Читать онлайн Прапорщик-адмирал бесплатно

Глава 1. Прапорщик-адмирал

Молодость – это болезнь, которая довольно быстро проходит, но как хо чется, чтобы эта болезнь стала хронической

Автор

Дело было где-то в середине 70-х годов, естественно, ХХ века, не факт, что в ХХI веке человечество доживет до этих самых семидесятых годов. Мы с Сашкой, молодые бравые лейтенанты, после окончания вузов были направлены в штаб Воздушно-десантных войск в Москву, где нам выдали предписание прибыть в одну из гвардейских воздушно-десантных дивизий, дислоцированных в Прибалтике, а заодно передать какую-то бумагу в Калининград. Вручив бумагу по назначению, мы решили прогуляться по древнему немецкому городу Кенигсбергу.

Вначале решили разыскать могилу Иммануила Канта, поскольку на вторых курсах медицинских вузов усиленно изучали философию, а какая уж философия без Канта… Могилу известного философа мы нашли с трудом – она притаилась у стены разрушенного Кафедрального собора. Издалека это было очень впечатляющее зрелище, но вот вблизи… Кафедральному собору досталось как от новых обитателей этой земли, так и от своих родных немцев во время Великой Отечественной. Стены собора едва держались. Проникнув внутрь собора, мы тут же испачкали свои начищенные коричневые ботинки разнокалиберными коричневыми субстанциями (фекалиями). По сути дела, Кафедральный собор начала 70-х годов представлял собой бесплатный общественный туалет (кто бы мог подумать, что уже лет через 20 многие общественные туалеты станут платными).

Мы помыли ботинки в речке Преголе и продолжили осмотр города. Сашу поразила подводная лодка на причале. Было очевидно, что здесь базируется военно-морской гарнизон.

Жара стояла невыносимая, к тому же высокая влажность. Мы с Сашкой расстегнули форменные рубашки на две верхние пуговицы и сняли галстуки, засунув их в ворот рубашки. Издалека казалось, что мы соблюдаем форму одежды.

Вскоре Сашке всё надоело, и ему жуть как захотелось курить. Достает мой друг пачку «Каститиса» (были такие литовские сигареты), но вот беда – нет ни спичек, ни зажигалки. Вдруг видим – из по-европейски оформленного ювелирного магазина выходит элегантный седой моложавый мужчина, одетый в безукоризненно выглаженные черные брюки и кремовую рубашку с какими-то непонятными погончиками. Садится он в черную «Волгу», припаркованную под знаком «Парковка запрещена». Садится на водительское место и начинает прогревать двигатель.

Сашка к нему. Я сопровождаю друга и вдруг догадываюсь, что эти вышитые золотом погончики принадлежат адмиралу, причем не «контре» какой-то (контр-адмирал), а вице-адмиралу. Не зря ведь я целых шесть лет учился в Питере, где в 70-е годы «палку брось, а она в моряка попадет». Число «мариманов» в Питере тех лет просто зашкаливало. Поэтому я прекрасно разбирался в военно-морских званиях. Хорошо помню, как я ходил в патруль, начальником которого был молодой каплей (капитан-лейтенант). Этот лихой «мариман» постоянно травил флотские байки и научил ориентироваться в сложной военно-морской иерархии.

А мой друг Сашка (мы с ним в Москве познакомились) был типичным «пиджаком». О, это особая каста в военной иерархии: окончив гражданский вуз (в котором была военная кафедра), эти ребята, ни дня не служившие, получают офицерские погоны, а с ними и власть, и тут же начинают усиленно командовать. Офицерская форма поначалу сидит на них как на корове седло, часто они забывают, какой рукой отдавать воинское приветствие, но поставить по стойке «смирно» какого-нибудь проходящего мимо солдатика для них – это как бальзам для души.

Мой друг, окончив Целиноградский медицинский вуз, сразу изъявил желание посвятить свою жизнь укреплению обороноспособности страны и тут же был направлен в распоряжение командующего ВДВ. Санек сразу нацепил офицерские погоны, так как у них в вузе была военная кафедра и он вышел оттуда целым лейтенантом запаса. Ему понравилось воспитывать всех, у кого на плечах было меньше двух звездочек или их, этих самых звездочек, вообще не было, или они гордо сияли, но просвета на погонах не было, а звездочки располагались вдоль. Особенно нравилось Сашке воспитывать этих последних, ну тех, у кого на погонах звездочки есть, а просвета нет, то есть прапорщиков.

Увидев, что и у этого седого щеголеватого джентльмена на погонах тоже всего лишь две звездочки и без просвета, Сашка заорал зычным командирским голосом:

– Эй, прапор, а ну-ка вышел из машины и дал прикурить старшему по званию!

Я, рефлекторно встав по стойке «смирно», сжал Сашкину руку и прошептал:

– Это не прапорщик.

– Ах да, – переобулся на лету Сашка, – это же этот, как его, морской прапорщик, мичман вроде бы?

Я громко шепчу своему другу в ухо:

– Это адмирал!

– Что ты за хрень несешь, Витек, у адмирала должны быть лампасы, – отвечает Сашка и нагло стучит в стекло водительской двери.

Вице-адмирал выпучивает глаза от такой наглости. Я замер по стойке «смирно», а Сашка продолжает настойчиво стучать в стекло водительской двери, но адмирал, окинув нас пренебрежительным взглядом, дает по газам и уезжает.

– Что за прапора или как их там – мичмана пошли, – ворчит Сашка…

В коридоре «кэчэвской гостиницы», где мы временно остановились, я подвел своего друга к стенду, где были нарисованы погоны военнослужащих всех видов войск, и доказал Сашке, что этот якобы невоспитанный мичман на самом деле и есть вице-адмирал.

– Вот видишь, Александр, у прапорщиков на погонах нет никаких просветов, – вразумлял я своего друга.

– Так у адмиралов тоже нет никаких просветов.

– Зато у них на погонах, вот видишь, такие зигзаги, да и звездочки золотом вышиты.

– Ну да, погоны адмиральские гораздо красивее, согласен.

В поезде мой друг, осознав всё случившееся, заметно погрустнел и не переставал беспокоить меня.

– Витек, как ты думаешь, ну а этот, как его, адмирал, он нас запомнил?

После этого мой друг стал ужасно бояться всех людей в морской форме. Даже в Питере он вытягивался «во фрунт» перед гражданскими моряками из «Макаровки». Я пытался его успокоить:

– Саша, ты же видишь – у них же на погонах нет никаких звёздочек.

– А кто их знает, – ворчал при этом Сашка.

По иронии судьбы мой друг оказался в морской пехоте и там сделал головокружительную для «пиджака» карьеру – дослужился до высокого звания «полковника медицинской службы». Хотя он предпочитал представляться как капитан первого ранга.

– Саша, а где же тогда твои шевроны? – любил подразнить его я.

Мой друг теперь стал мэром какого-то черноморского поселка. Парадный китель, точнее, тужурка, висит у него в шкафу на видном месте.

Глава 2. Капитан-майор и майор Гагарин

После окончания Военно-медицинской академии меня назначили врачом-бактериологом в одну из воздушно-десантных дивизий. Не могу сказать, что меня там ждали с распростертыми объятиями. Во-первых, на мою должность уже претендовал другой офицер. Во-вторых, считалось, что эту работу можно получить, только прослужив в части два-три года.

Мой первый рабочий день начался с опоздания. Хотя в академии, как и в большинстве государственных учреждений, рабочий день начинается ровно в девять, я прибыл к этому времени, тщательно вычищенный, наглаженный, коротко подстриженный и гладковыбритый. Однако выяснилось, что в нашей части рабочий день стартует в 8:30. Было неловко.

После короткого ожидания командир представил меня молодому капитану медицинской службы с резкими арийскими чертами лица. Тот тоже представился.

– Капитан Майор.

На слух это выходило как «капитан-майор». Я несколько остолбенел и долго не мог врубиться, что же это за звание такое. Если майор, то почему капитанские погоны, а если капитан, то почему он называет себя майором. Офицер рассмеялся и пояснил:

– У меня фамилия такая – «Майор», – расслабься, Виктор.

Это был дивизионный эпидемиолог Юрий Фридрихович Майор, немец из Казахстана. Его фамилию надо было правильно произносить с ударением на первый слог. Интересно, что когда мой шеф стал майором, а затем подполковником, он начал произносить свою фамилию именно так.

Вообще, в Войсках Дяди Васи (Воздушно-Десантные Войска), по крайней мере в медицинской службе, как ни странно, было довольно много этнических немцев из Казахстана и Киргизии: Фельдблюм, Штукерт, Пфаф, Фрай. О последнем следует рассказать особо: в профиль и в анфас Витя Фрай выглядел настоящим арийцем с резкими чертами лица, без той некой мягкости и округлости, свойственной славянским лицам. Однако в фас Витя выглядел натуральным казахом с плоским широким лицом и узковатыми глазами. Руководил всей этой военно-немецкой медицинской службой подполковник Адольф Рослев.

Юрий Фридрихович начал расспрашивать меня о моих профессиональных навыках в бактериологии. Он хотел узнать, чему меня научили в акадЭмии. Я понял, что мои знания и умения здесь не особо ценятся. Единственное, в чем я был действительно хорош, – это иммунизация кроликов. Однако, как оказалось, этот навык здесь был совершенно не востребован.

– Всё ясно, – изрек капитан Майор, – надо тебя познакомить с Дискоболом.

– А кто это? – удивленно спросил я.

– Сейчас узнаешь, – ответил Юрий Фридрихович.

Мы пересекли улицу и оказались в просторном светлом кабинете. За письменным столом сидел светловолосый майор, который что-то быстро печатал на старой «Эрике».

– Знакомься, Сергей, – приветствовал его мой непосредственный начальник, – это Виктор, назначен в нашу дивизию бактериологом. Ты введи его в курс дела.

– «Маргеловку» будешь? – поинтересовался у меня майор.

«Не на тех напали», – подумал я. Двухмесячная стажировка в войсках перед окончанием академии не прошла даром. Я знал, что «Маргеловка» – это спирт, слегка разбавленный глюкозой. В классическом варианте «Маргеловка» состоит из 95% спирта и гранатового или клюквенного сока. Говорят, сам «дядя Вася» очень любил этот напиток. За время стажировки в Пскове я успел двольно близко познакомиться с «Маргеловкой» и даже однажды из-за неё попал на губу (гауптвахту)…

Я взял полный стакан «Маргеловки», выдохнул и залпом осушил весь стакан. Затем, как положено в войсках, забросил себе в рот горсть желтых поливитаминов..

– Наш человек! – резюмировал майор. – Ну давай знакомиться, я – майор Гагарин.

В голове у меня уже зашумело, и я дурашливо спросил:

– Как первый космонавт, Юрий Алексеевич?

– Типа того.

Для приобретения трудовых навыков мы решили начать с солдатской столовой. Навстречу нам вышел прапорщик с заметным животиком и представился врио начальника столовой. Наш осмотр начался с посудомоечной машины. Огромный железный монстр, похожий на те, что встречаются в романах Стивена Кинга, глухо рычал, перемещая алюминиевые тарелки на транспортерной ленте. Однофамилец Юрия Гагарина взял одну из тарелок и внимательно ее осмотрел. Внезапно прапорщик присел и спрятался за щитком машины, а майор Гагарин, не задумываясь, метнул тарелку в его сторону. «Вот почему его называют Дискоболом», – подумал я. Взяв другую тарелку, я убедился, что она плохо вымыта и покрыта жирными следами.

Так началось мое знакомство с основами военной гигиены и эпидемиологии. Уже через неделю я самостоятельно брал санитарно-бактериологические смывы в солдатских столовых. Оказалось, это совсем не сложно: нужно взять стерильный ватный тампон, смочить его в питательной среде (в те времена мы использовали кроваво-красную среду Хейфица) и протереть обеденные столы, кружки, ложки, разделочные доски и другие поверхности.

– Знаешь, Виктор, – в один из осенних дней сказал мне шеф. – А сгоняй-ка ты в Капсукас. У них в столовой такой бардак, что, думаю, скоро там «рванет».

Уже на следующий день я был в гарнизоне города Капсукаса (нынешний Мариамполе) и делал смывы в солдатской столовой на санитарно-показательные микробы. Раньше никто и не думал предупреждать руководство столовой о визите (в отличие от реалий нынешнего времени). Мой «качок»-санинструктор, сидевший на анаболиках, фигуре которого мог бы позавидовать и сам папа Шварц, в том случае, если нам долго не открывали дверь, ударял в нее своим «лобиком» и дверь… ломалась.

Через неделю в этой части вспыхнула дизентерия. Начались проверки: замполиты, КГБ и другие службы. Однажды меня вызвали в штаб дивизии. В просторном кабинете сидели офицеры в званиях не ниже майора, а также человек в штатском. Сначала я представился самому видному, на мой взгляд, офицеру, но оказалось, что главным здесь был именно этот человек в штатском.

– Ну и наглец, – выразил он свое отношение ко мне, – я думал, он уже польскую границу давно пересек.

– А в чем дело? – недоумевал я.

«В штатском» схватил со стола пачку каких-то бумаг и стал трясти ей перед моим лицом.

– Все, понимаешь, все как один заболевшие солдаты утверждают, что причиной эпидемии стал факт посещения столовой некоего молодого лейтенанта-доктора, который что-то красное типа крови капал в компот. Вот куча их рапортов. Ты биотеррорист, – фальцетом заверещал он. – Увести.

За моей спиной материализовались два солдата со штык-ножами. В результате меня арестовывали и поместили на гарнизонную гауптвахту.

«Ну попал, – с тоской думал я, сидя в тесной камере, – расстреляют сразу или дадут помучиться?». А дома ждет молодая жена…

Уже наступил вечер, а я, «как орел молодой в темнице сырой», всё сидел, ожидая своей печальной участи. «Да и «вертолет» не разложен, как же спать буду?» – думал я. Уже стемнело, как вдруг я услышал знакомые матерные латинские выражения и понял, что ко мне спешит помощь. Это был мой шеф Юрий Фридрихович Майор, мой спаситель! Он поведал мне, как прочел популярную лекцию о санитарно-микробиологическом контроле на пищеблоке «человеку в штатском», и меня выпустили. Извиниться, конечно, забыли.

Глава 3. Войсковая медицина

В 70-е годы на срочную службу чаще всего отправляли молодых людей из деревень. Городских призывников можно было встретить гораздо реже, а москвичей среди них – единицы. Москвичи-призывники вызывали недовольство, и ни один командир роты не хотел брать их к себе.

В те мирные предвоенные годы, когда еще не было ни Афганистана, ни Чечни, наша доблестная «крылатая пехота» занималась преимущественно строительством. Десантников тогда называли «стройбатом в голубых беретах». Исключение составляла лишь дивизионная разведрота, где военнослужащие выполняли свои обязанности должным образом.

«Мать сыра земля» в те годы являлась панацеей. Вот ударил себе солдатик молотком по пальцу. Какая первая помощь? Вначале нужно помочиться на палец, а потом присыпать ранку землей. Затем пара бессонных ночей (больше трех ночей никто не выдерживал) и визит в медпункт части. При осмотре палец напоминает барабанную палочку с характерным утолщением ногтевой фаланги. Эта болезнь носит красивое латинское название «панариций» сродни римскому патрицию. За годы службы я проделал несколько сотен операций по вскрытию таких гнойников. Даже сейчас мне иногда снятся все этапы операции: жгут на основание пальца, анестезия, два параллельных разреза, дренаж и повязка. Я тогда прославился тем, что не калечил пальцы уродливым разрезом «щучья пасть», поэтому в приемные часы ко мне всегда стояла очередь из страждущих.

В то время десантники строили аэродром для приема тяжелых транспортных самолетов. За месяц до дембеля солдатам давали определенный участок леса, который надо было вырубить. Ребята трудились с удвоенной энергией.

Я дежурил в медпункте на аэродроме. Внезапно поступил звонок: солдата убило молнией. Я спросил:

– Дышит? – Оказывается, еще дышит, но слабо.

Я приказываю его не трогать и срочно выезжаю на место происшествия. В части взять санитарную машину и выехать по назначению не так-то просто. Оказывается, на санитарной машине уехал на продсклад какой-то прапорщик. Обещаю подать рапорт во все инстанции…

Примерно через сорок минут мы добрались до места. Картина, которую я увидел, была ужасной: группа солдат стояла и смотрела на какую-то кочку. Присмотревшись, я понял, что это не кочка, а голова солдата, уже посиневшая. Эта сцена напомнила мне фильм «Белое солнце пустыни». К сожалению, солдатик уже не дышал, и реанимационные меры не помогли.

– Вашу мать… – спрашиваю. – Какого?..

В ответ:

– Мы его специально в землю закопали, чтобы «мать сыра земля» электричество оттянула…

Знание даже основ асептики и антисептики срочникам было неведомо. Как-то к нам ночью привезли солдатика с гангреной полового члена, так называемой гангреной Фурнье. Парень был уже без памяти. Дежурная хирургическая бригада всю ночь боролась за его жизнь, но к утру парня не стало.

Нам с Юрием Фридриховичем как эпидемиологам поручили расследовать это дело, поскольку сопровождающий врач рассказал, что в их части началась буквально эпидемия по вживлению (имплантации) пластиковых шариков под кожу полового члена. Была дана жесткая команда осмотреть всех срочников целой дивизии.

Оказалось, что эти «дети с большим членом», так звали офицеры этих молодых восемнадцатилетних идиотов, вытачивали шарики от ручек тумбочки и при помощи острой отвертки вставляли их под кожу полового члена. Хорошо, что землей в данном случае не присыпали, но заливали рану тройным одеколоном. У нескольких десантников наступило осложнение, схожее с вышеописанным.

Целый месяц мы объезжали все части дивизии и осматривали предметы мужской гордости. Представляете, на плацу стоят несколько сотен бойцов со спущенными штанами, а мимо проходят женщины, мерзко хихикая…

Голь на выдумки хитра. Недремлющие замполиты, которых в те годы было гораздо больше, чем врачей, выявили в нашей части какой-то религиозный культ. Дело обстояло так: после ужина на пищеблок с соблюдением всех мер конспирации просачивались единичные бойцы, которые цепочкой шли в хлеборезку. Заведовал хлеборезкой, где хранились масло, сахар и хлеб, обычно кто-то из старослужащих. У нас это был такой сытый, холеный (как домашний кот) младший сержант. Подходя к нему, бойцы низко кланялись и уходили. Никаких подарков и подношений замечено не было. Командование никак не могло разгадать причины столь ревностного религиозного поклонения.

Надо сказать, что в эти же дни в части работала передвижная рентгеновская установка. В беседе с врачом-рентгенологом выяснилось, что в нашей части довольно большое число больных милиарным туберкулезом.

– Представляешь, все легкие в мелких дырочках, – рассказывал этот врач за рюмкой чая, – и откуда они только берутся, а с виду вроде бы здоровые – кровь с молоком…

Оказалось, что эти симулянты кланялись не хлеборезу, а большому блюду с сахарной пудрой, стоявшему на столе перед ним. Они резко вдыхали, естественно кашляли, а затем проходили флюорографию, где на снимке обнаруживалась классическая картина милиарного туберкулеза.

Другой способ симуляции туберкулеза состоял в использовании знаний в области микробиологии туберкулеза. Как известно, все микобактерии похожи друг на друга. Одни вызывают туберкулез, а вот другие типа «Микобактерии смегматис» способствуют образованию смегмы – белого налета на головке полового члена. Симулянты запасаются справками, якобы они находятся на учете в тубдиспансере, набивают себе температуру. Для этого существуют сотни способов…

Помню, как мы с моим приятелем Игорем на первом курсе решили устроить себе осенние каникулы в ноябре – приняли внутрь горсть витаминов РР и выпили по две чашки крепчайшего кофе. Затем бегом в клинику инфекционных болезней, пока температура не снизилась. Там меряют температуру, результат +37,8 градусов. Пульс частит, аритмии, глаза красные (мы их натирали перцем). Нас госпитализируют, правда, через три дня выписывают. Но мы и за эти три дня были благодарны, отсыпались.

Войсковому врачу надоедают жалобы и причитания таких симулянтов со справками и постоянно повышенной температурой тела. Что он делает? Правильно, направляет таких деятелей в тубдиспансер для госпитализации. Там им предлагают сдать мокроту на анализ. Перед этим ребята долго не моют свой детородный орган, а перед сдачей анализа соскребают смегму и закладывают ее за щеку, выплевывая ее в колбу-плевательницу для отбора проб.

В лаборатории из мокроты первым делом готовят мазки и окрашивают их по методу Циля-Нильсена. И возбудители туберкулеза, и «Микобактерии смегматис» под микроскопом выглядят абсолютно одинаковыми – они все красненькие. Однако данные, полученные методом микроскопии, не годятся для окончательной постановки диагноза. Золотым стандартом микробиологической диагностики туберкулеза является выделение культуры возбудителя туберкулеза, но эти ленивые микробы растут очень медленно. Окончательный отрицательный результат выдается не ранее трех месяцев от начала исследования.

Такие «шланги», как презрительно называли в армии симулянтов, за время нахождения в медицинском стационаре обрастают связями: они выносят горшки, переворачивают тяжелых больных, несколько раз в день моют полы, то есть исполняют функции санитаров, но служить не хотят. Иногда отцы-командиры про них забывают, как в повести про Ивана Чонкина, но перед дембелем они сами напоминают о себе.

Их сослуживцы, честно, от звонка до звонка, отдавшие Родине два года, довольно-таки частенько осуждают тех, кто пытался уклониться от службы. В результате симулянты нередко сталкиваются с прямым физическим воздействием. Это происходит даже после демобилизации. Их могут прилично поколотить, например, в аэропорту, когда они возвращаются домой.

Однажды вечером в медпункт привели дембеля. Его командир роты обратился ко мне с вопросом.

– Доктор, как ты думаешь, можно его домой отпускать?

Дембель тут же затараторил:

– Доктор, я здоров, чувствую себя отлично, и у меня на завтра билет на самолет..

Осмотрев бойца довольно поверхностно, я разрешил его отпустить.

Через неделю в адрес гарнизонного врача пришло строгое письмо из Новосибирска. В нём сообщалось, что бойца сняли с рейса из-за его внешнего вида – он был настолько жёлтым, что пассажиры рядом начали выражать недовольство. В результате его госпитализировали с диагнозом «вирусный гепатит».

Я вспомнил, что больных следует осматривать при естественном дневном свете, а не при искусственном освещении.

Глава 4. Хирург-бактериолог

Она была невероятно привлекательной: тонкие хрупкие плечи, высокая грудь третьего-четвертого размера и крепенькая попка. Длиннющие ноги без всяких следов перенесенного рахита росли, как принято говорить, «от ушей». В придачу ко всему она была натуральной блондинкой, в этом я не раз убеждался в дальнейшем, многократно целуя ее мягкий животик.

Мы познакомились необычным образом. Она работала операционной медсестрой в нашем медсанбате – предшественнике крупного аэромобильного госпиталя. Я же чаще всего бывал в разъездах, борясь с эпидемиями, но иногда и мне приходилось дежурить в медсанбате в качестве врача-дежуранта.

Недавно у нас произошла смена власти – назначили нового командира медсанбата. Это был молодой капитан Бурков, который до этого был командиром медицинской роты (ведущим хирургом) в другой дивизии. Квартиру ему еще не выделили, и он занимал отдельную палату на втором этаже. Ему было скучно, поэтому после окончания рабочего дня он всегда принимал активное участие в осмотре больных, поступивших к нам в вечернее время.

Я уже собирался лечь спать на маленькой кушетке в кабинете врача, когда раздался звонок. Привезли бойца из далекого гарнизона. Я внимательно осмотрел его, положив на теплую кушетку. У него были боли в правой подвздошной области, хромота и небольшое повышение температуры. Симптомы раздражения брюшины были нечеткими.

– Ну что скажете, коллега? – задал мне вопрос появившийся ниоткуда Бурков.

– Думаю, острый аппендицит, товарищ капитан…

– Ваши действия?

– Лейкоцитоз бы надо проверить…

– Ага, чтобы через сутки он коньки отбросил, пока мы тут будем тянуть резину.

– Ну тогда я вызываю дежурного хирурга.

– Отставить, – сказал Бурков, – не надо хирурга. Вы что окончили?

– Военно-медицинскую академию, – я гордо выпятил грудь.

– Аппендоэктомию делали?

– Да, раз двадцать!

Действительно, на шестом курсе мы проходили субинтернатуру в больнице Кировского завода. Нам вполне доверяли и я много раз оперировал только вдвоем с операционной сестрой. Так что у меня был вполне определенный опыт.

– Мыться и вызывайте Иришку-парашютистку, она сегодня дежурит на дому…

– А кто это? – спросил я.

– Вы что ни разу не видели нашу операционную медсестру? – удивился Бурков. – Поменьше Вам надо ездить по гарнизонам.

Через полчаса на такси приехала худенькая девушка в мешковатом плаще. Она открыла оперблок и заставила нас вымыть руки как положено. Затем мы облачились в стерильную одежду.

– Ира, пиши в операционном журнале: оперирует Седов, ассистирует Бурков, операционная сестра Веселова, – приказал наш новый командир.

– Так он же бактериолог? – удивилась Ирина Веселова.

– Ну и что, я здесь за все отвечаю, а он справится, уверен.

– Ира, побрей пациенту лобок, – прказал Бурков.

– Не буду, – заартачилась Ирина, – сам пусть бреет, он вполне в сознании.

– Ты, что член ни разу не видела? – пошловато спросил Бурков.

Ирина обидчиво засопела. Парень морщась от боли сам побрил себе лобок.

Началась операция. Уняв внутреннюю дрожь, я провел йодной палочкой линию от пупка до правой подвздошной кости и нашел точку Мак-Бурнея. Сделал местную анестезию. Бурков и Ирина внимательно наблюдали за моими действиями. Затем я уверенно сделал большой разрез кожи живота.

Бурков усмехнулся: «Большой разрез, большой хирург!».

А Ира смотрела на меня своими огромными зелеными глазами, которые контрастировали с ее белоснежной шапочкой и маской. Я еще подумал, что это аномалия, ведь у блондинок должны быть голубые глаза. Ее взгляд был ободряющим. Я бодро рассек апоневроз косой мышцы, разделил мышцы, вскрыл брюшину. Затем погрузился в брюшную полость, чтобы найти аппендикс, зная, что он находится в месте соединения тонкого и толстого кишечника. Начал ревизию брюшной полости. Больной недовольно заворчал.

– Ну ты же мужик, десантник! – стал подбадривать его Бурков. – Потерпи немного.

– Тяни в другую сторону, – обратился он уже ко мне.

Я послушался, и вот он… долгожданный аппендикс – довольно большой, весь воспаленный, но целый. Я наложил на его основание шов, завязал и отсек аппендикс скальпелем. Загрязненный скальпель бросил в специальный таз.

– Сантиметров двенадцать будет, – сказал я.

– А как ты определил? – удивился Бурков.

– Пять с половиной, да еще пять с половиной, – показал я на две концевых фаланги своего указательного пальца.

– Надо же, а я и не знал, – с сожалением пробормотал Бурков.

Я стал ушивать брюшину кетгутом. Бурков зевнул:

– Дальше, ребята, вы сами, а я спать…

Вдруг Ира, лукаво улыбнувшись, спросила:

– А что ты еще забыл? (во время операции мы все перешли на ты).

– Да все вроде бы…

– А еще бактериолог, – звонко рассмеялась она, – скажи, вот чего микробы боятся?

Тут до меня дошло, что в брюшную полость надо высыпать антибиотики: порошок пенициллина и порошок стретомицина. Так в те годы осуществляли профилактику послеоперационных осложнений. Швы на кожу я накладывал уже на автомате.

Я отвез Ирину домой на служебной машине, потому что Бурков уже спал и не мог мне помешать. Оказалось, что Ира живет с бабушкой. Ее отец – военнослужащий, а мать недавно скончалась.

Ира не предложила мне чай или кофе. Зато она поцеловала меня в щеку. Губы ее были влажными.

– Молодец, – шепнула она мне на прощанье.

В ту ночь я почти не спал. Осматривал больного, тщательно записывал всё в историю болезни. Но перед глазами постоянно стояла эта хрупкая девушка. Я жалел, что не разглядел как следует её фигуру.

Как ни странно, несмотря на лечение (как любят говорить врачи), наш больной выжил. Приезжала его мама, вручила мне букет цветов, который я тут же передал Ире, и торт домашнего приготовления. Мы с Иришкой благополучно его и слопали, а Буркова звать не стали, потому что он в последнее время всё чаще и чаще стал «включать начальника».

Глава 5. Прапорщик Иришка

Как ни банально это звучит, но я влюбился. Несмотря на ворчание моего шефа Майора, стал ходить в медсанбат каждый день на пятиминутки. Переодевался я в раздевалке вместе со всеми в медицинскую одежду. Это позволяло мне рассмотреть как следует замечательную фигурку Иришки, но отношения у нас с ней пока оставались дружескими.

В июне я наконец-то получил долгожданную звездочку и стал старшим лейтенантом. Отметили мы это событие на берегу Немана в местечке Панемуне. Были только офицеры. Речи, тосты, поздравления, глотание звездочек…

Проснулся я рано утром на берегу Немана у самой воды. Снял китель и внимательно осмотрел его. Шов на правом рукаве под мышкой разошелся, по всей видимости, я с кем-то дрался. Судя по правому погону, я так и остался лейтенантом, а вот на левом погоне красовалась всего одна звездочка, как у младшего лейтенанта.

«Да уж, – подумал я, – это ж сколько раз мне приходилось, согласно офицерской традиции, доставать зубами звездочки из стакана с водкой…»

Однако на мне была еще и рубашка с погонами, сняв оттуда звездочки, я привел себя более или менее в порядок. Но вот галстука нигде не было. Кое-как я добрел до медсанбата, поскольку время было еще раннее и меня никто и не заметил.

Дежурный врач открыл мне дверь и внимательно посмотрел на мое опухшее лицо.

– Ты что, подрался? – У тебя синяк на левой скуле. Поднимись в оперблок, там Ирина, пусть обработает твои раны.

В оперблоке было пусто, лишь на дальней кушетке свернулась калачиком Иришка, отсюда были видны очертания ее гибкого тела, особенно бросалась в глаза тонкая талия и по контрасту широкие бедра. Услышав шум, Иришка протерла свои зеленые глаза, зевнула и сказала:

– А что, пятиминутка уже началась?

– Cпи, Ирочка, – сказал я, – сейчас всего лишь семь утра…, а что ты тут делаешь в такую рань?

– Да операция была, недавно только закончилась. Я вот и решила домой не ехать, здесь вздремнула, а тут ты…

– Ир, не могла бы ты мне дырку зашить, – попросил я.

– Иезус Мария, что это с тобой? – вытаращила она свои зеленющие глаза (или, как сейчас пишут современные авторы, «распахнула глаза»)…

– Да вот, звание обмывали, – промямлил я, и вдруг случилось чудо. Иришка обняла меня всем телом так, что я даже почувствовал её твёрдые соски.

– Горе ты мое, – запричитала она и стала покрывать поцелуями мое лицо, – и зачем ты только свалился на мою голову…

Потом она стала шептать какие-то ласковые слова на непонятном, вернее, интуитивно понятном языке, что-то вроде «кохаю, милую»… Впоследствии я узнал, что это был польский. Ира прекрасно владела польским и литовским языками, была «триязычницей», как шутил я.

На вешалке я увидел маленькую курточку с погонами прапорщика и короткую зеленую юбчонку. Вместо галстука к форменной рубашке был прицеплен какой-то кокетливый бантик тоже зеленого цвета.

– А это чья форма? – спросил я у Иришки.

– Моя, на случай строевого смотра; как, мне идет? – спросила она, приложив курточку к своей груди.

– Тебе любая одежда к лицу, Иришка, но я уверен, что без одежды ты будешь выглядеть еще лучше…