Читать онлайн Другая Рождественская История бесплатно

Пролог

Город готовился к Рождеству с той нервной, почти маниакальной торжественностью, которая свойственна людям, долго копившим обиды и разочарования, а теперь вдруг решившим выплеснуть их бурным потоком ярких огней и натянутого веселья. Витрины магазинов, словно укутанные в кокон из неоновой мишуры, слепили глаза, из динамиков оглушительно рвались бесконечные «Jingle Bells» и «Last Christmas», а в морозном воздухе противно смешивались запахи дешёвого глинтвейна и… отчаяния. Было в этом что-то болезненно искусственное, как улыбка человека, который вот-вот готов расплакаться.

Артём брёл по улице, зябко кутаясь в пальто и пряча руки в карманах. Он размышлял о том, как до абсурда нелепо выглядит вся эта праздничная суета на фоне той ледяной пустоты, что поселилась у него внутри. Тридцать два года – возраст, когда ты уже перестаешь ждать чудес, но ещё не научился убедительно притворяться, что они тебе и вовсе не нужны. Этот возраст – коварная граница между наивной верой в сказку и циничным принятием реальности.

– С наступающим, Артём Сергеевич! – окликнула его Марина из бухгалтерии, словно фея, возникшая из тепла и света кофейни с двумя дымящимися стаканчиками в руках. – Уже домой?

Он коротко кивнул, не разжимая заледеневших губ. Любое слово казалось лишним усилием.

– А я вот ребятам из отдела подарки купила, – она одарила его такой лучезарной улыбкой, что Артёму невольно захотелось зажмуриться от этого внезапного взрыва света. – Знаете, в этом году у нас будет какое-то особенное Рождество…

"Конечно, особенное, – мысленно фыркнул он, глядя, как Марина упорхнула дальше, словно яркая экзотическая птичка. – Как и в прошлом, и в позапрошлом. Всё у нас, видите ли, особенное, пока не поймёшь, что это просто ещё один чёртов декабрь".

– Рад за вас, – сухо бросил он, стараясь не выдать ни капли раздражения, и ускорил шаг, словно спасаясь от чужого счастья.

Он взял эспрессо и направился обратно на работу. Офис встретил его привычной унылой тишиной и тусклым светом дежурных ламп. Коллеги давно разбежались по предрождественским посиделкам и семейным гнёздам, оставив его наедине с цифрами и графиками. Артём задержался, чтобы добить злосчастный отчёт: завтра утром его нужно было показать придирчивому клиенту, от которого зависела квартальная премия, пусть и скромная, но столь необходимая для хоть какого-то подобия праздничного настроения.

Часы на стене безжалостно отсчитывали остатки дня, показывая 22:47. Он работал механически, перепроверяя цифры, которые уже давно слились в бессмысленную кашу. В голове навязчиво крутилась одна и та же мысль: "Послезавтра – Рождество. А что дальше? Бесконечная череда однообразных дней, бессмысленных отчётов и фальшивых улыбок?"

В 23:58 он, наконец, нажал кнопку "отправить"и с облегчением откинулся на спинку кресла. Экран ноутбука тут же погас, погрузив его в ещё более глубокий полумрак. Откуда-то издалека долетали приглушённые крики и смех – видимо, компания в соседнем офисе уже вовсю отмечала приближение праздника, открывая бутылки шампанского под звон бокалов.

Артём поднялся, потянулся за своим пальто, повешенным на спинку стула, и вдруг замер, словно наткнулся на невидимую стену.

В самом углу комнаты, между высоким шкафом с документами и дверью в переговорную, стояли какие-то большие, будто даже старинные, напольные часы.

Огромные, массивные, словно вырезанные из цельного куска тёмного дерева, украшенные сложной резьбой с витиеватыми узорами, они выглядели так, словно их перенесли сюда прямиком из викторианской Англии, из тёмного и загадочного кабинета какого-нибудь старого лорда. Бронзовые стрелки величественно застыли, показывая без двух минут двенадцать.

"Что это за бред?"– Артём моргнул, надеясь, что это всего лишь игра света и тени, вызванная переутомлением. Но видение не исчезало. Часы оставались на месте, излучая странное, почти мистическое спокойствие.

Он подошёл ближе, любопытно и осторожно проводя рукой по холодной, гладкой поверхности. Дерево было настоящим – с ощутимой текстурой, с едва заметными трещинками, оставленными безжалостным временем. На циферблате, покрытом тонким слоем патины веков, витиеватым готическим шрифтом было выведено: «Tempus fugit, veritas manet».

Артёму стало отчего-то очень любопытно, что может означать эта надпись, на незнакомом ему – латинском языке. Он достал смартфон из кармана и ввел фразу в переводчик-онлайн, и тут же получил ответ. Фраза гласила: "Время бежит, истина остаётся".

– Откуда вы тут взялись? – пробормотал он в пустоту, и его голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине офиса, хотя он прекрасно понимал, что ответа не последует. – Может это какой-то рождественский пранк? Или подарок для начальника? Таак, мне нужен отдых… Заморочился тут из-за какого-то будильника.

И, когда Артём набросил пальто на плечи и уже развернулся, чтобы покинуть офис и поехать домой, стрелки часов лениво, но неумолимо двинулись к заветной цифре двенадцать…

В ту же секунду город за окном словно потушили одним щелчком выключателя. Не стало ни ослепительных огней, ни приглушённого гула улиц, ни даже зябкого дыхания морозного воздуха. Всё в один миг – застыло в парализующей, зловещей тишине.

И тут, неожиданно, раздался громкий бой курантов – глубокий, насыщенный, вибрирующий звук, от которого, казалось, задрожали не только стёкла в окнах, но и сами кости. Первый удар. Второй. Третий…

С каждым ударом пространство вокруг Артёма претерпевало чудовищные метаморфозы. Стены офиса начали растворяться в густом, сером тумане, мебель исчезала, словно мираж, а паркет офиса под ногами превращался в неровные, скользкие каменные плиты. Артём попытался сделать шаг назад, отшатнуться от этого кошмарного видения, но его ноги будто приросли к холодному полу.

… Двенадцатый удар.

Тишина.

А потом – сильный и резкий ветер. Ледяной, пронизывающий до костей, несущий с собой запахи дыма, лошадиного помёта, костров, и чего-то неуловимо старинного, чего-то, что пробуждало в памяти какие-то древние, забытые самим временем – воспоминания.

Артём медленно открыл глаза. И тут же опешил.

Он стоял на узкой, извилистой улице, зажатой между высокими, мрачными кирпичными домами. Над головой – чёрное, как бархат, небо, усеянное редкими, мерцающими звёздами, под ногами – неровная каменная брусчатка, слегка припорошённая свежим снегом. Вдали мерцали тусклые огни старомодных фонарей, а из труб домов поднимались тонкие струйки дыма, устремляясь в холодное, ночное небо.

– Чёрт… – пробормотал он, не веря своим глазам, и провёл дрожащей рукой по лицу, чувствуя, как мороз обжигает щеки. – Это сон? Какой-то безумный, галлюциногенный сон? – Марина мне в кофе что-то подмешала?

Ответ пришёл мгновенно: мороз был слишком реальным, запахи – слишком насыщенными, а звуки – слишком отчётливыми. Где-то за углом надрывно залаяла одинокая собака, послышались приглушённые шаги и неразборчивые голоса.

Артём огляделся по сторонам, пытаясь оценить обстановку. На нём всё ещё был его офисный костюм – до смешного нелепый и неуместный среди прохожих, одетых в длинные пальто, высокие цилиндры и тёплые шерстяные платки. Некоторые бросали на него любопытные, даже несколько осуждающие взгляды, но никто не останавливался, никто не заговаривал с ним.

"Ладно, – подумал он, отчаянно пытаясь собраться с мыслями и унять панику. – Допустим, это не сон. Допустим, я каким-то непостижимым образом оказался… Но где?"

Он неуверенно двинулся вперёд, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Заблудившись в лабиринте узких улочек, он всё глубже и глубже погружался в незнакомый район с тесными домами и полутёмными проходами. В витринах редких магазинов, точнее сказать, старинных торговых лавок, слабо горели свечи, отбрасывая на мостовую множественные дрожащие тени, и создавая при этом причудливые узоры. На одном из домов висела вывеска на английском, с надписью витиеватым шрифтом: «Grocer’s. Tea, sugar, spices».

"Гросер… означает бакалея, – машинально вспомнил он давно забытый школьный английский. – Значит, Англия? Но какая это эпоха?"

Ответ нашёлся сам – прямиком на следующей улице. На старой афише, небрежно приклеенной к шершавому столбу, крупными буквами значилось:

«Christmas Fair. December 23rd, 1882».

Глава 1. "Эпоха Викторианского Лондона"

23 декабря 1882 год.

Артём, словно подкошенный, прислонился спиной к шершавой кирпичной стене, чувствуя, как предательски зыбкой становится почва под ногами. Волны ледяного ужаса затопляли его разум, парализуя способность логически мыслить. Это было… невозможно. Немыслимо. Абсурдно до такой степени, что хотелось разразиться истерическим хохотом. Но упрямые факты, словно тяжелые камни, давили на него, не позволяя усомниться в происходящем. Одежда прохожих, архитектура мрачных зданий, тусклый свет газовых фонарей, даже вычурный шрифт на вывесках – всё кричало в унисон о том, что он переместился не просто в какое-то другое место, а в совершенно иную эпоху, в мир, существовавший лишь в книгах и исторических фильмах. Он, Артём, тридцатидвухлетний офисный работник из Москвы, каким-то непостижимым образом оказался в самом сердце викторианского Лондона.

Мир вокруг него был пропитан терпким ароматом угля и сырой земли, смешивающимся с запахом пряностей, доносящимся из ближайшей лавки. Мороз проникал сквозь тонкую ткань его офисного костюма, заставляя зубы выбивать нервную дробь. Внутри бушевала паника, перемешанная с каким-то болезненным любопытством. Он чувствовал себя чужаком, пришельцем из другой вселенной, заброшенным в чуждый и непредсказуемый мир. Он словно выпал из привычной реальности, словно сон прорвался в явь.

«Нужно успокоиться, – лихорадочно билась мысль в голове. – Нужно взять себя в руки и попытаться понять, что происходит. И главное – как мне сейчас же вернуться обратно». Но логика отказывалась работать в этом безумном калейдоскопе реальности.

– Сэр, вам помочь?

Голос прозвучал так неожиданно, так близко, что Артём невольно вздрогнул, словно от удара током. Он резко выпрямился, сфокусировав взгляд на источнике звука.

Перед ним стояла юная девушка. Её тёмное пальто, украшенное меховым воротником, казалось слишком тонким для этого пронизывающего холода. На голове красовалась аккуратная кружевная шапочка, из-под которой выбивались тёмные локоны. Её лицо, освещённое мягким светом газового фонаря, казалось вырезанным из тончайшего фарфора: правильные, почти безупречные черты, большие, выразительные карие глаза, в которых плескалась искренняя обеспокоенность, и маленький, чуть покрасневший от мороза носик. В её взгляде не было ни тени осуждения или страха, лишь искреннее желание помочь незнакомцу, выглядящему потерянным и растерянным. В эту секунду её лицо казалось ему воплощением викторианской эпохи, увиденной через призму старинных фотографий и романтических новелл.

– Я… – запнулся Артём, внезапно ощутив, как пересохло во рту. Слова отказывались подчиняться, словно иностранные шпионы, затаившиеся в его сознании. Как объяснить, не вызвав подозрения? Как рассказать правду, которая звучала бы как бред сумасшедшего? – Я, кажется… потерялся.

Он произнёс эти слова тихо, почти шёпотом, испытывая странное облегчение от того, что, наконец, хоть что-то смог вымолвить. Ему казалось, что сейчас от его ответа зависело слишком многое, что одно неверное слово может разрушить хрупкое равновесие между реальностью и безумием.

– О, это бывает, – Элиза Хардинг улыбнулась мягко и ободряюще, в её голосе не было ни тени насмешки или превосходства, лишь искреннее сочувствие. – Особенно в канун Рождества, когда все улицы заполнены народом, и легко заблудиться в этой праздничной суете. Вы не здешний? – она слегка наклонила голову, внимательно всматриваясь в его лицо.

– Нет, – с облегчением покачал головой Артём, понимая, что уклончивый ответ – лучший выход в данной ситуации. – Я… приехал издалека. Очень издалека.

В его голосе прозвучала такая неподдельная тоска, такая безысходность, что Элиза на мгновение замолчала, словно прочувствовав чужую боль.

– Тогда вам точно нужна помощь, – наконец произнесла она, отгоняя прочь мимолетную тень сомнения. – Меня зовут Элиза Хардинг. Я работаю учительницей музыки в одной из окрестных школ, и живу неподалёку. Если позволите, я с удовольствием провожу вас до какого-нибудь приличного постоялого двора. Здесь, в этом районе, не стоит бродить одному, особенно в позднее время.

В ее голосе звучала такая неподдельная доброта, такая уверенность, такое искреннее желание помочь совершенно незнакомому человеку, что Артём, словно загипнотизированный, неожиданно для самого себя кивнул. Он не знал, почему доверился этой девушке, почему поверил ее словам. Возможно, это была ее спокойная уверенность, особенно контрастирующие с атмосферой неприязни и подозрительности, которыми был пропитан сам Артём. Возможно, это была просто усталость и растерянность, заглушившие голос разума. В любом случае, отказ от её помощи казался ему сейчас кощунственным, словно он отказывался от единственной протянутой руки в этом кошмарном хаосе времени.

Они неспешно двинулись по узкой, извилистой улице, и с каждым шагом Артём всё острее, всё болезненнее ощущал контраст между двумя мирами – между холодной, рациональной реальностью XXI века и этой завораживающей, но одновременно пугающей атмосферой викторианского Лондона. Словно невидимая стена разделяла его на части, разрывая между привычным комфортом и внезапной, нежданной причастностью к чему-то совершенно иному.

Здесь не было ни ревущих автомобилей, ни слепящих неоновых огней, ни той непрерывной, изматывающей суеты, которая стала неотъемлемой частью его повседневной жизни. Здесь царила другая тишина – не мёртвая и оглушающая, а наполненная тонкими, почти неуловимыми звуками, которые, сливаясь воедино, создавали удивительную, неповторимую симфонию самой эпохи.

Вместо гула моторов слышался лишь тихий скрип свежевыпавшего снега под ногами, хрустальный звон колокольчиков на лошадиных упряжках, доносившийся откуда-то издалека, и еле слышные, приглушённые разговоры прохожих, словно боясь нарушить торжественную тишину ночи. Вдали, словно тихий шепот ангелов, слышались далёкие, завораживающие звуки органа, заполняющие пространство величественными, скорбными аккордами из близлежащей церкви, словно призывающие к покаянию и смирению перед лицом грядущего Рождества.

Воздух был чистым и холодным, наполненным запахом дыма из печных труб, свежей хвои и чего-то пряного, рождественского, доносящегося из открытых дверей лавок. Вместо однообразных коробок многоэтажек над ними возвышались дома из красного кирпича с высокими, узкими окнами, украшенными затейливыми коваными решетками. Вместо безликих толп в одинаковых пуховиках его окружали люди в длинных пальто, шляпах и шалях, чьи лица, освещённые тусклым светом газовых фонарей, казались таинственными и загадочными.

В этом мире время текло медленнее, и даже сам воздух, казалось, был пропитан духом истории, духом тайн и загадок, ждущих своего часа. Артём чувствовал себя не просто наблюдателем, а участником какой-то невероятной пьесы, разворачивающейся прямо у него на глазах. И он, словно потерянный актёр, должен был сыграть свою роль, пока не найдёт способ вернуться в свой собственный, привычный мир.

– Вы дрожите, – заметила Элиза, бросая на него быстрый, но внимательный взгляд. Карие глаза, казалось, проникали сквозь его растерянность, замечая малейшие признаки дискомфорта. – У вас нет тёплого плаща?

В её голосе не было ни укора, ни удивления, лишь искренняя забота, словно он был давним знакомым, нуждающимся в помощи. Этот простой вопрос, прозвучавший в тишине морозной ночи, заставил Артёма почувствовать себя ещё более беспомощным и потерянным. Его тонкий офисный костюм казался совершенно нелепым в этих суровых климатических условиях, словно он явился на бал в пижаме.

– Я… – он запнулся, не зная, что ответить. Как объяснить ей, почему на нём нет нормальной зимней одежды? Как оправдать свою беспечность, которая обернулась таким невероятным приключением? – Я не ожидал, что будет так холодно, – признался он, опуская глаза.

Она остановилась, и Артём невольно замер, гадая, что она предпримет. Элиза медленно сняла с шеи свой широкий шерстяной шарф, искусно связанный узором из кос, и протянула его Артёму.

– Возьмите, – твердо сказала она, не давая времени на возражения. – Рождество – не время для страданий.

Артём инстинктивно хотел отказаться, чувствовал себя неловко и неуютно, принимая столь щедрый подарок от незнакомой женщины. Но её взгляд был таким твёрдым и уверенным, что он молча, с чувством благодарности принял шарф. Неловко обмотал его вокруг шеи, ощущая, как мгновенно разливается по телу тепло. Шерсть, грубая на ощупь, пахла лавандой и чем-то неуловимо домашним, уютным, вызывая в памяти образы забытого детства.

– Спасибо, – прошептал он, чувствуя, как ком подступает к горлу. Этот простой жест доброты, эта искренняя забота тронули Артёма до глубины души, напоминая о тех ценностях, которые он в суете современной жизни почти позабыл.

– Не стоит благодарности, – она снова тепло улыбнулась, и эта улыбка показалась Артёму особенно красивой в свете тусклого фонаря. – Знаете, в эти дни случаются самые удивительные вещи. Иногда человек находит то, что искал, даже если не знал, что ищет.

Она произнесла эти слова тихо, задумчиво, словно говоря не только Артёму, но и самой себе. Её слова звучали как пророчество, как намёк на то, что его путешествие во времени – не случайность, а предопределённость судьбы.

Они свернули за угол, и перед ними открылся вид на небольшую площадь. В центре стояла ёлка, украшенная свечами и стеклянными шарами, а вокруг толпились люди: дети смеялись, а взрослые заставляли их заканчивать кататься на санях и скорее торопиться домой, многие люди обменивались подарками на кануне праздника, а еще музыканты играли весёлую мелодию. Площадь дышала предвкушением праздника, обещая чудо и волшебство каждому, кто переступал её порог.

– Вот мы и пришли, – произнесла Элиза, указывая на ближайшее здание. – Это «The Golden Cockerel». Здесь всегда принимают путешественников.

Отель действительно выглядел уютно и гостеприимно: из его окон лился тёплый свет, вился дымок из трубы, а с порога доносился аппетитный запах свежеиспеченного хлеба. Однако Артём не спешил входить, словно невидимая сила крепко удерживала его на месте. Ему нужно было получить ответ на вопрос, не дававший покоя.

– Почему вы мне помогаете? – спросил он прямо, не отводя взгляда от девичьего лица. – Вы ведь понимаете, что я… не такой, как все здесь…

Элиза на мгновение задумалась, словно подбирая нужные слова, потом тихо, но уверенно ответила:

– Потому что в глазах у вас – тоска. А в Рождество нельзя оставлять человека одного с тоской. Она словно эхом повторила слова тех, для кого Рождество – это не просто праздник, а время милосердия и сострадания.

Её слова, простые и искренние, ударили Артёма прямиком в самое сердце. Он вдруг с поразительной отчетливостью осознал, что за весь год никто – ни коллеги, зацикленные на цифрах и отчетах, ни друзья, погрязшие в своих заботах, ни даже мать – не спросили его, как он по-настоящему себя чувствует. Все говорили о делах, о планах на будущее, о выборе подарков и организации праздника, но никто не заметил, как он постепенно тонет в серой, безрадостной рутине, как гаснет свет в его глазах. И вот, чужая женщина, встреченная им случайно в чужом времени, увидела то, что не смогли увидеть самые близкие люди.

– Мне нужно вернуться, – сказал он скорее себе, чем ей. – Но я не знаю как.

– Вернуться? – Она приподняла бровь. – Вы же только приехали.

– Нет, – он сжал кулаки. – Я долженвернуться. У меня там… дела. Работа. Жизнь.

Элиза посмотрела на него долго и внимательно, словно пыталась прочесть что‑то между строк.

– Иногда, чтобы вернуться, нужно сначала найти то, что потеряно, – произнесла она наконец. – Пойдёмте. Вам нужен горячий чай и крыша над головой. А завтра мы разберёмся с вашим «возвращением».

Внутри гостиницы было тепло и шумно. Хозяин, плотный мужчина с седыми усами, встретил их приветливо:

– Добро пожаловать, мисс Хардинг! И вам, сэр, доброго вечера. Вижу, вы в затруднении?

– Мистер Уэбстер, этому молодому человеку нужна комната на ночь, – мягко, но уверенно сказала Элиза. – Он прибыл издалека и не успел подготовиться к холодам.

– Конечно, конечно! – хозяин тут же засуетился, снимая с крючка ключ. – Третий номер как раз свободен. Тёплый, с камином. Сейчас распоряжусь насчёт горячего ужина и чая.

Артём хотел возразить – денег у него не было совсем, да и оставаться здесь казалось полнейшим безумием, – но Элиза уже кивнула хозяину и с теплой улыбкой повернулась к нему:

– Пойдёмте наверх. Вам нужно как можно скорее согреться.

Комната, которую ему любезно предоставили, оказалась крошечной, но удивительно уютной: деревянный пол был застелен мягким овчинным ковром, в центре стояла массивная кровать, застеленная пуховым одеялом, а в углу комнаты располагался небольшой камин, в котором уже весело танцевали языки пламени, наполняя пространство мягким светом и теплом.

– Вот, – сказала Элиза, снимая с крючка у двери тёплое шерстяное одеяло. – Укройте плечи. А я вернусь через полчаса с горячим чаем. И не вздумайте исчезнуть, – она слегка нахмурилась, придавая своим словам шутливую строгость. – Я ещё не закончила с вами.

– Постойте, – тихо сказал Артём, чувствуя, как к горлу подступает ком благодарности. – Спасибо Вам, – произнёс он искренне, протягивая обратно её вязаную шаль.

Она взяла её, и кротко улыбнувшись, тихо вышла, оставляя после себя лёгкий аромат лаванды и ощущение чего-то нереального.

Артём опустился на стул у камина, глядя на потрескивающий огонь. Пламя играло, рисуя на стенах причудливые тени, и в какой-то момент ему показалось, что среди этих узоров проступает лицо его матери – такое, каким он помнил её в детстве: улыбающееся, с тёплыми глазами. Сердце Артёма сжалось от тоски, и он почувствовал себя маленьким мальчиком, потерявшимся в большом и враждебном мире, нуждающемся в материнской ласке и любви.

«Мама…»

Артём резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нельзя поддаваться иллюзиям, позволять эмоциям брать верх над разумом. Матери здесь нет, и это – лишь игра света и тени, обман его разыгравшегося воображения. Сейчас нужно думать о другом. Нужно найти способ вернуться в свой мир, в свой 2025 год. Но как? Этот вопрос, словно заноза, засела в его голове, порождая новые вопросы и сомнения. С чего начать? К кому обратиться за помощью? И самое главное – возможно ли это вообще?

В дверь тихо постучали, обрывая поток его тревожных мыслей. На пороге стояла молоденькая девушка лет шестнадцати, с румянцем на щеках и лучистыми голубыми глазами. Она держала в руках поднос, на котором красовался дымящийся чайник и аппетитный пирог.

– Ваш чай, сэр, – произнесла она звонким, немного смущенным голосом. – И пирог с мясом – мистер Уэбстер велел передать, что вы, наверное, проголодались с дороги.

Она поставила поднос на небольшой столик и, бросив на него мимолетный, исполненный любопытства взгляд, быстро вышла, оставив Артёма наедине с потрескивающим камином и душистым чаем.

Артём осторожно взял чашку. Аромат мяты и мёда, сладкий и успокаивающий, словно ласковое прикосновение, окутал его, пробуждая давно дремавшие воспоминания: бабушка в детстве, с морщинистым, но таким добрым лицом, всегда заваривала такой чай, когда он простужался или просто грустил. Этот запах, этот вкус напомнили ему о доме, о тепле семейного очага, о безопасности, которую он давно перестал чувствовать. И, сам того не понимая, утомлённый пережитым стрессом, перенесёнными потрясениями и внезапно нахлынувшими воспоминаниями, Артём, прильнув к чашке, крепко уснул, сидя в кресле, словно маленький ребенок, убаюканный колыбелью прошлого.

Уверенный стук в дверь разбудил Артёма, вырывая его из объятий глубокого сна. Ему показалось, что прошло всего одно мгновение, что он лишь на секунду задремал. Но когда Артём открыл глаза и взглянул в окно, то увидел, что за окном уже занимается рассвет, окрашивая небо в нежные пастельные тона. Ночь миновала, уступив место новому дню.

– Можно? – раздался тихий голос за дверью. Артём, немного смущенный тем, что заснул в кресле, поспешил открыть дверь. На пороге стояла Элиза с небольшим свёртком в руках. Она окинула его взглядом, отметив, что мужчина даже не расстелил постель, и сказала:

– Я принесла вам рубашку и жилет, – пояснила она, смущенно улыбаясь. – Мой брат оставил, когда приезжал в прошлый раз. Думаю, вам подойдёт. – И простите, что вчера не принесла вам обещанный чай, мистер Уэбстер об этом позаботился вместо меня, я помогаю одной осиротевшей семье, там болеет маленькая девочка, я не могла её оставить, поэтому и не пришла…

– Не стоит беспокоиться, вы и так мне очень помогли… Я даже не знаю, как смогу отблагодарить вас.

Элиза лишь мило улыбнулась, а затем, молча, она положила аккуратно сложенные вещи на край кровати и села напротив, скрестив руки на коленях. Её взгляд был серьёзен и одновременно спокоен, словно она готова была выслушать его исповедь или решить сложную задачу.

– Теперь расскажите. Кто вы и как оказались на улицах Лондона в рождественский сочельник без денег и тёплой одежды?

Артём замер. Что он мог ей сказать? Правду? Но кто поверит в историю о перемещении во времени через старинные часы в офисном здании?

– Я… не могу объяснить, – наконец произнёс он. – Это звучит просто безумно. Вы мне не поверите…

– В Рождество всё возможно, – она улыбнулась. – Я видела слишком много странного, чтобы отвергать что‑либо сразу. Попытайтесь мне объяснить.

Её взгляд был таким спокойным, таким понимающим, что Артём неожиданно для себя просто начал говорить. Сначала осторожно, подбирая выражения и взвешивая каждое слово, боясь показаться сумасшедшим. Но постепенно, по мере того как он рассказывал свою невероятную историю, страх отступил, уступая место отчаянной потребности выговориться, найти хоть какое-то понимание. Он говорил всё быстрее и быстрее, жестикулируя и сбивчиво перескакивая с одного на другое, пытаясь уместить в короткий рассказ всю ту невероятную череду событий, которые обрушились на него за последние сутки. О старинных часах, найденных на чердаке, о бое курантов, прозвучавшем в момент прикосновения, и о внезапном, необъяснимом перемещении во времени – в другую страну, в другую эпоху!

Элиза внимательно слушала, не перебивая ни единым словом, словно впитывая каждое его слово, каждое движение, каждую эмоцию. Она не выказывала ни удивления, ни недоверия, ни насмешки, лишь внимательно наблюдала за ним своими проницательными глазами. Когда Артём, обессиленный своим рассказом, наконец рухнул в кресло и закончил, она долго молчала, погрузившись в глубокие раздумья и глядя на танцующие языки пламени в камине. Казалось, она пытается осмыслить услышанное, сопоставить его слова с известной ей картиной мира и найти хоть какое-то объяснение этой невероятной истории.

– Значит, вы говорите, что пришли из будущего? – наконец спросила она.

– Да, – подтвердил Артём, глядя ей прямо в глаза. – Из 2025 года.

– И там… всё по-другому? – спросила она с нескрываемым любопытством, словно ребёнок, услышавший захватывающую сказку.

Артём кивнул, вздохнул и, немного помедлив, начал описывать свой мир – мир 2025 года. Он рассказал ей о машинах, которые ездят без лошадей, о свете в домах, который появляется от нажатия кнопки, о телефонах, позволяющих говорить с людьми за тысячи миль, стирая любые расстояния, о полетах в космос и медицинских технологиях. Но, помимо чудес прогресса, он рассказал и о другой стороне медали: о рождественских ярмарках, где продают бездушные пластиковые игрушки и искусственный снег, лишённый тепла настоящей зимы. О людях, которые спешат, захваченные бешеной гонкой за успехом, не замечая друг друга, теряя связь даже с самыми близкими.

– Как странно, – прошептала она. – Мы боремся за то, чтобы каждый ребёнок получил хотя бы кусок пирога на Рождество, а у вас… всё есть, но нет времени на доброту.

Артём опустил глаза. Она уловила суть сказанного точнее, чем он сам мог сформулировать. Поверила, не выставила его идиотом и не вызвала «психушку»…

– Вы должны вернуться, – сказала Элиза твёрдо. – Но сперва, как мне кажется, вам нужно понять, зачем вы появились именно здесь.

– Зачем?

– Да, именно «зачем». Потому что время не играет с людьми в игры. Оно посылает нас туда, где мы нужнее всего. – Она встала и подошла к окну. – Завтра Рождество. А на Кроу‑стрит трое детей остались без родителей. Им некому принести ёлку, некому испечь пирог. Вы говорили, что в вашем времени люди забывают о настоящем Рождестве. Может, вам нужно вспомнить его здесь?

Артём почувствовал, как что‑то сжалось в груди. Дети без родителей… Он вспомнил, как сам в девять лет остался без отца, как мать изо всех сил старалась сделать праздник волшебным, хотя денег едва хватало на еду и оплату коммунальных.

– Что вы предлагаете? – тихо спросил он.

– Помочь им. Сегодня. Сейчас. – Она повернулась к нему, и в её глазах горел тот же огонь, что и в камине. – У меня есть немного денег. Мы купим еду, ёлочные украшения, может, даже маленькие подарки. А вы… вы просто будете с ними. Потому что иногда самое важное – это просто быть рядом в нужный момент.

Он хотел сказать, что совсем не знает этих детей, что у него нет права вмешиваться в их жизнь, что ему нужно скорее вернуться домой… Но слова застряли сухим комом в горле. Он не мог сказать это той, которая помогла ему вчера – абсолютно незнакомому и постороннему человеку, вопреки всему. И вместо возражений, он лишь кивнул:

– Хорошо. Давайте поможем.

Элиза улыбнулась – впервые за вечер по‑настоящему широко, так, что вокруг глаз разбежались весёлые морщинки:

– Тогда не будем терять времени. Собирайтесь, а я подожду внизу. У нас очень много дел до полуночи.

Спустя пятнадцать минут, они вышли на улицу. Снег падал тихо, покрывая мостовую пушистым, серебристым покрывалом. Вдали звонили колокола, а из открытых дверей церкви лился теплый свет и пение.

– Знаете, – сказала Элиза, когда они свернули на узкую улочку, – в детстве я верила, что в рождественскую ночь можно увидеть ангелов. Мама говорила, что они выглядят как обычные люди, но их глаза светятся добром.

Артём посмотрел на неё. В отблесках фонарей её лицо казалось почти неземным, а глаза… да, в них определённо был свет.

– Думаю, – медленно произнёс он, – ангелы и правда выглядят как обычные люди.

Она рассмеялась:

– Вот и отлично. Значит, у нас есть шанс сделать настоящее чудо.

По пути на Кроу-стрит, они заходили в различные торговые лавки, которые были наполнены ароматами домашней выпечки, детскими игрушками и леденцами, все это совсем не было похожим на привычные и блестящие витрины наших современных магазинов, в этих лавках была «настоящая душа»… Элиза с радостью покупала подарки, буквально сверкая от счастья. Она ничего не брала для себя, только лишь детям. Этот жест тронул Артёма до глубины души.

И спустя пол часа ходьбы, они остановились перед маленьким домом с покосившейся вывеской «Crow st., 4». Из окон пробивался тусклый свет, а сквозь стекло можно было разглядеть три силуэта у стола.

– Готовы? – радостно спросила Элиза, поднимая руку к двери.

Артём глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как внутри что‑то меняется.

–