Читать онлайн Мимоходом бесплатно

© Кисилевский В.Е., 2025

© Издательство «Мини Тайп», 2025

Часть и целое

Перед вами, уважаемые читатели, необычная книга. Состоит она из коротких новелл, которые автор, известный ростовский прозаик и врач Вениамин Кисилевский, чуть ли не каждый день публиковал в социальной сети Фейсбук, делясь с аудиторией своими наблюдениями и размышлениями. Читатели, как положено, ставили лайки и комментировали текст. Зачастую возникали острые дискуссии. Кто-то откликался собственными наблюдениями и мыслями, иногда уходя далеко в сторону от прочитанного. Но это всегда было интересно, и всегда триггером для подобных дискуссий был рассказ Кисилевского.

Вам в этой книге предоставляется возможность познакомиться только, так сказать, с первоисточниками. Но я не сомневаюсь, что у вас непременно возникнет желание поговорить и поспорить. И тогда вы дадите прочесть эту книгу родственникам и знакомым, а потом уже будете спорить с ними хоть до хрипоты и благодарить за это автора.

И ещё. Я уверена, что из мозаики рассказов, вошедших в книгу «Мимоходом», складывается объёмная картина нашей сегодняшней жизни, познакомиться с которой будет весьма интересно будущим поколениям читателей. Так что книге этой, несомненно, суждена долгая и счастливая жизнь.

Марина Стукалова

Вместо предисловия

Четыре года тому назад надумал я завести себе рубрику, назвав её «Мимоходом». Нечто вроде безразмерной записной книжки. Впечатления от чего-то увиденного, услышанного, вспомнившегося, что-то подумалось, что-то затронуло. Многие эти поделки показывал затем на своей фейсбучной страничке. Когда появилась возможность объединить их под одной книжной обложкой, возникла проблема отбора и, главное, оформления. Прежде всего, в какой последовательности размещать эти маленькие рассказики. Тут и разница во времени написания, и значимость событий, один ковид, пандемия чего стоят или начавшаяся СВО. К тому же несоответствие их по жанру – от комического до трагического, неминуемые повторы сюжетов, ситуаций, да только ли. И вообще немало среди них однодневок, написанных, что называется, на злобу (или доброту) дня. Ещё и от настроения зависело. И решил не заморачиваться, расположить их так, как они сами выстроились друг за дружкой в папке ноутбука – по алфавиту. Хоть и понимал, что не в пользу это восприятию, толкованию, да и просто затруднит чтение. Опять же мимоходом получилось, никуда, видать, не деться.

Автограф

Трамвай был полупустой, сел я в конце вагона возле окна. На следующей остановке вошла молодая женщина, лицо её показалось мне знакомым. Память на лица у меня слабовата, поэтому давно взял за обыкновение на всякий случай здороваться, если подозреваю знакомство, чтобы, как не однажды бывало, не пришлось запаздывать, когда женщина первой поприветствует меня. Но сейчас сомневаться не приходилось – она, высмотрев меня, радостно, узнающе улыбнулась. А я, соответственно, издалека кивнул ей. И тут же сообразил, откуда мне знакомо её лицо. Вылитая молодая Инна Чурикова в фильме «Начало»– те же блаженные глаза и, особенно, улыбка. Чурикова, поющая ля-ля-ля-ля с Куравлёвым, конечно, не в роли Жанны д’Арк.

А женщина, по-своему истолковав этот мой жест, засеменила ко мне, пристроилась на сиденье рядом, улыбнулась совсем уже восторженно:

– Вы меня тоже, значит, запомнили? Как это хорошо!

– Чего ж плохого, – нейтрально отозвался я.

– А я вас тоже сразу узнала, хоть вы и с бородой! – веселилась она во все свои розовые дёсны. – Это же вы, правда?

– Это действительно я, – признался.

– Вы ведь у нас раньше выступали, книжку мне подписали, правда?

– Не исключено, – и это не стал я отрицать. Опять же на всякий случай спросил – А какую книжку?

– Ой, сейчас прямо не вспомню! – игриво схватилась она за щёки. – Красивая такая книжка, цветная, с картинкой! Для бабушки!

– Почему для бабушки?

– Она вас знаете как любит! Она как узнала, что вы у нас будете, велела без книжки с вашей подписью, если продавать будут, домой не возвращаться! – Поспешно добавила – Но я вас тоже люблю, не думайте. У нас все вас любят, даже которые совсем ничего не читают и вообще, по телевизору вас видели! Надо же, в трамвае встретила! А вы куда едете?

Этого только не хватало. Ехать было ещё три остановки, а мне от одного лишь её голоса жить расхотелось. Сказал, что сейчас выхожу.

– Жалко как, – изобразила она мусиньку, – даже не поговорили ни о чём толком. – Вот буду рассказывать… О! – встрепенулась. – Сейчас чего-нибудь найду! – Раскрыла сумку, покопалась в ней, что-то досадливо бормоча себе под нос, затем вытащила какую-то, похоже, квитанцию, протянула мне. – Извините, ничего другого подходящего нет, вы уж тут на обороте, где чисто. Зато ручка, повезло, у меня как раз есть, подпишитесь мне, пожалуйста.

Я черканул, привстал, давая ей понять, чтобы посторонилась.

– Во, здорово! – восхитилась она, разглядывая мою закорючку. – Девки наши обзавидуются, когда увидят! А уж бабушка-то – слов нет! Как узнают, что я с Данилой Корецким вместе в трамвае ехала, что сразу узнали вы меня и сами к себе позвали, не поверят же!

Ангел

Любопытный услышал диалог девушки с парнем, севших на скамейку неподалёку от меня. Молодые, симпатичные ребята, особенно девушка была хороша – ясноглазая, улыбчивая. Она что-то сказала ему, он засветился, чмокнул её в щеку, сказал:

– Ты мой ангел.

Она – вдруг:

– Пожалуйста, никогда не называй меня так. Не хочу быть твоим ангелом.

– Почему не хочешь? – удивился он.

– Потому что ангел – бесполое существо. А я не хочу быть для тебя бесполым существом.

Надо же, мне это никогда не приходило в голову, хотя несчётно и читал, и слышал, как называют друг друга ангелами, желая тем выказать собеседнику своё восхищение, один из самых действенных комплиментов. Притом что, как и несчётное же количество других, знал, конечно, что ангелы, посланники Божьи, существа духовные, бесплотные.

Арабские носки

Приходила М. У неё проблемы, жаловалась. Познакомились мы лет двадцать тому назад. Заявилась ко мне домой, принесла свои стихи, попросила не только почитать, но и посодействовать их публикации. Сначала, подивившись такой бесцеремонности, вознамерился я сказать, что не смогу ей быть полезным, затем вдруг передумал. Очень уж была она потешная. Не старше восемнадцати, больше на мальчишку похожа, худая, долговязая, заикается, на полыхавшем лице два таращившихся сливовых глаза. Стихи я взял, предупредил, что к публикациям никакого отношения не имею, но почитаю, пусть она через два-три дня позвонит, дал ей номер своего телефона. О дальнейшей её литературной судьбе умолчу, скажу только, что те стихи соответствовали автору, такие же неожиданные, взбалмошные, пестреющие восклицательными знаками. Общение же наше на том не прервалось, и по сей день. Стихи она давно не пишет, трудится сейчас в службе социальной защиты, мама двух девчонок, но по-прежнему заводная, заполошная, с неизбывными охами да ахами. Встречаемся мы нечасто, в большинстве своём по связанным со здоровьем поводам. Общение с ней всегда мне приятно, умница она и разумница, но на диво при всём при том доверчива и легковерна. Очень люблю её разыгрывать, подначивать, нести какую-нибудь ахинею, дабы поглядеть, как изумляется она, как пылко радуется или негодует.

В этот раз пожаловалась, что просто беда у неё со сном, снотворные принимает, но толку от них никакого. Поинтересовался я, зачем на запястье носит она красную нитку. Для того, сказала, чтобы давление не повышалось, знающий человек рекомендовал. На вопрос мой помогает ли, ответила, что не очень-то, но, как знать, вдруг без неё скакнуло бы ещё выше, верит она тому человеку. А что, – озаботилась, – не помогает такая нитка? Ответил ей, что, если верит, обязательно должна помочь. Нередко-де тут вовсе не в вере дело: такие есть из глубины веков к нам пришедшие, из поколения в поколение передающиеся целительные средства, которые не только помогают, но и жизнь порой сохранят. И тайну эту знают и хранят лишь избранные, передают её по наследству, из рода в род. Вот, например, та же бессонница. Я тоже раньше мучился ею. Но, когда в Израиле был, сказал мне такой же знающий человек, что живёт в Назарете один старый араб, который тайну эту ведает, излечивает от плохого сна. Попасть к нему очень трудно, люди месяцами дожидаются, но он того араба хорошо знает, договорится с ним. Спросил я, сколько это стоить будет, оказалось, что денег тот не берёт, а должен проситель спеть. Понравится пение – поможет араб. Нет – значит, нет. И не зависит это ни от красоты песни, ни от голоса поющего, ни от слуха его, у него какие-то свои непостижимые предпочтения. Но и это не всё. Если понравится ему пение— велит затем станцевать. Если и танец по душе придётся, тогда и дарит он эти носки. А если очень понравится, так и две пары.

– Какие носки? – глазами захлопала.

– С виду обыкновенные, – сказал ей. – Однако чудодейственно сон творящие. Я на себе испытал, действует безотказно.

– Значит, очень понравились вы ему, раз дал он вам такие носки?

– Даже две пары, – скромно погордился я.

– Здорово! – восхитилась ещё больше. – А зачем две?

– Особая заслуга. Чтобы этот его избранник сам мог, если пожелает, вторые тоже кому-нибудь подарить. Но тут уж не навсегда, на время. При условии, что и ему понравится, как споют и станцуют.

– А насколько другому дарит?

– Пока не захочет вернуть себе. Или когда тот, кому подарил, сам возвратит.

– Обалдеть можно! И вы теперь всю ночь спите, не просыпаясь?

– Всяко, конечно, бывает, но никакого сравнения с тем, что прежде было. А вот тот, кому я эти вторые носки подарил, как раз вчера вернул их, уже они ему без надобности.

– И вы… вы… теперь можете их кому-нибудь другому… – Не договорила, засмущалась.

– Могу, вообще-то, – затуманился я, – но ты же понимаешь как. Иначе пользы от них не дождаться.

– Я сначала должна спеть, а потом, если вам понравится, ещё и сплясать?

Я лишь безысходно развёл руками: не от меня сие зависит.

– Но ведь я… я… – завздыхала она.

– Я же сказал, – пришёл ей на помощь, – голос и слух роли не играют, главное – впечатлить.

– А вам какие песни больше нравятся?

– Если откровенно, больше оперу люблю. Вот, к примеру, арию Ленского. Самая моя любимая, это уж наверняка будет. Знаешь такую?

– Ну, немного знаю. Так она же… мужская… и вообще…

Знала бы, чего мне всё это время стоило, чтобы не прыснуть со смеху, не выдать себя. Ограничился подобием гмыканья, изобразил покорность судьбе…

Да, вот такой я негодник, и шутки у меня, за что не устаёт попрекать меня жена, зачастую дурацкие, но, видать, горбатого могила исправит. Не стану описывать, как пела она, а затем, гикая, плясала лезгинку. После чего вынул я из ящика, где хранятся носки, два белых, которые ношу летом под светлые джинсы, вручил ей. Объяснил, что надевать их нужно, ложась в постель, побыть в них несколько минут, после чего можно снимать, до утра держать под подушкой. Стирать по мере надобности, волшебную силу свою они от этого не теряют. Пользоваться ими может она сколько потребуется, если мне понадобятся, скажу ей. И пусть сообщает мне о результатах.

Прошло с того дня три недели, звонит она, многословно благодарит, бывают ночи, когда она и засыпает быстро, и спит до утра. Всякий раз тревожно спрашивает, можно ли и дальше держать их у себя. Я соглашаюсь.

Багира

Прочитал сейчас у Виктора Шкловского, что Багира из «Книги джунглей» Киплинга была самцом. А в переводе на русский язык, кто ж того не знает, – дама она. Переводчик (глянул в Википедию) – некто Евгения Михайловна Чистякова-Вэр, 1893 год. Намеренно это было сделано или случайно, теперь уж не узнать. Сыграло ли тут какую-то роль, что переводила женщина? Какая, вроде бы, мне разница, что это меняет? Оказалось, меняет. Писал он эти свои рассказы для дочки, умершей в шесть лет. Редьярда Киплинга я не читал ни по-русски, ни, тем более, по-английски. Но мультфильм, замечательный мультфильм, наверняка один из лучших в истории нашего кинематографа, видел, и не однажды. Что по искусству художников, что по мастерству дублировавших его артистов – высочайшего класса. И там – Багира. Бархатно чёрная, как непроглядная южная ночь, пантера, прелестная, обольстительная, грациозная, лукавая, с колдовскими очами, олицетворение женской породы и природы. Говорящая чарующим голосом Людмилы Касаткиной… И вдруг – самец. Нечестно это…

Балбесы

Дождливый, слякотный выдался день, проходили мы мимо рабочих, кладущих асфальт в мокрый, прокисший грунт.

– Неужели не понимают, балбесы, вредность, бессмысленность этой возни? – сокрушалась жена. – Кому такое нужно?

Ответил ей, что вовсе они не балбесы: велели им тут сегодня работать – они и работают. Возможно даже, выгодно это: приплачивают им за производственную вредность, всё прочее не их забота. Кстати припомнили мы забавную, если, конечно, можно назвать её забавной, историю, свидетелями которой были летом. Сидели мы на Пушкинской аллее, неподалёку от нас смуглая женщина в коммунхозовской жёлтой жилетке поливала газон. Медленно водила длиннющим шлангом, тянувшимся от неблизкого, метрах в тридцати от неё, вентиля. Напор воды, определить это было несложно, был хорош, однако же сочилась из шланга вялая, слабенькая струйка. Зато из двух дырок в нём— одна вблизи выпуска, другая, тоже с пятак величиной, посредине— далеко, с фонтанной лихостью били куда им вдумается. Разливались лужи, шарахались люди. Понаблюдав немного за этим безумием, не выдержал я, спросил, почему не прекратит она эту нелепую, бессмысленную работу. Она, на плохом русском, со слезой в голосе, сказала, что докладывала обо всём начальнику, столько ж воды зря тратится, ужас, но тот велел продолжать, дожидаться замены шланга. И вообще пусть не лезет она куда не просят. На вопрос мой, давно ли с ним беседовала, ответила, что уже больше трёх часов прошло, тот куда-то делся и больше не появлялся, а она боится ослушаться. И помедлив немного, добавила:

– А может, у вас так надо, откуда мне знать?

Неизбывная беда наша. Вспомнился мне старый анекдот. Прибывшую в город иностранную делегацию повели гулять в парк. И там увидели они загадочную картину: один человек выкапывает ямы, другой, следуя за ним, засыпает их. Поинтересовались они смыслом этой работы. Оказалось, что проводилась посадка деревьев, выделили для неё троих. Тот, кто должен был вставлять в вырытую яму саженцы, не пришёл. Двое остальных исправно выполняли порученную им работу…

Белогрудова

Зашла у них речь о том, вольна ли девушка, выходя замуж, брать или не брать себе фамилию мужа. Одна доказывала, что если не брать— выказать, значит, неуважение к мужу, и вообще негоже начинать супружескую жизнь с такого недружеского акта. Другая возражала, что бывают причины, и немало таких, когда лучше и даже выгодней оставить свою. Вот она, к примеру, жалеет, что взяла мужнину фамилию. Только где назовётся— сразу все на грудь её пялятся.

– Это что же за фамилия такая? – заинтересовалась первая.

– Белогрудова я, – ответила другая.

– Так вы что, голая, что ли, её говорите? – того больше удивилась первая.

– Зачем же голая? – обиделась другая. – Скажете тоже! В том-то и дело, что одетая я, а они всё равно на неё пялятся, как магнитом их туда тянет! Думаете, приятно?

Меня, случайного свидетеля их диалога, очень всё это потешило. Но, каюсь, всё-таки тоже на грудь её глянул, не удержался.

Библиотекарша

Не стало К. Совсем немного не дожила до своего семидесятилетия. Если бы не возмутились, не засмеяли меня друзья-товарищи, сказал бы, что ушла вместе ней целая эпоха. И не менее шаблонный посыл: из «простой», учительской семьи, выглядела и вела она себя как родовитая аристократка. До последних дней, как и с первого начиная, работала она библиотекарем. Да не обидятся на меня труженики сего богоугодного дела, олицетворяла она собой такой же штампованный книжно-киношный типаж библиотечной закомплексованной, немного не от мира сего, затворницы. Которых, однако, нынче вряд ли встретишь. Я дружил с её дочерью, врачом-гинекологом, не однажды дома у них бывал. Общение с её мамой всегда доставляло мне удовольствие. В комплекте, правда, с немалым удручением: рядом с ней ощущал я себя недалёким, поверхностным, плохо образованным. Начитана она была немыслимо. Завидной обладала эрудицией, причём не в какой-либо одной-другой привлекавшей её сфере— широко и глубоко, чего ни коснись. В довершение ко всему уникальная досталась ей память, нисколько с годами не потускневшая. Она не просто огорчалась – едва ли не болезненно воспринимала, когда кто-то коверкал речь, неправильно ставил ударения. Выразиться перед ней даже не последними – предпоследними словами вообще было бы святотатством. А уж в вопросах морали, нравственности принципиальна была сверх всякой меры. Знал я, что с мужем рассталась она вскоре после рождения дочери. Та пошутила как-то: поражается-де, что могла её мама быть в близости с мужчиной, забеременеть. Столь же любопытно, что дочь при всём при том росла и выросла далеко не ангелочком, а её суровая, осторожно выражаясь, профессия к похвальной скромности и тщательному отбору слов не располагала. Мама, случалось, парочку таких слов ненароком услышав, не только дар речи— сознание едва не теряла. Вот такой образовался у них симбиоз. Не такая уж, кстати, и редкость. Об этом сейчас и говорили мы с дочерью, вспоминая маму. И, хоть и не к месту и не ко времени, посмеялись, припомнив одну из наших с мамой бесед. Речь тогда зашла о допустимости или недопустимости крепких выражений, когда обойтись без них— пожертвовать, значит, желаемым впечатлением, особенно в анекдотах. Заговорила об этом дочь, ссылаясь на знаменитых классиков. Мама же доказывала, что так оправдывается неумение изложить свою мысль цивилизованно, не переходя дозволенных границ. Для чего же тогда существуют эвфемизмы? Русский язык настолько богат, что всегда отыщется слово, подразумевающее другое, нехорошее. В конце концов, вполне достаточно намекнуть— умный человек как надо поймёт, на дурака же и слова тратить жалко. С чем тогда и обратилась она, рассчитывая на поддержку, ко мне. Дочь безнадёжно вздохнула:

– Ох, мама, ты непробиваема. – И мне: – А вот расскажи тот свой анекдот о трёх вдовах, пусть мама потешится.

Я, поколебавшись, всё же решился. Там делятся три вдовы, отчего ушли из жизни их мужья. Одна сказала:

– Мой пил, пил – и спился.

Другая:

– Мой курил, курил – и скурился.

Третья:

– Мой… ну, в общем, он скончался.

– Вот, – усмехнулась дочь, – теперь твоя душенька довольна?

– Довольна, естественно, – пожала та плечами. – Деликатная женщина, не стала посвящать их в личную жизнь своего покойного мужа. Может быть, так тяжело он хворал, что и вспоминать ей больно. Не пойму только, почему вы считаете это анекдотом…

Не стало К., и много чего вместе с ней не стало…

Биткоин

У каждого, наверное, есть люди, которые почему-то часто на пути встречаются. Причём, не обязательно это соседи по дому. Есть и у нас один такой встречный, впору даже подумать иногда, что преследует он то ли меня, то ли жену, больно уж часто нам попадается. Ну и пусть бы с ним, если бы не приставал он с разговорами. Тоже не велика беда, когда бы не был он не только назойлив, но и вообще мало приятен. Самодовольный, хвастливый, сомнений не ведающий, и всё-то он превзошёл, всё-то он разумеет. Трудно сказать, намеренно это делал или уродился таким, при каждом удобном и неудобном случае давая понять, что спорить с ним бесполезно, не учи учёного. И, главное, не так-то легко было от него при всём желании отделаться, цеплялся как репей. Более всего любил он порассуждать о ценах на нефть и курсе доллара, предрекая их взлёты и падения, в чём конечно же тягаться с ним, человеком опытным и дальновидным, попросту бесполезно. Работал он, знал я, администратором в небольшом продовольственном магазине, вроде бы не было оснований особенно пыжиться, и тем не менее. Все эти его выпендривания мало меня заботили, старался лишь поскорей от него избавиться, но жена совсем плохо его выносила, маялась. Вплоть до того, что, бывало, прятались мы, издалека завидев его, спасались бегством, детство какое-то.

Однажды, недели две тому назад, никуда мы не делись, и был он особенно трескуч, надоедлив; жена, повздыхав, не выдержала, отошла.

– Что-то, гляжу, супруга ваша не в духе сегодня, – покрутил он головой. – Случилось чего?

– Случилось, – затуманился я. – Кажется, прогадали мы. – И, тоже вздохнув, прибавил: – Биткоин-то съехал вдруг, уж вы-то, конечно, наверняка в курсе…

Получал сейчас немалое удовольствие, глядя на него. Куда что девалось. Можно было не сомневаться, что понятия не имеет ни об этом биткоине, ни с чем и зачем его едят. Насторожился он, напрягся, осторожно полюбопытствовал:

– И это… что же вы теперь с ним?

– Неужто не знаете, сколько стоит сейчас один биткоин? – подивился я. И добил: – Три миллиона восемьсот восемнадцать тысяч с копейками, между прочим, будешь тут не в духе. – И сразу же, не дав ему, обалдевшему, посопеть, подхватил жену – и пошли мы от него…

С того дня попадался он нам дважды. И оба раза при встрече лишь здоровался, интересовался, живы ли мы здоровы. Не докучал. Проникся, однако, по всему было видать. Правду сказать, о биткоине этом знал я не многим больше него.

Бородачи

Включил телевизор, на экране медленно цедил слова смуглый чернобородый человек. Окружали его такие же хмурые бородачи с автоматами. Шла какая-то очередная передача о талибах. Не знал я, о чём говорил он, может быть даже о каких-либо позитивных для афганского беспредела подвижках, но от одного только взгляда на этих обросших ритуальными бородами автоматчиков тоскливо делалось. Такой откровенной, неотвратимой угрозой веяло от одних только этих бандитских бород, что трудно было избавиться от мысли: ничему хорошему, благому там уже теперь не бывать, неминуемо вернётся вместе с ними варварское средневековье со всеми его угрозами и дикостями. Что бы ни вещал сейчас с экрана этот свирепо обросший бородой талибский вожак. И вдруг некстати вспомнилось мне, почти один к одному: такой же говорящий бородач на экране, вокруг него такие же бородатые автоматчики. Незабвенный Фидель Кастро, тогдашнее олицетворение героической кубинской революции, наша искренняя, восторженная тогда любовь к нему, к его доблестным соратникам. И не будь талибы облачены в свои накидки и длиннющие рубахи с жилетами— трудно отличить бы их от тех фиделевцев. Это я к тому, как всё-таки мы зависимы от предвзятого к кому-либо отношения. Речь сейчас прежде всего об этих пугающих чёрных бородах— якобы символах мужества и достоинства у одних и вандализма, мракобесия у других. Немало ведь нынче и в России, особенно в южных наших краях, в Ростове, например, мужчин, почтивших свои лица обильной чёрной растительностью, разве что более аккуратной, ухоженной, у меня самого была когда-то эдакая чёрная бородка. И восприятия, и суждения наши, повторюсь, уязвимо избирательны, и, соответственно, ассоциации диаметрально порой разнятся.

Но вот ещё что, не знаю даже как аккуратней подступиться к этой болотистой теме. Увидел я сегодня подъехавшую к нашему дому машину, вышли из неё три чернобородых кавказца, наверняка чеченцы, мы тут, соседи, умеем их различать. Закурили они, о чём-то, тесно сойдясь, тихо заговорили. А я, проходя мимо, поймал вдруг себя на том, что как-то неспокойно сделалось мне, сразу же отвёл в сторону взгляд, делая вид, что вообще никого не заметил. Ну не испугался же их, здесь, в центре города, средь бела дня, да и не было для того причин, никаких ко мне претензий быть у них не могло, в сторону мою они и не глянули. Тогда что же? Велика ли редкость в Ростове— трое бородатых чеченцев, мало ли какие могут у них здесь быть дела. Сыграло тут, возможно, и нечто другое— неуловимое, ни одному органу чувств не подвластное, едва ли не мистическое. Тени, отголоски той давно минувшей безумной чеченской войны? Что зачастую ведут они себя здесь негоже? Что как-то вызывающе, по-хозяйски стояли они, курили как-то не так, ухмылялись? Если вообще всё это не причудилось мне, не теми глазами смотрел. Но ведь не будь у них этих недоброй памяти чёрных бород— я и внимания не обратил бы, просто мимо прошёл, не заметил бы. Впору подумать, что чёрные эти бороды едва ли не индикатор, чтобы на всякий случай не расслабиться, насторожиться, мало ли что. Для меня ли одного?..

Ботиночки

Рассказала эту историю женщина, работавшая когда-то воспитательницей в детском саду. Будто бы после этой истории уволили и даже, после заявления родителей, чуть ли не судить хотели её сотрудницу. Говорю «будто бы», потому что больно уж она смахивает на анекдот. Хотя, вполне могла и быть, мало ли случается в жизни нашей такого, чего, по присловью, нарочно не придумаешь.

Дело было зимой, выводилась малышня на прогулку. Проблема немалая, всех надо сначала одеть, обуть, причём очень быстро: ребятишек около полутора десятков, пока с последним управишься, первый в тёплой одёжке своей запарится. А тут ещё выпало так, что напарница её заболела, нянечка вообще на работу не вышла, ей одной за всё отдуваться. Немолодая уже, грузная женщина, гипертоничка. Торопилась, мокрая вся, одышка. И на ту беду мальчик, один из последних, едва до сердечного приступа её не довёл. Стала надевать на него ботиночки, а те до того тесными оказались, с большущим трудом удалось напялить. Когда, пыхтя, разогнулась, он ей говорит: «Это не мои ботиночки». Беззвучно выразившись, стащила она эти ботиночки, взялась надевать другие. Мороки оказалось не меньше, возилась уже, стоя на коленях, поясница разламывалась. Он ей потом говорит: «Вы не на те ножки надели ботиночки, перепутали». Проклиная всё на свете, поменяла она ботиночки местами. И не меньше подивилась, каких трудов снова ей стоило натянуть на мальчика его ботиночки, извелась вся. Решила сказать маме, когда та будет его забирать, что если завтра приведёт сына в этих тесных ему ботиночках, откажется его принимать, пусть жалуется куда хочет. Наконец все эти мучения остались позади, отдышалась она, пот со лба вытерла, спросила: «А где твои варежки?» «Я их засунул в ботиночки», – отвечает тот…

Ну, чтобы всех дальнейших событий не касаться, скажу только, что не сдержалась она, шлёпнула его пару раз. Почти символично, вообще-то, просто душу отвела, но достаточно, чтобы он потом разревелся и нажаловался маме. Нехорошо, конечно, бить ребёнка, тем более воспитательнице, это вам каждый скажет, ещё и в праведном гневе добавит, что гнать таких надо поганой метлой, вообще к детям близко не подпускать. Так с нею и поступили, и запись соответствующую в трудовой книжке сделали. Хорошо ещё, повторюсь, что не засудили, а ведь варианты эти были, и серьёзные: там и родители непростые оказались, и садик ведомственный был, не приведи Господь…

Если это действительно анекдот, то анекдот не самый весёлый. Не всем же анекдотам быть весёлыми.

Боярышник

Есть такая не самая удачная, однако же смешная шутка, что у женщины ума, как у курицы, а у умных женщин – как у двух куриц. Иногда, подтрунивая над женой, показываю ей один палец, когда сказала она что-либо сомнительное, и два – за очень понравившееся. Утро, мы с ней в аптеке, там небольшая очередь. Впереди нас немолодой мужчина, одного взгляда на которого хватает, чтобы не засомневаться, что забулдыга он и не отошёл ещё после обильных вчерашних возлияний. Говорит он аптекарше, чтобы дала ему флакон боярышника. Она, судя по тому, что обращается к нему на «ты», знакома с ним. Досадливо вздыхает, бурчит, что вообще загубит он себя, похмеляясь этой дешёвкой, губительной для него. Тот хмуро советует ей мужика своего поучить. Помедлив немного, машет она рукой, отходит к шкафу с лекарствами, он самодовольно хекает.

– Дёшево и сердито в одном флаконе, – тихонько шепчет мне жена.

Я показываю ей два пальца. Стоящая за мной пожилая женщина, заметив этот жест, наверняка решила, что два моих раздвинутых пальца, указательный и средний, – популярный символ виктории. По-своему истолковала его, насмешливо сказала мне:

– Ну, и какую же победу вы сейчас одержали? Чем тешитесь? Все вы, мужики, одним миром мазаны.

– Миром лучше, чем войной, – усмехнулся я.

– Не война это! – повернулся к нам мужчина, – СВО это, понимать надо! – Снова хекнул, сунул в карман купленный флакон и, непримиримо дёрнув плечами, зашагал к выходу.

Не уразумел я, намеренно не договорил он что-то или сказал, что хотел, но в любом случае было всё это забавно.

Буккроссинг

Нередко по утрам, выходя из дома, вижу я оставленные у подъезда книги. Хороших авторов и в очень хорошем состоянии. Иногда по одной, иногда сразу несколько. То ли кто-то по неведомой причине освобождается от них и не может себе позволить выбросить их в мусорный бак, то ли затеял свой индивидуальный буккроссинг. Замечательная, кстати сказать, инициатива, вскоре преданная забвению в нашей самой читающей в мире стране. Книги эти обычно лежат здесь долго, чаще не один день, не знаю, куда потом деваются. А живу я в центре города в большом доме с четырьмя подъездами, людей и машин возле них всегда с избытком. Вчера утром, например, лежала новёхонькая «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена. Вечером обнаружил её нетронутой на том же месте. Есть она у меня, но не смог оставить её здесь ещё и на ночь, взял. Любимая книжка моего детства, когда о том, чтобы купить её и сделать своей, лишь мечталось…

Бьют

Мальчишка лет пяти-шести задержался, присел погладить сидевшую возле крыльца кошку. Мама, дёрнув за воротник, подняла его, шлёпнула по затылку:

– Сколько раз тебе говорить, чтобы не трогал руками всех этих блохастых?

Более всего поразило меня, что стукнула его как-то беззлобно, обыденно, будто никак сейчас без этого не обойтись было. Однако же, судя по тому, как съехала у того на нос шапка, вовсе не символично, для острастки – чувствительно. И не менее удивительно, что и сын, по лицу видать, воспринял это как нечто обыденное, привычное, даже не взглянув на неё обиженно, молча. Поправил шапку, заговорщицки помахал на прощанье кошке ладошкой, только и всего. Почему-то перекликнулось это у меня с недавней встречей со старым приятелем…

Показал он мне кем-то переданную ему записку от дочери. На обрывке тетрадочного листка. Неровные, прыгающие буквы, наверняка спешила, боялась, что попадётся. «Папа, он бьёт меня, вышли денег»…

Сколько в жизни своей прочитал я романов, повестей да рассказов, сколько сам накропал, но эти шесть торопливо написанных слов не сравнить было ни с чем. До того вдруг потрясли меня, что не удержался, носом зашмыгал. Потому что знал я дочь его и маленькой девочкой, и невестой уже. Беленькая, нежная, смешливая, с прекрасными светлыми глазами. И голос у неё был удивительный. Верней сказать, не голос даже, а голосочек, оставшийся с годами прежним – детским, тоненьким. Потом она с юным мужем, новоиспечённым лейтенантом, уехала, далеко.

В шести всего словах – вся пропащая жизнь девичья, женская, человеческая. Нехорошая жизнь, стыдная, подлая. Вся боль этой жизни, вся тоска…

И о другом теперь. Если о другом. Когда-то детсадовская воспитательница моего младшего сына Любовь Георгиевна, очаровательная девушка, умница, повезло с ней и детям, и родителям, осторожно, наедине и при удобном случае, выясняла у своих пятилетних подопечных, бьют ли их дома. В группе было двадцать семь ребятишек. Лишь двое сказали, что их ни разу даже не шлёпнули. Сейчас все они давно уже взрослые люди, женатые и замужние, кое-кто наверняка не однажды…

В библиотеке

Я теперь редко выхожу из дома, разве что в магазин поблизости. Недавно в нём поздоровался со мной парень. И радостно так заулыбался он, словно старого доброго знакомого встретил. Даже почтил меня тем, что руку к сердцу приложил. Память на лица у меня слабовата, но его, пусть и не сразу, умудрился я всё-таки вспомнить. Хоть и видел лишь однажды, год, наверное, тому назад и всего три секунды. Приметный очень: нос набок свёрнут и зубы впереди стальные, теперь не часто увидишь. Когда-то неслабо, видать, ему досталось. Здоровенный такой детина, килограммов на сто потянет. Дело было в кинозале нашей публички, уж не знаю, каким ветром его в библиотеку занесло. Проводилось там одно интересное мне мероприятие, опоздал я, все места в партере оказались заняты, прошёл я в левое подъёмное крыло, уселся позади всех, один в ряду. Вскоре появился он, пристроился за мной. Обоняние у меня лучше зрительной памяти, тут же уловил я исходивший от него стойкий алкогольный запах. Ещё и премерзкий, пил какую-то дрянь. Минут через пять вытащил он телефон, взялся разговаривать, матерился причём едва ли не за каждым словом. Я повернулся, попросил его угомониться. Услышал в ответ всего три слова. Первое – «не», третье – «дядя», второе не скажу. Я перевёл дыхание, тоже достал телефон и, прикрыв его ладонью, негромко, но так, чтобы услышал он, сказал:

– Петренко? Это я. Я сейчас в библиотеке, в зале, где кино крутят. Подошли мне парочку ребят покрепче, надо тут одного хмыря просветить.

Он замолчал, засопел, потом встал, скорей побежал, чем пошёл, вниз по лестнице. И вот встретился мне в магазине. Ему-то, похоже, на память грех жаловаться.

Об одном лишь подосадовал я: что поздно опознал его, тоже автоматически с ним поздоровался, к тому же, кажется, ответно изобразил улыбку. Чем наверняка озадачил его.

В доме главный

Поздоровалась со мной молодая женщина с коляской, улыбнулась. Сказала скорей утвердительно, чем вопросительно:

– Вы меня не помните? Вы к нам в лицей приходили. Давно уже, сейчас я скажу… – Беззвучно пошевелила губами. – Тринадцать лет назад, я в шестом классе училась. Мы ещё тогда спорили, кто в доме главный. – Засмеялась.

И я вспомнил. Не только потому, что очень уж та тема необычной была, тем более в общении с шестиклашками. Девочка она была приметная: рыжая, с россыпью светлых веснушек на лице, что, к слову сказать, и тогда, и нынче вовсе не портило её милое лицо. И тем запомнилась, что языкатая была, непоседливая, она-то и затеяла тот сомнительный диспут. Зашёл у нас разговор о домашних животных: кого из них лучше держать, кого хуже, какие радости, какие проблемы. Мнения были разные ещё и потому, что одни жили в частных домах с дворами, другие— в городских квартирах. Сходились на том, что всё-таки многое зависит от родителей: кто-то любит животных, кто-то не жалует. Больше того, кому-то при всём желании нельзя заполучить кошку или собаку, потому что родители запрещают. Или, тоже проблема немалая, кто-то из родителей не против, кто-то не хочет, тут уж всё зависит от того, чей авторитет в семье выше, чьё слово весомей. Кто, одним словом, главный в доме. Иногда до того доходило, что из-за этого, например, котёнка настоящая война велась. Диспут наш, в большинстве своём этой неугомонной рыжей девчонке благодаря, разгорался нехилый, завелась ребятня, разоткровенничалась, о своих случаях заговорили. Чему, понятно, радовался я: не часто удавалось так разохотить их на читательских встречах, не превращать в «мероприятие». К тому же по-писательски любопытно было их послушать, дорогого стоило. Эта, в веснушках, спросила, есть ли у меня какой-нибудь питомец. Ответил, что есть кот Лёша, рассказал о нём. И что жена моя, предвосхитил возможный очередной вопрос, тоже очень любит животных, так что в нашей семье такие диспуты не возникают. И рыжая вдруг ошарашивает меня:

– А кто у вас в доме главный: вы или жена?

Ничего себе вопросик в компании этих малолеток. Успеваю заметить округлившиеся глаза учительницы, её тихое, адресованное рыжей егозе шипение. Нисколько— во всяком случае мнилось мне так— замешательства своего не выказав, ответил, глядя в её хитрющие синие глаза:

– Странный, однако, вопрос для мужчины. – После небольшой, «интригующей» паузы добавил – Если, конечно, он в самом деле мужчина, а не только именуется так. Жена, мама, конечно же, в доме главная. Она, как кариатида, всю тяжесть семейной жизни на руках, на плечах своих держит. Женой, матерью быть— это ведь огромная, трудная работа, не столько даже работа, сколько искусство.

Ещё немного поговорил я с ними о непростом семейном бытии, слушали внимательно, каждое слово ловя, особенно, похоже, сразила их таинственная кариатида…

– Ну, почему же, – сказал я бывшей рыжей девчонке-озорнице. – Прекрасно помню. И тебя, и тот наш разговор. А кстати, вот ты, замужняя уже, сама мама, что теперь ответила бы, окажись тогда на моём месте?

Лицо её сразу как-то потускнело, улыбка поугасла:

– Не знаю даже… Я ведь тоже хотела… Верней, не то чтобы хотела… В общем, сейчас уже одна я, незамужняя. Верней, вдвоём, вот с ней, – кивнула на девочку в коляске. Вдруг заторопилась: – Ой, что же это я, мне бежать надо, опаздываю…

Я смотрел ей вслед, расстраивался…

В девятом круге

В магазинной очереди одна женщина возмущённо рассказывала другой о какой-то подруге, предавшей её. После того, причём, когда она столько этой подруге сделала добра. Сказала, что гореть той в девятом адовом круге, дряни неблагодарной. Следовало отдать ей должное, не всякий знает, что Данте поместил в девятый, последний круг ада за самые, по его суждению, страшные земные прегрешения – измену, предательство. А ещё – злом ответивших на содеянное добро. В одном лишь заблуждалась:

не гореть там грешникам, а замерзать в лютом ледяном озере. И этот их разговор заставил меня вспомнить историю, случившуюся со мной много лет назад в Красноярске. Вспомнить не вдруг, не впервые. Впервые вспомнилась мне она не так уж давно, раньше просто в голову не приходило. Это лишь множит мой грех, делает ещё тягостней, как бы ни пытался я оправдаться. История в самом деле почти нереальная, сказочная, поверить в какую вряд ли возможно. Пресловутое «не может быть, потому что не может быть никогда». Когда началась война, мама со мной, новорождённым, и братом эвакуировалась в Красноярск, к отцовой сестре. Больше трёх недель добирались мы туда из Киева с пересадками, в грязных, забитых людьми вокзалах и поездах, что, конечно же, не могло не сказаться на моём здоровье. Об остальном знаю я с маминых слов.

Заболел я, как теперь уже разумею, тяжелым видом аллергического экссудативного диатеза, мама называла его золотухой. Моя облысевшая голова, рассказывала она, сплошь покрылась гнойной коркой, я начал терять зрение. Врач, к которому понесла меня мама, откровенно сказал ей, что вряд ли что-то сможет меня спасти, если в ближайшее же время не смогу я получать хотя бы три ложки рыбьего жира в день. С тем же успехом мог он посоветовать маме три раза в день кормить меня паюсной икрой. В пропащем холодном Красноярске, где даже продуктовые карточки не всегда спасали от голода. Мама вышла со мной из поликлиники, бессильно опустилась на скамейку, заплакала. Проходивший мимо молодой, в неведомой маме чёрной форменной одежде мужчина остановился, спросил, почему она плачет. Мама, сама не зная зачем, поделилась с ним своей бедой. Помолчав немного, он спросил, как её фамилия, где живет, эвакуированная ли, откуда. Вечером того же дня в их дверь кто-то постучал, сестра пошла открывать. Вернулась растерянная, с двухлитровым бидончиком, принес его какой-то незнакомый ей мужчина в чёрной форме. В баллончике был рыбий жир. По тем временам – целое состояние. Мама выбежала из дома, заметалась, но парня того разыскать не удалось. Кто он был, почему так поступил, неизвестно. Помнилось ей только, что были у него усы, скорей всего армянин или грузин, потому что говорил с заметным акцентом.

Так выпало, что, закончив во Львове институт, снова оказался я в Красноярске. Проработал там несколько лет хирургом. И ни разу, ни разу не пришло мне в голову, что был вариант, если бы очень я постарался, разыскать человека, которому обязан я жизнью. Много ли в те военные годы было в далёком Красноярске парней восточной внешности в чёрного цвета форме? Железнодорожник? Автотранспортные войска? Да, шансов было маловато, пусть один на сто, но ведь были же. Начать с военкоматов, где в архивах должны храниться документы тех лет. Больше того, можно было разыскать кого-нибудь, работавшего там в военные годы. Спаситель мой, тоже не исключено, мог ещё жить, и, впрочем, не такой уж и старый. Он, возможно, нуждался, немощен был и беден, я бы мог помочь ему, вообще быть рядом с ним, в горе и в радости. Почему не сделал этого?

Подумал я впервые об этом, когда сам был далеко не молод, а его наверняка давно не стало. И чем старше становлюсь, тем чаще вспоминаю. Вот и тогда, в магазине, пробудилась, поползла моя память. По какому, знать бы, кругу? В прямом и переносном смысле слова…

В украине

Оговорился, сказал своей львовской знакомой «НА Украине», а не «В Украине», поправила она меня. Даже, как показалось мне, с некоторой обидой. Ловлю себя на том, что, дабы соответствовать, делаю всё-таки некоторое усилие, произнося это респектабельное В вместо привычного НА. А чему, собственно, поймал себя на мысли, соответствовать? Хорошо ещё, что не требуется называть украинскую столицу Кыив. А Львов— Львив. Ведь почему она Украина? Потому что слово «Украина», никому там не в обиду будь сказано и если не заблуждаюсь я, возникло от русского «окраина», потому и НА, не В. Как корабль назвали, так он и поплыл. Если даже и не так назвали, та же одна Америка чего стОит. И разве обязательно нам, следуя этому принципу, называть теперь, опять же к примеру, заливом Хадсона Гудзонов залив, Чайной Китай, Дойчлянд Германию? Или, ближе, Молдавию Молдовой, Белоруссию Беларусью? Не говоря уже о каком-нибудь новоявленном Алматы или непроизносимом Кыргызстане. Даже «по мелочам» – о непривычных нашему уху ВАшингтону, ФлОриде или РейкьявИку. И волнует ли россиян, что где-то называют Россию Раша? В конце концов, не обижаемся ведь мы на украинцев, пишущих почему-то Россия с одним С. Надо ли «выбирать выражения», говоря «приехал я на Украину» или «побывал в Белоруссии»? Какие и для кого проблемы? Вспоминается одна пожилая литературная дама, поборница чистоты русского языка, возмущавшаяся, что нарушают каноны, неправильно, к примеру, говоря «мушкетЁр», а не, как надо бы, «мушкетЕр», заявлявшая, что до конца дней своих будет с этим бороться. Спросившему, как же это она будет, ответила, что всегда произносить будет «мушкетЕр». Ну и на здоровье ей, кому это во вред? Поговорил я об этом с той львовской знакомой, она хмыкнула:

– А тебе приятно, когда твоё нескладное имя коверкают?

– Что ты Божий дар с яичницей путаешь? – поморщился я. – О том разве речь? И почему это оно у меня нескладное? Если кому-то трудно его выговорить, то это его, не мои проблемы.

– Так вот же, – усмехнулась она. – А ты говоришь, не об этом речь.

Кажется, удалось мне достойно возразить ей, все доводы её опровергнуть, и о рыбе поведал ей, и яичнице, даже сверчков со шестками зачем-то сюда приплёл. Вскоре совсем о другом заговорили мы, однако же смутила она меня не хило, пусть и при мнении своём всё же остался. Ещё интересно мне, сколько недоброжелателей появится у меня после публикации этого текста.

Вениамин

Позвонили недавно, назвали меня Винамином. Дело привычное. Вениамином нарекли меня в честь умершего дедушки. Насколько это проблематично, понял я лишь повзрослев. Когда, например, во студенчестве, подрабатывал летом в пионерском лагере. Бедные мои пионеры, в большинстве своём из прикарпатских селений. Выговорить это имя не всем удавалось даже к концу смены. Того хуже потом, когда начал я работать в небольшой сибирской больнице. Бедные мои запинавшиеся больные. Кстати сказать, безоблачной жизни не было и у моих сыновей, Вениаминовичей. И продолжение следовало на протяжении всей моей жизни с бо́льшими или меньшими казусами и нелепостями. Взять хотя бы такой случай. В 2008 году с книжкой своей «Перестройка» стал я лауреатом международной детской литературной премии «Заветная мечта», едва ли не самой тогда престижной. Проводился конкурс под эгидой одноимённого благотворительного фонда компаний МИАН и обставлен был по высшему разряду. Билеты на самолёт, финалистов поселили в дорогой итальянской гостинице, затейливый шведский стол, экскурсии по заповедной Москве, телевидение, глава жюри Григорий Остер, оглашение результатов конкурса в актовом зале Третьяковской галереи, два зачем-то, камерный и симфонический, оркестра, изысканный фуршет, гости по пригласительным билетам. Даже ушлые москвичи, не нам, провинциалам, чета, от всего этого балдели. К тому же и денежные премии победителям были нехилые. Жаль, через год конкурс этот не возобновился, и по сей день. Насколько мне известно, не выразили желания спонсировать эти компании. А одной из ведущих программы награждения победителей была Татьяна Веденеева, огорошившая меня. Сказала перед тем, что не уверена, сумеет ли она правильно произнести моё имя, обязательно, почудилось ей, буквы перепутает. Чем весьма смутила меня, вот уж никак не ожидал, что для диктора центрального телевидения может это стать затруднением. Возникли у меня, правда, кое-какие подозрения, но не более того. На вопрос мой, как же тогда быть, ответила, что выход, кажется, есть, нужно только моё согласие. Тут мне стало ещё интересней, очень захотелось узнать, какие могли быть варианты. Она же, оказалось, хотела огласить меня Венедиктом Кисилевским. Ну, не обижайтесь, – одаряла меня чарующей улыбкой, – велика ли беда. Тем более что почти никому здесь имя моё неизвестно, подумают, в конце концов, что просто оговорилась она, но в дипломе, тут уж могу я не тревожиться, значится моё настоящее имя. А имени Венедикт нет оснований стыдиться, быть тёзкой Венички Ерофеева не зазорно. И применила запрещённый приём, со словами «я вас прошу» погладила меня по руке. Вряд ли, думаю, сыскался бы в стране представитель мужского пола, воспротивившийся ей в эти секунды. Я не исключение. Но, так уж вышло, счёт я сравнял. Когда она, всё-таки правильно меня назвав, вручала мне на сцене диплом и сувенир, я, сказав в микрофон несколько полагавшихся дежурных фраз, вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, благодарственно чмокнул её в щёчку. Зато так громко, как мне, никому не аплодировали. К слову сказать, с этим сувениром, более двух килограммов весом, изображающим раскрывшую крылья бабочку, у которой вместо тельца – стилизованная перьевая ручка, не пускали меня в самолёт, хотели провести экспертизу – из какого камня сделан тяжёлый бабочкин постамент, из какого металла её жёлтые крылья. Я, видно, не внушал им доверия. Но это уже совсем другая история.

И вот ещё: много поздней вдруг узнал я, что отчество Веденеевой – Вениаминовна…

Вера

Сказал он:

– Да нет его никакого, ни с большой буквы, ни с маленькой!

Он заводился, и я не стал продлевать этот случайно возникший разговор. Хотя бы потому, что давно зарёкся касаться некоторых одиозных тем. Когда всё равно никому ничего не докажешь, только больше себе недругов наживёшь. Опыта такого у меня с избытком. Особенно в последние немирные годы. Но он уже не умолкал, диалог наш превратился в монолог. Видно было, как достала его эта жуткая история. Забыли, что ли, доказывал он мне, как живьём сгорали детишки в приюте для увечных детей? От рождения несчастные уродцы, лишённые разума или безнадёжно физически обездоленные, отвергнутые матерями, всем миром. Чем провинились они перед тем, без веления которого будто бы ни один волос не упадёт с головы человеческой? Мало он их наказал, обрекая на неизбывные муки с первого до последнего вздоха, чтобы затем ещё спалить живьём? А почти такие же немыслимые истории, когда один за одним горели дома престарелых? Где многие тоже навсегда прикованы были к постели, без возможности спастись от пожиравшего их огня. Это как? Это по-божески? Человеку воздаётся по силам его, по делам его? Чем они, дети прежде всего, так не угодили, как должны были согрешить?..

Я промолчал. Вообще-то, мысли эти не однажды посещали и меня. И меня ли одного. Ну, допустим, мог бы я попытаться как-то объяснить ему праведность помысла Божьего, непостижимого для нас, простых смертных. Что-то обосновать, что-то прояснить. Нанизывать одно слово на другое, десятки слов, тысячи, миллионы. Вне зависимости от того, в моих ли это убеждениях, принципах. Жизнь-то позади долгая, ещё и выпало мне в руководстве побывать, с волками пожить, чего только ни доводилось балаболить, за что ратовать. Опять же мне ли одному, увы или не увы. Полагаю себя агностиком. Мог бы несведущему объяснить, что это за вера такая, пусть и, признаться, сам ведь среди этих пресловутых трёх сосен который год блуждаю…

Верный признак

Встречался я, давненько уже, с первокурсниками педагогического института. Верней, с первокурсницами: из двадцати, примерно, лишь три парня. Это был тот нечастый случай, когда шёл я с охотой, не как на какую-нибудь протокольную встречу с именуемыми читателями. Кто-то из них прочитал мою повесть «Жена», рассказал, наверное, что-то о ней, пригласили они меня обсудить. Совсем другой ведь интерес. Поговорили мы о любви, ревности, проблемах и тайнах семейной жизни, взаимоотношениях супругов— о чём, собственно, и написана была эта моя повесть. Ещё и о роли случая при выборе спутника жизни, что прощается, что не прощается. Причём ни одна из них, что существенно, не была замужем. Самая бойкая девочка спросила, есть ли какой-нибудь достоверный признак, чтобы убедиться в правильности выбора – и вскоре после свадьбы, и не вскоре. По статистике, сказала, едва ли не треть браков распадаются даже в течение одного года, а уж потом и вообще половина. Мне любопытно было послушать их, им, хочу надеяться, меня— в первом браке (спросили, сейчас для этой темы было важно) состоящего и отца взрослых уже детей. Наговорили много, хоть и очевидно было, что бесспорных признаков таких в принципе быть не может…

А сегодня ночью, проснувшись, вспомнил я вдруг о той нашей встрече. И осенило меня, что существует всё-таки этот признак. Если не за сто процентов, то за пятьдесят могу поручиться. Делюсь. Если ночью рядом лежащий человек храпит, ну, скажем щадяще, всхрапывает, и это не раздражает тебя, относишься к этому иронично, больше того, покоит тебя, как вольно, беспечно он (она) дышит, – значит, твой это, родной, верно выбранный когда-то человек. Или почти такой, что порой тоже дорогого стоит.

Версия

Церковь в Ростове граничит с центральным городским рынком. Каждый час доносятся оттуда звуки колокольного звона. Записанного, вообще-то, но вряд ли это принципиально. Впереди меня в очереди за овощами стоит женщина с мальчиком лет примерно десяти. Спрашивает он у мамы, зачем всё время звонят. Отвечает она: чтобы люди не забывали Бога, ещё и о начале в храме богослужения. Мальчик интересуется, почему же тогда говорят, будто никакого Бога нет, и вовсе не он человека сделал, а получился тот от обезьяны. Мама объясняет, что есть люди верующие и неверующие, одни так считают, другие не так. А ты сама, значит, не веришь, если в церковь не ходишь, – заключает сын. Мама говорит, что можно верить, даже не посещая обязательно церковь. Это, конечно, неправильно, однако же по разным причинам так многие поступают. Всё это очень сложно, вот немного подрастёт он, лучше поймёт. Вслед за тем спрашивает он, от кого тогда по её мнению произошёл человек. Мама, не сразу, отвечает, что твёрдо ни в одном, ни в другом не уверена, но больше склоняется к мысли, что всё-таки от Бога. Это очень трудный вопрос, много лет люди спорят о том, договориться не могут. Ничего не трудный, – пожимает он плечами, – я бы сразу договорился. Усмехается мама, как бы это у него получилось, и сын выдаёт:

– Ну, Бог же мог сначала сделать обезьяну, а потом из неё постепенно человек получился. Тогда и спорить не о чем, все правы.

Я поразился. Никогда о такой забавной версии не слышал, более того, зародилась вдруг безумная мысль, что никому никогда прежде, кроме этого пацанчика, столь парадоксальная мысль не приходила в голову. Даже всего лишь как повод для дискуссии, да просто покуражиться. Очень вдруг мне интересно стало. Если кто-нибудь когда-нибудь слышал или читал подобное, откликнитесь, пожалуйста.

Вечная жизнь

Сначала он стеснялся меня, ладошка его, когда знакомился я с ним, была влажной и подрагивала. Бабушка, давняя моя приятельница, заранее предупредила его, что придёт к ним доктор, написавший книжку о приключениях ёжика Тошки, которую читала ему перед сном. Он лишь недавно выкарабкался из долгой и тяжёлой болезни, слаб ещё был и капризен. Семилетний, он, как почти все часто хворавшие дети, не по годам взрослел, замкнутый был, малообщительный. От бабушки ни на шаг, тайком поглядывал на меня с настороженным любопытством, словно ожидая чего-нибудь необычного, непривычного. Но вскоре, за столом уже, когда чаёвничали мы, подхихикивал над побасенками, которые рассказывал я, чтобы позабавить его, расположить к себе. И когда бабушка попросила внука раздеться, чтобы мог я посмотреть и послушать его, уговаривать мальчика не пришлось. Подоспело время ложиться ему спать, и он, к бабушкиной радости, не стал, как обычно, артачиться, зашептал ей что-то на ухо. Сказал ей, оказалось, чтобы попросила она меня немного посидеть с ним, хочет он со мной поговорить. Я, конечно же, согласился, сказал даже, что сам об этом подумывал, потому что очень мне с ним интересно. Остались мы с ним в детской вдвоём, побеседовали. Уверен я был, что поговорим мы о моём ёжике Тошке, что там с ним да как, буду ли писать о нём дальше— обычное и привычное дело, когда встречаешься в библиотеке с ребятишками. Но речь у нас зашла вовсе о другом, чего я никак не ожидал. Почему, например, одни люди болеют, а другие нет, есть ли болезни, которые нельзя вылечить и от чего это зависит. И сколько вообще сможет прожить человек, правда ли, слышал он, что чуть ли не двести лет, просто по разным причинам никому это пока не удалось. Ещё он спросил, возможно ли, если медицина всё-всё будет уметь, чтобы человек жил как захочет долго, менять себе станет больные или старые органы на новые. Я сразу предпочёл нужный, приемлемый сейчас тон: повёл себя с ним как со взрослым, равным собеседником, внимательно выслушивал его, не посмеивался. Хоть и подивился необычности его интересов. Сошлись на том, что человеку, вообще-то, нужно бы жить столько, чтобы мог нормально думать, чем-то заниматься и, главное, никому не быть в тягость, как, например, помнит он, его дедушка, который два года ничего не соображал и не вставал с постели. Вот уж никогда не поверил бы, что стану говорить так и об этом с семилетним мальчиком. Чтобы как-то понизить градус нашего общения, рассказал ему притчу о древнем китайском учёном, сумевшем изобрести эликсир жизни. Тот, кто выпьет его, становился бессмертным. Но при одном условии: что не вспомнит в это время о вертлявой макаке с голой красной попкой. Не один уже век с той поры прошёл, но никому ещё это не удалось. Он сначала озадаченно поморгал, но быстро догадался, в чём тут подвох, заулыбался и сказал:

– А вот я бы не вспомнил. Я ж не знаю, какая она, эта макака, и почему у неё попка красная. Я и в зоопарке ни разу ведь не был. Я бы тогда, значит, мог стать бессмертным?

– Ну, – пожал я плечами, – макака тут не обязательно, ты ж понимаешь, могла быть и не макака, что-нибудь другое. Вот ты, к примеру, какое условие не сумел бы выполнить?

– Я? – призадумался. И снова улыбнулся. – Если бы предупредил он меня, чтобы я, когда это пил, обязательно о чём-то не вспомнил, тогда, наверное, о торте. Знаете, большом таком шоколадном торте, а на нём всякие красивые узоры, розочки из этого… как его… из крема… Я в магазине видел…

– О торте? – поразился я, старый недоумок, у которого тут же врачебный диплом отобрать следовало бы. – Почему о торте?

– Ну, не знаю, – смутился он, – вдруг подумалось так. У меня же сахара в крови много, нельзя мне…

Выручила меня бабушка, заглянула к нам…

Вина

Услышал, как один мужчина сказал другому: «Ну разве можно за одну ошибку, к тому же случайную, не преднамеренную, казнить себя всю жизнь?». Всплыла вдруг в памяти эта история полувековой давности. Потому, скорей всего, что недавно вспоминали мы с давним приятелем о студенческих наших годах. В Карпатах, в трёх часах езды от Львова, есть прелестный гуцульский городок Яремче. Славен он был как знатный горнолыжный курорт. Говорю «был», оттого что не знаю я, что и как там сейчас, ни разу с тех пор в Яремче не бывал и ничего о нём не слышал. Когда-то был он эдакой зимней студенческой Меккой, неким воздаянием за все тяготы и лишения зимней сессии. Надо сказать, что поклонники горнолыжного спорта были там в явном меньшинстве. Да и добрую половину меньшинства составляли вовсе не ярые лыжные приверженцы. Места там (были?) редкостно живописные, не наглядеться, но главное – возможность потусоваться, повстречаться, поплясать, покуролесить. Средоточием этого раздолья служило некое подобие ресторана с просторной террасой и такими же, нарочито грубовато сработанными из брёвен, столами и стульями. Ну и, конечно же, фирменный завлекательный здешний антураж: рушники, вышиванки, резьба, чеканка. Местного разлива хорошее вино, немудрёная, но добротная еда, всё в сравнении со львовскими ценами куда дешевле, лафа, одним словом. Бытовавшие там нравы нынешним молодым показались бы, наверное, «школярскими», тогда же, казалось нам, отвязывались мы лихо. Ведали всем этим два брата, дети хозяина. Тоже, естественно, в колоритном гуцульском облачении, ловкие, умелые, проворные. Одному на вид лет двадцать пять, другому – двадцать. Я, впервые увидев, залюбовался ими. Таких красивых, неординарных парней встретишь нечасто. Оливково-смуглые, с роскошными чёрными, до плеч, гривами, светлыми улыбками и, с этого начинать бы следовало, дивными, в мохнатых ресницах, агатовыми глазами. Да ещё в такой экзотической, с затейливой вышивкой одёжке. Очень друг на друга похожи, но старший был высокий, стройный, младший же – горбун, макушкой старшему до подбородка не достававший. Вскоре заметил я, что верховодил там, однако, младший. Причём делал он это совсем как-то негоже: откровенно помыкал старшим, покрикивал на него, мог и обозвать. Складывалось даже впечатление, будто творит он это едва ли не демонстративно. Более всего удивляло, что старший, сильный, рослый парень, на которого заглядывались все девчонки, безропотно сносил эти нападки и насмешки. Я приехал в Яремче впервые, спутник мой наведывался туда часто, он-то и просветил меня. Старший, подростком ещё, играя однажды с маленьким братом, бегал, посадив его на плечи, уронил, треснул у того позвоночник…

Прошло с того дня шестнадцать лет. Уж не знаю, всю ли жизнь казнил он себя за это…

Вовка

Вовка мне нравится. Он, к сожалению, зримо отстаёт от своих ровесников— часто и подолгу болел, сказывается. Ему одиннадцать, но развитие и мышление у него разве что первоклашке впору. Однако же, вопреки всему, мальчик он заводной, весёлый, радуется, конечно, уже тому, что сейчас дома он, не в больнице, волен в своих желаниях и поступках. Очень хороши у него глаза, всегда распахнутые, чуть удивлённые, словно в ожидании чего-то неожиданного, необычного. И я, общаясь с ним, стараюсь заговорить о чём-либо неординарном, нетривиальном, чтобы ещё ярче засветились они любопытством, изумлением. Он, похоже, чувствует, что как-то отличается от других ребят: неохотно принимают они его в свои игры, порой не уразуметь ему, о чём они говорят, над чем смеются. И как счастлив бывает, когда ему что-то удаётся, хвалят его. Знаю это всё от его мамы, вижусь я с ним от случая к случаю. Вот сегодня, например. Стоял он перед деревом, смотрел, раскрыв рот, на сидевшую на ветке птицу. Я, приблизившись, и сам подивился. Довольно крупная, почти с голубя величиной, необычно пёстро окрашенная, не припомню, чтобы раньше видел здесь такую. Почему-то решил, что это сойка.

– Смотрите, какая тут птица сидит! – восхитился Вовка.

– Она тут не сидит, – возразил я.

– Нет, сидит! – удивился он, указывая пальцем. – Неужели не видите?

– Вижу, но она тут не сидит, – совсем обескуражил его.

– А что же она тут делает? – Глаза— два круглых бирюзовых озерца.

– Ты разве не видишь? – И после интригующей паузы – Она тут стоит. На своих лапках. Ты ведь на ногах стоишь, а не сидишь.

Его молчание длилось много дольше, потом залился он ликующим смехом:

– Тогда я тоже не стою! Я кручусь! Знаете, почему?

– Ума не приложу, – пожал плечами.

– Эх, вы! – торжествовал Вовка. – А ещё доктор! Потому что земля крутится, значит, и я вместе с ней кручусь!

– Ну, ты дал! – всплеснул я руками. – Мне б такое и в голову не пришло. Какая ж ты, Вовка, умница!

– Ура! – закричал он. – А мне пришло в голову! Побегу маме расскажу!

И умчался от меня, подпрыгивая на каждом шагу.

И я, глядя ему вслед, порадовался вряд ли меньше.

Волшебник

Выйдя из магазина, увидел я девятилетнего соседа, поджидал он здесь маму. Смешной пацанёнок, мы с ним дружки, а разыгрывать его – одно удовольствие. Пообщались мы немного, коснулись по ходу одной любопытной темы.

Он:

– И что, если очень захотеть, то всё можно получить?

Я:

– Обязательно.

– А если я захочу стать волшебником?

– И волшебником тоже.

– А вы такого не хотели?

– Хотел, и уже стал.

– Да ну, скажете тоже. А что вы волшебного умеете?

– Много чего. Могу, например, менять направление ветра. И время тоже.

– А как вы это делаете?

– Ну вот, например, выхожу я на улицу, а ветер дует мне в лицо. Иду в обратную сторону, он опять в лицо мне дует, и так всегда, куда бы я ни шёл.

– А время как?

– Время тоже от меня зависит. Если я опаздываю, оно летит очень быстро. А если вышел с запасом или жду кого-нибудь, еле тянется.

Он долго молчит, глаза его туманятся, видно, как упорно пытается осмыслить сказанное мной. Наконец он собирается с мыслями:

– Так какая же вам польза от этого? Зачем такое хотеть?

Я – глубокомысленно:

– Потому что без этого никогда настоящим волшебником не станешь.

Выходит из магазина мама, уводит его. Он всё время оглядывается на меня, даже сбивается с шага. Я жалею уже, что морочил ему голову. Маловат он ещё для таких побасенок. Решаю при первом уже удобном случае сказать, что просто пошутил, позабавить его хотел. Он ещё раз оглянулся, хитро вдруг улыбнулся, показал мне большой палец и подмигнул. Молодчина он, порадовался я, понял всё как надо. Неведомо никому, как сложится в дальнейшем его жизнь. Но что с чувством юмора проблем у него нет, можно не сомневаться. А это дорогого стоит и не каждому дано. И не однажды выручит. Впрочем, тут же подумалось, сможет иногда и неслабо навредить ему, у нас за этим дело не станет, примеров тому не счесть, по собственному опыту знаю. Размышляя над этим, шёл я в другую сторону. Ветер дул мне в лицо.

Воробей

Этот небольшой магазин хозтоваров давно, как и другие, нынче ему подобные, был закрыт. Времена, увы, такие настали, выжить не многим удаётся. Я, мимо проходя, механически отмечал это по закрывавшей вход металлической шторе. Вчера, бросив случайный взгляд на витринное стекло, увидел я сидевшего за ним воробья. Сомневаться не приходилось: он по какой-либо причине залетел внутрь, а хозяин, уходя, закрывая магазин, не заметил его. Судьба воробья была предрешена. В обозримое время никто сюда не вернётся, нечем ему тут поживиться, погибнет от голода и жажды. Я ближе подошёл к стеклу, поглядел. Он оттуда поглядел на меня. «Не повезло тебе, дружочек», – вздохнул я. А он, доселе безучастный, поникший, вдруг зашевелился, вытянул шейку. Даже, почудилось мне, появился в крошечных его глазах проблеск какой-то надежды. Я поспешил уйти, чтобы не добавлять ему понапрасну мучений. Понимал, что при всём желании выручить его не в моих это силах. Теоретически можно было бы, конечно, попытаться разыскать адрес, телефон хозяина магазина, попросить его приехать, вызволить несчастную птицу. Но если бы даже удалось мне это, разве что один шанс из миллиона был, что согласится тот на столь феерическое деяние. Господи, мало ли в жизни моей, врачебной прежде всего, было разочарований и бед, мало ли нагляделся я на горести, страдания людские, в сравнении с которыми судьба этого никчемного воробышка вообще ничто. Да, очень жаль его, существо живое, но почему так ощутимо тронула меня эта воробьиная трагедия, почему не однажды потом вспоминалась? И ещё, что совсем уж необъяснимо, – какая-то другая история, к этой будто бы прямого отношения не имевшая, но всё-таки как-то с нею связанная, время от времени мелькала в памяти, но не давалась, терялась сразу же. И наконец-то вспомнилась. Булгаковская Маргарита на балу у Воланда. Фрида, которой каждую ночь подкладывали платок, которым задушила она родившегося младенца. Перехватила она сочувственный взгляд королевы бала. И потом, когда Воланд на прощанье сказал Маргарите, что исполнит одно, всего одно её любое желание, попросила она князя тьмы избавить Фриду от этой кары. И объяснила ему, удивлённому, что иначе поступить не может. Потому что подала она Фриде надежду, та поверила ей…

Ничего себе ассоциация, да? А ведь подпортила мне настроение, царапнула что-то там глубоко внутри. Да, пусть всего один шанс из миллиона, но ведь был же. Этого мне только не хватало…

Воробьи

В высоких зарослях неподалёку от нашего дома зимует большая колония воробьёв. Навскидку их не меньше двух, а то и трёх десятков. Время для них сейчас нелёгкое, каждое утро мы их подкармливаем заранее припасённым пшеном. Воробьи не голуби: недоверчивы, осторожны, не спустятся вниз, пока я широко, чтобы не толкались они, разбросав кормёжку, не отойду. Выждав недолго, спустится на землю сначала один, то ли самый смелый, то ли штатный разведчик, поклюёт, затем шумно слетаются к нему остальные. Тоже по своим каким-то соображениям делятся они на небольшие группки, держатся кучно. Наблюдать за ними всегда интересно. Но всего интересней другое, ради чего, собственно, я сейчас пишу это. И повторяется это всякий раз, без исключений. Минуты не пройдёт— и все они вдруг, в долю секунды, срываются и упархивают обратно, затихают. Через минуту-другую возвращаются, продолжают трапезу. Через тот же промежуток времени всё повторяется: дружно срываются, прячутся в кустах— вновь возвращаются. И случалось это не единожды, постоянно. Несомненно, кто-то из них, скорей всего, вожачок, подаёт сигнал. Но не звуковой, какой-то другой, мы с женой, замерев, прислушивались. Не уставая поражаться, как они, довольно далеко теперь друг от друга находясь, мгновенно реагируют, взлетают все сразу, хоть бы один когда-нибудь чуть задержался, увлечённый едой, или вообще остался. Что происходит? Ведь неспроста же это. Кроме нас, недвижимо стоящих на безопасном от них расстоянии, никого вокруг не бывает. Да и давно должны бы они привыкнуть к нам, единственным, наверное, здесь кормильцам, не бояться. А если всё-таки боятся— почему сразу же потом возвращаются? Больше того, они ведь, можно не сомневаться, очень голодны, видно же, с какой жадностью набрасываются на эти лакомые зёрнышки. Кто не знает, что инстинкт еды у любой живности— самый сильный, превосходит даже инстинкт размножения. В борьбе за еду братья наши меньшие не пощадят никого и пожертвуют чем угодно, иначе не выжить. Так же инстинктивно и по опыту зная, что в любой момент может эта еда исчезнуть, сделаться недостижимой, тем более в суровое, голодное зимнее время. Почему эти воробьи, самые, должно быть, генетически приспособленные, пронырливые птицы из тех, что остаются тут зимовать-бедовать, ведущие каждодневную борьбу за выживание, вдруг ведут себя так необъяснимо, противоестественно? Почему, ради чего жертвуют, пусть и на время, едой, источником существования? Кто-то ведь знает об этом, не мы одни тому свидетели, есть же какое-то объяснение.

Воровство

На бортике лестницы, ведущей в подвал нашего дома, не один уже год стоят разномастные посудинки, в которые кладут корм для кошек. Кроме неизменной Лены, выделенной для этого неведомой мне благотворительной организацией, вносят иногда свою лепту в сие богоугодное дело и кое-кто из жильцов. «Дармовой» Ленин корм, судя по внешнему виду и тому, как откровенно предпочитают ему кошки любой другой, не очень им нравится, но, как говорится, не до жиру. Так же давно включились в этот процесс и мы с женой. Выходя из дома, отсыпаем немного из коробки «вискаса» в пакетик и, если видим, что кормушки пустуют, а то и просто побаловать животинок едой повкусней хотим, делимся с ними. Кошки тут не случайные, всех мы знаем по именам, они узнают нас. Меняются, конечно, одни вдруг куда-то пропадают, появляются откуда-то другие. Выходим мы не каждое утро, но в последнее время стали замечать, что стоят все кормушки пустыми. Идеально, причём, чистыми, раньше ведь нередко на донышках что-нибудь да оставалось. Полагали мы, что у Лены, всегда такой обязательной, какие-то, наверное, возникли проблемы то ли с кормом, то ли ещё с чем.

Вчера я, привычно сунув такой пакетик в карман, увидел, проходя мимо, что снова пустуют кормушки. На моё «кис-кис» отозвалась лишь одна беленькая Лиза, старожил нашего двора. Спустился я на несколько ступенек вниз, взялся вытряхивать содержимое своего пакетика, Лиза нетерпеливо тыкалась носом в мою руку.

– Что вы тут делаете?! – услышал я возмущённый крик.

Оглянулся – увидел быстро, почти бегом, приближавшуюся ко мне явно чем-то разгневанную немолодую женщину. И, громко, без передышки повторяя это своё «что вы тут делаете?», остановилась возле меня, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Не трудно было понять, чем она так раздражена. Некоторые жильцы активно против того, что привечают возле дома кошек, разносящих «всякую заразу».

– Что вы здесь делаете? – в очередной раз вопрошала она.

– Разве не видите? – тоже не очень ласково ответил я. – Трамвай жду. – И, перехватив её негодующий взгляд, лишь вздохнул: – Кошку я кормлю, что вам не так?

Она присмотрелась, близоруко поморгала— и затем, совсем другим уже голосом, сказала:

– Извините, я думала, вы корм воруете.

Смею надеяться, что трудно чем-либо изумить меня, но так ошарашен не был уже давно. Выпучился на неё:

– Я? Краду у кошек корм? Вы соображаете, что говорите?

И тут выяснилось, что и она в здравом уме, и я ещё не рехнулся. Оказалось, что с некоторых пор повадился кто-то воровать корм из наших посудин. Выследить его никак не удаётся. Углядев издалека меня, копошившегося тут, заподозрила она, что моя это была работа.

– Но зачем же кому-то… – начал я— и вдруг дошло до меня.

– А вот затем, – вздохнула теперь и она. – Кто-то, видать, своих кошек прокормить не может. На чужое зарится…

Она ушла, а я ещё долго находился под впечатлением этой совсем не смешной истории. И не раз потом мысленно возвращался к ней. Такого ещё не было. Как же должен оскудеть человек, чтобы рискуя быть пойманным, брать грех на душу, обворовывать бездомных кошек. Увы, привыкаем мы, что снова начали люди рыться в уличных мусорниках, о чём одно время подзабыли уже.

Что снова доведены они до такой крайности, и едва ли не больше, чем в те злополучные годы. Но чтобы красть у кошек корм…

Допускаю, это всего лишь случайный эпизод, нельзя обобщать, но почему-то никогда прежде не виделось мне, что дела в стране настолько нехороши. Что беда просто…

Ворона

Не однажды доводилось мне слышать и читать, какие вороны умные, сообразительные птицы. Сегодня получил возможность удостовериться в этом. Сегодня в Ростове впервые за эту зиму выпал настоящий, благодатный снег. Не хилая сыпь, пару раз трусившая раньше с неба и тут же таявшая, а щедро, надёжно объявший город сплошной белый покров, хранимый пусть и небольшой, но всё же минусовой температурой. Снег мягкий, пушистый, на радость большим, утеху маленьким. И, конечно же, на беду всей хвостатой и пернатой братии, лишившейся возможности хоть чем-нибудь поживиться. Кстати сказать, мне всегда не понять было, как и чем вообще они зимой выживают – всё в обильном снегу, без какого-либо просвета, без надежды. Птицы – прежде всего. Утром выходя, мы, как обычно, запаслись кормом для кошек и воробьёв. С кошками проще – всего лишь сначала вытряхнуть снег из плошек. Посложней с этой колонией воробьёв, обитавшей в заснеженных теперь зарослях. Придётся сначала разгрести, потоптать «кормовой» участок между кустами: мелкие зёрнышки пшена, брошенные в глубокий снег, немалой будут для них проблемой. Надо сказать, что с недавних пор объявились тут у воробьёв конкуренты— парочка проведавших о халяве голубей, ещё и ворона. Впрочем, симбиоз этот обходился без эксцессов, потому, может, что воробьёв было много, впечатляло. Ну, что городские голуби и воробьи мирно уживаются, – все знают. Случаются иногда мелкие инциденты, но не принципиально. С воронами— всё серьёзней, особенно в плохую, голодную пору года. Эта же ворона агрессии не выказывала, даже деликатничала: не гоняла никого, держалась чуть поодаль. Воробьиный синклит узнавал уже меня: когда я приближался, оживлённей они чирикали и предусмотрительно спускались пониже. Поразила меня ворона, сидевшая на ближнем дереве. Углядев меня, она, помедлив немного, слетела на «кормовую» площадку, несколько раз двинула крылом, вороша снег, – и вернулась на дерево, снова уставилась на меня… Неужели давала мне уразуметь, что снег здесь надо прежде разгрести, чтобы нормально можно было клевать? Даже учитывая пресловутую воронью смекалку, казалось это невероятным. Что-то тут, наверное, было другое, всё как-то совпало, навоображал я себе? Однако же верилось почему-то, что всё-таки сработала воронья соображалка. Очень хотелось в это верить.

Враги

Забавный разговор с соседкой, остановившей меня возле дома. Ругает местные власти за безобразные дороги. Гололёд, скользко, она упала, ушибла бок.

– Который год уже так! – негодует она. – Прямо враги какие-то!

– Да уж, таких врагов врагам не пожелаешь, – поддакиваю я.

– Каких врагов? – спрашивает после недолгого молчания.

– Каких не пожелаешь, – отвечаю.

– Кому не пожелаешь? – совсем уже, вижу, теряет нить рассуждений.

– Вашим врагам.

– Моим?

– Ну, да, чьим же ещё?

– Кто, я не пожелаю?

– Вы, конечно.

– Чего я не пожелаю?

– Таких врагов.

Лицо моё совершенно серьёзно, однако же засомневалась она.

– Вы шутите?

– О чём?

– Ну, что врагов мне желаете.

– Я желаю вам врагов? – изумляюсь я.

– Ну, не мне, так этим… – ищет подходящее слово.

– Вашим врагам, – помогаю я.

– Чего вы им желаете?

– Это ж не я, это вы желаете. – Сам уже начинаю балдеть.

Понимает она, что-то тут не так, не хочет казаться несмышлёной, сочла за лучшее сменить тему разговора.

– Так ведь упала я, бок зашибла. И чего теперь?

– Теперь холод прикладывайте, – советую я. – Первейшее средство.

– Спасибо, – говорит, – жалко, вчера вас не встретила.

– Если вчера, тогда греть надо.

Губы её делаются неразличимыми.

– Так холод ложить или греть?

– Если вчера – то греть.

– И всё?

– И всё.

– Чтоб им, всем врагам этим, провалиться! – в сердцах бросает она и уходит, не попрощавшись.

Вредная привычка

Рассказала мне приятельница о внуке, которого не удаётся отучить от привычки сосать большой палец. Мальчик уже не маленький, шестой год, и кроме того, что зрелище это малоприятное, небезопасно оно для здоровья. Потому, например, считает она, и болеет он часто ангинами и простудами. Много чего они уже перепробовали, увещевали, стыдили, наказывали, палец горчицей мазали, руку завязывали – всё без толку. Спрашивала меня, сможет ли помочь ему хороший детский психолог и знаю ли я такого. А я по ходу вспомнил, как избавил когда-то старшего сына от другой вредной привычки. Было ему тогда почти столько же лет, сильно разрослись у него в носу аденоиды, и чтобы для дыхания хватало воздуха, рот он держал приоткрытым. Потом же, когда аденоиды ему удалили, привычка эта осталась. К психологу, конечно, водить мы его не собирались, но все старания отучить его были тщетными. Даже самое, казалось бы, надёжное средство: попугивали, что скоро идти ему в школу, мальчики и девочки станут смеяться над ним, не выручало. Он и сам очень старался бороться с этим, однако с тем же успехом, верней, неуспехом. А однажды пошёл я с ним по какому-то поводу в детскую поликлинику. Там, как водится, на стенах были развешены агитационные плакатики с яркими картинками: что хорошо ребятам, что плохо, что делать надо или не надо. Сидим мы с ним, ждём своей очереди. Увидел я дебильного – порок этот сразу бросается в глаза – парнишку, с разинутым ртом разглядывавшего одну такую картинку.

– Посмотри на него, – тихонько сказал я сыну. – Вот так ты выглядишь, когда забываешь закрыть рот.

И с того дня никогда больше не видели мы его прежним.

Эту историю рассказал я ей.

−Так что вы советуете, – спросила она, – найти какого-нибудь дебила, сосущего палец, и показать ему? – Потом, задумчиво – Ну, дебила, положим, отыскать можно, но удастся ли заставить его сосать перед внуком палец? Может быть, с его родителями договориться, заплатить, в конце концов? Но сумеет ли дебил так искусно изобразить, чтобы внук поверил, будто это не розыгрыш? Он у меня мальчишка смышлёный… – Вдруг оживилась – А если найти какого-нибудь талантливого пацанёнка, будущего артиста, заинтересовать его? Ещё и порепетирует с ним хороший режиссёр, того тоже заинтересовать? О! Я ведь знаю к кому можно обратиться! – Не дав мне ни слова больше сказать и не попрощавшись даже, поспешила куда-то…

Вот уж не ожидал я, что столь однозначно воспримет она мой рассказ. Был, наверное, один шанс из тысячи, что сработает этот приём, и то вряд ли. Слишком многое должно тут совпасть, чего в природе почти не бывает. Но давно её зная, как женщину весьма энергичную и пробивную, не засомневался я, что всё-таки осуществит она задуманное. Хотелось бы мне поглядеть этот заведомо проигрышный и наверняка потешный спектакль, если вдруг в самом деле состоится. Любопытно же. Да и занятно. Главное – не хихикнуть в самый неподходящий момент. Если стоить того будет – напишу потом.

Вредности

Не было, наверное, дня, чтобы в каком-либо СМИ, и телевидение здесь в явных лидерах, не пугали нас ужасными последствиями вкушания той или иной еды. Уж и не знаю, есть ли что-либо съедобное, не вредящее нашему организму. Не менее любопытно, что одну и ту же еду, о чём бы речь ни зашла, одни знатоки почитают необычайно полезной, другие же – едва ли не отравой. Примеры такие приводить нет надобности, они и без того у каждого на слуху или глазу. Сейчас вот прочитал о коварной зловредности соли. О ней в последнее время особенно много суждений. Вспоминается старая шутка, что жить вообще вредно. Надумал вдруг и я внести свои три копейки в этот потрёпанный кошелёк. Пусть и «откровения» мои столь банальны, что повторять их совестно. Точней всего звучит это по-польски: цо задужо – то не здрово. В переводе, думаю, нет надобности. Русский вариант: всё хорошо в меру. И лучший врач-диагност, существующий в природе, – наш организм. Надо только внимательно к нему прислушиваться, не быть легко внушаемым или сумасбродом. Потому что не бывает еды плохой или хорошей, полезной или не полезной, лучше других, наверное, знают об этом китайцы. А пагубные заморочки тут совсем иные, от многих и вовсе других причин зависящие. Позволяю себе давать гастрономические советы не потому, что обзавёлся когда-то врачебным дипломом. Просто давно живу, навидался, наслышался, наглотался, вольно или невольно убеждался на собственном опыте, то бишь, учёно выражаясь, пищеварительном тракте. Могу не сомневаться, что по той же причине сыщется немало у меня сторонников, ровесников моих плюс-минус десяток-другой лет. А о соли заговорил не потому, что именно ей уделять надо особое внимание. Вспомнился по ассоциации один поразительный факт. Я и сам, когда впервые прочитал об этом, изумился. И это ведь не бредятина, не скверный анекдот – значится в анналах истории, медицинских в том числе. В древнем Китае самоубийцы съедали фунт соли. Лыко, как говорится, в строку. Берегите себя.

Выбор

Покупали с женой на рынке помидоры. Не все они были качественными, выбирала жена те, что получше. Две женщины, стоявшие перед нами, занимались тем же. Выбрались мы из дома довольно поздно, наверняка не один десяток покупателей опередил нас, тоже, конечно же, выбирали лучшие из этой зримо уменьшавшейся кучки. Как-то никогда прежде я об этом вплотную не задумывался. Обретая что-либо, о чём бы ни зашла речь, нередко даже вплоть до выбора спутника жизни, удовлетворяемся, а порой и гордимся мы тем, что смогли, сумели выбрать самое лучшее. При том, что в подавляющем большинстве случаев выбирать приходилось из того, что не выбрано было другими, выбиравшими раньше нас. И чуть ли не единственное, чего не дано нам было выбирать, это родители. А ещё – дети. В том, разумеется, случае, если делала женщина аборты. Не миновало того подавляющее большинство, не вдаваясь в подробности о причинах этого, коих немерено. По среднестатистическим данным из пяти бывших беременностей родами завершались только две. Выбор вслепую. Кто те трое, которым не суждено было жить, никому не ведомо. Лучше, хуже, кого, чего мы лишились, пусть и не совсем, может быть, корректно давать такое определение, особенно когда почему-либо не рождается ребёнок от первой беременности. И всё-таки. Очень хочется развить эту мысль, но не рискну. Слишком опасной темы сейчас коснулся, себе дороже.

Галоши

Вчера увидел я пожилую женщину, несомненно бомжиху. Нехорошее, убогое это слово, но настолько прочно некогда вошло оно в наш быт, что точней, определённей не скажешь. По древнему классическому присловью, всё своё несла она с собой. Тащилась по улице, волоча неведомо чем набитые сумки и мешки, не понять, как умудрялась она всю эту кладь удерживать в руках. И одета была немыслимо: на длинное пальто напялена куртка, покрытые вдобавок ещё и каким-то широким рядном, бесформенные штаны, два платка на голове. Всё это донельзя изношенное, замызганное. Сомневаться не приходилось: на ней и с ней все пожитки, которые негде и некому оставить. Олицетворение несправедливой, невыносимой, избывавшейся жизни. Обута она была в галоши. Галоши почему-то особенно привлекли моё внимание. Поймал себя на мысли, что не припомню, когда вообще в последний раз попадались они мне на глаза. Наверняка где-нибудь и сейчас они производятся, где-то ведь их приобрела эта богом и людьми отринутая женщина. Или просто не сведущ в этом я, давненько большого города не покидавший. Но память жива, куда ж от неё денешься. Галоши, галоши, ах, эти галоши! Впору им оды хвалебные сочинять, дифирамбы петь. Палочка-выручалочка моего и моего ли только детства. Можно было не только чиненные-перечиненные, но и вообще дырявые, со шлёпавшей подошвой башмаки прятать в них, выглядеть пристойно. Да разве лишь это? Пользу от них переоценить трудно. В школе, например, полы были чистыми, потому что все в галошах, а в них дальше раздевалки никого не пускали. В галошах, торжество демократии, все были равны, качество обуви нивелировалось. В них удобно было приходить в гости. Снимаешь, войдя, – и никаких проблем хозяйским полам, не как сейчас: гостям разуваться, что не всегда желательно, хозяевам запасаться тапочками. Когда гостей по какому-либо поводу собиралось много, галоши, помнится, в рядок выстраивались под вешалкой. Путаницы не было, все они внутри, на непременно красного цвета байковой подкладке помечались инициалами. У большинства – химическим карандашом, у кого-то – приклеенными, купленными металлическими буквами.

И содержать их легче лёгкого: вымыл – пару минут займёт – и опять как новенькие. Вида своего долго не теряли, не один год носить можно было. А как дёшево стоили – любая, самая бедная семья могла себе позволить. И сколько всех нас, больших и маленьких, уберегли они от простудных и прочих заболеваний: ноги надёжно защищены, носки-чулки – сухие. Сущее ведь благо при нашем-то не балующем климате, когда, как в песне поётся, полгода плохая погода, полгода совсем никуда. Они и нынче с лихвой пригодились бы, только не бывать уже этому, иные времена, иные нравы. Ну, про нравы я тут, конечно, загнул, но тем не менее. Выпускала их раньше, если не изменяет мне память, ленинградская фабрика «Красный треугольник». Жива ли она сейчас? Но, быть может, заблуждаюсь я, и всё-таки ещё вернутся они к нам? Не так, разумеется, однообразно и примитивно сработанные – достойные, привлекательные. Глядишь – и в моду даже войдут…

Гены

Из-за угла пулей вылетела и помчалась дальше кошка, явно чем-то сильно испуганная, кто-то, похоже, гнался за ней. Вслед за кошкой понёсся камень, едва не угодивший в неё. Затем выбежал мальчишка лет десяти, изготовившийся метнуть в неё другой зажатый в кулаке каменный снаряд. Я, оказавшись рядом, схватил его за руку, остановил. Взялся стыдить его, жестокого, бессердечного, измывавшегося над беззащитным животным, назвал его в сердцах негодяем. Мальчишка возмутился: это не он, это кошка негодяйка. А я так говорю, потому что ничего не знаю. Только что эта гадина схватила голубя, если бы не он, вовремя подоспевший и отогнавший её, сгубила бы птицу. И, конечно же, надо было проучить зверюгу, чтобы впредь ей неповадно было. Я заговорил с ним, пытался объяснить ему, что от дарованного природой никуда не деться, те же кошки – охотники спокон веку, и будет так, пока существует жизнь на Земле. Про братьев наших меньших, которым так же как нам, людям, больно и страшно, голодно и холодно, что не жалеть их просто бесчестно для хорошего, порядочного человека. Волки или тигры, увы, не едят травку, им, чтобы выжить, необходимо мясо. Даже кошкам, тысячи лет живущим с нами, которым будто бы нет надобности охотиться. Более того – постарался я разжалобить мальца, – вот эта, например, худая кошка, скорей всего, бездомная, у неё, может быть, маленькие дети, котята, и они, и она сама не выживут, если она об этом не позаботится. Мальчик был ещё разгорячён погоней, пылал праведным гневом, слова мои, я видел, плохо до него доходили, виноватым он себя не чувствовал и не мог дождаться, когда я отпущу его руку, чтобы улизнуть от меня. Я напрасно лишь трачу слова и время. Отделался напоследок ещё несколькими нравоучительными фразами, расстался с ним. И пошёл я дальше своей дорогой, я, мясоед, так, сколько себя помню, любивший и жалевший животных, что собирался, закончив школу, учиться на ветеринара.

Столько уже о том не мне чета философами, мыслителями думалось, говорилось и писалось, что бессмысленно сейчас вообще объяснять или доказывать что-то. Настроение, однако, портилось…

Геройский поступок

Если говорить о каких-то геройских или вроде того поступках, то наверняка погордиться я могу лишь одним. Всё-таки бросил курить. Перед тем курил больше полусотни лет, бросал однажды, посопротивлялся неделю, отмучился, сдался. Решил, что впредь мучить, неволить себя не стану, да и, утешал я себя, не так уж много в этой жизни удовольствий, чтобы лишать себя ещё и такого. К тому же убеждён был, что без обрядовой, выручальной сигареты никогда ничего путного не смогу написать. Потому что пропадёт тогда одна из весьма существенных составных этого непознаваемого и непредсказуемого процесса. Столько об этой проблеме говорено и писано – помолчать бы мне, тут ведь одной прелестной шутки бросавшего курить Марка Твена хватило бы. Но могу свидетельствовать, что, перестав курить, немало обрёл я неведомых ранее выгод, это не касаясь уже очевидной пользы для здоровья. А заговорил сейчас об этом потому, что выспорил я недавно американку, напрашивался сюжет. Пожаловалась мне приятельница, что не удаётся ей избавиться от пристрастия к курению, чего и как только ни перепробовала; может быть, мне ведомо какое-нибудь бронебойное средство. Сказал ей, что таких бронебойных, сразу и навсегда отбивающих охоту к курению, не бывает, но вот знаю я способ по крайней мере уменьшить количество выкуренных сигарет. Гарантия – сто процентов, к тому же и в удовольствие, и с немалой пользой для здоровья. Возразила она, что стопроцентной гарантии, ещё и с такими бонусами, попросту быть не может, я предложил ей пари. Заинтересовалась, согласилась. И посоветовал ей больше спать, потому как спящий человек не курит. Сначала возмутилась она, что нечестно это, потом, однако, согласилась, что проиграла американку.

Вообще-то, коль скоро уж зашла об этом речь, добавить бы, что хорошо бы ещё почаще бывать в кино, например, или в театрах, концертах, музеях, даже, не убоюсь этого слова, в библиотеке. Ко сну в придачу или вместо него, эффект не меньший. Ну, со словом «почаще» я тут, конечно, сильно перебрал, не с луны свалился, но, как любит изрекать та же приятельница, мечтать не вредно.

Впрочем, и эта сентенция очень даже уязвима.

Глухота

Позвонила Т., просила посмотреть её захворавшую соседку. Пожилую женщину, которую она опекает. На вопрос мой, какая для этого срочность, ответила, что особой срочности, кажется, нет, но что-то нехорошее там наверняка. Спросил, на что та жалуется, с удивлением услышал, что трудно сказать, толком Т. не разобрала. Пока я вникал в эти её слова, ситуация прояснилась. Соседка глухонемая. И упорно отказывается вызывать «скорую». Я, конечно, сразу отказался: нельзя же поставить диагноз, не имея возможности подробно расспросить больную. Даже если будет рядом переводчик – тут, любой врач знает, каждая мелочь оказаться может существенной. Объяснил это Т., посоветовал вызвать всё-таки скоропомощную бригаду, предупредив, какая ждёт их пациентка. У них, надо полагать, как-то предусмотрены такие случаи, не одна же её соседка в городе глухонемая. Сами не разберутся – увезут в больницу. Но Т. не отставала, упрашивала, вплоть до того, что, если не послышалось мне, тихонько всхлипнула. Чем удивила меня ещё больше. Ну, если бы касалось это здоровья кого-нибудь из её родных, а то ведь соседка. И неужели Т., умная, современная женщина, не разумеет, в какое неловкое положение ставит меня? Зная к тому же, что я довольно давно уже не занимаюсь лечебной практикой и вообще другая у меня в последние годы была сфера деятельности. Чертыхаясь, всё же поехал я к ней, решив, что при малейшем сомнении рисковать не стану, сам оттуда позвоню в неотложку. И лишь там уже понял, отчего так печётся она о соседке. Ужасная, дьявольская история, и ведь никогда Т., которую знаю я много лет, не говорила об этом.

Если в двух словах. Т. с детства дружила с её сыном, первая любовь, но за неделю до свадьбы сбил его на дороге пьяный водитель. Единственный сын, и вообще никого из близких у неё не осталось. Мать чудом удалось спасти, когда хотела та лишить себя жизни. И вот уже четверть века Т. называет ей мамой, заботится как о маме, выучилась общаться с ней. Много раз, особенно когда та постарела и здоровье ухудшилось, просила её перебраться жить к себе, но она не соглашалась, не хотела покидать комнату, в которой жила когда-то с сыном. Делит одиночество своё с любимой собачкой. Не хочу и не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что заподозрил я у соседки острый аппендицит, вызванная «скорая» увезла её, диагноз подтвердился, операция прошла успешно. А рассказываю сейчас, потому что в связке с этой вспомнилась мне другая история, из далёкого моего детства. Когда увидел я соседку и её собачку, на миг почудилось мне, что вернулся вдруг в те давние годы. Сходство было настолько разительным, что просто оторопел. Поневоле начнёшь верить в самое невообразимое, думать, что всё в этой жизни не случайно, кем-то или чем-то предопределено…

Во Львов на улицу Гастелло переехал я в восьмилетнем возрасте. Познакомился с тамошней ребятнёй, с непростыми местными нравами и обычаями. И так же, как все они, боялся глухонемую дворничиху этой небольшой улочки. Боялись мы не столько каких-либо её агрессивных действий или тявканья собачонки, сколько её страшного, нечеловеческого какого-то мычания. Проказники мы были те ещё, а она негодовала, гонялась за нами, грозила метлой, когда мы мусорили, размалёвывали асфальт, били что-нибудь или ломали, лазали по кустикам и деревцам. Мы в долгу не оставались: отбежав на безопасное расстояние, передразнивали её, корчили рожи, плевались, а те, кто постарше и посмелей, могли и камешком в неё запустить. Война с переменным успехом ни на день не затихала. А когда сильно сдала она, постарела, от былого страха перед ней следа не осталось.

Издевались над ней по-всякому, словно мстили за прежние наши страхи. Однажды, например, облили её сзади водой, я гоготал, улюлюкал вместе со всеми. Доставалось и затравленной собачонке. Неразумная, непознаваемая, со взрослой не сравнимая детская жестокость. Теперь уже она с опаской выходила на улицу, собачка её тоже совсем одряхлела, лапы с трудом волочила.

Потом дворничиха умерла. Хоронили её соседи, больше некому было. Мы, любопытные, трепеща от страха и прячась друг за друга, пришли поглядеть. Мне даже удалось на секунду заглянуть в комнату, где лежала она в гробу на двух табуретках. Поразился, в какой маленькой, убогой каморке она жила, и что все стены в ней увешаны чьими-то портретами. Чуть позже узнал я подробности её жизни, маме рассказала женщина, знавшая глухонемую с детства. Звали дворничиху Вандой, и глухонемой она раньше не была. А была не только красавицей, но и дочерью одного из богатейших львовских шляхтичей, которому, кстати сказать, принадлежали все дома на этой улице. Влюбилась она в какого-то безродного студента, отец, прознав об этом, рассвирепел, велел, чтобы тот даже близко к ней не подходил, иначе добром для них это не кончится. Едва ли не банальная, несчётно описанная история, но нисколько оттого не менее трагичная. И решили они бежать, и бежали, и настигли их, студент отбивался, и в драке его на её глазах забили до смерти. Ванду долго не могли привести в сознание, рассудок её помутился, долго лечилась в психиатрической лечебнице, а привезённая домой, заперлась она в своей комнате, годами не выходила оттуда и ни звука не произносила.

Раз в день навестить её дозволялось только безутешной матери, и то не всегда. Почти ничего, кроме хлеба и воды не ела. Шло время, Львов стал советским, мать её умерла, отца арестовали и навсегда куда-то увезли, началось поголовное выселение поляков из города. Измождённую, глухонемую Ванду не тронули, всего лишь переселили в тёмную комнатёнку под лестницей. Всё дальнейшее вообразить не сложно. Меня, когда уже повзрослел и в медицинском учился, заинтересовало, почему она оглохла. Что речи после тяжелейшего стресса лишилась, понять ещё можно, случаи такие известны, но как могла она слух утратить? Спросил об этом профессора, когда проходили мы цикл психиатрии, но внятного ответа не получил. Может быть, подумалось мне тогда, и не совсем оглохла она, сейчас уже не узнать…

Потому и оторопел я, увидев соседку Т. Поразительное сходство. Такие же первоснежной белизны волосы, такое же узкое, с высокими скулами светлоглазое лицо, и тоже глухонемая, ещё и собачонка… Было в этом что-то запредельное, мистическое. Всплыла в памяти и та дворничиха Ванда, и как изощрённо издевались мы над ней, мальчишки и девчонки, а я не отставал от них, тоже дразнился, кривлялся, пакостил, мерзости всякие выкрикивал… И не такие ведь грехи, увы, до конца дней моих носить мне в себе. Да и не столь уж будто бы велик был тот мой грех, детская дурость, так нет же, себя разве обманешь? И надо ж было Т. позвонить мне, позвать к соседке. Столько лет не вспоминал и никогда, наверное, не вспомнил бы…

Голландец

Как и у всякого в немолодом уже возрасте, немало накопилось у меня сожалений о несделанном, несостоявшемся, безвозвратно упущенном, навсегда утраченном, да мало ли. Далеко не на последнем месте здесь, что не довелось мне попутешествовать, побывать в разных городах, странах, о чём с детства мечталось. Сначала, до перестройки, об этом и речи быть не могло, потом… Потом, как говорится, и рада бы душа в рай, но… И, соответственно, ни одного иностранного языка толком не знаю, как, впрочем, и подавляющее большинство моих ровесников— смысла, интереса учить не было. Но раньше, в школе, очень неплохо знал я немецкий, повезло с замечательной учительницей. Вплоть до того, что мог, со словарём, конечно, читать немецкие газеты и книги. Затем и охота, и надобность как-то отпали, но мнилось почему-то мне, что, ежели вдруг случай такой выпадет, худо-бедно управлюсь. А он выпал. Внучка моего друга вышла замуж за голландца. Была у них случайная встреча в чешском кафе, имевшая продолжение. В доскайповскую ещё (для неё) эру. Что ни день звонит он ей. И вот приезжает в Ростов знакомиться с её роднёй, просить её руки.

Здесь отвлекусь немного, потому что не менее это любопытно и опять же имеет отношение к языку. Английский внучка знала на уровне рядовой выпускницы рядовой нашей школы, то бишь хиловато. Я ещё, помнится, удивлялся, как умудрились они поконтачить в том чешском кафе, – он, естественно, ни одного русского слова не знал. И того больше – как сумела она, вернувшись, так скоро и бойко залопотать по-английски, чтобы подолгу общаться с ним по телефону. Невольно приходит на память героиня Александры Захаровой из «Формулы любви». Тоже ведь изумления достойная непостижимость таящихся в нас возможностей.

Приезжает, значит, этот голландец, меня, как друга семьи, приглашают на встречу с ним. Простоватый с виду парень, образования должного, не скрывал он, не получил, но на трёх европейских языках свободно, однако же, изъясняется. Беседуем мы, внучка старается, переводит с английского. Любопытно мне стало поговорить с ним по-немецки. Тема нашлась подходящая, не требующая особого знания языков, к тому же «международная» – о спорте, футболе. И с грустью удостоверился я в очевидной своей языковой несостоятельности. Пожалел я себя, прекратил эти мучения, снова внучка взялась помогать. Затем сказала она, что жалуется он на боли в боку, попросила меня посмотреть его.

А пишу я всё это вот для чего. Внучка мне потом рассказала. Когда я ушёл, спросил он, действительно ли я врач, никак не мог в это поверить. В голове у него не укладывалось, чтобы врач не знал ни одного, кроме своего, языка. Не то чтобы очень я из-за этого расстроился, по большому счёту будто бы до фонаря было, что думает обо мне этот голландский недоросль, так нет же, кольнуло довольно чувствительно, долго ещё потом свербило где-то глубоко внутри. Почему, спросите, недоросль? А это такая у меня защитная реакция, маленькая запоздавшая месть ему. Мы же, пока он не уехал, не раз ещё с ним общались. И он, оказалось, не знал порой самых очевидных для нашего воззрения вещей, и чтением, похоже, не утруждал себя. Так, например, – зашёл у нас как-то разговор о ревности, – даже не ведомо ему было имя шекспировской Дездемоны. И это вообще-то не только подковырка – это констатация непреложного факта, что учили нас прежде (говорю на всякий случай в прошедшем времени) несравнимо с теми же голландцами, и книжки мы, им не в пример, читали.

При всём при том. Так-то оно так, но почти двадцать лет уже прошло, а ведь всё помнится мне та встреча с ним, из памяти не выветривается. Неспроста же…

Голливуд

Пообщался я со своим приятелем В., давно перебравшимся в Штаты. Вспомнил он вдруг эту забавную историю. Она в самом деле была забавной, хотя поначалу вовсе такой не казалась. Не поверите – о том, как хотели в Голливуде делать фильм по моему сценарию. Что, даже на скверный анекдот не тянет? Однако же. Было это больше двадцати лет тому назад, вышла моя книжка «Наваждение». В ней— рассказ «Самолёт». Книжку эту я, как водится, дарил родичам и друзьям. Выслал и ему в Америку. Он дал её почитать какому-то знакомому, тот ещё кому-то. В два часа ночи у меня зазвонил телефон. Аркадий, так он представился, сразу, без обиняков, приступил к делу. Слушал я его, силился опознать, кто меня так идиотски разыгрывает. Сказал Аркадий, что прочитал этот рассказ, показал его знакомому режиссёру, тот решил, что неплохой может получиться фильм. Глянулся ему не только уникальный сюжет, но и, что существенно было, дешевизна съёмки: почти всё действие происходит в одном самолёте. Спрашивал Аркадий, согласен ли я содействовать. Я вдруг поверил, что всё это не розыгрыш и не снится мне, включился в процесс. Через два дня Аркадий снова позвонил, уже в три часа ночи, наверняка не учитывал нашу разницу во времени. Спросил, не возражаю ли я, чтобы для писания сценария был у меня соавтор. Я не возражал. Через те же два дня опять позвонил, спросил, не смог бы я прилететь к ним, пояснив, что все расходы меня не коснутся. Я смог бы. Пообещал он вскоре связаться со мной. Надо ли говорить, что звонил я В., удостоверился, что всё это не бездарная чья-то шутка— Аркадий узнавал у него номер моего телефона. О своих впечатлениях умолчу, не менее значимой была реакция жены на столь фантастический поворот в нашей жизни. Начала она с того, чтобы я даже не заикнулся никому об этом Аркадии. Не только потому, что до конца всё-таки не верилось. Опасалась она, что, если не сбудется, не избежать мне тогда неминуемых смешков и подзуживаний. Ещё и сглазить боялась. А уж сколько и как судачили мы с ней, какие обсуждали варианты, какие строили планы— словами не передать, да и не стану я делать это. Два назначенных Аркадием дня ждали мы, что называется, затаив дыхание, ночи не спали. Через два дня он не позвонил. И через три. И через пять. И вообще больше не позвонил. Звонил я приятелю В. Тот ничем не смог мне помочь.

Все его попытки разыскать этого Аркадия ни к чему и ни к кому не привели. И та дареная книжка моя с неожиданно символичным названием «Наваждение», способная послужить проводником, тоже пропала, не удалось выяснить, где оборвался её маршрут.

Долго ещё не мог я избавиться от мыслей об этой фата-моргане, затем всё потихоньку туманилось, блекло, а со временем вообще почти забылось, лишь изредка вспоминалось по поводу и без повода. Вот и сейчас, после разговора с американским приятелем…

Горе

Эту девушку впереди меня я заметил, ещё когда разделяли нас десятка два-три шагов. Скорей, даже, судя по фигурке, девочку, подростка. Было в ней что-то необычное, привлекшее внимание. Лица её, стоявшей ко мне спиной, не видел, но как-то странно моталась её голова, содрогались плечи. Приблизившись и услышав сдавленные, всхлипывающие звуки, понял я, что она плачет. Да так горько, безутешно – наверняка случилось что-то совсем уж нехорошее. Подошёл, увидел её зарёванное лицо, руку с зажатым в кулаке телефоном, спросил:

– Почему ты плачешь?

Она глянула на меня несчастными глазами, показала мне телефон, прошептала:

– Вот… Сейчас мне… Бабушка…

– Что – бабушка? – осторожно спросил.

– Бабушка… У меня бабушка умерла…

Стоял я перед ней, не знал, как повести себя, чем утешить. Помедлив, сказал:

– И куда ты сейчас?

– Никуда, – снова разрыдалась, отвернулась.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Не ответила, лишь досадливо дёрнула плечом.

Зачем-то постоял я рядом ещё немного, пошёл дальше. Горе-то какое… Бабушка умерла…

Грамотность

Пообщался с достаточно известным писателем, речь зашла о грамотности. Мне доводилось читать его творения в рукописи, до правки издательского корректора. Удручало обилие в них орфографических ошибок. Не какой-нибудь, чуть ли не обыденной ставшей, путаницы с «тся» и «ться» или «не» с «ни» – самых порой нелепейших. Закрадывалась даже безумная мысль, что едва ли не нарочитых. Тем более странно, что прозаик он весьма одарённый и образование у него высшее. Впрочем, беда эта повсеместная. Пришлось мне одно время быть членом экспертной комиссии облздрава, разбираться в конфликтных лечебных ситуациях. Нередко, читая истории болезни, поражался обилию в них ошибок, и дело тут вовсе не в пресловутой неразборчивости врачебного почерка. О высшем образовании упомянул я потому, что бывшему абитуриенту надо ж было написать сочинение, и хорошо написать, иначе студентом не стать. Если даже списывали они, всё равно не убереглись бы – неизбежных огрехов не избежать, а проверить потом не сумели бы. Не говоря уж о том, что это теперь многие из них ничего не читают или читают совсем мало и беспорядочно. А в былые годы книжками они вряд ли пренебрегали, потому что в большинстве тех же, например, студенческих компаний проигрышно выглядели бы. И хватало, казалось бы, одной нормальной зрительной памяти, чтобы надолго остаться в ладу с грамотой, однако же. Должен сразу оговориться: всё это о старшем и среднем поколении, о нынешних молодых представление имею приблизительное. Разве что по какой-либо причине надо было мне читать их литературные опусы. Читались они иногда как переводные подстрочники. Вернусь, однако, к тому разговору. В минуту слабости или, скорей, тормоза у меня не сработали, посетовал я ему, что невнимателен он, правописанию должного внимания не уделяет. Обиняками говорил, коллега всё-таки. В ответ неожиданно услышал, что да, не уделяет и не будет уделять, потому что всё это не более чем условности и вообще архаизм. И совершенно правы те – а среди них ведь и особи маститые, с именами, – кто полагает, что пришла пора покончить с этой школярской обязаловкой, дать возможность людям писать и высказываться, как им удобно, это веяние времени, сопротивляться прогрессу бессмысленно. И вообще давно изжили себя все эти совковые заморочки. Не стал я с ним дискутировать, смысла не было. Я не поклонник советской власти и меньше всего хотел бы возврата к тем удушливым, кликушеским временам. Но хаять всё то хорошее, разумное, что было в ту называемую совковой бытность, попросту глупо.

А уж касаемо требований к чистоте, безупречности языка, выверенности каждого книжного слова (речь, конечно же, лишь о правописании) – тем более. И вот ещё что. Мало уже кто знает и помнит сейчас об одном из первых декретов большевиков— об орфографии. Сочли, значит, нужным. А кое-какие публикации, о которых он говорил, я читал. И действительно авторами были зачастую особи маститые, с именами…

Графоман

О графомании и графоманах столько уже написано и сказано, что привносить в эту антологию какие-либо свои мнения и соображения по меньшей мере непродуктивно. Скажу лишь, исходя из собственного опыта общения с ними, а он у меня достаточный, что разделить их условно можно на две категории. Тех, кто способен более или менее критично относиться к этому своему увлечению, – и не сомневающихся в своём литературном даровании. Один из этих вторых позвонил мне, попросил совета. Он готовит к изданию, благо есть у него такая возможность, книгу, возникли у него затруднения с её названием. Справедливо полагал он, что от этого немало зависит её привлекательность для потенциального читателя. Есть у него три варианта, какой из них, на мой взгляд, предпочтительней. Обращался ко мне потому, что с текстом я был знаком, читал его рукопись. «Знаком» – тут самое уместное слово. Заведовал я когда-то в писательском союзе отделом прозы, по службе вынужден был, и прочитав несколько бездарных первых страниц, полистав середину и заглянув в окончание, удостоверился я, что этого вполне достаточно, чтобы судить о её состоятельности. Выслушал я эти варианты, все вычурные, претенциозные, сказал ему, что поступает он недальновидно. И пояснил: перспективней ограничиться всего одним словом. Когда, что не исключено, станет он популярным, известным писателем, название это можно будет загадывать, например, в кроссворде, чего невозможно достичь в ином случае.

– Вот так даже? – задумчиво произнёс он, – как-то я об этом не подумал…

Грехи и заповеди

Недавно случайно встретил я молодого священника, с которым познакомился несколько лет назад в маленьком городке Ростовской области. К сожалению, не было у меня сейчас возможности подойти к нему, поздороваться, обстоятельства не позволяли. Да и не уверен, что было бы это уместно. Пообщались мы с ним тогда недолго, около получаса всего, но не однажды вспоминал я о той нашей беседе, чаще всего по ассоциации с каким-нибудь касательным событием. Должен сказать, что ни до того, ни после, так уж выпало, не довелось мне побывать один на один, пообщаться с каким-либо священнослужителем. И ещё признаться, что неожиданно для меня (увы или не увы, но тем не менее) оказался он вполне светским, добротно начитанным, остроумным, замечательным собеседником. А жил собеседник мой более чем скромно, приход его был беден, паства скудновата, нужда во всём, епархия наша вниманием своим не баловала. Я ему, кажется, тоже глянулся, было нам с ним интересно. Записал он мой номер телефона, пообещал, когда будет в Ростове и предоставится такая возможность, позвонить, но не случилось такого. По какой-то неведомой мне причине. И почему-то много мы с ним тогда говорили о библейских заповедях и грехах наших. Потому, может, что перед тем встречался я с местными ребятишками, обсуждали мы мою книжку «Котята», речь зашла об отношении к животным, справедливости и несправедливости, а он сидел в зале, слушал.

Вернувшись домой, погрузился я в Википедию, настрой был. Оказалось, что в католичестве семь главных библейских грехов, именуемых смертными, в большинстве своём соответствуют принятым в православной аскетике восьми главным греховным страстям. Не менее любопытно, что у католиков есть один грех, который не упоминается в православии. И грех этот— зависть. Все прочие— лишь вариации. Для сравнения там и здесь: гордыня – гордость, скупость – сребролюбие, гнев – тоже гнев, похоть – блуд, обжорство – чревоугодие, лень (уныние) – печаль. И надо же – эта почему-то отвергнутая православием зависть. А далее – десять заповедей, согласно Пятикнижию, скрижали завета, данные Моисею на горе Синай. Но всего одна из них, седьмая, «не прелюбодействуй», упоминается в смертных грехах и у католиков, и у православных (похоть – блуд). Девять остальных: о единобожии, не сотвори себе кумира, не произноси имя Господа напрасно, помни день субботний, почитай отца и мать твоих, не убивай, не укради, не свидетельствуй ложно и не желай дома ближнего, жены его, ни раба, ни рабыни, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего— всем более или менее хорошо известны. Но, опять же увы, мало кем соблюдаются, исключая истинно верующих, коих, снова увы, удручающе мало в неисчислимой армии вдруг, с понедельника, ставших верующими, прежде всего недавними, да и нынешними, горластыми коммунистами, с властных верхов начиная, метко названных кем-то подсвечниками. Только не надо ополчаться на меня, убеждать в обратном, я не с луны свалился, среди людей живу, видеть и слышать ещё в состоянии. Иначе жизнь бы все они вели другую, не позорились. Какие уж тут десять (я намеренно их перечислил, назвал) заповедей, да им лишь одной, той самой седьмой, не прелюбодействуй, с избытком хватило бы, а уж остальных…

Теперь о том, чего это я, сущий профан, википедийных вершков нахватавшийся, взялся вдруг судить о делах и знаниях, лишь тенью своей меня коснувшихся. А потому, что вскоре после знакомства с тем священником была у меня встреча со студентами одного из университетских факультетов. И, скорей всего, под впечатлением той беседы с ним завёл я со студентами речь о вере и неверии— не только в религии, вообще по жизни (началось-то с диспутов литературных, потом как-то на эти рельсы съехали). Заговорили мы о тех библейских грехах и десяти заповедях. Завелись они. Дальше – больше: попросил я студентов (человек тридцать их было) запастись листком бумаги, записать под мою диктовку все эти грехи и заповеди. А потом зачеркнуть один тот грех и одну ту заповедь, которые бы они, будь на то их воля, убрали бы. Разумеется, по желанию и без каких-либо подписей и приписок, но только честно, не прикалываясь и не ёрничая, иначе лучше вообще не надо. Потом свернуть и отдать мне. Я же обещал, что никто и никогда это не прочитает. Пусть просто сделают они мне такой подарок. И стал я обладателем девятнадцати откровений, предпочтений. Слово своё я, само собой, сдержал, а результаты заполучил любопытнейшие, зачастую совершенно негаданные. Не думаю, что существенную роль тут сыграло, что из разных мы поколений…

Увидел я недавно того священника, вспомнил нашу с ним беседу, вспомнил о той встрече со студентами, нашёл эти листочки, перечитал, рассказал вот…

Группа крови

Случайно узнал, что В., бывший сосед, много лет назад уехавший из нашего дома, сейчас в больнице. Инфаркт у него, третий уже, прогноз, врач сказал, неблагоприятный. Мы с ним никогда близко не знались, здоровались при встрече, не более того, лишь иногда несколькими словами обменивались. Вообще не вспомнил бы о нём, не расскажи мне об этом тоже бывшая соседка, поддерживавшая с ним знакомство. От неё же узнал я, что навещает она В., потому что никого у него нет, некому позаботиться о нём. Я прикинул, что сейчас ему около шестидесяти, помнил я и жену его, и дочь, куда подевались? Спросил об этом, узнал, что давно развелись они, жена с дочерью перебрались в другую страну, он больше не женился. Я удивился, припомнил, что вроде бы хорошая, дружная была у них семья, по всему чувствовалось. Словоохотливая соседка поведала мне, что не просто хорошая, и Наташа, жена его, чудесная женщина, они и поныне вместе жили бы, не будь В. таким ревнивым. Всё чудилось ему чёрт те что, хотя жена ни малейшего повода не доверять ей не давала ему. Более того, заведомо шага лишнего не делала, зная о его меры не знавшей подозрительности. Уличить её в неверности не удавалось ему, так вбил он вдруг себе в голову, что дочь не его. «Ну, маньяк он, самый настоящий, – вздыхала соседка, – Люська-то копия его, слепым надо быть, чтобы не видеть это. Придрался к Наташе, что кровь у Люськи какая-то не такая, дёргал её этим, ну и додёргался, у той нервы и терпение тоже не железными были, всему предел есть»…

Расставшись с ней, удручился я. Отчётливо вспомнился тот разговор с ним. Встретив меня как-то возле дома, спросил он, может ли быть, чтобы, например, у мужа и жены была первая группа крови, а у ребёнка оказалась четвёртая. А я ответил ему, что исключено. Неужели это я, пусть и невольно, послужил всему виной? Ведь мог же я спросить, почему заинтересовало его это – он, похоже, неспроста поджидал меня здесь, сразу тогда подумал я об этом. И не отделаться одним категорическим словом «исключено». К тому же, мне ли не знать, сколько ошибок бывает при определении и групповой, и резусной принадлежности крови, у некоторых это вообще достоверно выявить невозможно. В конце концов, не в лесу живём, не проблема нынче установить отцовство. Уж он-то наверняка не мог не знать об этом, умный современный мужик, на какой-то, помнится, кафедре в институте работал. А его Наташа? Или принципиально не хотела, посчитала оскорбительным, ниже своего достоинства? А я, коль на то пошло, давно уже к тому привык, что люди – родичи, знакомые, соседи, да мало ли, обращаются ко мне по всяким медицины касаемым поводам. Как и к любому другому врачу, такая уж профессия. Жалуются, советуются, просто интересуются, если у любого такого разговора какое-то двойное дно подозревать, каждое слово своё на весах взвешивать… Уговаривал, убеждал себя, а всё равно от пакостного ощущения избавиться не получалось…

Гурии

В сквере немолодой уже мужчина, явно подшофе, но вида вполне пристойного, донимает вопросами смуглого парня в жёлтой жилетке, скорей всего, таджика, убирающего тут и присевшего отдохнуть на одну с ним скамейку. У парня по-восточному красивое, тонкой лепки породистое лицо, такие же руки, наверняка не от хорошей жизни бедует здесь. А ещё он, на это я тоже обратил внимание, хорошо, чисто говорит по-русски, что сейчас, увы, редкость после распада Союза. Чувствуется, что это назойливое общение не по душе ему, но не уходит, вежливо, терпеливо отвечает. Мне, случайно ставшему свидетелем начала их разговора, сделалось интересно, прислушался. Мужчина не мог постичь пертурбацию – так он изрёк – с непорочными гуриями, ублажающими попавших в рай правоверных. Это ж сколько, изумлялся он, для этого нужно девственниц? Каждая после первого же такого общения теряет уже невинность, и, значит, надобность в ней отпадает. К тому же, знает он, погибших во славу Аллаха привечают сразу аж семьдесят две таких гурии. Да каждый день, да за столько веков! На миллионы счёт идёт! Выход, полагает он, возможен лишь один: девственность после соития им каким-то образом возвращается, что в голове у него не укладывается. И как объясняется такая небывальщина в исламских писаниях? Не может ведь быть, чтобы никто никогда, как и он, не подивился такому. Он уже задавал этот вопрос нескольким мусульманам, никто ничего толком пояснить не мог – отмалчивались или такую околесицу несли, что уши у него вяли. Но чаще всего отделывались словами, что на всё, мол, воля Аллаха. Парень сказал, что правильно они ему отвечали, странно даже, что его удивляет это. Мужчина, похоже, обиделся: что же тут странного, уж не за дурака ли его тут принимают?

– Но вы, русские, тоже ведь, когда не можете или не хотите что-то объяснить, говорите, что на всё воля Божья, – пожал плечами парень. Извинился, сказал, что работать ему надо, и отошёл с метлой на плече.

– Будет тут каждый чурка учить меня, – буркнул мужчина вслед ему. – Понаехали сюда, нахлебники. – Пробубнил это, к счастью, себе под нос, парень не мог услышать.

А я, всем этим изрядно заинтригованный, вернувшись домой, включил ноутбук, палочку-выручалочку. Задумался, как сформулировать в поисковике нужный мне запрос. Ничего путного толком не мог сообразить, а потом вообще отказался от этой идеи, воспротивилось что-то во мне. Тот, наверное, случай, когда незнание лучше знания.

Гуси-лебеди

На скамейке бабушка читала внучке сказку «Гуси-лебеди». Проходил я мимо, глянул на эту книжку, растрогался. Когда-то точно такую же читал я своим сыновьям. Всего в одну эту маленькую сказку, однако едва ли не вдвое больше среднего книжного формата, с картинной обложкой, с добротными плотными листами, с замечательными цветными иллюстрациями. И книжке этой, сразу видать было, лет набежало много, ровесница, возможно, той моей – береглась она, значит, передавалась из поколения в поколение. Всплыл в памяти нехитрый сказочный сюжет, и подумалось вдруг, что прежде как-то не соотносил я его с извечными проблемами творчества. Отказывалась печка рассказать девочке, куда понесли братика гуси-лебеди, пока не съест она её ржаных пирожков. Так же поступила яблоня с лесными яблоками и молочная река с кисельными берегами. Понятна их обида: та пекла, та растила, та варила, но вряд ли кому-то оказалось это нужно, понапрасну силы и время они тратили, иначе зачем бы девочку отведать уговаривали. Ассоциации, однако же, напрашивались. И речь тут не только о написанном и не изданном, но и опубликованном уже, но не читанном, когда заинтересовались этим разве что несколько близких тебе людей. Без надобности всем твои пирожки, яблоки и кисели. Это не говоря уже о том, что книги в бумажном варианте вообще мало читают, прошли те времена. Кое-кто, есть такая версия, по разным причинам намеренно пишет «в стол», в читателях будто бы не нуждается. Но сильно подозреваю я, что лишь один, наверное, из десятка, а то и сотни этих литературных анахоретов не надеется втайне, что всё-таки кто-нибудь когда-нибудь по достоинству оценит их дарование…

Так сложилась моя жизнь, что довелось общаться со многими литераторами, разброс от безнадёжных графоманов до редкостно одарённых. И тут они, уж поверьте, все равны. Или почти все.

Данко

– Данко, вернись! – кричала женщина. – Вернись, я кому сказала!

Я оглянулся. Молодая женщина, пышноволосая, в яркой куртке и высоких сапогах, увещевала свою заигравшуюся собаку – маленькую, голенькую, лупоглазую…

Приятельница моя Е., заведовавшая читальным залом областной детской библиотеки, создала при ней маленький театральный кружок. И попросила меня написать для ребят пьесу. Хорошо бы, сказала она, что-нибудь такое героическое, мажорное. Я написал, принёс. Недели через две позвонил ей, поинтересовался, как идут репетиции, когда планирует она генеральную, на которой хотел бы я побывать. И сразу почувствовал, что разговор этот чем-то её смущает, мнётся она, явно что-то недоговаривает. Сомневаться не приходилось, творение моё не глянулось ей, и не решается она сказать мне об этом.

– Что-то с пьесой не так? – спросил.

– Понимаете, – снова как-то уклончиво заговорила она, – ну… там у вас Данко…

Слушал я её, загрустил. Оказалось, ребята не ведают кто такой Данко. Можно, конечно, рассказать им о нём, прочитать этот великий горьковский рассказ, но смысла не было: не для себя ведь они будут играть – для таких же зрителей. Не знала Е., как ей быть, сама не звонила, с грустью ждала моего звонка. Здесь необходимо сказать, что артистами её были в основном ученики шестых-седьмых классов…

Трепыхнулось желание подойти к той женщине, хотя бы из неистребимого любопытства узнать, кто и почему нарёк собачонку таким именем, но тут же отказался от этой идеи. Ну, подойду, узнаю, толку-то, что от этого изменится?..

Две цифры

Сидел я в парке на скамейке, человек, с которым я должен был здесь встретиться, запаздывал. Развлекал себя разглядыванием мимо проходящих. Любопытнейшее, кстати говоря, занятие. Отчего-то привлёк внимание приближавшийся мужчина лет сорока с нетвёрдой походкой и блуждающим взглядом. Судя по неряшливой щетине на лице и неприглядной одёжке, в жизни он не преуспел. Возле меня остановился, попросил сигарету. Услышав, что некурящий я, досадливо поморщился, но не ушёл, сел рядом. Давая понять, что общаться с ним особого желания у меня нет, я отвернулся, взялся, за неимением чего-либо лучшего, разглядывать рекламный щит с изображением прибывавшей сюда на гастроли певицы.

– Что, понравилась? – вдруг спросил он.

Я неопределённо повёл плечами. Хоть и почти никакого интереса не питал я к штампованным эстрадным певуньям, эта, однако, была мне знакома. Даже её фамилию знал— слишком часто мелькала на телеэкране и в светской хронике, поневоле запомнится. К тому же была она не только знаменитой, но, пожалуй, и самой красивой из всех своих подельниц, надо отдать ей должное. Ответил ему уклончиво:

– Симпатичная.

– А мы с ней, между прочим, на одной улице жили, дома рядом, – похвастал мой негаданный сосед. – История, доложу вам, та ещё!

– Повезло, – снова одним словом ограничился я, размышляя, как бы это понеобидней расстаться с ним: предвкушал неминуемую и совершенно не нужную мне сейчас трепотню выпивохи. Сделал первый шаг: посмотрел на часы, озабоченно цокнул языком. Но сказанное им вслед за тем заставило меня помедлить, прислушаться.

– Влюбилась в меня как кошка, – хохотнул он. – Проходу не давала, повсюду бегала за мной, записки дурацкие писала.

Что из тех он, кто, как говорится, соврёт – недорого возьмёт, можно уже было не сомневаться. Но ведь эдакую ахинею нести попросту смысла не имело, какую бы цель он ни преследовал, что-то тут было не то. Пусть и выпивший изрядно, придурком он всё же не выглядел. Если, конечно, тараканы в голове не завелись.

– Что, не верите? – очень правдоподобно возмутился он. – Да я чем угодно побожиться могу!

– Ну почему же, всяко в жизни бывает, – повторил я жест плечами. – Но, уж извините, что проходу она вам не давала…

– Нечего извинять! – упорно стоял он на своём. – Да, не давала! А знаете, как я выдал ей, когда грозить мне стала, что повесится, если не буду я гулять с ней? – И не дождавшись моего ответа, завершил: – Иди, говорю, вешайся, дура, чего стоишь?

– Сколько ж вам тогда лет было? – полюбопытствовал я.

– Пятнадцать, – усмехнулся он.

– А ей?

– Тринадцать…

И знаете, я почему-то вдруг поверил ему. Более того – очень захотелось поверить. Потому что, если даже выдумал он всё это, больно уж затейливая история получалась. Впрочем, затейлива так же, как и банальна. И забавна так же, как и грустна. Или всего-навсего показалась она мне под настроение едва ли не символичной? Ещё и эта моя с детства нерастраченная вера в магическое предназначение цифр, в их неслучайность. Пятнадцать и тринадцать. Две цифры, две судьбы. А человек, которого я ждал, всё не шёл и не шёл…

Дворняжки

В последнее время я часто её встречаю, поселилась, наверное, где-то поблизости. Статная, добротно одетая, ухоженная – сразу видать, что внешности своей много уделяет внимания и живёт в достатке. На поводке – собака. Неожиданная. Потому неожиданная, что уж никак не соответствует своей вальяжной хозяйке.

Неказистая, лохматая, обыкновенная рыжая дворняжка. К этой женщине я, впервые увидев их вдвоём, сразу же проникся самыми тёплыми чувствами. Всегда радует, что позаботился кто-то о такой «непрестижной» собаке, не дал ей, как почти всем её сородичам, бедствовать в городском бездомье. Говорю «почти», потому что кое-кому всё-таки повезёт найти себе хозяина, но человек этот, как правило, возможностей весьма скромных, делится иногда последним. Так ведь и то хлеб, в прямом и переносном смысле слова. Скорей всего, полагал я, связала их какая-то необычная, драматическая, возможно, история, вряд ли иначе взяла бы она себе такую неприглядную уличную шавку. Но сегодня я снова повстречал её. Теперь с двумя поводками. На втором – такая же беспородная дворняга, только гладкошёрстная и не рыжая, а белая, пятнистая. Нет тут никаких, значит, необычных историй, и выбор она делает намеренный, сердечный. Не знаю, заметила ли она мой «собачий» взгляд, да и вообще имеет ли это какое-либо значение. Вот такой у меня сегодня пригожий день, захотелось поделиться хорошим настроением.

Детские книги

Сегодня международный день детской книги. Ко мне, смею надеяться, имеет он непосредственное отношение: вышло у меня восемь детских книг. Мне нравится писать для детей, и для совсем маленьких, и для подростков. Хотя, признаться, мне легче и проще написать две «взрослые», чем одну детскую. И нравится мне встречаться с ребятами, особенно десяти-четырнадцатилетними. Да, с грустью должен констатировать, что книгочеев среди них удручающе мало (как, вообще-то, и среди взрослых нынче), но всегда найдутся несколько толковых, читающих ребят, с которыми интересно общаться. Завладеть их вниманием далеко не просто. Впрочем, есть темы беспроигрышные, неизменно вызывающие у всех интерес: о животных, например.

А у меня нет ни одной книжки, где не было бы наших «братьев меньших», кошек – непременно. Или – об их ровесниках в мою далёкую такую же бытность. Об этом я обязательно «вспомню», если увижу там ребят с какими-нибудь, пусть даже небольшими, физическими отклонениями: малорослых, к примеру, с нестандартной комплекцией, дефектами речи, да мало ли. Тем более что мне тут далеко ходить не надо: я был самым маленьким в классе и страшно заикался. И речь об этом заводил намеренно, чтобы знали они: всё это преходяще, поправимо и сбудется, надо только крепко верить, очень захотеть и надеяться. Выдумывал истории о будто бы своих бывших одноклассниках: толстяках, ставших силачами и спортивными чемпионами, о малышах, переросших всех к выпускному классу, о комплексовавших девчонках, ставших известными артистками и красавицами. Преследуя ещё одну, не меньшей значимости цель: чтобы не дразнили, не насмехались над ними – дети, увы, бывают порой очень несправедливыми, жестокими даже, по себе знаю. Ну и, конечно же, о том, как необходимо, полезно читать, какого удовольствия, какого счастья лишают себя те, кто читать не любят и не хотят. Это – прежде всего, вношу, так сказать, свою лепту. А пишу я сейчас об этом не потому, что день сегодня такой выпал, верней, не только потому. Была у меня недавно большая, без преувеличения, радость. Подошёл ко мне на улице парень лет двадцати, одного со мной, под метр восемьдесят, роста, спросил, узнаю ли я его. И, не дав мне ожидаемо ответить, сказал, что и не смог бы я это сделать, ведь он, когда приходил я к ним в школу, был в пятом классе, самым в нём маленьким и очень из-за этого страдал. И что вырос, убеждён он в этом, лишь благодаря мне, обещавшему, что всего можно достичь, если очень захотеть, верить и надеяться. А он раньше только очень хотел, но не верил и не надеялся, хотя бы потому уже, что разумел: он ведь похож на отца, а тот сейчас лишь до плеча ему. К тому же благодарен он мне, что полюбил читать, не представляет себе теперь, как мог раньше без этого обходиться…

Как же было мне не порадоваться? Если даже он у меня всего один-единственный такой…

Детский сад

Неподалёку от нашего дома детский сад. Каждое утро, гуляя, проходя мимо, глядим мы с женой, чем там заняты детишки. Постоим немного, полюбуемся. А садик, надо сказать, замечательный. И оформлением своим, отменный ремонт недавно сделали, и красивой, ухоженной территорией. Судя по всему, финансовых проблем у них нет, повезло. Хороши там, пусть и не принципиально это, и воспитательницы: в большинстве своём молодые, симпатичные, улыбчивые. Ни разу не довелось нам услышать, чтобы кто-то из них повысил голос, пригрозил. Даже обычную утреннюю зарядку делают они лихо, весело, под заводную музыку. Вместе с ребятнёй пляшут и скачут как резвые козлята. Праздник. Но пишу я всё это не для того, чтобы его рекламировать. Придумали они штуковину, совсем вроде бы нехитрую, простенькую, о какой не ведали мы раньше. Ни когда своих детей в детский сад отводили, ни по сей день. К сожалению. И вряд ли, скорей всего, прижилось такое ещё где-то. Наши утренние хождения мимо этого садика часто совпадают с приводом туда детей. Воспитательница стоит поодаль, окружённая пришедшими раньше ребятишками. И когда в садиковые ворота входит очередной мальчик (девочка, роли не играет), все они, ритуалом стало, начинают хлопать в ладоши, кричать: «Ура, Димка (к примеру) пришёл!», «Димка, давай скорей к нам!» А самые шустрые, девочки в основном, бегут встречать, тормошат, обнимают, тащат за руку в свою кучку. Случаются там, наверное, и осечки, но ни разу не видели мы, чтобы кто-то из прибывших артачился, цеплялся за маму, хныкал или шёл, как на заклание. И мамы перед работой, сразу видать, расставались с ними с лёгким сердцем, не туманились. Кто проходил когда-либо через эту детсадовскую Голгофу, оценит сполна. Убеждён я, что благотворно потом скажется это и в грядущей ребячьей школьной жизни, да и в жизни вообще. Потому что с голубого ручейка начинается река. И хорошо бы, мне кажется, поделиться этим моим рассказиком, вдруг пригодится кому.

Джинсы

Встретил вчера К., дочь моего умершего двадцать лет тому назад приятеля Б. С трудом узнал – сейчас ей за сорок, последний же раз я видел её четырнадцатилетней. Трудность эта возникла ещё и потому, что была она сейчас женщиной стройной, ну, может быть, чуть полноватой, несравнимой с той помнившейся мне пухленькой, упитанной девчонкой. Отчего, кстати сказать, очень она тогда страдала, чего только ни делала, чтобы похудеть, изводила себя, голодала. Кое-чего, и то чаще всего лишь на время, добивалась, конечно, но слишком далеко от желаемого. Не повезло ей, сказывались генетические проблемы. Очень была она похожа на отца, а тот, как и, кстати говоря, отец его тоже, мужик был толстенный, животастый. Раньше Б., и сам доктор, тоже отчаянно боролся с избыточным весом, но точно так же не преуспел.

И вот поехали мы с ним лет тридцать назад в командировку, в Новороссийск. Была у него цель: купить там дочке джинсы, подарок ко дню рождения. Подготовился он, припас верёвочку, отмерившую дочкины параметры, талию прежде всего. В те поры джинсы, особенно престижных марок, редко кому доставались, жесточайшим дефицитом были, простые смертные о них лишь мечтать могли. В Новороссийске же, портовом городе, приобрести их большой проблемой, «если места знать», не было. Продавали их ушлые моряки, ходившие в «загранку». Да и, что существенно, продавали они дешевле, чем ростовские спекулянты, к тому же можно было не рисковать, что фальшивку тебе подсунут. Хорошие шансы порадовать дочь, грезившую об этих джинсах, у Б. имелись: были у него друзья в порту, обещали содействовать. И купил он эти вожделенные джинсы, точно по верёвочной мерке сыскал, привёз домой. Восторженно завизжавшая К., увидев их, тут же взялась натягивать обретённое сокровище на себя. Но через минуту восторги сменились горестными воплями: красавцы-джинсы оказались ей преступно малы, не втискивалась она в них. Причём настолько несоразмерны, что лишь удивляться оставалось, как Б., владелец той спасительной верёвочки, мог так оскандалиться, разумному объяснению это не подлежало. Утром следующего дня Б. рассказал мне об этой напасти, комментировал скупо, но я, зная и жену его, и дочь, отчётливо представлял себе, что бедному Б. довелось в тот вечер испытать, чего только о своих сомнительных достижениях ни наслушался. Повздыхали мы, искренне пожалел я его. Робко поинтересовался, нельзя ли как-то перешить эти злополучные джинсы, придумать что-нибудь, но он лишь рукой махнул. Фирменная вещь, какие могут быть перешивки, к тому же катастрофически не сходятся они на дочкином животе, сантиметра на три, не меньше. А через три дня Б. снова навестил меня. Преобразившийся, умиротворённый. Дочь всё-таки влезла в джинсы и, счастливая, побежала в школу. Что-нибудь умудрились переделать? – понадеялся я. Но никто ничего, оказалось, не переделывал. К. умудрилась за эти три дня похудеть почти на три килограмма. Как сумела она за столь мизерный срок добиться такого ошеломительного результата, постичь невозможно. Раньше ей неимоверных трудов стоило хоть один килограммчик, и то зачастую лишь временно, за неделю сбросить, большим достижением считалось. Однако же…

Я для чего сейчас всё это рассказываю? Врач, хоть и не по этой части, понимаю я, что, по присловью, «этого не может быть, потому что не может быть никогда». И тем не менее. Я ведь не однажды потом вспоминал об этой истории, где-нибудь рассказывал при случае. Себя, бывало, и не только себя уговаривал, верить в это хотелось, когда уповать уже больше не на что было. Что если чего-то захотеть, ну очень-очень захотеть, донельзя захотеть, возможным станет даже самое невозможное, мало ли в жизни примеров тому? Если и не выручало это, то чуть полегче делалось, надежда появлялась. Но эта незамысловатая, хоть и удивительная история с джинсами дорогого стоит, не меньше, возможно, чем какое-либо значительное событие. Для меня, по крайней мере. А ещё нелишним будет заметить, что встреченная вчера К., всем генетическим постулатам вопреки, всё-таки сумела держать себя в достойной форме. Продолжение той давнишней истории с джинсами? Или что другое?

Диалог

Давний приятель, мой ровесник, рассказал мне о забавном разговоре со своим одиннадцатилетним внуком. Он шёл с ним, когда встретились мы на улице, поговорили недолго. Пожаловался он, что запретили ему ставить машину в привычном месте недалеко от дома, теперь не знает, где её держать, опасается, что возникнут проблемы с её сохранностью.

– Боишься, что дворники пропадут? – пошутил я.

– Этого больше всего, – усмехнулся.

Потом, когда мы расстались, внук спросил у него, какие дворники пропадут. Сказал он ему, что речь шла о щётках на лобовом стекле. Внук удивился, как они могут пропасть. Дед пояснил ему, что имел я в виду, не украдут ли их. Далее разговор внука с дедом обрёл любопытное продолжение, для краткости передам его в диалогах, лишь суть, без комментариев. Хоть и теряется, конечно, в столь примитивном изложении вся его курьёзность, ради чего, собственно, и решил я написать об этом.

В: А зачем их красть?

Д: Чтобы продать.

В: Кому продать?

Д: Тому, кому они нужны.

В: Кто-то купит их у вора, потому что дешевле будут, чем в магазине?

Д: Нет, как раз дороже. Это давно было. К тому же в магазинах их вообще, можно сказать, не продавали.

В: А почему не продавали?

Д: Время такое было, тогда много чего не продавали, приходилось доставать, сейчас и слово-то это не услышишь.

В: Даже какие-то пустяковые дворники?

Д: Дворники не исключение, большой был дефицит, потому и снимали их, уходя, многие владельцы машин, чтобы не украли.

В: Почему дефицит? Разве не могли наделать их столько, чтобы всем хватило?

Д: Могли, но почему-то не делали. Это трудно объяснить.

В: Почему трудно?

Д: Потому же, что время было такое, необъяснимое. Ну вот, например, не поверишь, нельзя было купить туалетную бумагу. Чего, казалось бы, проще. Охотились за ней почти как за теми дворниками. Доставали.

В: И как же вы без туалетной бумаги?

Д: Нормально. Газетку нарезали, в туалете на гвоздик вешали. Привыкли ко всему этому, даже не представляли себе, что может быть иначе, нормальная, думалось, жизнь.

В: Даже если всего не хватало?

Д: Не всего, конечно, но и то, чего хватало, делалось зачастую плохо, топорно. А за тем, что получше и чтобы спекулянтам не переплачивать, очереди длиннющие выстраивались. И с ночи, бывало, занимать приходилось, пересчитывались. А за путной мебелью, к примеру, или машинами— ждать этой своей очереди месяцами, даже годами. Кстати сказать, за книгами, подписными изданиями особенно, тоже.

В: За книгами? Ты не шутишь?

Д: Не шучу. Просто время нам такое выпало.

В: Такое плохое?

Д: Нет, не плохое. Верней, не знали мы, что оно плохое, другого ведь не знали. Да и не в дворниках или бумаге туалетной причина, это ли проблема, там куда сильней другое морочило.