– Ложись! – заорал кто-то рядом, но Юра и так всё понял. Его новое тело, не дожидаясь мысленных команд, плюхнулось в воронку, прижавшись к ледяной земле. Взрыв грохнул где-то сзади, и на него обрушился град комьев мерзлой грязи.

«О, началось! Салютики! – его внутренний циник, доведенный до состояния постоянной истерики, завывал от восторга. – Только я хочу умереть в борделе, а не в этой ебаной мясорубке!»

Он лежал, вжавшись в землю, и слушал адскую симфонию. Свист снарядов, треск пулеметных очередей, разрозненные выстрелы, чьи-то монотонные, надрывные стоны на одной ноте, как будто кто-то завел сломанную шарманку, и… тихий, навязчивый плач. Он повернул голову. В двух шагах от него, свернувшись калачиком, лежал тот самый солдат из воронки и тихо, по-детски, всхлипывал.

«Ну вот, – с раздражением подумал Юра. – Коллега по несчастью. И, похоже, он уже мысленно написал заявление по собственному желанию».

– Заткнись! – рявкнул он. – Сейчас рванет – и твои сопли разлетятся по всему окопу!

Солдат поднял на него мокрые, безумные глаза.

– Я не хочу умирать… – простонал он.

– А кто, блять, хочет?! – огрызнулся Юра. – Я вот, например, планировал сегодня двум красоткам присунуть, а не жрать эту ебучую землю! Но, как видишь, планы поменялись!

Его собственный голос, сиплый и чужой, резал слух. Внезапно над краем воронки промелькнула тень. Юра инстинктивно, повинуясь рефлексам чужого тела, вжался в землю, и палец сам нажал на спуск. Оружие дёрнулось, отдачей вгоняя ему в плечо осознание: он только что выстрелил. В кого? Зачем?

«Блять… Я… стрелял? – мысль запоздала на секунду, и её обогнала новая, леденящая. – А вдруг это свои? А я, сука, по своим же и луплю?»

– Огонь! Огонь, чёрт возьми! – кто-то снова заорал слева, и этот крик вернул его в адскую реальность.

«Ага, щас, шеф, – мысленно, с истерикой, отбрил Юра. – Я, блять, гуманитарий! Я в жизни из водного пистолета только целился!»

Он начал лихорадочно ощупывать оружие, пытаясь понять, как оно вообще работает. Какая-то скоба, какая-то рукоятка. Его пальцы скользили по холодному металлу, ладони были настолько мокрыми, что он боялся уронить винтовку. Рефлексы рефлексами, но его собственный мозг, привыкший оперировать цифрами и договорами, беспомощно буксовал перед примитивной железкой, от которой зависела его вторая жизнь. Он чувствовал себя идиотом. Полным идиотом с заряженной винтовкой в трясущихся руках.

Рядом с ним упал другой солдат, тяжело и неловко. И больше не двигался.

«Отличный напарник, – оценил Юра. – Молчаливый. С распросами не полезет».

Свист повторился, на этот раз ближе. Юра вжался в землю так, что, казалось, станет её частью. Взрыв оглушил его, ослепил на секунду. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё. Он почувствовал, как что-то горячее и мокрое брызнуло ему в лицо. Он провел по щеке рукой и посмотрел на неё. Алая, липкая жидкость. Но боли не было.

«Наверное, не моя, – с облегчением подумал он. – Хотя… а чьё тогда?»

Он глянул на того самого плаксу. Тот лежал на спине, смотря в небо. На его груди зияла рваная дыра, из которой что-то тёмное и густое медленно растекалось по шинели.

«А… вот чьё…» – Юра с отвращением вытер руку о шинель, но липкое ощущение никуда не делось. «Ну что же. Коллега ушёл в вечный отпуск, а его выходное пособие теперь размазано по моей шинели…».

Он отполз от тела подальше, стараясь не смотреть на это месиво. Его трясло от страха и от холода. В сапоге по-прежнему мерзко хлюпало с каждым движением. Раздражало осознание полнейшего бессилия. Он был просто живой мишенью. Дорогой мишенью, которую привезли на самый дешёвый и жестокий в мире тир.

«Так, Юра, соберись, блять! – приказал он сам себе. – Ты же лучший продажник! Продай им что-нибудь! Да хоть… свою жизнь!»

И тут пришло озарение. Информация! У него же столько информации и знаний о второй мировой…

Он сделал глоток воздуха, пытаясь заглушить адреналиновую дрожь, и крикнул, вкладывая в слова всю оставшуюся силу и надежду:

– Слушайте! Я сдаюсь! – Его голос сорвался, но он продолжил, отчаянно пытаясь докричаться до них поверх грохота. – У меня есть данные! Важные данные!

И тут его осенило. Я же кричу по-немецки. Ебучий случай. Они же не понимают!

– Kamerad! – снова вырвалось у него против воли. – Nicht schießen!

В ответ просвистела пуля, срикошетив от брони сгоревшего неподалёку грузовика.

«Бля, – подумал Юра, снова ныряя в укрытие. – Клиент не готов к диалогу. Надо поработать над переводом коммерческого предложения».

Грохот стих так же внезапно, как и начался. Словно кто-то выключил адскую колонку. В ушах ещё стоял оглушительный звон, но теперь его пробивали другие звуки: стоны, приглушённые крики «Санитары!» и навязчивый, шипящий звук, доносящийся откуда-то справа, и тот самый звук падающих капель, которые теперь капали прямо на его шинель. Юра осторожно поднял голову над краем воронки.

«Тихо. Что, уже всё? – его мозг, отвыкший от тишины, судорожно пытался перезагрузиться. – Не может быть. Со мной так не бывает. Значит, это затишье перед тем, как мне окончательно и бесповоротно наступит полный пиздец».

Он огляделся. Пейзаж окончательно преобразился в инсталляцию современного искусства под названием «Апокалипсис». Дым, гарь, искорёженное железо и неестественно раскиданные тела. Тот самый шипящий звук издавал раненый солдат, сидевший прислонившись к колесу подбитого грузовика. Он шипел через дыру в горле, из которой пузырилась алая пена.

«Бля, – отстранённо подумал Юра. – Неповторимый перформанс. Жаль, нет зрителей».

Адреналин начал отступать, и его место заняла пронзительная, ясная мысль: «СИДЕТЬ ЗДЕСЬ – ЗНАЧИТ ПОДПИСАТЬ СЕБЕ ПРИГОВОР». Его сверхпамять услужливо подсказала, что затишье на передовой – это самое опасное время. Сейчас либо новая атака, либо зачистка окопов.

«Надо думать. План "А" – сдохнуть как герой – не катит. План "Б" – сдохнуть как трус – тоже не вариант. Остаётся план "В" – не сдохнуть. А для этого нужно сделать то, что я умею лучше всего. Договориться».

Он представил себя на переговорах. Серые стены, стол, важные лица, а его кейс – это его собственная жизнь.

«Так, Юра, ты – уникальный товар. Опытный переговорщик из будущего. Предложение: ты сдаёшься в плен. Выгода для клиента: ты можешь рассказать кучу полезного. Ну или просто посмешить их историями об айфонах. Соглашайтесь, пока товар живой!»

Он сгрёб в охапку свою винтовку – визитную карточку врага, которую нужно было обязательно спиздить. Его тело, измотанное и дрожащее, ломило так, будто его и впрямь переехал грузовик, а сапог с водой и кровью отяжелел и подчинялся неохотно. Он выбрался из воронки и, почти не дыша, пополз на голос. На русскую речь.

–Товарищи! Не стреляйте! Я свой! Сдаюсь! Веду переговоры о капитуляции!Ползя по мёрзлой земле, он мысленно лихорадочно перебирал варианты исхода. «Господи, только бы не попить ихнего чаю, а потом не отправиться в Сибирь делать мебель. Я, блять, за всю жизнь молоток в руках ни разу не держал!» Поднявшись на колени и закинув винтовку за спину, он сделал последний рывок – крикнул, вкладывая в слова всю оставшуюся надежду:

Но его речевой аппарат, эта тупая, неотключаемая прошивка в новой жизни, снова сыграла с ним злую шутку. Вместо чистого русского из его горла вырвался гортанный, искажённый страхом немецкий крик, единственное чёткое слово в котором было: «…Kamerad…»

И этого было достаточно…Молодой красноармеец в потрепанной гимнастёрке, с лицом, почерневшим от копоти и усталости, увидел перед собой поднимающуюся из дыма фигуру в серо-зелёном. Услышал вражескую речь. Увидел движение. Его пальцы, привыкшие за последние месяцы к одному единственному действию, сжались и нажали на спусковой крючок.

Выстрел был одиноким и оглушительно громким в стоявшей тишине.

Удар в грудь отбросил Юру назад. Он не почувствовал боли, только глухой удар, как от молота, и странную лёгкость. Он снова лежал на снегу, глядя в белое, безразличное небо. Хлюпающий звук в сапоге наконец прекратился.

«А… вот и ответ на моё коммерческое предложение, – промелькнула в голове последняя, кристально ясная мысль. – Отказ. Без объяснения причин».

Его взгляд зацепился за подошву своего же сапога. Он лежал в неестественной позе, и ему вдруг стало смешно. «Как же нелепо… Я заключал сделки на миллионы… не смог продать даже собственную жизнь… Всего за одну пулю…»

Сознание поплыло, и тьма на краю зрения стала смыкаться…

Глава 3. Римские бани

Сознание вернулось к Юре. Последнее, что он помнил – ледяной снег и удар в грудь. А теперь… тепло.

«Заебись, – медленно проползла первая связная мысль. – Хоть не воняет говном и смертью».

Он лежал на чем-то упругом и мягком. Пахло сладковатым дымом благовоний, кожей и чем-то цветочным. Он осторожно приоткрыл один глаз.

Оштукатуренный потолок с небрежным, но явно дорогим орнаментом. Солнечный свет, мягкий и рассеянный, лился откуда-то сбоку.

«Охуеть. Я… в номере люкс? – его внутренний циник, оглушенный переменой декораций, попытался поднять голову. – Что, за проявленный героизм на фронте меня отправили в пятизвездочный рай?»

Он попытался сесть, и тело отозвалось привычной, чужой ломотой. Но не от холода, как в прошлый раз, а скорее от усталости. Он глянул на свои руки. Молодые, тонкие, с длинными пальцами. Чистые, без мозолей. На нём была простая, но чистая льняная туника.

В этот момент сбоку раздался нежный, серебристый смех.

– Смотри, Лея, он проснулся. И глаза у него, как у побитого щенка.

Юра резко повернул голову. В двух шагах от ложа стояли две девушки. Обе в легких, подпоясанных под самой грудью хитонах, откровенно подчеркивающих их формы.

«Твою мать… – мысленно выдохнул Юра. – А вот это уже серьёзное улучшение условий содержания. Где тут, простите, ресепшен? Я готов остаться здесь навсегда».

– Доброе утро, господин, – сказала темноволосая, ее голос был бархатным и насмешливым. – Наш господин Луций велел тебя разбудить и привести в порядок.

«Господин? – Юра внутренне подобрался. – Настолько люкс, что даже обслуга вызывает меня "господином"? Или это такая римская ирония?»

Он попытался ответить, но его горло издало лишь хриплый звук. И тут снова случилось странное. Его губы и язык сами сложились в слова, а в сознании всплыли обрывки фраз, как будто он всегда это знал. Язык был чужим, но память тела – отточенной и послушной, совсем как с немецким в прошлый раз. Слова текли легко, как будто он доставал их из глубин чужой, но уже своей памяти.

– Воды пожалуйста… – выдавил он на чистейшей, певучей латыни и сам удивился.

Светловолосая, Лея, тут же поднесла ему глиняную чашу с прохладной водой. Он жадно глотнул, и вода показалась ему нектаром богов.

– Господин Луций вчера заплатил за тебя целых пятьсот денариев на невольничьем рынке, – болтливо сообщила темноволосая, пока Лея поправляла складки его туники. – Говорит, увидел в тебе потенциал. Что ты не простой раб, а чуть ли не философ.

Вот тут всё окончательно встало на свои места. Удар был почти физическим. «Раб с невольничьего рынка. Пятьсот денариев. Ахуеть!»

Весь его прошлый триумф, вся боль от гибели в снегах, сменились новым, изысканным видом унижения. Его, Юру, того, кто покупал и продавал целые правительства, купили. Как говорящего попугая. За пятьсот ебучих денариев!

Его лицо, не слушаясь, расплылось в вежливой улыбке. Мышечная и ментальная память прошлого владельца сработала без сбоев.

– Благодарю за заботу, – выдавил он, и его собственный, подобострастный тон вызвал у него рвотные позывы.

– О, он еще и вежливый! – рассмеялась темноволосая, и её грудь соблазнительно колыхнулась. Юра поймал себя на том, что смотрит туда, и тут же мысленно выругался. «Соберись, дебил! Твои личные сиськи сейчас принадлежат какому-то Луцию!»

В этот момент в помещение вошел рослый раб с лицом боксера-неудачника.

– Грек! Хозяин зовет на завтрак. Быстро, не заставляй господина ждать.

Юру подняли и легким, но недвусмысленным толчком в спину направили к выходу. Он шел по прохладному мраморному коридору, и его внутренний монолог выл от бешенства.

«Пятьсот денариев… Знаешь, Юра, твои акции пиздец как обвалились. В прошлой жизни тебя убили свои же, а в этой купили за горсть монет. Что дальше? Меня обменяют на осла или три амфоры дешёвого вина?»

Он видел роскошь вокруг – фрески, статуи, драпировки. И это лишь усиливало ярость. Он был внутри этого богатства, но не его хозяином, а гребаным рабом!

«Ну ничего, – подумал он, цинично оскалившись. – Я ведь гениальный продажник. Я впаривал пшеницу людоедам. Уж какому-то древнеримскому лоху я смогу впарить себя подороже. Сейчас я покажу им, что такое настоящее античное собеседование».

Его подвели к резным дверям, из-за которых доносились голоса и смех.

«Шоу начинается, – мысленно прошептал Юра, делая шаг вперёд. – Надеюсь, у этих уёбков хорошее чувство юмора».

Двери распахнулись, и Юру окатила волна звуков, запахов и света. Просторный триклиний, залитый утренним солнцем. Вокруг низких столов на ложах возлежали несколько римлян в белых тогах. В воздухе витал аромат жареного мяса, свежего хлеба, оливок и дорогого вина.

«Ну вот, – мгновенно оценил обстановку Юра. – Шведский стол. Только ложек, блять, почему-то нет и вилкой никто не пользуется. Дикари».

В центре, на самом почетном ложе, полулежал мужчина лет сорока с умными, пронзительными глазами и легкой улычкой на усталом лице. Наверное тот самый Луций, который купил его за пятьсот денариев.

– А вот и наш новый грек! – провозгласил Луций, жестом приглашая Юру подойти ближе. – Не правда ли, у него вид настоящего мудреца? Особенно когда он только проснулся.

Гости вежливо засмеялись. Юра почувствовал, как его лицо само собой складывается в почтительную маску. «Рабская натура, блять, включилась на полную». Промелькнула мысль, когда тело автоматом согнулось в поклоне: Может, сказать им «Я из будущего, приматы»?

– Подойди, юнец, – сказал Луций. – Мои друзья слышали, что я приобрел не просто раба, а человека с необычным умом. Они не верят. Убеди их.

Один из гостей, толстый, с лицом заправского бюрократа всех эпох, скептически хмыкнул.

– Все эти греки – болтуны, Луций. Наговорят с три короба, а толку – ноль. Мой собственный ритор вчера доказывал, что добродетель заключается в воздержании. А вечером я видел его в таверне с двумя девками…

– В том-то и дело, Марк! – перебил Луций, и в его глазах блеснул азарт. – Этот – не такой. Поговори с ним.

Все взгляды устремились на Юру. Внутри у него всё сжалось в комок. Подступила паника топ-менеджера перед важнейшими в жизни переговорами. Его мозг лихорадочно работал.

«Так, спокойно, Юра. Ты на питче. Нужно продать им идею, что ты – гениальная инвестиция». Он сделал шаг вперед.

– Господа, – начал он, и его голос, к его удивлению, звучал спокойно и уверенно. – Вы говорите о добродетели. Но что есть добродетель для голодного? Еда. Для страждущего? Вода. Для вас? Власть и богатство. Всё остальное – слова, которыми сильные убаюкивают слабых, чтобы те не мешали им наслаждаться их добродетелью.

Толстый Марк сел прямо, его маленькие глазки сузились.

– Ты называешь нас лицемерами, мальчишка?

– Я называю вещи их именами, – парировал Юра, чувствуя, как входит во вкус. Это была его стихия. – Разве ваш ритор, рассуждающий о воздержании, откажется от кубка лучшего вина? Нет. Он просто назовет это «умеренностью». А содомию с рабом – «заботой о ближнем». Вся ваша философия – это один большой и красивый ценник на самые низменные человеческие инстинкты.

В триклинии повисла тишина. Один из гостей, молодой аристократ с надменным лицом, сглотнул. Луций смотрел на Юру, как загипнотизированный.

– А любовь? – вдруг спросил молодой аристократ, вызывающе глядя на Юру. – Или ты и её сведешь к цене?

Юра улыбнулся своей коронной, обезоруживающей улыбкой.

– Конечно. Любовь – самый дорогой товар. Потому что её нельзя купить напрямую. Её можно только обменять. На внимание, на подарки, на статус, на ложь. И самый выгодный обмен— это брак. Вы ведь не по любви женились, а ради политического союза или приданого? Поздравляю, вы – лучшие покупатели на рынке чувств.

Раздался громкий, раскатистый хохот. Это смеялся Луций. Он смеялся так, что слезы выступили у него на глазах.

– Слышите?! – воскликнул он, обращаясь к гостям. – Он низверг его доводы, словно буря соломенное чучело! Я же говорил! Он великолепен! Он как ковш ледяной воды, вылитый на головы наших разжиревших философов!

Атмосфера в зале мгновенно переменилась. Гости наперебой стали задавать вопросы, подкидывая темы, и Юра парировал, сыпля цитатами и язвительными комментариями. Он говорил о политике, о деньгах, о войне, сводя всё к простым, грубым и невероятно убедительным формулам.

«О да, – ликовал он про себя. – Вот он, мой конёк! Я не умею ковать мечи или строить акведуки, но я, блять, мастерски разбираю любое дерьмо на молекулы и подаю его под соусом из горькой правды!»

Луций смотрел на него, как на редкую диковинку.

– Ты останешься со мной, грек, – заявил он, когда шум стих. – Будешь моим… собеседником. Моим живым талисманом от скуки. Ты будешь говорить мне правду, какую никто другой не посмеет.

Юра почтительно склонил голову, скрывая торжествующую ухмылку.

«Вот и договорились, уёбок. Я тебе – правду, а ты мне… пока что просто жизнь. Но это только начало».

В этот момент его взгляд упал на молодого раба, который, стоя у стены, с ненавистью смотрел на него. И Юра с абсолютной ясностью понял, что его только что вознесли на самую вершину, а этот раб с ему подобными попытаются скинуть…

После завтрака Луций, окрылённый успехом, решил продолжить представление. Он вёл Юру вместе с гостями через перистиль – внутренний двор с колоннадой, фонтаном и ухоженными клумбами.

«Экскурсия по владениям нового «работодателя», – язвительно размышлял Юра. – Интересно, будет ли у меня соцпакет?»

– Ну что, философ, – обратился к нему Луций, – твои слова за завтраком были подобны освежающему ветру. Но ветер – это одно, а реальные финансы – другое. Вот скажи, как повысить доход с моих виноградников в Кампании?

Юра едва не поперхнулся собственным цинизмом. «Боже правый, да они все одержимы эффективностью! Вчера – пшеница африканцам, сегодня – виноградники Кампании. Все мои воплощения – сплошная ебучая агропромышленная конференция!»

Он глянул на группу рабов, вкалывающих в саду. Их согнутые спины, потные лица и пустые глаза, быстро опустили его на землю.

– Всё просто, господин, – выдавил Юра. – Стимул рабов должен быть осязаем. Объяви им, что тот, кто выполнит норму, получит на ужин не похлёбку, а кусок мяса. Или, что ещё эффективнее, – в два раза меньше ударов плетью в конце дня. Отрицательный стимул – тоже стимул.

Луций рассмеялся, одобрительно хлопнув Юру по плечу.

– Гениально! Просто и цинично! Я назову этот метод «принципом греческого цинизма»!

В этот момент из-за колонны появился тот самый молодой раб, что с ненавистью смотрел на Юру за завтраком. За ним шел пожилой мужчина в дорогой, но неброской тунике, с лицом, исполненным собственного достоинства. Учитель? Ритор?

– А, Критолай! – воскликнул Луций без особой радости. – Ты как раз вовремя. Познакомься с моим новым приобретением. Он, как я погляжу, ставит под сомнение всю твою философию.

Критолай, ритор, холодно окинул Юру взглядом, полным профессорского снобизма.

– Я слышал, господин. Дикие и безосновательные высказывания. Без опоры на труды великих предшественников.

«О, вот и защита диссертации намечается», – мысленно усмехнулся Юра.

Луций, явно желая позабавиться, устроил импровизированный диспут прямо у фонтана.

– Ну, Критолай, попробуй-ка опровергнуть нашего циника. Говори о добродетели! – вспомнив вчерашнюю тему обсуждений ритора Марка.

Критолай надменно выпрямился и завёл свою шарманку.

– Добродетель, о Луций, есть высшее благо, к коему должна стремиться душа, отвергая низменные страсти и…

– Ага, – перебил его Юра, сделав на лице выражение неподдельного интереса. – А скажи, уважаемый, твоя душа, стремящаяся к добродетели, сильно страдает, когда ты пьёшь дешёвое вино вместо дорогого, что пьёт твой хозяин? Или она уже достигла такого просветления, что не замечает разницы?

Критолай покраснел от наглости раба, и да, он действительно пил дешёвое вино.

– Это… это не имеет отношения к…

– Или вот, – не отступал Юра, чувствуя запах крови. – Добродетель – это все сказки о воздержании и умеренности. А почему тогда твой взгляд только и скользит по груди служанок моего господина? В чём твоя добродетель? В том, чтобы хотеть, но не иметь? Это не добродетель, уважаемый. Это – импотенция. Духовная, разумеется.

Критолай издал звук, будто его ударили под дых. Он беспомощно захлопал глазами, его лицо побагровело от унижения и бессильной ярости. Гости Луция, следовавшие за ними, сдержанно хихикали.

– Ты… ты невежественный щенок! Ты оскорбляешь… – начал было Критолай.

– Я называю дерьмо дерьмом, – парировал Юра. – А вы его заворачиваете в свиток и называете философией. Разница лишь в упаковке.

Луций хохотал до слёз. Критолай, бросив на Юру взгляд, полный смертельной обиды, развернулся и удалился, волоча за собой свой разбитый авторитет.

«Отлично, Юра, – сказал он сам себе. – Ты только что приобрёл первого влиятельного врага. Поздравляю! Карьерный рост начался».

Триумф был сладким, но недолгим. По пути назад они проходили мимо хозяйственных построек. Надсмотрщик, мускулистый детина с бычьей шеей, избивал плетью старого раба, который что-то пролил.

– Неуклюжий пес! – рычал надсмотрщик, и удары со свистом опускались на согнутую спину. – Всю работу испортил!

Луций равнодушно скользнул взглядом по сцене и прошёл мимо. Для него это было так же привычно, как шум фонтана.

Юра же застыл на мгновение. Его взгляд встретился с взглядом старика. В этих выцветших, наполненных болью и пустотой глазах не было ни ненависти, ни надежды. Только бездонная усталость. И этот взгляд, как раскалённый гвоздь, пронзил всё его циничное нутро, весь сарказм, и больно кольнул где-то глубоко внутри.

Он отвернулся и пошёл за Луцием, но язвительная реплика так и застряла у него в горле. Впервые за этот день ему было не до шуток.

День, начавшийся с триумфа, неумолимо катился к вечеру. И с каждым часом Юра чувствовал, как почва под ногами становится всё зыбче. Его поселили в маленькой, но отдельной комнатке рядом с покоями Луция – неслыханная честь для раба. Но чем больше знаков внимания он получал, тем острее чувствовал себя дрессированной обезьяной.

«Прекрасно, – размышлял он, глядя на подаренную ему глиняную лампу. – Мой личный кабинет. Вид, не на Москву-сити конечно, но и не блиндаж уже хорошо. Ну и косяк, что дверь не запирается, и в любой момент могут вломиться с предложением «поговорить»».

Его «слава» быстро разнеслась по дому. Одни рабы смотрели на него со страхом, другие – с подобострастием, третьи – с плохо скрываемой ненавистью. К нему подошёл вилик, управляющий имением, сухопарый мужчина с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего.

– Хозяин доволен тобой, – безразличным тоном констатировал он. – Продолжай в том же духе. Но запомни: ты всё ещё раб. Один неверный шаг – и твоё место в каменоломнях.

«О, спасибо за коучинг, дружок-пирожок, – мысленно парировал Юра. – Напомни-ка мне, кто тут вчера пятьсот денариев на меня потратил? Кажется, не ты. Так что заткнись и не сотрясай воздух своими угрозами».

Но вслух он почтительно ответил:

– Я понимаю, господин.

Вечером Луций устроил ещё одно застолье, менее формальное, а точнее алкогольное. Юру усадили на низкое ложе у ног хозяина. Ему подали ту же еду, что и гостям, но в глиняной посуде, в то время как все пили из серебряных кубков. Эта мелкая, но унизительная деталь больно ударила по самолюбию.

«Сука, – думал он, сжимая в пальцах свою чашу. – Я сижу с ними, я их развлекаю, я заставляю их смеяться, а они мне – отдельную посуду, как прокажённому. Интеллектуальный шут, сука… Говорящая обезьяна».

Пир набирал обороты. Вино лилось рекой. Луций, раскрасневшийся и довольный, положил руку на плечо Юры.

– Ты сегодня был великолепен, мальчик мой, – проговорил он. – Ты разбил в пух и прах этого напыщенного Критолая! Я давно не получал такого удовольствия! Такой ум, такая живость мысли – редкость.

Гости гулом одобрения поддержали его слова. Юра натянуто улыбнулся, но внутри его заедала эта двойственность: его превозносили, но рука на плече, напоминала о его истинном статусе.

– И за такие заслуги, – продолжил Луций, и его тон стал доверительным, а рука легла на плечо Юры и осталась там, тяжелая и влажная, словно присвоив себе его, – я приготовил тебе награду. Сегодня ночью ты удостоишься особого внимания. Ты сопроводишь меня в термы. Мы продолжим наши беседы… наедине. Без этих условностей. – Он сделал паузу. – Я хочу обсудить кое-что важное, не для посторонних ушей. Твоя проницательность мне в этом пригодится.

В голове у Юры щёлкнуло в ожидании профита, и его циничный ум тут же начал просчитывать варианты диалога.

«Важные разговоры наедине? – мысленно приподнял он бровь. – Интересно. Значит, я всё же не просто шут. Возможно, он хочет посоветоваться о своих делах, а это возможность».

– Я… я польщён доверием, господин, – выдавил он, и на этот раз в его голосе прозвучала искренняя надежда.

– И правильно, что польщён! – весело воскликнул Луций, убирая руку. – Немногие удостаиваются такой чести. Уверен, наш диалог будет плодотворным.

«Да, – подумал Юра, с новой силой ощущая прилив азарта. – Вот он, мой шанс подняться. Нужно только не облажаться».

Его отпустили «приготовиться». В своей каморке он стоял, глядя в стену, но теперь его мысли лихорадочно работали. К нему зашли те самые служанки. Они, сияя, принесли ему чистую, на удивление дорогую тунику из тончайшей шерсти.

«Надо же, – с удовлетворением отметил он. – Дресс-код для важных переговоров. Статус растёт прямо на глазах».

– Хозяин приглашает тебя в личные термы, – сообщила темноволосая, помогая ему облачиться в новую одежду. – Уделил целый вечер! Таким вниманием могут похвастаться немногие.

Они улыбались, искренне радуясь за него. Они видели в этом милость хозяина, высшую форму одобрения.

«Баня… – мысленно кивнул Юра. – Всё как и в наше время. Докажу ему, что его инвестиция в пятьсот денариев была самой выгодной сделкой в его жизни».

Он чувствовал странное возбуждение. Азарт игрока, который делает новую, многообещающую ставку.

«Иди к чёрту, Женька, со своей жалостью, – подумал он, глядя на своё отражение. – Видишь? Я адаптируюсь и поднимаюсь. В этом мире, как и в любом другом, всё решает умение продать себя».

Термы Луция были роскошным помещением в его доме. Воздух был влажным и густым. Витал аромат кедра и каких-то трав. Мозаика на полу изображала сцены из жизни богов, которые смотрели на происходящее с каменным безразличием. В нише у стены стоял низкий столик, а на нём серебряное блюдо с фруктами, орехами и кувшин с вином.

Луций уже был там. Он лежал на каменной скамье, завернутый в простыню, его тело распарено и расслаблено. В руке он лениво вертел пустой серебряный кубок. У стены, в тени колонны, неподвижно стоял тот самый охранник с лицом боксёра.

«Интимная обстановка, – с лёгкой иронией подумал Юра. – Но с охраной!».

– А, вот и наш философ! – Луций лениво поднял кубок в приветствии. – Подходи, гречонок. Расслабься. Сними тунику. Здесь нет места церемониям.

Юра почтительно склонил голову и медленно, без особой поспешности, сбросил тунику с плеч и аккуратно сложил её на соседней скамье. Он остался в одной набедренной повязке. Теплый воздух прикоснулся к его коже.

Луций внимательно, с нескрываемым интересом оглядел его с ног до головы. Его взгляд был уже не просто оценивающим, а владельческим, изучающим товар.

– Недурно, – протянул он задумчиво. – Очень недурно. В тебе есть и ум, и… приятная внешность. Редкое сочетание.

Юра почувствовал лёгкое смущение. «Что это, комплименты? Какой-то гомосятиной попахивает».

– Благодарю, господин, – выдавил он, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Не за что. – Луций потянулся к столику, чтобы налить себе вина. Его движения были плавными, уверенными. Он взял со блюда сочный персик и небольшой изящный нож с бронзовой ручкой. Острый кончик лезвия вонзился в кожицу плода. – Подойди ближе. Не заставляй меня ждать. Давай обсудим твоё будущее.

Юра сделал шаг вперёд. Его босые ноги ощущали тепло мрамора. Он был готов к диалогу. Луций, не глядя на него, медленно разрезал персик пополам, вынул косточку.

– Ты показал себя человеком, мыслящим… нестандартно, – проговорил он, наконец подняв на Юру взгляд. В его глазах плескалось вино и та самая «оценивающая глубина», которая начала казаться Юре тревожной. – И я ценю это. Я думаю, мы можем найти тебе… особое применение.

Он протянул руку, чтобы коснуться Юры, а другой рукой, почти не глядя, положил нож, липкий от сока, на край каменной скамьи. Где-то в нутри Юра давно всё понял, но цеплялся за свой ум, как за спасательный круг. "Может, пронесет? Может, я действительно…" А сейчас этот круг вырвали из рук,и его накрыло с головой мерзкой действительностью.

«Ах ты, сука… Баня… Сними тунику… Твое будущее…»

Его, человека, делавшего состояния на играх с целыми государствами, этот римский пидор привёл в сауну не для философии, а чтобы просто поиметь, как последнюю шлюху. Всё его пафосное клоунадство, все эти «гениальные» речи – нахуй никому не упали. Он повелся на комплименты, на «особое отношение», на иллюзию, что его ценят за ум. А на деле… На деле он просто товар с ценником в пятьсот денариев. И сейчас этот товар собираются использовать.

– Я… я польщён, господин, – выдавил он, чувствуя, пытаясь понять, что делать.

– Конечно, польщён! – весело воскликнул Луций, его пальцы уже были в сантиметре от руки Юры. – Не стесняйся…

Прикосновение тёплых, влажных пальцев к его запястью стало последней каплей. Всё, что копилось за день – унижение, ярость, цинизм – перехлестнуло через край. Разум отключился, а вместо него пришла слепая и животная ярость. Его взгляд упал на нож, и он рванулся вперёд, не думая о последствиях. Схватил рукоять и с рыком, в котором было отчаяние двух жизней, нанес удар.

– ПОЛУЧИ АНТИЧНЫЙ ПИДОР!

Лезвие скользнуло по рёбрам Луция, оставив неглубокую кровоточащую полосу. Мало, но и Юра не был убийцей. Луций ахнул от неожиданности и боли, отшатнулся и грузно свалился с каменной скамьи на мокрый пол.

– УБЕЙ ЭТУ СОБАКУ! – проревел он, захлёбываясь болью и яростью.

Услышав приказ, охранник среагировал мгновенно. Пара стремительных шагов, и короткий меч блеснул в затуманенном воздухе.

Острый удар в бок, а за ним глухой и мокрый хруст. Боль, пришедшая секундой позже, была обжигающей. Юра рухнул на спину, глядя в мокрый потолок. Голос Луция где-то рядом был просто шумом.

«Как же нелепо… – поплыло в его сознании. – Я… умер… из-за фруктового ножа…»

Его взгляд зацепился за лицо статуи Януса. Двуликий бог смотрел на него с каменным безразличием, и Юра с горькой иронией подумал, что он и сам стал таким же. В одной ипостаси циником, а в другой жалким существом, жаждавшим признания, и оба эти лика привели его сюда.

«Да пошёл ты… – подумал Юра, обращаясь к Янусу, к Луцию, ко всему этому ебучему древнему миру. – И забери с собой… эту… гребаную… баню…»

Тьма нахлынула быстро, как волна....

Глава 4. Пир с огоньком

Юра не открывал глаза, а просто молча лежал. Шёлк простыни щекотал бока. Тело по ощущениям невредимое, без привычной ломоты. Оно было… сытым, ленивым и молодым. Это чувствовалось даже сквозь остатки сна, какая-то внутренняя бодрость, запас сил, который не нужно тратить на то, чтобы выжить.

«Третья попытка, – медленно поползла мысль. – Или четвёртая? Чёрт, уже сбился со счёта. Немец, раб… а теперь кто?»

Воспоминания о прошлых смертях всплывали обрывками… Он сглотнул. Карма? Наказание? Цирк с конями какой-то, а не воздаяние. Его просто швыряло по истории, как щепку в море. Без смысла и цели, чтобы просто помучать.

Он медленно, как после тяжёлого опьянения, приоткрыл один глаз. Потолок был высокий и расписной. Полуобнажённые мужики с серьёзными лицами и девки с томными взорами сплетались в каких-то бесполезных сценах – искусство, причём дорогое и настоящее.

Он осмотрел комнату. Большая и прохладная даже в этом предрассветном мареве. Колонны, тёмное дерево, на стенах видны фрески. На полу постелены шкуры, а в углу стоял бронзовый канделябр в рост человека, свечи в нём догорели до основания, и воск застыл причудливыми наплывами. Обстановка была очень богатой и впечатляла.

Внезапно ложе под ним качнулось. Лёгкий, но отчётливый толчок, как от проехавшего мимо поезда в первой жизни. Пыль золотым дождём посыпалась с потолка. Он замер. Землетрясение? Но паника отхлынула, так и не начавшись, а тело лениво потянулось. «Мелочи», – промелькнула мысль. Сейчас главное – это понять, кто он.

Он поднял руку перед лицом. Сильная рука, с массивным предплечьем и ухоженными пальцами. На пальцах массивные золотые кольца, а на запястье широкий золотой браслет. Он сжал кулак, почувствовал приятное напряжение в мышцах предплечья. Руки наполнены молодостью и силой…

«О-хо-хо… – что-то вроде улыбки начало расползаться по его лицу. – Кажется, я наконец сорвал джек-пот.»

Он сел, и голова чуть закружилась от лёгкого похмелья. Оно было благородным, как после хорошего, выдержанного вина. Никакой тошноты и головной боли, лишь лёгкий туман в голове.

Его взгляд упал на низкий столик из тёмного, почти чёрного дерева. На нём стояла серебряная чаша с остатками вина, а рядом гроздь спелого винограда, несколько оливок и… золотые монеты. Юра протянул руку и взял одну. Монета была тяжёлой и холодной. На одной стороне был профиль какого-то императора, а на обороте изображён орёл. Рим… Снова Рим…

«Так… – он поднялся с ложа. Ноги были немного ватными, но держали уверенно. – А где же зеркало? Где я могу полюбоваться на себя, новенького?»

Большое и отполированное до блеска бронзовое зеркало висело на стене. Он подошёл, заглянул и замер.

Из глубины металла на него смотрел парень. Лет двадцати пяти со смуглым лицом с чёткими и надменными чертами.

Короткие чёрные кудри. Тёмные глаза под густыми бровями смотрели с насмешкой. Над правой бровью небольшой шрам, который придавал некую брутальность. «Боевое крещение, – мелькнуло в голове. – На охоте? В драке? Да неважно.»

Он провёл пальцами по бритой щеке. Гладкая и упругая кожа, будто и не было всех этих лет. Отражение улыбалось чуть самоуверенно и нагловато. Ну да, это точно он.

«Марк, – вдруг всплыло в памяти имя. – Марк … что-то там ещё. Звучит довольно солидно. Не то что «эй, гречонок» или «эй ты в шинели». Наконец-то.»

Чувство было странным. Новое тело и самое главное перспективы… Он знал, что был в теле аристократа, для которого открыты все двери. После грязи, унижения и постоянного страха это было как глоток свежего воздуха. Юра выпрямил спину и почувствовал, как расправляются плечи.

Да, Марк. Сегодня явно твой день, а может, снова последний. Но хоть умрёшь красиво, – мелькнула нехорошая мысль, но он её тут же задавил.

Именно в этот момент позади, из-за большой расписной ширмы в дальнем углу, послышался сонный вздох, потом шорох, потом лёгкий стон. Он нахмурился и медленно подошёл к ширме, отодвинул её ногой.

Он остолбенел, и в голове его, поверх мыслей Марка, чётко и грубо проступило: «Ну просто ахуеть!».

На груде мягких, разноцветных подушек, прямо на полу, спали три девушки. Нет, не девушки, а нимфы, созданные для того, чтобы услаждать взгляд и прочие органы чувств. Первая – рыжая. Её волосы золотистого цвета были растрепаны по белой подушке, а на сонном лице лёгкая улыбка и изящные ямочки на щеках. Вторая – смуглая, с чёрными волосами, из сложной причёски превратившимися в хаотичные волны, с монументальной, стоячей грудью, виднеющейся под шёлком. Третья – белокурая девочка с кукольным лицом и пухлыми, будто надутыми губами, хранившими следы вчерашней помады. На них были лёгкие шёлковые туники цвета морской волны. Ткань была настолько тонкой, что сквозь неё отчётливо проступали изгибы бёдер, линия талии, округлости грудей.

Юра просто стоял и смотрел. Мозг отказывался поверить в эту картинку… Здесь был готовый набор для самой развратной и сладкой фантазии. Роскошь, власть и плоть.

Сначала его накрыло дикое и пьянящее ликование. «Да! Наконец-то!» Потом – острый, как игла, укол подозрения. «Слишком хорошо, слишком. Значит, будет подвох.» И наконец привычный цинизм. «А и похуй. Если это очередная залупа, то хоть умру красиво. С вином в бокале и бабой на коленях. Не в окопе же, в конце концов.»

Он отступил от ширмы и подошёл к своему ложу, у которого заметил свисающий с потолка шнур с кисточкой и дёрнул. Где-то в глубине дома прозвенел тихий и мелодичный колокольчик.

Менее чем за минуту дверь бесшумно открылась, и в неё вошёл раб. Старый и сухопарый, одетый в безукоризненно чистую белую тунику. Его глаза тут же опустились в пол.

– Господин? – голос был тихим, но отчётливым.

Он, не поворачиваясь к нему, махнул рукой в сторону ширмы.

– Разбуди их и приведи в порядок. Потом завтрак и вино. Вино самое лучшее, что есть в погребах.

– Понял, господин. Исполню.

Он склонился в почтительном поклоне и так же бесшумно исчез. Юра почувствовал глубокое удовлетворение. Вот она – настоящая власть.

Он снова подошёл к зеркалу, поправил воображаемую складку на своей простой, но явно дорогой льняной тунике. Да, Марк. Сегодня явно твой день.

Девушки проснулись и выплыли из-за ширмы, потягиваясь и позевывая, как кошки. Шёлк обтягивал их тела, и в утреннем свете, который теперь пробивался сквозь высокое окно, они выглядели ещё более соблазнительно.

Первой подошла рыжая. Она была самой смелой или самой опытной. Без всякого стеснения обвила его шею руками, прижалась всем телом. Он почувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань.

– Марк… ты уже проснулся… – её голос был низким, хрипловатым, с ленивой лаской. – А мы тебя ждали в постели и ты снился всем нам.

Смуглая, та, что с чёрными волосами, тем временем подошла к столу, взяла серебряную чашу, налила в неё вина из глиняного кувшина, который уже стоял там, и поднесла ему. Её движения были плавными и грациозными. Она не смотрела ему в глаза, но в её поклоне, в том, как она протягивала чашу, помимо рабской покорности, присутствовала какая-то скрытая дерзость.

Блондинка же просто подошла и села на пол у его ног, обняв его колено. Она смотрела на него снизу вверх, как щенок, своими большими, голубыми глазами.

Он принял чашу, отпил. Оно было вкусным и терпким со сложным букетом. Отличное вино. Он кивнул смуглой – мол, одобряю, и на её губах промелькнула едва заметная тень улыбки.

Он опустился на ложе, и рыжая тут же устроилась рядом, её туника задралась, открывая длинные, идеальной формы ноги. Он запустил пальцы в её огненные волосы. Они были мягкими, как шёлк.

– Ну-ка, рассказывайте, как вы меня ждали и как я вам снился, – сказал он, и в его голосе прозвучала властная и снисходительная интонация. Это был голос Марка, но он вышел из его уст так естественно, будто он пользовался им всю жизнь.

В комнату снова вошли рабы. Молча, опустив глаза, они начали расставлять на низких столиках еду. Блюда с фруктами, сыром и тёплыми лепешками, от которых шёл дурманящий запах. Оливки нескольких сортов, амфору с вином и мёд в глиняной чаше.

Он отломил кусок лепёшки, обмакнул его в оливковое масло и протянул его смуглой девушке.

– Ешь.

Она послушно наклонилась, её губы коснулись его пальцев, забрали хлеб. Она ела медленно, не отводя от него тёмных, как спелые маслины, глаз. В них был расчёт, любопытство и… вызов. Ему это понравилось.

– Ты не похожа на других, – заметил он.

– Я – Ливия, господин, – ответила она просто. – А другие – это другие.

– Хорошо сказано, умно, а за ум полагается награда.

Он наклонился и поцеловал её. Грубо и по-хозяйски. Её губы были мягкими, но неподатливыми. Она не отстранилась, но и не ответила на поцелуй. Просто приняла его, как неизбежную дань. Когда он отодвинулся, в её глазах читалось любопытство и холодная оценка.

Рыжая заныла, ревниво тычась носиком ему в плечо:

– Марк, а я? Мне тоже награда. Ты же мне снился. Я тебе самый приятный сон приснила.

Он рассмеялся. Её наигранная детскость была обворожительна. Он огляделся, увидел на блюде спелые, сочные персики. Взял один, самый крупный. Он был тяжёлым и мягким на ощупь. Он провёл им по её шее, от мочки уха до ключицы, потом медленно опустил ниже, к вырезу туники, который и так открывал изрядную часть груди.

– Вот твоя награда. Ешь.

Она захихикала, взяла его руку с персиком в свои и, не отрывая от него вызывающего взгляда, впилась в сочную мякоть прямо рядом с его пальцами. Сок брызнул, капля упала ему на подбородок. Не задумываясь, она наклонилась и быстрым движением языка слизала её.

«Чёрт возьми, – подумал он, чувствуя, как по телу пробегает знакомый, давно забытый трепет. – Да они здесь профессионалки высшего класса.»

Блондинке, которая всё ещё сидела у его ног, он повинуясь внезапному порыву приказал:

– Спой что-нибудь. Что-нибудь лёгкое и весёлое.

Она кивнула, сделала глубокий вдох и запела. Голос у неё был высоким и чистым. Она пела какую-то незамысловатую песенку про пастушка и нимфу. Он откинулся на подушки, закрыл глаза, позволил звукам увлечь его. Одна рука лежала на спине рыжей, пальцы другой перебирали волосы Ливии, которая теперь пристроилась с другой стороны. Он растворялся в этом удовольствии. Это была победа. После всех унижений, страданий и нелепых смертей.

«Вот она, жизнь, – думал он, и мысль эта была лишена всякой иронии. – Настоящая. А всё остальное… всё остальное было просто подготовкой.»

Находясь в этой неге, он потерял счёт времени, и когда открыл глаза, солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на мраморный пол. Воздух в комнате начал нагреваться и становилось душно.

Жара становилась невыносимой. Пот выступил на лбу. Юра уже собирался приказать открыть окно, как дверь в комнату с силой распахнулась. На пороге стоял вилик, управляющий, всплыло в дебрях памяти. Его лицо было серым от страха, но в глазах – привычная готовность исполнять.

– Господин! Везувий! – его голос был сдавленным, но чётким. – Боги гневаются. Над горой чёрная туча до небес. В городе начинается паника.

Юра замер, имя «Везувий» ударило по сознанию, как молот по наковальне. И его память проснулась… 79 год нашей эры…

Он медленно повернул голову к вилику. Голос Юры прозвучал спокойно, почти отстранённо.

– Где мы? Назови мне город.

Управляющий смотрел на него, не понимая.

– Господин? Мы… мы в твоём доме. В Помпеях. Где же ещё?

И тогда Юра рассмеялся. Сначала тихо, потом всё громче. Это был смех человека, который только что понял шутку. Самую гениальную и самую циничную шутку во вселенной.

«Меня, Юру, который всю жизнь наёбывал других, который считал, что обманул саму систему, – меня самого наебали по полной программе. Дали абсолютно всё, о чём только может мечтать человек в этой эпохе: богатство, статус, здоровье, женщин и власть. Дали с таким размахом, с такой щедростью, что дух захватывает. «На, понаслаждайся несколько часов. А потом тебя, твой дом и всех твоих шлюх накроет раскалённой лавой и засыплет пеплом на веки вечные.»

Это было настолько красиво, настолько в его стиле, что даже обидно не было. Наоборот, он в душе аплодировал тому, кто это придумал.

И когда он отсмеялся, его разум, закалённый в предыдущих жизнях, заработал на полную. Паника – это верный путь к смерти. Действие – хоть и маленький, но шанс.

– Слушай меня! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста. – Сейчас же. Подели рабов на группы, первую грузи золото, серебро, самые ценные вещи. Вторую, собери провизию, бурдюки с водой. Третью, расчищать дорогу в порт. Быстро!

Вилик, получив ясные приказы, кивнул и выбежал. Юра вскочил. Циничный внутренний голос язвил: «Ну да, попробуй убеги. Интересно, сколько ты продержишься в этой толпе паникёров?» Но тело уже двигалось, натягивая поверх туники плащ, висевший на спинке стула. Он должен попробовать, ведь играть по-крупному – это его стихия.

Он выбежал в атриум. Дом кипел, как растревоженный улей. Рабы сновали с сундуками и бурдюками. С улицы доносился нарастающий гул: грохот вулкана, дикие крики, ржанье лошадей…

Через час вилик вернулся. Его плащ был в пыли, на щеке – ссадина.

–Господин… Улицы к морю завалены… К морю не пробиться. Только пешком, через каменный дождь.

Юра замер,глядя на его перекошенное лицо. «Пешком… – повторил он беззвучно. – Через каменный дождь». В этот миг над их головами, сквозь отверстие в крыше атриума, со свистом влетел и с глухим ударом шлёпнулся на пол обломок пемзы, покрытый пеплом. Вода в бассейне забурлила, а вслед за этим из глубины поднялись клубы пепла, затягивая поверхность воды саваном. Потом – ещё один камень, ударивший в колонну и отскочивший к ногам вилика.

Чёткий ответ с самого неба. В груди у Юры что-то оборвалось и упало. Знакомое чувство конца…

Юра замер, глядя уже не на перекошенное лицо вилика, а сквозь него, внутрь себя… Он знал, что будет дальше. Знал из проклятых учебников истории.

Он медленно обернулся. В атриуме столпились все: рабы, служанки и три его девушки. Они смотрели на своего господина, как на последнюю надежду. В их глазах был животный, немой вопрос: «Что теперь?»

И в этот миг в его голове всё сложилось. Бежать – значит умереть глупо и бессмысленно в толпе таких же испуганных.

Его лицо, которое только что было искажено концентрацией, внезапно расслабилось. Появилась весёлая и хищная улыбка. Он нашёл самый извращённый выход, как продать эту смерть им и себе самому.

– Отставить! – его голос громом прогремел под сводами. – Всё отставить!

Он шагнул вперёд, к толпе замерших в ожидании приказа людей.

– Забудьте о море! Морю конец! Вынести сюда ВСЁ вино из погребов! Всю еду, что есть! Драгоценные кубки, лучшие ткани! Сейчас! – Он приказывал, и его тон не оставлял сомнений.

Люди замерли в ступоре. Это было выше их понимания.

– ТЫ! – он ткнул пальцем в вилика. – Твоя последняя отчётность – это наполненные чаши. Чтобы у каждого в руках было вино!

–ВЫ ДВОЕ! – к конюхам. – Хватайте эти столы и несите в дом! Ломайте, если не проходят!

–А ВЫ! – к служанкам. – Снимите с меня этот плащ. Принесите самый праздничный. И оденьтесь сами в самое лучшее, что найдёте! Сегодня не время для серых тряпок!

Его приказы, дикие и парадоксальные, прозвучали и возымели эффект. Паника, уже готовая вырваться, на миг застыла и вылилась в действие. Они бросились исполнять, потому что приказ был единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться в этом безумии.

Когда первые амфоры с грохотом поставили на пол, а в воздухе запахло не только серой, но и вином, Юра поднял до краёв наполненный кубок.

– Вы видите конец! – крикнул он, и его голос перекрыл далёкий рокот. – Я же вижу последний и самый весёлый пир! Боги насылают на нас огонь? Отлично! Мы его встретим с улыбкой на губах и вином в кубках! Сегодня нет рабов! Нет господ! Есть только мы и великий спектакль! И мы сыграем свои роли до конца! ЗА ЭТО!

Он швырнул кубок в каменный пол атриума. Грохот серебра и брызги вина стали сигналом. Кто-то ахнул, кто-то истерично засмеялся. Граница между приказом и безумием начала стираться.

–Все в дом! – провозгласил Юра и возглавил процессию.

Спустя пять минут прощальный пир начался. Вилик наливал вино в серебряные чаши и протягивал всем желающим, не забывая и о себе. Гордый надсмотрщик чокнулся кубком с тщедушным писцом. Кухарка обняла плачущую юную служанку, вливая в неё вино со словами: «Пей, дурочка, станет легче!». Ливия, с холодным блеском в глазах, подняла свою чашу в сторону окна, где клубился чёрный дым, и выпила до дна, словно бросая вызов самому вулкану. Блондинка перестала реветь и сидела, укутанная в расшитый плащ, и жадно глотала вино.

Воздух сгущался, пахло гарью и серой. Пепел залетал в дом щедрыми хлопьями, но они не закрывали двери. Кто-то начал натирать пеплом лица, как воины перед битвой. Другие ловили хлопья на язык, смеясь: «Хлеб с того света!».

Когда грохот усилился и с крыши посыпалась первая пемза, грохнувшая во внутренний дворик, они закричали «ДААА!» и выпили ещё. Юра ходил среди них, хлопал по спинам, кричал тосты.

–За наш последний ужин на этой земле! – орал он, и голос его резал дымный воздух. – И за первый завтрак – в следующей! Кто сегодня пьёт до дна – тот завтра проснётся в садах богов! Выживут не те, кто бежит! Выживут те, кто не боится встретить конец с полной чашей!

Идея, брошенная как отчаянная шутка, пустила корни в опьяневшем, отчаявшемся сознании. Кто-то из слуг, уже не помнящий своего имени, подхватил: «В садах! В прохладных садах!». Другой пустился в неистовый пляс, выкрикивая: «На пиру! На вечном пиру!». «Смерть для малодушных!» – прошипела Ливия, и её холодные глаза загорелись фанатичным блеском. Жестокая сказка родилась сама собой в винных парах. Они поверили, ведь верить было больше не во что.

Все были пьяны вином, безумием и всеобщим братством обречённых. Границы рухнули. Горничная сидела на коленях у надсмотрщика, а конюх в обнимку с виликом пели похабные песни, перебивая рёв вулкана.

И посреди этого безумия, в какой-то момент сдали нервы у повара.

–НЕТ! – завопил он, срываясь с места. – ЭТО СМЕРТЬ! ПРОСТО СМЕРТЬ!

Он ринулся к тяжёлой дубовой двери, рванул её на себя и выскочил в коридор.

За порогом его встретила волна раскалённого воздуха. Он вскрикнул, вскинув руки, но уже через миг силуэт его почернел, скрючился и растворился в ослепительной белизне. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезав путь назад.

В помещении повисла тишина. Только снаружи раздавался вой ветра, бьющий в стены, и запах гари, проникающий сквозь щели. Воздух стал густым и обжигал лёгкие при каждом вдохе. Пепел, раскалённый докрасна, сыпался с потолка, оставляя ожоги на коже.

«Тишину» разорвал крик кухарки. Она истерично захохотала, размазывая по лицу пепел и слёзы.

–Видали?! Видали?! – вопила она, тыча пальцем в дыру, где только что был повар. – Его не взяли в сады! Он испугался в последний миг и его стёрли!

Они сомкнули круг ещё теснее для последнего и отчаянного ритуала.

А уже за ней, в просвете исчезнувшего дверного проёма, хлынула слепящая белая вспышка и заполнила всё пространство. Она была концом всего…И когда рёв, идущий из-под земли, заглушил всё, они посмотрели друг на друга и подняли чаши в последнем, немом тосте. Сперва пришёл звук вытеснивший всё, а за ним волна сплошного, сокрушающего жара. Она вырвала двери с корнем, опрокинула столы и людей.

Последнее, что успел оформить мозг Юры – это безумная картина этого пира, который он устроил. И мысль, чистая и ясная:

«Хорошо погуляли…»

Глава 5. Обратный отсчёт

Юра пришёл в себя, лёжа лицом вниз на чём‑то твёрдом. Щека затекла от контакта с шершавой, ледяной поверхностью.

В ноздри ударил запах: старая пыль, холодная зола и что‑то ещё…

«Где…»

Он застонал и попытался перевернуться. Тело отозвалось глухой болью, будто его хорошенько потоптали, а потом бросили. Он открыл глаза. Под ним были тёсаные каменные плиты, меж которых чернела утрамбованная грязь. Он уткнулся лицом в половик из грубой ткани. Он лежал на полу.

«Опять. Сука. Опять».

Его выдернули из одного ада и швырнули в следующий, даже не дав опомниться. Он оттолкнулся от пола, сел, упёршись спиной в холодную шершавую стену. Комната представляла собой каменный мешок с высоким узким окном‑бойницей. Сквозь него лился скупой серый свет. Напротив стояла деревянная скамья с аккуратно сложенной серой рясой, рядом сундук. На стене висел простой деревянный крест без украшений. Больше ничего: голая спартанская коробка.

Взгляд упал на ноги. На нём были добротные, хоть и потёртые, кожаные сапоги. Одет он был в грубую полотняную рубаху и шерстяные штаны. А поверх… Он потянул к себе край ткани, наброшенной на плечи. Плащ – тяжёлый, плотный, из тонкой, явно дорогой шерсти. И на левом плече, у самого горла, красовался большой вышитый крест. Алый, как кровь, на тёмном, почти чёрном фоне.

Мозг выдал первую сухую справку: красный крест на чёрном или тёмно‑коричневом поле – знак ордена тамплиеров.

«Тамплиер, – тупо повторил он про себя. Голос был сиплым, чужим. – Я… тамплиер».

Память продолжила грузить обрывки информации. Самые богатые банкиры в Европе. Большая сеть командорств. Замок‑монастырь Тампль в Париже – целый город в городе. Свои законы, своя казна. Но это были общие знания, контекст, а не конкретика. Кто он здесь? Какого чёрта он на полу? Какое сегодня число?

Он встал, пошатываясь. Голова гудела. Похмелье или последствия «путешествия»? Он подошёл к луже застоявшейся воды в углу, где камень подтекал, образовав чёрное пятно. Заглянул. Смутное, искажённое отражение в тёмной воде: мужское лицо лет тридцати, жёсткое, с острым подбородком, тонкими плотно сжатыми губами и светлыми холодными глазами. Ничего примечательного, идеальная маска.

«Жерар… – вдруг всплыло имя, как название когда‑то прочитанной, но забытой книги. – Брат Жерар. Казначей… казначей вспомогательной кассы…»

Есть должность и доступ к деньгам. Пусть не к главной сокровищнице, но уже есть с чем работать… Но тут накатила паника. Он снова в ловушке: в теле человека, чью жизнь не знал, в месте, которое лишь смутно представляет. И это бессилие, потеря ориентиров хуже любой конкретной опасности. Он был в аду уже четвёртую жизнь подряд.

Он застонал, рухнув на скамью, уткнув лицо в ладони. Слёз не было. Была только всепоглощающая белая ярость. На кого? На себя? На эту ебаную игру без правил?

Внезапно за дверью послышались шаги – твёрдые и быстрые, звенящие шпорами по каменным плитам. Толстая дубовая дверь отворилась. В проёме возникла фигура в плаще с алым крестом. Мужчина постарше, с широким лицом, сединой в коротко стриженных волосах и взглядом, как у сокола.

– Брат Жерар, – голос был низким, без эмоций, – вы пропустили утреннюю молитву и мессу. Объяснитесь.

Юра‑Жерар вскочил, инстинктивно выпрямившись. Тело само приняло стойку «смирно». Голос, к его удивлению, зазвучал ровно и почтительно, без тряски:

–Простите, брат Гуго. Недомогание. Только к утру оклемался.

Брат Гуго. Командор этого крыла. Всплыло из глубин памяти Жерара.

Гуго окинул его оценивающим холодным взглядом. Взгляд задержался на помятой рубахе, на том, что он спал в плаще.

–Вы выглядите как побитая собака, брат. Соберитесь. Вас ждут в конторе. Ревизия по малым вкладам от горожан. – Он сделал шаг вперёд, понизив голос: – Будьте осторожны в разговорах. Сегодня утром из королевского дворца прискакал гонец. Требовал аудиенции у великого магистра. Выглядел взволнованным.

Юра почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Интуиция подсказала: что‑то не так.

–О чём речь, брат? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Гуго пожал плечами, но в глазах мелькнула тень нехорошего предчувствия.

–Кто знает. Король Филипп что‑то затевает. Он всегда что‑то затевает. Но в последнее время его люди слишком часто оглядываются на наши стены. Будто меряют их на предмет штурма. – Он резко махнул рукой, отгоняя мрачные мысли. – Не ваше дело. Ваше дело – счета. Идите и приведите себя в порядок.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Юра стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Король Филипп что‑то затевает…

Обрывки знаний в его памяти зашевелились, потянулись друг к другу, пытаясь сложиться в картину. Филипп IV Красивый. Франция. Гигантские долги короны, а тамплиеры – главные кредиторы…

Он вышел из кельи. Холод коридора заставил его поёжиться. Он шёл на автомате, следуя к конторе маршрутом, всплывающим из памяти. Его взгляд, обострённый печальным опытом прошлых воплощений, цеплялся за каждую деталь вокруг.

На стене у поворота, рядом с массивной дубовой дверью в капитульную залу, висел большой потёртый лист пергамента, приколоченный гвоздём. Литургический календарь. Взгляд скользнул по нему машинально, привычкой нового тела, ища сегодняшний день. Пятница, 6‑й день октября – день памяти святого Бруно. Дата ни о чём не говорила.

Во внутреннем дворе царила обычная утренняя суета. Двое сержантов тащили к воротам, ведущим в глубинные склады, массивный окованный сундук. Лица их были сосредоточены. У арки, ведущей в покои высших офицеров ордена, стражи было больше, чем обычно, и их руки лежали на рукоятях мечей.

В конторе его ждал, помимо клерка, свёрнутый в трубку и опечатанный сургучом пергамент с печатью брата Гуго. Рядом лежала короткая, от руки написанная записка на грубом клочке: «Брат Жерар. Отчёт по долгам сеньоров департамента Сены требуется на моём столе к 11 октября. Для Парижского командорства – к 12‑му».

11‑е. 12‑е. 13‑е.

Даты выстроились в зловещую цепочку.

Клерк, тщедушный брат Людовик, замер, увидев его взгляд, упавший на записку.

–Я… я только что принёс её, брат Жерар, – зашептал он, будто боясь, что бумага подслушивает. – Командор был очень… категоричен.

Юра медленно сел, отодвинул записку. Голос звучал ровно и спокойно, не отражая того, что бушевало внутри:

–Что происходит, брат Людовик? Почему такая спешка? 12‑е число – это что, церковный праздник какой?

Клерк заёрзал, его пальцы начали теребить чернильное пятно на рясе.

–Праздник? Нет… то есть… – он понизил голос до едва слышного шёпота, кивнув в сторону окна, за которым виднелась башня королевского дворца. – Говорят… великого магистра вызывали на совет. 13‑го числа.

6 октября. 11 октября – крайний срок. 12 октября – отправка в Париж. 13 октября – «совет» у короля.

Его память наконец получила точные координаты:

13 октября 1307 года.Одновременный арест всех тамплиеров во Франции по приказу короля Филиппа IV. Обвинение в ереси, содомии, поклонении идолам. Пытки и публичные казни на кострах.

Информация всплыла сухой справкой, но за ней пришло понимание опасности. Его через неделю поведут в подвал, а потом к столбу, обложенному хворостом.

Он продолжил сидеть, глядя на свою руку, лежащую на столе рядом с ножом для резки пергамента. Рука всё ещё была чужой, сильной, со шрамом на костяшке.

Разум, получивший за три прошедших дня опыт трёх жизней, пусть и коротких, начал искать пути спасения.

«У меня есть неделя. Ровно неделя, чтобы выбраться из этой тонущей крепости. Пока она не утянула меня на дно вместе со всеми фанатиками в красных крестах».

Он поднял взгляд на клерка. Тот смотрел на него с немым вопросом и страхом.

–Брат Жерар? С вами всё…?

– Всё прекрасно, брат Людовик, – сказал Юра, и его голос прозвучал так спокойно и естественно, что ему самому стало почти страшно. Он улыбнулся тонкой, ничего не значащей улыбкой. – Просто задумался о наших должниках. Некоторые из них, я чувствую, вот‑вот попытаются забыть о своих обязательствах. Нам нужно быть… настойчивее. Принеси‑ка мне реестр по сеньорам департамента Сены. Самый полный. И оставь меня.

Когда дверь закрылась, он подошёл к узкому окну. Во дворе сержанты грузили на телегу уже второй сундук. Солнце, бледное и октябрьское, бросало длинные тени от высоких стен. Всё вокруг было тюрьмой. Роскошной и могущественной, но тюрьмой, и её часы уже тикали обратный отсчёт.

Он повернулся, его взгляд упал на кинжал, лежащий среди бумаг. Лезвие отразило скупой свет.

«Хорошо,– подумал он с холодным профессиональным интересом. – Игра на выживание. Ставка, как всегда, моя шкура. И я сейчас в банке, который нужно как‑то обобрать перед бегством».

В этой тишине, под отдалённый лязг железа со двора, началась его личная война против истории, короля и всего этого проклятого ордена. А груда пергаментов на дубовом столе была первым полем боя. Нужно в них разобраться, чтобы понять, как обобрать до нитки этот орден. Прежде чем эти стены рухнут, погребя под собой идиотов в красных крестах.

Он выпрямился. В его глазах, сухих и горящих, не осталось ничего, кроме расчёта и холодного, беспощадного цинизма.

«Хорошо,– подумал он, и мысль была острой, как отточенный клинок. – Король, как и я, хочет ваше золото? Посмотрим, кто успеет первым. А вам, братья, останется только костёр».

В углу стоял массивный, окованный железом сундук. Он подошёл, дёрнул крышку. Заперто. Ключ. Где ключ? Он начал лихорадочно шарить по столу, сбрасывая на пол таблички, рылся в ящиках. Ничего. Пот выступил на спине, хотя в каменном мешке было холодно.

«Спокойно, Юра, спокойно, – прошипел он сам себе. – Ты в банке, а не на рынке. Думай».

Он заставил себя остановиться, сделать глубокий вдох. Вспомнить. Что знал брат Жерар? Его обязанности, доступ и прочее. Он был бухгалтером. Тем, кто видит долговые расписки, кто знает, кому и сколько должны. Его сила была в информации, а не в золотых слитках.

Он вернулся к столу и начал вдумчиво перебирать документы. Спустя пару минут нашёл кое‑что интересное – чуть пожелтевший пергамент с красивой вязью:

«Я, Гийом де Ланже, сеньор де Монтаржи, признаю за собой долг перед Священным орденом Храма в размере семисот серебряных ливров…» Ниже другой рукой, уже орденского писца, было приписано: «В счёт долга передано в залог два серебряных потира, одна икона в окладе, право на сбор десятины с деревни Сен‑Клу до полного погашения».

Лёгкая улыбка тронула его губы. Залог – это почти товар, который можно продать. И ему нужен человек снаружи. Какой-нибудь жадный ростовщик или кто-то подобный.

Клерк вернулся с кувшином и деревянной миской с чем‑то тёмным и неаппетитным, держа под мышкой новую охапку пергаментов. Юра махнул рукой:

–Оставь и уходи. Не беспокой меня до вечерней молитвы. Скажи, я проверяю сложные случаи.

Когда дверь снова закрылась, он налил вина в глиняную чашку. Он залпом выпил, почувствовав, как по пищеводу разливается теплота. Оно было кислым и терпким. Нужен был план. Простой и эффективный.

Взять физически золото из хранилища было самоубийством. Его проверят на выходе. А вот взять права на золото, на имущество… это уже другое. Нужно было найти в этих бумагах то, что можно быстро и без шума конвертировать в звонкую монету за стенами Тампля. И снова мысли вернулись к поиску посредника.

Он провёл за бумагами несколько часов, пока свет из щели под потолком не начал тускнеть. Он выписал на отдельный клочок пергамента несколько имён и сумм – не самых крупных, но и не мелких, тех, что не бросятся в глаза при ревизии. Средние долги, обеспеченные залогами, которые можно было бы списать на «ошибку учёта» или «утрату документа». Пока не начнётся паника и не придут королевские люди.

Вечером в общей трапезной он впервые почувствовал себя актёром на сцене. Длинный зал с грубыми столами, братья ели в тишине, изредка перебрасываясь короткими фразами. Он сидел, отворачиваясь, делая вид, что устал, и впитывал атмосферу. Штаб гигантской корпорации накануне банкротства. В воздухе висело напряжение. Брат Гуго сидел во главе стола, его лицо было сосредоточенным. Шёпот о «пятнице, тринадцатого», наверное, уже полз по ордену.

Все что‑то знали или догадывались, но делали вид, что всё в порядке – как пассажиры на тонущем корабле, которые продолжают пить, чтобы не сойти с ума.

«Дибилы, мля, – думал Юра, разжевывая жёсткий хлеб. – Нужно действовать на опережение, используя все ресурсы, а не ждать первого хода от короля. Но мне их тупость только на руку».

Ночью он долго не мог уснуть, лежал на жёсткой койке, глядя в потолок. Он думал, что впервые за череду этих безумных жизней пережил первый день. Потом мысли вернулись к плану. Он постепенно обретал форму: завтра он выйдет из Тампля под предлогом проверки залогового имущества у одного из должников. Выйдет один, и у него будет несколько часов. Этого хватит, чтобы найти нужного человека. Нужна лавчонка, где не задают вопросов, где с руками оторвут право на взыскание долга за половину стоимости. А потом… потом надо будет думать, как вывезти из Парижа награбленное. Но сначала – первая сделка.

Он повернулся на бок, сжав кулаки. В груди клокотала надежда: теперь он точно выживет и создаст условия для шикарной жизни даже в это мрачное время. Он снова был в своей стихии – среди цифр, обязательств и чужой алчности.

Утром он проснулся до звона колокола, быстро оделся. Надел потрёпанный плащ без креста из сундука, взял кошель с мелочью, нож за пояс и свёрнутый пергамент с долгами.

Брат Гуго застал его у ворот, ведущих в город:

–Так рано, брат Жерар? И в таком виде?

– Проверка залога, брат командор, – Юра опустил голову, глядя под ноги. – У сеньора де Монтаржи документы в беспорядке. Хочу застать его врасплох.

Гуго кивнул. В его глазах читались усталость и озабоченность:

–Будь осторожен. Народ нервничает. Не задерживайся. Возвращайся к вечерней молитве.

–Будет исполнено.

Воздух Парижа встретил его вонью от невычищенных помоек, дыма тысяч очагов и испражнений. Он зажмурился, втягивая этот смрад полной грудью. Вонючая и грязная, но свобода.

Он брёл по узким улочкам, держась подальше от соборов и площадей. Цель была в другом конце города, у реки, где селилась беднота и те, кто не хотел светиться. Он знал это памятью Жерара и умом финансового гения будущего.

Наконец он добрался до лавчонки у городской стены. Без вывески – только кривая дверь и решётка на окне. Из окна тянуло запахом горячего воска и металла.

Он толкнул дверь. Внутри было темно, душно и тесно. За прилавком, заваленным хламом, сидел человек. Облысевший, с водянистыми глазами и тонкими губами. Он что‑то чинил, не глядя на вошедшего.

– Закрыто, – буркнул он.

–У меня есть товар, – сказал Юра вкрадчиво. – Информация, на которой можно неплохо заработать.

Человек поднял голову. Его глаза сузились.

–Какая информация? Я торговец, а не шпион.

–Торговец тем, что плохо лежит, – парировал Юра. Он шагнул к прилавку, достал из‑под плаща свёрток. – Долговые расписки обеспеченных сеньоров.

Лицо ростовщика не дрогнуло, но во взгляде что‑то мелькнуло – жадность или настороженность.

–Зачем они мне? Я не судебный пристав.

–А я предлагаю тебе стать им, – сказал Юра. Он развернул пергамент и ткнул пальцем в строчку. – Видишь? Семьсот ливров. Залог – церковная утварь. Право на взыскание сейчас принадлежит ордену, но через неделю… оно может никому не принадлежать. Или принадлежать кому‑то очень жадному и очень сильному. Ты успеешь быстрее, если я продам тебе это право сегодня. Всего лишь за треть суммы наличными.

Ростовщик замер. В лавке стояла тишина, нарушаемая только треском балок над головой.

–Ты… ты с ума сошёл, – прошипел он наконец. – Это же грабёж своего же ордена! Тебя сожгут!

–Меня и так сожгут, – хрипло рассмеялся Юра. Он был в аду четвёртую жизнь подряд, и в его смехе была горькая, нескрываемая правда. Ростовщик отшатнулся. – Но не за это и не через неделю. Ты же покупаешь время, а не бумажку. У тебя есть неделя, чтобы найти этого сеньора де Монтаржи и… договориться. А когда придут другие и спросят – скажешь, что выкупил долг у частного лица. Кто проверит?

Он видел, как в голове у этого человека крутятся шестерёнки: жадность боролась со страхом.

–Треть… это двести тридцать три ливра и несколько солидов, – пробормотал ростовщик, уже машинально считая.

–Двести тридцать наличными. Сейчас. И мы забываем друг о друге.

–А если орден потребует бумаги обратно?

–Ордену скоро будет не до этих бумаг, – тихо сказал Юра. – Поверь мне.

–Зачем тебе это? – пробормотал ростовщик. – Ты же из Храма, а у вас своих денег куры не клюют. Это какая‑то ловушка?

Юра почувствовал, как по спине побежал пот. Этот тип чуял подвох за версту. Сказать правду – значит подписать себе смертный приговор. Этот тип сольёт его королевским приставам за половину этой суммы, чтобы выслужиться.

–Ловушка? – Юра хрипло рассмеялся, и в его смехе была неподдельная горечь. – Посмотри на меня. Я в потрёпанном плаще, пришёл в жопу мира к тебе. Я похож на человека, который расставляет ловушки, на того, у кого есть выбор?

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

–В Храме происходят перемены. Чистки. Не всем нравится, как я веду счета. Мне нужен запасной выход. Наличные. Пусть небольшие, но свои. Чтобы если что… исчезнуть. Ты же понимаешь, о чём я?

Он говорил полунамёками, позволяя ростовщику самому додумать нужное. Тот кивнул, не меняясь в лице. Версия была правдоподобной.

–Но почему так дёшево? – не отступал ростовщик. – Ты рискуешь головой. За треть?

–Потому что у меня нет времени торговаться, – отрезал Юра, и в его голосе впервые прозвучала сталь, отточенная в тысячах переговоров. – Потому что завтра этот долг могут передать другому. Потому что сеньор де Монтаржи может внезапно вспомнить о своём долге перед кем‑то более влиятельным. Я продаю скорость, и ты первый, кому я это предложил. Будешь тупить – пойду к твоему конкуренту за Сеной. Он, думаю, обрадуется.

Это был блеф чистой воды. Он не знал ни конкурентов, ни того, что за Сеной. Но он знал психологию. Ведь жадность всегда борется со страхом упустить выгоду.

–А если орден потребует бумаги обратно? Проверит? – Ростовщик задавал последний, самый важный вопрос.

Юра медленно, с театральным сожалением, покачал головой. Он наклонился через прилавок, понизив голос до конфиденциального шёпота.

–Ты слышал, какие слухи ходят по городу? О короле и его финансовых затруднениях?

Он указал на очевидное. На растущее, как нарыв, напряжение между короной и орденом, которое чувствовал весь Париж. Ростовщик не мог не знать.

Лицо ростовщика оставалось каменным, но в его глазах что‑то изменилось. Появилось понимание, что если начнётся драка между королём и Храмом, кому будут нужны старые расписки? Нужно будет успеть урвать своё, пока гиганты отвлекают друг друга.

Молчание затянулось. Юра не шевелился, не выдавая и тени нервозности. Он был как игрок, поставивший всё на одну карту и теперь спокойно ждущий, когда крупье откроет ривер.

Наконец ростовщик беззвучно выдохнул.

–Двести двадцать. И я никогда тебя не видел.

–Двести двадцать пять. И я ухожу, и мы оба забываем этот разговор.

Ещё пауза, и наконец кивок.

–Жди.

Когда ростовщик скрылся в задней комнате, Юра позволил себе глубоко вдохнуть. Он ничего не сливал, а лишь намекнул на общую тревогу. Он продал ощущение срочности и возможность хаоса, на котором можно поживиться. Это было гениально и безопасно одновременно.

Ростовщик вернулся с мешком, и сделка состоялась.

Выходя из лавки, Юра понимал, что лишь купил себе немного времени и стартовый капитал в игре, где ставкой по‑прежнему была его жизнь. Но он действовал как профессионал, руководствуясь холодным рассудком. И в этой ебаной чехарде смертей это было единственным, за что ещё можно было зацепиться.

Он шёл обратно к Тамплю, а мешок с серебром оттягивал плечо. Он сделал первый шаг в трясину, но остановиться уже было нельзя.

Глава 6. Игра вслепую

От переполнявшего Юру адреналина мостовая под ногами казалась зыбкой, как палуба корабля в шторм. Мешок с серебром тянул плечо вниз, каждый звон монет отдавался предупреждением: раз украл и предал, то обязательно поймают. Юра стиснул зубы, заставив себя идти неторопливым шагом. "Я не украл, а реструктуризировал активы в условиях приближающегося дефолта. Хозяева этого добра всё равно сгорят на кострах, а серебро переплавят в королевские монеты. Я просто ускорил процесс перераспределения капитала."

Циничная логика успокаивала, но животный страх внутри норовил вырваться наружу. Он прошёл уже половину пути, петляя по грязным улочкам, когда у грубой каменной стены какого-то амбара заметил кое-что подозрительное.

На стене, на уровне глаз, был нацарапан углём круг, внутри него – перевёрнутая буква «Т», от которой вниз шла волнистая линия. Граффити было свежим. И тут уже справку выдала остаточная память Жерара: «Тау-крест, часто использовавшийся тамплиерами как один из опознавательных знаков. Перевёрнутый… символизировал предательство. Волнистая линия – путь, бегство».

Кто-то здесь, в Париже 1307 года, нарисовал символ, понятный только посвящённым. И этот символ кричал о бегстве предателя. Он резко огляделся, но переулок был пуст. Лишь где-то вдалеке слышался крик глашатая. Знак мог быть предупреждением или меткой для слежки. «Предатель прошёл здесь».

Юра сдернул с головы капюшон, сделал вид, что поправляет обувь, и боковым зрением попытался охватить окна и улицу. Ничего не заметил. Тогда он выпрямился и с силой стёр знак рукавом плаща, размазав уголь в невразумительное пятно. Сердце застучало быстрее. Он двинулся дальше, уже не петляя, а почти бегом, стремясь поскорее раствориться в толпе на одной из главных улиц.

Ворота Тампля встретили его будничным спокойствием. Стража пропустила его, не задавая вопросов. Но когда он проходил внутрь, один из сержантов, мужчина с лицом, изрытым оспой, задержал на нём взгляд чуть дольше необходимого. Взгляд был пустым, но Юра почувствовал его, как от прикосновения.

Он направился прямо в свою келью, чтобы спрятать мешок. Серебро было смертным приговором, если его найдут при обыске. А обыск, он чувствовал, мог случиться в любой момент. В углу, за сундуком, отставала каменная плита. Свежие, тонкие царапины на камне и слой пыли, явно сдвинутый в сторону, выдавали недавнее вмешательство. Он поддел её ножом – под ней была пустота, выбоина в полу, прикрытая щепой и пылью. Идеальный тайник для небольшого состояния. Он опустил туда мешок, вернул плиту на место, разровнял грязь ногой.

Только теперь он позволил себе выдохнуть. Первый этап выполнен. Начальный капитал есть, но его хватит лишь на первый шаг. Чтобы выжить и не просто выжить, а выжить с комфортом, нужен был план посерьёзнее. Нужно было приватизировать целый поток, и для этого нужны союзники и железные нервы.

Вечером в трапезной в воздухе витало напряжение, и братья ели молча, уткнувшись в миски. Брат Гуго сидел на своём месте, пил вино и его лицо было похоже на безэмоциональную маску. Юра ловил обрывки шёпота, долетавшие с дальнего конца стола:

«…снова вызывали в Лувр…»

«…говорят,в Шартре уже арестовали командора… слух, конечно, но…»

«…корабли в Ла-Рошели стоят под погрузкой,но приказ не отдают…»

Орден, этот исполин, замер в параличе перед ударом. Верхи не могли принять решение, а низы боялись его потребовать. Идеальная среда для такого паразита, как он.

После ужина Юра нагнал в полутемном коридоре брата Гильома. Молодого, лет двадцати пяти, из небогатого дворянского рода, застрявшего на должности помощника библиотекаря. В его глазах за ужином Юра увидел животный и неприкрытый страх.

– Брат Гильом, пройдёмся? Свежий воздух прочищает голову от дурных мыслей.

Они вышли в прохладный октябрьский вечер. Небо было затянуто тяжёлыми, низкими тучами. Где-то вдали, за стенами, лаяли собаки.

– Ты выглядишь несчастным, брат, – начал Юра, взяв тон старшего и озабоченного товарища.

– Кто в наши дни выглядит счастливым? – горько буркнул Гильом. – Шепчутся, что король собирает войска. Что папа римский нас не поддержит. Я… я не для этого сюда шёл. Мой кузен служил в командорстве в Пон-де-л'Арш. Месяц назад от него перестали приходить письма. А вчера странствующий монах сказал мне, что там всех забрали королевские люди. Все исчезли. И я чувствую, что я следующий.

«Идеально, – ликовал внутри Юра. – Он поведется на любую надежду».

– А если бы у тебя был шанс? – Юра понизил голос до шёпота. – Не на геройскую смерть на костре по надуманному обвинению, а на жизнь. Настоящую жизнь с деньгами. В Англии, где у ордена ещё есть сила.

Гильом остановился как вкопанный. В темноте его глаза широко блеснули.

– Ты… ты говоришь ересь, брат Жерар!

– Я говорю о выживании, – холодно парировал Юра. – Ересь – это то, в чём нас обвинят в любом случае. Вопрос лишь в том, будешь ли ты к тому времени уже на пути в Лондон с кошельком золота, или в камере, ожидая, когда палач разожжёт огонь под твоими ногами.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– У меня есть… канал. Один генуэзец. Он обязан ордену – жизнью. Он согласен помочь. Но места мало и его помощь… стоит дорого.

– Сколько? – вопрос вырвался у Гильома с такой жадной готовностью, что Юра едва не усмехнулся.

– Пятьсот золотых ливров. Или эквивалент в правах на землю, которые можно продать в Англии.

Гильом ахнул, будто его ударили.

– Это безумие! У меня нет таких денег!

– Но у тебя есть доступ, – тихо прошипел Юра, делая решающий ход. – Ты помощник библиотекаря. Ты отвечаешь за инвентаризацию манускриптов. Среди них есть такие, чья ценность… не в святости текста, а в стоимости. Один-два манускрипта, правильно проданные… и твой билет на свободу оплачен.

Он видел, как в глазах Гильома борются ужас и жадность. Страх перед костром и страх перед воровством. Юра подкинул последнее полено в этот костёр сомнений.

– Думай быстро, брат. Генуэзец уходит через три дня. И он берёт только тех, кто уже заплатил. Завтра, после вечерней молитвы, я буду у колодца во внутреннем саду. С ответом. Если «нет» – мы никогда не говорили. Если «да» – принеси половину в качестве задатка. Остальное – перед посадкой на корабль.

Он сделал несколько шагов, замер, обернулся. Гильом всё ещё стоял на том же месте, силуэт его дрожал в темноте.

– Брат, – резко позвал Юра, возвращаясь. – Забудь о завтрашнем вечере. Если хочешь спастись, то принеси задаток прямо сейчас. Я прогуляюсь немного по саду. Если нет, считай, что мы не говорили.

Он неспеша двинулся, удаляясь от Гильома. Минут через десять услышал торопливые, спотыкающиеся шаги. Гильом сунул ему в руку плотно завёрнутый свёрток.

– Псалтырь, – прошептал Гильом, и в его голосе был и стыд, и облегчение. – Золотой оклад, сапфиры. Больше не смог.

– До рассвета послезавтра жди у конюшен, – хрипло сказал Юра, засовывая свёрток за пазуху. – Будет инструкция. И помни, ты теперь в деле, проговоришься и сожгут нас обоих.

Гильом кивнул и его силуэт растаял в темноте. Юра почувствовал вес украшенной святыни у себя на груди. Теперь у него был товар. Второй шаг сделан.

Сжимая в руке свёрток, Юра не пошёл в келью. Нести туда псалтырь было безумием. Если найдут, то казнят за святотатство, даже не дожидаясь королевского указа. Ему нужен был тайник вне его личного пространства. Он крадучись двинулся в дальний конец коридора, к уборной – каменной каморке с дырой в полу и ведром извести. Вонь стояла такая, что глаза слезились. Идеально. Никто не станет искать сокровище здесь. Он нащупал под камнем у стены рыхлую кладку, достал несколько кирпичей, засунул туда свёрток, вернул кирпичи на место и замазал стыки грязью. Сокровище в говне… поэтично и надёжно. Теперь, даже если его келью перевернут вверх дном, у него останется хоть один козырь в рукаве. Вытер руки о плащ и с облегчением направился в архив.

По дороге в архив Юра чувствовал пьянящее головокружение от риска. Он только что протянул паутину своей лжи в самое сердце ордена. Первая муха дрожала на её краю. «Игра началась», – подумал он, и на губах его застыла дьявольская улыбка.

Теперь, с первым потенциальным «пассажиром», нужно было искать реальные, скрытые ценности. Он направился в архив. Он представлял собой низкое, сырое помещение под часовней, где хранились старые документы, грамоты и реестры имущества. Туда редко заглядывали, и там всегда царил полумрак и запах плесени. Стоящий на страже сержант, пропустил его без вопросов. Благодаря памяти Жерара, Юра знал, что допуск у него имеется.

Он зажёг сальную свечу, и пляшущий свет оживил лица химер, вырезанных на деревянных стеллажах. Он начал с самых дальних полок, где стояли толстые, пыльные фолианты. Он сам не знал, что искал, поэтому взгляд цеплялся за всё: пометки на полях, повторяющиеся имена, города за пределами Франции…

Час пролетел незаметно. Свеча оплыла наполовину, когда его пальцы наткнулись на тонкую, изящно переплетённую книжицу, спрятанную за грудой ветхих свитков. Он открыл её. Страницы были из тончайшего пергамента, исписанные мелким почерком на странном смешении латыни и каких-то шифрованных обозначений. Это был частный дневник или регистр.

Имена. Даты. Суммы. Города. «Генуя, меняльная контора братьев Нери, депозит на предъявителя… Лондон, дом у моста, третья балка слева от входа… Авиньон, сад монсеньора Бертрана, фонтан, левая нимфа…»

Это была карта тайных схронов, «чёрной казны» ордена или, что более вероятно, личных сбережений кого-то из высших чинов, кто готовился к худшему. Суммы там были обозначены символами: голубь, лев, корона. Ключ к шифру, должно быть, был у автора. Но даже без ключа это была бесценная информация. Это были реальные, спрятанные ценности, а не долги, которые нужно взыскать. Нажива, по сравнению с которой двести двадцать пять ливров – это просто детская забава.

Он лихорадочно начал копировать самые многообещающие записи на чистый лист пергамента, который нашёл тут же. Рука дрожала от волнения. Он нашёл золотую жилу. Теперь нужно было понять, как её разрабатывать, имея в запасе считанные дни.

Внезапно скрипнула дверь. Юра резко прикрыл книжицу грудой других бумаг, прижал ладонь к своему списку. В проёме возникла фигура. Молодой тамплиер, почти мальчик, с бледным, испуганным лицом. Его звали… Пьер. Послушник, помощник в конторе.

– Брат Жерар? – голос его дрожал. – Брат Гуго… он просит вас. Сейчас. В его покои.

– Сейчас? Уже поздно, – попытался выиграть время Юра, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

– Он сказал «немедленно». Он… он не один.

Не один. Значит, с кем-то. С кем? С королевским чиновником? С доверенным лицом магистра?

Юра кивнул, стараясь выглядеть спокойным. Спрятал свой список в складках рубахи, под поясом. Книжицу сунул обратно в тайник, но уже не так, как она лежала. Если её найдут, будет понятно, что её трогали. Но выбирать не приходилось. Он последовал за Пьером по коридорам. Обычно по ним сновала братия, теперь же они были пустынны, как катакомбы. Только их шаги нарушали тишину. Пьер шёл, не оборачиваясь, его плечи были напряжены.

Покои Гуго находились в башне, и окнами выходили на внутренний двор. У двери стояли двое сержантов с бесстрастными, профессиональными лицами. Они пропустили Юру внутрь без слов.

Комната была просторнее кельи, но так же аскетична. Горел камин, борясь с осенней сыростью. За массивным столом сидел брат Гуго, а напротив него, в кресле с высокой спинкой, сидел человек в тёмном, дорогом, но не броском плаще. Его лицо было скрыто в тени, но руки, сложенные на столе, были ухоженными, без мозолей, с тонкими пальцами. На одном из них сиял перстень с тёмным камнем. Человек из мира, но не из церкви. Чиновник? Банкир? Шпион?

– Брат Жерар, – голос Гуго был усталым и в нем была какая-то странная, обречённая вежливость. – Извини за беспокойство в столь поздний час. Наш… гость, мессир Рено, имеет к тебе несколько вопросов. Касающихся твоих сегодняшних дел.

Юра поклонился, чувствуя, как под рубахой прилипает к телу украденный список.

– Чем могу служить, мессир?

Человек по имени Рено медленно поднял голову. Свет от камина упал на его лицо: сухое, интеллигентное, с острым носом и внимательными, проницательными глазами.

– Брат Жерар, – заговорил Рено. Голос у него был тихим и мягким, без угрозы. И оттого, ещё более опасным. – Вы сегодня покидали командорство с позволения брата Гуго. Для проверки залогового имущества сеньора де Монтаржи.

– Да, мессир.

– И какова ситуация с этим залогом? Сеньор де Монтаржи известен своей… забывчивостью в финансовых вопросах.

Юра почувствовал, как подкатывает паника. Они проверяют, и у них есть информация. Они могли уже послать своего человека к Монтаржи или к тому самому ростовщику. Он был в мышеловке.

– Ситуация… сложная, – начал он, выигрывая секунды. Его мозг работал на пределе, перебирая варианты. Отрицать факт выхода? Бесполезно. Сознаться в сделке? Смерть. Нужна третья правда. – Имущество, увы, не соответствует оценке. Серебряные потиры… были заменены на оловянные. Видимо, давно. Документы в полном беспорядке. Я провёл там несколько часов, пытаясь навести порядок в его архивах. Без особого успеха.

Он смотрел прямо в глаза Рено. Ложь, замешанная на правде, – это лучшая ложь. Он действительно мог бы провести там часы. И потиры действительно могли быть подменены.

Рено не моргнул.

– Странно. Наш источник сообщает, что вы были замечены не в квартале сеньора де Монтаржи, а у городской стены, в районе, где селятся… менялы и ростовщики. И вышли вы оттуда не с пустыми руками.

Источник. Значит, следили. Или ростовщик оказался не так прост и сдал его сразу. Возможно, этот Рено – агент короны и ростовщик, узнав, с кем имеет дело, предпочёл купить себе безопасность.

– Мессир Рено оказывает нам честь своим вниманием, – вдруг вступил Гуго, и в его голосе прозвучало что-то вроде укора. – Вопросы финансовой дисциплины – наша внутренняя обязанность.

– В нынешних обстоятельствах, брат командор, – мягко парировал Рено, не отводя взгляда от Юры, – все обязанности становятся общими. Брат Жерар, вы не ответили на вопрос.

Юра понял, что Гуго пытается его прикрыть. Почему? Может, не хочет скандала внутри ордена накануне бури? Может, видит в нём не вора, а человека, который, как и он, чувствует приближение конца и пытается как-то к нему подготовиться? Эта мысль стала единственной соломинкой.

– Я пошёл к ростовщику, – сказал Юра, опуская глаза. Притворное смущение – лучшая маска для признания в мелкой провинности. – После того как увидел состояние залога. Я… хотел узнать, не предлагал ли сеньор де Монтаржи продать ему это имущество ранее. Чтобы оценить масштаб мошенничества. Это была… самостоятельная инициатива. Я понимаю, что вышел за рамки и готов понести наказание.

Он сделал паузу, позволив висеть в воздухе унизительному признанию в самоуправстве, но это лучше, чем в воровстве.

– И что же вы узнали? – неумолимо спросил Рено.

– Что сеньор де Монтаржи действительно пытался продать потиры тому ростовщику полгода назад. Но тот отказался, заподозрив подмену. – Юра снова посмотрел на Рено. – А ещё я узнал, что ростовщик этот имеет регулярные сношения с чиновниками королевской казны. И что в последнее время его лавку посещают странные люди, интересующиеся не столько залогами, сколько… структурой наших местных вкладов. Он блефовал, но блефовал, атакуя. Переводя стрелки с себя на «королевских шпионов».

Рено наконец отвёл взгляд. Он перевёл его на Гуго, и между ними пробежало мгновенное, почти невидимое понимание.

– Брат Жерар, – снова заговорил Гуго, и теперь его тон стал твёрже, почти отеческим. – Твоё усердие… похвально. Но твоя беспечность – нет. Ходить одним, без сопровождения, в такие районы сейчас – безрассудство. Королевские люди рыщут повсюду, выискивая предлоги. Твой визит к тому ростовщику мог быть истолкован превратно. Как попытка вывести активы.

– Я думал только о пользе для ордена, – пробормотал Юра, играя роль смущённого ретивого службиста.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Гуго. Но в его словах была двусмысленность. «Я не сомневаюсь, что ты думал о пользе. Но о чьей?» Он вздохнул. – Ступай. Но с завтрашнего дня без моего личного разрешения и без сопровождения сержанта стены не покидать. Ревизию по сеньору де Монтаржи передай брату Людовику. У тебя будет другая задача.

Юра поклонился и повернулся к выходу. Спина горела под пристальным взглядом Рено. Он был на волоске. Его история была принята, но ей не поверили. Его ограничили в передвижениях. И этот Рено… кто бы он ни был, он теперь знал его в лицо.

В коридоре он прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу. Он едва не провалился и вынес из этой встречи кое-что важное. Гуго его прикрыл. Гуго не хотел скандала. Гуго, возможно, сам что-то замышляет. И этот Рено – ключевая фигура. Посредник? Переговорщик? Возможно, тот, кто уже сейчас, до официального удара, прощупывает почву для сделки? Сдачи ордена с потрохами в обмен на личное спасение для некоторых?

Вернувшись в келью, Юра вытащил из-под пояса смятый список. Он разгладил его дрожащими пальцами. Золотая жила. Но чтобы её освоить, нужно было выбраться из этой крепости. И теперь это было в разы сложнее.

На следующее утро всё пошло к чёрту. Юру выдернули из кельи до звонка. В дверях стояли двое сержантов с каменными лицами.

– Брат Эмерик требует. Немедленно.

В голове завыла сирена: наверное, Гильом уже всё рассказал.

Его провели в капитульную залу. Эмерик сидел за длинным столом один. Перед ним лежал Юрин набросок плана. Тот самый листок с уродливыми каракулями. Отлично. Просто охренеть. Где он его нашёл? В конторе? Я же должен был его сжечь!

– Садись, брат Жерар, – голос Эмерика был спокоен.

Юра сел, и ноги сразу стали ватными.

– Объясни это, – Эмерик ткнул пальцем в листок. – «Проблема первая: один в поле не воин». «Проблема вторая: легенда». Кто у нас тут сочиняет сказки, а?

Мозг заработал на пределе. Отрицать? Бесполезно. Его почерк. Признавать? Самоубийство.

– Это… мысли вслух, брат, – выдавил Юра. Голос скрипел. – Размышления о безопасности командорства. В свете слухов.

– В свете слухов, – Эмерик медленно повторил. Он взял листок, аккуратно сложил его вдвое. Звук был громким, как выстрел. – Твои размышления, брат Жерар, пахнут паникёрством, а не преданностью. Или чем-то похуже.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки.

– Вчера ты тайно встречался с братом Гильомом во дворе. После комендантского часа. О чём вы говорили?

Значит, не Гильом сдал, но кто-то следил. "Сука."

– Говорили о его долгах, – соврал Юра автоматически. – Он просил отсрочки по взносу за посвящение, но я отказал.

– Щедрость не в наших правилах, – кивнул Эмерик, но в его глазах не было веры. – И где же отчёт об этом разговоре? Где запись о долге?

Юра замолчал. Ловушка захлопнулась, а Эмерик вздохнул разочарованно, будто учитель несмышлёного ученика.

– Ты знаешь, что происходит на улицах? Горожане шепчутся. Говорят, король подписал какой-то указ про нас, а великий магистр уже второй день не выходит из покоев. А ты суетишься как крыса на тонущем корабле. Ты пахнешь страхом, брат Жерар. А страх – это опасная зараза.

Он встал, подошёл к камину. Бросил в огонь тот самый листок. Бумага вспыхнула, осветив его неподвижное лицо.

– Я прикажу обыскать твою келью и контору. Всё. Каждый пергамент. Если найду хоть намёк на то, что пахнет изменой или воровством… – Он не договорил. Повернулся. – Ты останешься здесь, под наблюдением, пока обыск не закончится. Можешь молиться или думать. Лично я советую подумать.

Он вышел, оставив Юру с двумя сержантами у дверей. В голове стоял панический сумбур. Сейчас они найдут серебро от ростовщика в тайнике за плитой. Как же глупо прокололся.

Прошёл час, а может, два. Он потерял счёт времени. Когда дверь наконец открылась, вошёл Эмерик, а с ним сержант, несший находку из его кельи.

– Интересно, брат Жерар, – сказал Эмерик сухо. – Полые стены и серебряные ливры. Много ливров. Откуда, брат Жерар? Твоё жалование за десять лет?

Юра сглотнул, а в горле пересохло.

– Это… личные сбережения. От семьи.

– Семья? У тебя, сироты из Лангедока? – Эмерик усмехнулся и звук был неприятным. – Не продолжай. Ты только усугубишь.

Он махнул рукой сержанту, и тот высыпал серебро на стол. Звон стоял оглушительный.

– Ты отстранён от должности до выяснения. – Он снова уставился на Юру. – Не покидай командорство. Каждый твой шаг отныне будет под надзором.

Разоблачение было беспощадным. Его разорили и посадили под домашний арест. Весь план рухнул к чёрту, а его отвели обратно в келью и поставили караульного. В окне за решёткой маячило бледное октябрьское небо. Всё, конец. Я опять облажался, проспал соглядатая и спрятал деньги в месте, где будут искать первым делом.

Ярость подступила комком к горлу, и он, схватив глиняный кувшин с водой, швырнул его в стену. Осколки брызнули по полу. За дверью послышался смешок сержанта. Юра сел на койку, стиснув кулаки. Стоп. Паника – это смерть. Думай, Юра, думай. Эмерик не арестовал и не выдал инквизиции. Значит, ему нужен не скандал, а что-то другое. Возможно, он боится паники больше, чем моего воровства. Он просто снял меня как угрозу и забрал бабки. Холёная сволочь.

Значит, шанс ещё есть. Очень маленький, но есть. Просто нужно действовать изнутри, но как? Вечером, когда принесли ужин, он поймал взгляд служки. Мальчишки лет пятнадцати, с испуганным лицом.

– Эй, – прошипел Юра. – Слышал, что про меня говорят?

Мальчик затрясся.

– Ни… ничего, брат Жерар.

– Врёшь. Все говорят, что я вор и что меня сожгут. – Юра сделал паузу, дал страху прорасти. – Но знаешь что? Я знаю, что будет через три дня. Всех тут возьмут, включая тебя. Потому что ты служишь еретикам. Тебя передадут светскому суду как пособника. Сперва будет дыба, чтобы порвать сухожилия и сломать кости. Потом огонь, но для таких, как ты, огонь будет помедленнее. Сожгут по частям, начиная с ног.

Мальчик побледнел, как полотно.

– Я… я ничего не сделал!

– А им пофиг, – отрезал Юра. – Но я могу тебя спасти. Ты мне окажешь услугу, а я тебе организую дорогу на улицу. До того как сюда придут.

– Какую услугу? – шёпотом спросил мальчик.

– Нужно передать записку. Одному человеку в городе. Ты же ходишь на рынок за провизией?

Мальчик кивнул, глаза выпучены, как у совы.

– Передашь – и я тебе скажу, где спрятан маленький мешочек с деньгами. Хватит, чтобы сбежать и начать новую жизнь. Не передашь… – Юра показал на дверь. – Через три дня за ней будут не сержанты, а королевские гвардейцы. Выбирай.

Это был грязный и подлый шаг. Шантаж ребёнка. Юра почувствовал тошноту от самого себя, но тут же подавил её. Выжить, нужно выжить. Мальчик разумеется согласился.

– Придёшь попозже, принеси мне кувшин воды. Свой я разбил, сержант за дверью слышал. И ещё… – Юра добавил жесткости в шёпот. – Если ты проболтаешься, я скажу, что это ты принёс мне псалтырь из библиотеки. На нас будут одинаковые улики.

Мальчик ушел, а Юра при тусклом свете сел писать записку. А… кому? Нужен был кто-то вне системы, голодный и без принципов.

В памяти Жерара всплыло имя: Готье Поташ. Бывший сержант, уволенный за драку, теперь подручный мясника и известный в округе исполнитель «деликатных поручений» за соответствующую плату. Жил у Рынка Невинных. Идеальная кандидатура для такой рискованной сделки.

Записка была простой и адресной:«Готье. Жду у разрушенной пекарни на рассвете послезавтра. Плачу пятьдесят ливров. Не обсуждай ни с кем. Жерар».

Спустя полчаса снова появился служка. Молча поставил на стол кувшин с водой, схватил записку и исчез.

Посреди ночи Юра проснулся, захотелось в туалет. Он громко постучал в дверь, крикнув: «В туалет, черт возьми, можно выйти! Или вам тут убирать?» После паузы сержант лениво отозвался: «Давай, только быстро. Задержишься, подниму тревогу». Юра, получив разрешение, направился к нужнику, по дороге никого не встретив. Возвращаясь, он услышал голоса из-за угла. Эмерик и кто-то ещё. Низкий, незнакомый голос.

– …подтверждено. Приказ запечатан. День Х – это тринадцатое. На рассвете.

– Все готовы? – голос Эмерика.

– Все ждут сигнала. Ваша задача – не допустить паники внутри. Особенно таких смышленых, как ваш Жерар. Он может всё испортить.

– Он уже нейтрализован. Ему запрещено покидать территорию.

– Убедитесь, что так и останется. Или решите проблему окончательно. Король не потерпит сбоев.

Юра застыл, вжавшись в стену. Значит, Эмерик – не просто начальник. Он агент короны внутри ордена. Он знает дату и готов меня «убрать», если понадобится. Он тихо, как тень, прошмыгнул обратно по коридору в свою келью, закрыл дверь. Руки дрожали. Всё было хуже, чем он думал, но и знал теперь гораздо больше. А знание – это всё ещё сила. Что у него имеется? Два дня и украденная книжка, спрятанная в сортире. Нужно было выжить любой ценой. Даже если для этого придётся стать ещё большим ублюдком, чем он уже был. Он лёг на койку и уставился в потолок, а в голове боролись страх и желание выжить…

Глава 7. Цена святыни

Юра не спал, а просто сидел на краю койки и смотрел в чёрную лужу на полу. В голове засела одна мысль: «Эмерик считает меня загнанной крысой и ждёт, когда я начну метаться по клетке. Дебил. Я не крыса, а таракан. Меня не выкурить, не выморить голодом. Я буду цепляться за жизнь до последнего».

Он встал и потянулся, кости хрустнули. Два дня до того, как королевские головорезы вломятся в эти ворота. До того, как Эмерик получит приказ «решить проблему окончательно».

«Хорошо, сука. Сыграем».

Тишину разорвал скрип засова, и Юра, не спавший полночи, мгновенно открыл глаза. В проём протиснулся служка с утренней похлёбкой. Пока мальчик ставил миску, Юра схватил его за рукав. Движение было быстрым, но под столом, вне поля зрения сержанта в коридоре.

– Слушай, и не дёргайся, – прошипел он, его губы почти не шевелясь. – Ты идёшь на рынок за провизией сегодня?

Мальчик, бледный и напуганный, кивнул.

– Отлично. Запомни. Лавка «Три быка» у Рынка невинных. Спроси Готье Поташа. Скажи ему: «Развалины пекарни». Восточная стена, пятьдесят шагов от Тампля. Завтра, за час до рассвета. Больше ничего. Если спросит, кто, – скажи «Брат Жерар». Понял?

– П‑пекарня… завтра… рассвет… – беззвучно повторил мальчик.

– Раз всё запомнил, то записку вчерашнюю можешь сжечь. Не факт, что это тупое животное читать умеет, – осклабился Юра своей плоской шуткой и продолжил. – И второе. В уборной для слуг, под третьим камнем от стены у дыры, лежит свёрток в тряпье. Принеси его мне к ужину. Спрячешь под одеждой. Теперь уходи.