Читать онлайн Избранное: Поэмы, рассказы, стихи бесплатно

Все книги автора: Софья Свиридова

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Из заповедного предела

… Из заповедного предела

Глаголу вечному внемли…
С. Свириденко 1921 г.

Эти строки из письма Александру Блоку – своего рода ключ к жизни и творчеству Софьи Александровны Свиридовой (1882 – ок. 1928). Рассказывая о ее таланте, невозможно избежать таких эпитетов, как «уникальный», «загадочный» и «противоречивый», и они отнюдь не будут преувеличениями. Прекрасно образованная, владевшая пятнадцатью языками, в т. ч. древними, самобытный поэт и проницательный переводчик, она подарила нам первый полный русский перевод одного из «вечных» памятников древней словесности – «Старшую Эдду», песни о богах и героях скандинавского эпоса.

При этом судьба самой Свиридовой сложилась трагическим образом, а её имя надолго оказалось забыто. Она общалась (и переписывалась) со многими деятелями русского Серебряного века, чьи имена у всех на слуху. Однако её собственная биография изобилует «белыми пятнами», вплоть до того, что в дате рождения известен только год, а в дате смерти даже год не известен и датируется приблизительно, по тому, с какого времени о ней перестают поступать сведения. Её произведения были отмечены литературными премиями – но при этом (из её переписки и архивных документов) известно, что она сильно нуждалась и болела, была крайне психически ранима. (Есть соблазн объяснить её положение общими трудностями жизни послереволюционных лет, однако есть сведения, что бедствовать она начала ещё до революции, и объяснения причин тому в сохранившихся источниках не находится). Даже фотографий этой выдающейся писательницы почти не сохранилось. Важная часть её творческого наследия – вторая часть ее перевода «Старшей Эдды» – «Песни о героях» – долгое время считалась утраченной, а после обнаружения не сразу была опубликована[1].

Перевод «Эдды» – без сомнения, самое масштабное и важное в творческом наследии С. Свиридовой, но у неё были и оригинальные произведения: статьи, в т. ч. музыковедческие, касающиеся опер Р. Вагнера, переводы, рассказы, стихи. Они в основном не переиздавались с первых десятилетий ХХ века; возможно, не все они до сих пор обнаружены, т. к. порой публиковались в локальной периодике под псевдонимами. [2]

В настоящее издание вошли другие малоизвестные на сегодняшний день произведений Свиридовой.

В числе самых ярких из них – бесспорно, «Песнь о Сигурде». На ней хотелось бы остановится подробно. Эта поэма впервые увидела свет в 1912 году, и была удостоена Пушкинской премии в 1915 году. Полный перевод «Эдды» была создан двумя годами ранее. Работа над переводом древнеисландского литературного памятника и создание собственного произведения явно дополняют друг друга; но сложно сказать, что в данном случае было «главным» трудом, а что – «подготовительным этапом» для него; скорее всего, работа над этими текстами происходила параллельно.

Древнескандинавская мифология и эпос были известны в России с XVIII века (по косвенным источникам, зарубежным переводам и пересказам), но писателей прежде всего привлекали в них сюжеты, коррелирующие с историей и культурой Руси[3]. Как писала О.А. Смирницкая: «…отношение русской культуры к Скандинавии было при этом всецело эгоцентрическим: Скандинавия интересовала нас не как таковая, а какою она представляется из России. Представлялась же она в двояком и постоянно колеблющемся освещении: с одной стороны, как область, издавна связанная с Россией, как страна, нам соседская и сопредельная, с другой же стороны – как область, находящаяся за пределами ясного видения, как иной, запредельный и непостижимый мир…»[4].

Лишь к рубежу XIX–XX вв. скандинавский универсум начал восприниматься как самоценный. Несмотря на появление переводов из древнеисландской словесности, возрастание количества научных сведений, а также увеличившийся объём знания о современных скандинавских странах и их литературах, романтический миф о поэтическом древнем севере не исчез: героический север со льдами, доблестными воинами, валькириями и фьордами по-прежнему оставался востребованным, и по большей части Скандинавия и Исландия воспринимались через призму романтизированной древности. Поэты Серебряного века воздавали дань древнеисландской и древнескандинавской образности. Известен сонет К. Бальмонта об Исландии; стихи на похожую тематику есть и у Брюсова в большом количестве, и у Бунина, и у Гумилева, даже у раннего Горького – небольшой рассказ «Возвращение норманнов из Англии». Само увлечение северной тематикой присуще и символизму, и неоромантизму, и связано с жаждой обновления, жаждой противостояния низменному реализму…

При этом к сюжету о Сигурде как к самоценной теме для отдельной поэмы в русской литературе рубежа XIX–XX вв., кажется, кроме С. Свиридовой, никто не обращался. Впрочем, ничего похожего на эту поэму, как будто не было в отечественной литературе и в другие эпохи.

Сам сюжет о Сигурде Фафниробойце, Гьюкунгах и проклятом кладе Нифлунгов сохранился в словесности древнегерманских народов в нескольких версиях. Прежде всего здесь надо назвать героические песни «Старшей Эдды», которые явно образуют связный цикл, каждая из них представляет законченный фрагмент этого сюжета; порой одно и то же событие изложено в разных песнях в разных версиях; большинство песней имеет драматизированную форму (полностью или почти полностью сводится к динамичному диалогу между персонажами, что заставляет видеть в них подобие архаичного театрального действа). Важно, что в пергаментном кодексе, содержащем эти песни, есть лакуна: не хватает одной тетради, так что важная часть сюжета о том, как развивались взаимоотношения Сигурда с валькирией Сигрдривой (она же Бринхильд или Брингильда) утрачена. Отдельная версия этого сюжета изложена в древнеисландской «Саге о Вёлсунгах», датируемой XIII веком и относящейся к т. н. «сагам о древних временах» – т. е. текстам, с установкой на вымысел и «экзотичность» предмета изложения. Древневерхненемецкая «Песнь о Нибелунгах» представляет свою версию этого сюжета, где действие перенесено из седой древности в современное её создателю Высокое средневековье.

Отечественной аудитории рубежа XIX–XX вв. этот сюжет прежде всего должен был быть знаком в интерпретации Р. Вагнера.

С. Свиридова хорошо знала творчество Вагнера, помогала переводить либретто его опер на русский язык. В нашем издании помещён её просветительский очерк о тетралогии «Кольцо нибелунга», в котором историческая, культурологическая и музыковедческая информация соседствует с вдохновенным и точным пересказом музыки Вагнера на языке художественной словесности. Даже сугубо научные сведения там излагаются с очень большой экспрессивностью (которая отражается, не в последнюю очередь, в пунктуации и графике: обилии тире и курсивов).

В «Песни о Сигурде» Свиридова «дописывает» недостающие места в сюжете, как это сделал несколько десятилетий спустя Дж. Р.Р. Толкин в «Легенде о Сигурде и Гудрун». Она не скрывает, что в её тексте есть влияние Вагнера, о чём прямо пишет в предисловии к своей поэме.

Филолог-скандинавист О.А. Смирницкая, описывая подход Свиридовой к эддическим песням, охарактеризовала его следующими словами, также применимыми и к «Песни о Сигурде»:

«Знаменательно, что сам синкретизм вагнеровской оперы, в сущности, равнозначен для нее архаическому синкретизму эддических песней, а его германизацию скандинавских сказаний она объясняет тем, что «верно следуя духу народного творчества, всегда восходящему в своих верованиях к глубочайшей древности, Вагнер отнес время действия своей трилогии не к эпохе создания древних сказаний, а гораздо дальше в глубь веков, куда сам народ обыкновенно отодвигает повествование о богах и героях. <…> Свириденко же стремится «в глубь веков», к истокам мифа и героического сказания по праву романтически настроенного поэта и ученицы Вагнера», которого считала «истинным продолжателем традиции».[5]

В «Песни…» есть фрагменты, очень близкие к тексту собственно эддических песней: когда Брингильд рассказывает своему возлюбленному о различных рунах, что соответствует фрагменту с тем же содержанием в «Речах Сигрдривы»; когда она даёт ему напутствия в дорогу, в её советах слышны отголоски «Речей Высокого»; плач Гудрун на похоронах Сигурда является явной отсылкой к «Песни о Гудрун»…

Однако «Песнь о Сигурде» не сводится к переложению опер о Кольце или «Старшей Эдды»; её автор даёт сюжету собственную оригинальную интерпретацию. Главные движущие силы в истории Сигурда и Брингильды – любовь и искупление: союз – и гибель – героев помогают богам преодолеть проклятие золота, тяготеющее над миром. (В древнескандинавских версиях главная движущая сила сюжета – месть за родичей; впрочем, с течением эпох представления о том, кто кому и за кого должен мстить, изменялись, порой значительно). При этом смерть оказывается не абсолютно безусловной, а после неё можно возродиться – и Брингильда и Сигурд соединяются в посмертии:

Исполнилось много, исполнится все.

Богов искупилась вина:

И Сигурда смерть и за Сигурда месть —

Последний проклятия след.

Две жизни великих погибли за нас;

Но здесь возродились они:

Навек неразлучны в чертогах богов,

Друг другу навек отданы.

Эти строки о любви после смерти созвучны другому произведению тех же лет, задействющему древнескандинавскую – а точнее, исландскую – тематику: финалу пьесы Н.С. Гумилёва «Гондла», хотя она увидела свет позже:

Так уйдём мы от смерти, от жизни

– Брат мой, слышишь ли речи мои? —

К неземной, к лебединой отчизне

По свободному морю любви.

При этом персонажи не выглядят нашими соотечественниками начала ХХ века, переодетыми в древнегерманские костюмы. Хотя древнегерманский универсум в поэме не свободен от романтизации, в нём присутствуют такие важные его черты как фаталистичность, нюансированные отношения с богами и представление о продолжении существования в посмертии.

Стихотворная форма «Песни о Сигурде» – силлабо-тонические стихи (изредка с рифмой, в основном не рифмованные); местами их ритм напоминает вагнеровский (хотя нельзя сказать, что те или иные главы поэмы написаны именно «на мотив» той или иной арии из «Кольца нибелунга» – речь идёт именно об общем впечатлении от ритма и экспрессии). Порой размер и ритм отдельных глав можно назвать стилизацией эддического стиха, хотя говорить о полной тождественности эддическим размерам здесь нельзя. В большинстве строк присутствует аллитерация, более или менее заметная. В предисловии к поэме Свиридова ставит вопрос о возможности русского аллитерационного стиха (по образцу древнегерманского). Уместность в русской поэзии аллитерации как несущей конструкции стихотворной строки обосновывается следующим образом:

«Русский язык вовсе не так беден, русское ухо вовсе не так грубо – чтобы не быть в состоянии примениться к своеобразным особенностям аллитерационного стиха. Напротив, русский язык бесконечно богат во всех отношениях и открывает для аллитерационного стихосложения такой простор, что лучшего и желать нечего…»

Надо сказать, что убеждение о невозможности русского аллитерационного стиха существует и поныне, примерно в таком виде, как описано у Свиридовой, и в некоторых кругах оно весьма стойко, – т. е. столетие с лишним спустя эта полемика с противниками русского аллитерационного стиха всё ещё актуальна. Рискну предположить, что спор о самой возможности русского аллитерационного стиха давно уже был бы завершён, если бы «Песнь о Сигурде» и авторское предисловие к ней были более известны читающей публике.

Движение сюжета в «Песни о Сигурде», так же как и в переводе «Эдды» часто передаётся в форме диалогов – что является стилизацией эддических песней, в которых сильно проявлено драматическое начало. Есть мнение, что эти песни исполнялись в виде театрализованных представлений.

В собственных художественных рассказах Свиридовой на древнегерманскую/древнескандинавскую тематику детально описан быт далёкой эпохи и мировоззрение живших в ней людей – но при этом древнегерманский универсум всё же отчасти романтизируется.

В этом смысле показателен следующий фрагмент рассказа «Как возвратился старый орёл»:

«Так в людской жизни первое место принадлежит битве: всего важнее и всего прекраснее честный бой между сильными врагами, где полно и гордо проявляют себя телесная мощь и душевная доблесть, где справляется желанный для храброго праздник крови и славы, на который приветно глядит с небесных высот сам Один, властитель богов, повелитель сражений».

Современный историк или филолог-скандинавист, с высоты своего знания, непременно найдёт в этой романтизированной картине древнескандинавской жизни анахронизмы и ошибки; но в реалистическом художественном тексте современного типа верность фактам, при всей её несомненной важности, всё же не самоценна, а подчинена задаче психологически достоверного изображения человеческих взаимоотношений – которые остаются универсальными. Между прочим, в одном из писем С. Свиридова также утверждает: «Но это все относится к чувству национальному; а на первом плане для меня просто человеческое».

Собственное творчество Свиридовой не исчерпывается одной лишь германо-скандинавской тематикой, в её наследии есть и рассказы о современности. В нашем издании это рассказы «Ель», «Ночевала тучка золотая» и «Без крыльев». Последние два роднит с её «древнегерманскими» текстами общность мироощущения в самом широком смысле: описание живого, творческого и свободного начала (а именно его писатели Серебряного века – и не только они – ищут и находят в древнескандинавском универсуме), которое сталкивается с косным, нежизнелюбивым началом – и так или иначе видоизменяет его. В основе рассказа «Ель» лежит сюжет о возмездии от потусторонних сил, характерный для фольклорной несказочной прозы многих народов. (Действие рассказа происходит среди неприветливого швейцарского высокогорья – но похожие сюжеты есть, например, в скандинавском фольклоре).

В сферу переводческой деятельности Свиридовой попадают не только древняя словесность и тексты, связанные с творчеством немецких композиторов. В архивах сохранилась рукопись переводов стихов Феликса Дана, не издававшихся при жизни переводчицы. Немецкий историк, юрист и литератор Феликс Дан (1834–1912) известен своими монографиями по истории германских народов раннего средневековья и историческими романами о том же периоде. Его эпические стихотворения на исторические и легендарные сюжеты в прижизненном издании названы «балладами», хотя такое жанровое определение может быть спорно. Без сомнения, переводчицу привлекла, кроме бесспорных художественных достоинств этих стихов, также их тематика – романтизированный древнегерманский универсум или пространство средневековых немецких легенд. (Впрочем, у Ф.Дана есть и стихи на другие сюжеты, например, новозаветные). Не исключено, что в их содержании переводчица видела сходство с событиями собственной жизни – или собственным эмоциональным настроем и мироощущением. Г.И. Ганзбург, цитируя перевод стихотворения «Аббат на Валькензé», в котором герой пытается измерить глубину бездонного озера верёвкой, видит в этом сюжете аллегорию изучения творчества Вагнера, которому много времени уделяла Свиридова – и, очевидно, другим сферам её деятельности[6]. В нашем издании мы помещаем избранные из этих переводов.

Также в настоящее издание включены письма Свиридовой – важные источники, которые дают представление о её круге общения (переписка с А. Блоком, издателем Сабашниковым, музыковедами) и воззрениях, а также проливают свет на некоторые неизвестные страницы её биографии.

В настоящем издании тексты публикуются в современной орфографии. В том, что касается транслитерации древнескандинавских имён, издатели предпочли сохранить авторское написание, даже если оно расходится с современной практикой.

Впрочем, в некоторых случаях остаётся лишь строить догадки. Так, о судьбе рукописи «Песни о Сигурде» на данный момент ничего не известно, а в первом издании поэмы транслитерация некоторых древнескандинавских имён может оказаться и не собственно авторской: имя брата Гуннара, в наше время передаваемое как «Хёгни», там имеет вид «Гöгни» или даже «Гогни». Буква «ö» в русской графике, призванная передавать соответствующий звук в европейских языках, использовалась не только Свиридовой (её употребление встречается у Бальмонта в очерках о скандинавских литературах и у Блока).

В издании «Эдды» Свиридова использует уникальную букву «Г» с надстрочным индексом «х» для передачи звука «h» в скандинавских именах[7]. Можно предположить, что в «Песни о Сигурде» также должна была быть эта особая буква, но у типографии, где печаталась поэма, не было соответствующих литер и возможности воспроизвести её. Однако, эта догадка может оказаться и не совсем верна, поскольку принцип транслитерации имён у Свиридовой менялся и, например, главный герой нифлунговского цикла в «Эдде» называется по-русски уже не «Сигурд», а «Сигурдр», с сохранением древнеисландского окончания.

Ольга Маркелова

(Обложка 1-го издания «Песнь о Сигурде»)

Вольный перепев древнего германского сказания

О величайшем из героев, Сигурде,

о заклятом кладе нифлунга

и о роковом кольце Андваранаут

Предисловие

Содержание «Песни о Сигурде» почерпнуто из древнегерманских народных преданий – поскольку они сохранились, главным образом, в древнескандинавских песнях Эдды и прозаических сагах той же древнескандинавской литературы (по племенному происхождению – древненорвежской, а по местонахождению литературных памятников, называемой иногда древнеисландской).

Не вдаваясь в подробности, укажу только вкратце на место, занимаемое в этой литературе циклом сказаний о величайшем и прекраснейшем из германских героев, носящем имя Зигфрида у южно-германских племен и Сигурда (Sigvårdhr) у северян.

Германские племена, вначале все обединенные сходными (быть может, даже одинаковыми) религиозными верованиями, разместились в эпоху переселений (II–V вв.) на большом пространстве. Южногерманские племена, – предки будущих саксонцев, баварцев, швейцарцев и проч. – оказались далеко от северных, потомками которых впоследствии стали норвежцы, шведы, датчане. С течением времени, в зависимости от местных условий, изменялись нравы и язык, изменялись и верованья: между северными и южными различие усиливалось и укреплялось. Древние народные предания, вначале тождественные или близко сходные на севере и на юге – все резче рознились друг от друга. С другой стороны, сношения между народами продолжали существовать; новые предания и верования продолжали переходить от одного народа к другому; южные попадали к северным племенам, и наоборот. На севере, где германские племена (скандинавская ветвь) оказались более обособленными, лучше предохраненными от иноземнаго воздействия, и позже подпали под влияние христианства – создания народного духа, народной поэзии сохранились дольше и в более чистом виде. Некоторые сказания, в своей первоначальной форме утратившиеся у южных племен – были сбережены северными певцами и дошли до настоящего времени в северных песнях. Так было и со сказанием о Зигфриде, победителе Фафнера и его судьбе. Возникло оно по-видимому у южных племен; но последние не сохранили его древнейших пересказов. На севере же эти древние пересказы имеются: в сагах, в прозаических рассказах Снорровой Эдды и в песнях старшей Эдды. Значительно позднее появления Эдды (создавшейся в IX–XI вв., записанной к концу ХII-го в.) в южногерманской литературе появилось произведение, тоже включавшее в свое содержание повесть о Зигфриде: это «Песнь о Нибелунгах». Это произведение – не чисто народная, а литературная переработка старого сказания на новый, средневековый лад, с обстановкой христианского средневековья, во многом не согласующейся с содержанием, создавшимся на несколько веков ранее. Содержание принадлежит эпохе переселения, языческой древности германского мира; «Песнь о Нибелунгах» сохраняет некоторые языческие элементы – воззрения, поверия, обычаи – но примешивает к ним совершенно иные черты: средневековое рыцарство, христианский культ и т. д. Многие эпизоды старой повести выпущены, другие искажены всецело или отчасти. К древним сказаниям о Зигфриде, Победителе дракона, о проклятом кладе – примешаны события средневековой хроники одного из франкских королевских дворов.

Я только вскользь упоминаю здесь об этом произведении, в виду несомненной связи его, по происхождению, с древним сказанием о Зигфриде-Сигурде; к нему не имеет никакого отношения задуманное и выполненное мною по мере сил объединение в одну поэму всего цикла разрозненных сказаний о Сигурде. Разрозненными они оказываются и в древнескандинавской литературе: и песни, и саги дошли до нас в неполном виде. В древний сборник, которому присвоено название Старшей Эдды входят в настоящее время не все имевшиеся в древности песни о Сигурде. Определенно доказан тот факт, что и из вошедших в сборник утратилось очень многое. Те песни, которые имеются у нас, не представляют собой последовательно развивающейся эпопеи. Они возникли в разное время, созданы и записаны различными авторами, иногда в связи друг с другом, иногда независимо одна от другой, порою дополняя одна другую, порою же передавая различные, взаимно исключающие друг друга варианты сказания; они переполнены пропусками, искажениями текста, прозаическими дополнениями позднейших пересказчиков[8]. Пропуски отчасти восполняются тем, что можно почерпнуть из саг: главным образом из Саги о Волсунгах.

Мною не имелось в виду восстановить в своей поэме подлинную форму древнего сказания. «Песнь о Сигурде» – самостоятельное произведение, в котором я поступаю с древними сказаниями так же, как это зачастую делали древние рапсоды и пересказчики: соединяю в одно различные песни, по своему комбинирую их, замещаю пробелы дополнениями, заимствованными из других источников, выбираю те или другие из несовместимых вариантов сказания, иногда соединяю в одно две версии, и т. д. Местами я очень близко следую Эдде, приводя без изменения длинные ряды строф подряд: так, разговор Сигурда с Фафниром (почти сплошь), предсказания птиц, ряд бесед Сигурда с Регинном, первые слова, которыми обмениваются Брингильда и Сигурд, предсмертное прорицание Брингильды – представляют собой очень точный, нередко подстрочный перевод соответствующих отрывков Эдды[9]: целая песнь «Helreidh Brynhildar» включена мною почти без всяких изменений, в главу: «О странствии Брингильды в мир умерших». В других случаях напротив, мне приходилось пополнять и разрабатывать текст Эдды, восполняя пропуски и вводя в текст то, что в Эдде оказывалось в виде прозаических вставок пересказчиков. Материал, которым я пользуюсь, вообще гораздо шире цикла песен о Сигурде, но строго ограничивается пределами известного идейного круга: мифологического и героического мира древнегерманского духа, поскольку он отразился в Эдде и эддической литературе. Почти все, что взято мною не из цикла относящегося к Сигурду – почерпнуто из других эддических песен или саг. Мотив появления Норн у колыбели новорожденного героя – заимствован из цикла песен о Гельги; ряд наставлений Одина – из песни «Нåvаmål», в той части ее, которая считается собранием изречений Одина; мифические сведения о Валгалле, о подземном царстве, о богах и исполинах – почерпнуты из Снорровой Эдды; и т. д. В тех немногих моментах поэмы, которые принадлежат исключительно и всецело мне (как напр., весь диалог Брингильды с Гэль и пробуждение Сигурда) – мною постоянно имелось в виду не допускать ничего, что не находилось бы в строгом соответствии с содержанием и духом Эдды; насколько я могу судить об этом после многолетнего тщательного изучения Эдды по подлинному древнескандинавскому тексту и ознакомления с научными разборами этого памятника. Результатами моего многолетнего труда являются: с одной стороны – мой перевод песен Эдды, впервые появляющейся полностью на русском языке, с другой – оригинальная «Песнь о Сигурде». Последняя, как видно уже из предыдущего, во многом близка Эдде; в ней мне хотелось достичь между прочим, полного слияния вошедших туда отрывков Эдды с моим самостоятельным эпическим построением. Предоставляю знатокам древнескандинавского эпоса судить о том, насколько успешно выполнена эта задача. С внешней стороны, я строго придерживаюсь всех эпических особенностей Эдды, из которых наиболее характерными являются: 1) деление на строфы (всегда замкнутые, обособленные, так что предложение никогда не переходит из одной строфы в другую, редко даже из одной строки в другую), 2) преобладание диалога над эпическим повествованием, причем драматические реплики распределяются обыкновенно по строфам, лишь изредка распространяясь на ряд строф, и по большей части слагаются в виде вопросов и ответов между двумя действующими лицами; и, наконец, характерный древнегерманский стих, построенный главным образом на аллитерации в соединении с определенным чередованием ударений. На аллитерации приходится здесь остановиться подробнее в виду малого знакомства с ней русских читателей; (хотя примеры ее имеются в старой русской поэзии и – в виде случайного элемента – также в новейшей русской литературе. Аллитерация в древнегерманском стихе состоит в созвучии согласных на начальном слоге (Anlaut), являющемся в германских наречиях всегда ударенным слогом. Конечно, в последней особенности и заключается, собственно, значение аллитерации, неразрывно связанной с ритмом стиха; всякая стихотворная форма рассчитана, прежде всего, на слуховые впечатления (в частности, это нужно сказать о древнегерманском стихе, так как сложенные им песни пелись и пересказывались задолго до того, как стали записываться и читаться); для слуха имеет значение не распределение слов в стихе, но распределение ударений[10] (также долгих и кратких слогов, если таковые имеются в данном языке). В языке, допускающим разнобразные ударения, подобно русскому (или современному немецкому) естественно поэтому строить аллитерацию на созвучии ударенных слогов – независимо от места данного слога в слове. Звучность и отчетливость стиха от этого нисколько не страдает. В таком именно виде я применяю аллитерацию как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде».

Трудности этой задачи – систематического применения аллитерации в русском стихе – таковы, что мне далеко не везде удалось в равной мере справиться с ними. Я вполне отдаю себе отчет в том, насколько несовершенны многие из моих аллитерационных стихов; местами (в особенности, в тех строфах, где мне хотелось возможно ближе придерживаться слов Эдды) мне приходилось прямо жертвовать тонической аллитерацией в каждой строке, довольствуясь ассонансом и общей созвучностью слов для некоторых строк. Сознательно подчеркиваю это обстоятельство, в виду естественно могущего возникнуть вопроса: нужно ли было, при таких условиях, вообще придерживаться аллитерации? Стоило ли труда добиваться сохранения этой особенности, раз автор сам признает, что оказался не в силах применить ее в совершенстве, без отступлений? Тем более, что до сих пор еще приходится зачастую слышать утверждение, будто «современный русский язык не приспособлен к аллитерации», якобы даже «русское ухо» не может ее воспринять.

В ответ на это я повторю то, что мне пришлось уже раз высказать в предисловии к моему переводу Эдды.

Русский язык вовсе не так беден, русское ухо вовсе не так грубо – чтобы не быть в состоянии примениться к своеобразным особенностям аллитерационного стиха. Напротив, русский язык бесконечно богат во всех отношениях и открывает для аллитерационного стихосложения такой простор, что лучшего и желать нечего. Что до «русского уха» и его способности к восприятию аллитерации – то я, конечно, не предполагаю, что каждый русский читатель сразу, без навыка, уловит гармонию всякой аллитерации, даже слабой (с созвучием немногих и не находящихся рядом слогов).

Но я утверждаю, что решительно всякий должен заметить аллитерацию, напр., в следующей строке:

Кровного бранного братства обряд.

Подобные сочетания с усиленной аллитерацией я стремлюсь вводить возможно чаще, как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде». Несколько примеров:

На «с»:

«Сигурд веселый, Сигмунда сын».

на «д»:

«С детства недаром так дерзок твой дух».

на «м»:

«Смерти не минет отмеченный муж».

на «б».

«Бой мне забавой любимою был»…

Приведенных примеров достаточно, чтобы показать, насколько достижима в русском языке аллитерация, заметная для самого неподготовленного слуха.

Менее заметны перекрестные аллитерационного созвучия, напр., (на «б» и «в»).

Там быстрые воды свой бег прерывали.

И еще менее привлекают внимание созвучия с бедной аллитерацией, где согласуются все два слова, отдаленные друг от друга, напр.:

«Всем сердцем я чуял, что Сигурд невинен».

Конечно, неподготовленный читатель не сможет отдать себе отчет в подмеченной особенности и назвать ее «аллитерацией»; но ведь это совершенно не важно. Важно, чтобы сама звуковая особенность была замечена; а это всегда имеет место при подобных случаях – сильной и повторной аллитерации. При чтении же целого произведения, написанного аллитерационным стихом – у читателя очень быстро является привычка улавливать это созвучие согласных – даже там, где оно выражается гораздо менее резко, чем в приведенном примере. Совершенно несомненно, что русскому уху нисколько не чуждо благозвучие таких аллитерационных сочетаний, как «вольные воды», «темные тени», «буйная буря» и т. д.

Признав, что аллитерация в русском стихе возможна и заметна, остается ответить на основной вопрос, с которым мне неоднократно приходилось сталкиваться: на что нужна эта русская аллитерация? Можно ответить, что введение аллитерации оправдывается эстетическим мотивом, т. е. ея красотою. Но по моему глубокому убеждению, вопрос о красоте аллитерации всегда будет решаться чисто субъективно. Для меня лично не подлежит сомнению высокая красота аллитерационного стиха (на любом из языков, в каких только мне случалось встречать его) – красота в некоторых случаях более строгая и более утонченная, нежели красота рифмованных стихов. Вероятно, найдутся и приверженцы противоположного мнения – как находятся же ненавистники рифм, серьезно предпочитающие нерифмованный стих всякому иному. Но по отношению к таким произведениям, как перевод или свободная обработка древнегерманского эпоса, какой является «Песнь о Сигурде» – вопрос о красоте аллитерационного стиха не имеет решающего значения, и вот почему. Если о красоте аллитерации можно спорить, то никакие споры немыслимы по отношению к ее глубокому своеобразию. Это своеобразие так сильно, оно налагает такой ярко-оригинальный отпечаток на все древнегерманское стихосложение, что устранить аллитерацию значило бы лишить его характернейшего основного элемента[11]. Поэтому автор, желающий приблизить свое произведение к древнегерманским образцам, обязан, по мере возможности, держаться аллитерационного стиха. Не беда если между читателями возникнут разногласия относительно большей или меньшей красоты этого стиха – во всяком случае, все читатели почувствуют его оригинальность, своеобразный звуковой «лад» органически присущей его древнегерманскому источнику.

Мне хотелось дать – впервые на русском языке – наряду с переводом подлинной Эдды, самостоятельное произведение, которое по возможности приближалось бы к Эдде не только по содержанию, по миросозерцанию, по настроению, но и по форме, по стиху, по ритму, по всей манере изложения. Помимо деления на строфы и диалогической формы я соблюдаю и столь характерную для Эдды замкнутость строф и строк: почти всегда фраза заканчивается в одной строке, каждое предложение точно отчеканено, нигде нет длинных периодов или переплетения придаточных предложений столь любимого латинским и итальянским эпосом. Мне хотелось также сохранить и язык Эдды, этот своеобразный, изумительный по соединению силы и сжатости язык – опять таки специальная особенность древнегерманскаго эпоса, не имеющая подобий ни в какой другой поэзии. Словно эти песни слагались среди битвы, когда нет времени на пространные беседы, когда каждое слово дорого и говорится только то, что должно быть сказано. Никаких длиннот, никаких замедляющих риторических отношений: сильная, краткая, определенная речь. Эта поразительная сжатость эддического языка – одна из главных трудностей, представляющихся переводчику или подражателю Эдды[12], и я нисколько не заблуждаюсь относительно того, насколько редко мне удалось вполне преодолеть ее. В этом эпосе все описания сокращены до минимума – на первом плане действие, переживания и события; нет в мире эпоса, который настолько приближался бы к драме, как именно песни Эдды. Только в двух случаях эддические поэты допускали более широкое развитие повествования, не скупились на яркие эпические краски: когда дело касалось боя или моря. Битва и море – охватывали всю жизнь древних викингов той поры, когда слагались песни Эдды: битва была главным и высшим делом жизни, море заслоняло всю остальную природу для этих питомцев бурных вод и бурного воинственного существования. Об этом существовании я ниже скажу еще несколько слов. Здесь я указываю лишь внешнюю особенность Эдды, которую я посильно воспроизвожу и в «Песни о Сигурде». Морю и битве и посвящены в моей поэме наиболее длинные отступления от хода повествования (в V-й и VII-й гл.). Подражанием Эдде обусловлена и та крайняя простота языка, которой отмечена моя поэма. В нее сознательно не допущено ничего, что выходило бы за границы круга представлений и выражений эддической поэзии. Нет ни одной строки, ни одного слова, к которому мною не применено было бы мерило: могло ли такое выражение встретиться в песнях Эдды? И при малейшем сомнении, спорное выражение или оборот исключались – какими бы подкупающими они ни казались с художественной стороны. Непосредственно из Эдды почерпнуты все сколько-нибудь смелые метафоры, в частности, такие эпитеты как «роса сражений» – кровь, «водяной конь» – корабль и т. д. Само собой разумеется, что я стараюсь придерживаться в своей поэме по возможности чистого русского языка, допуская местами архаизмы, но тщательно избегая всяких явно заимствованных слов как-то «иллюзия», «фантазия», «герой», «грация», «луна» и т. д. Как бы ни «обрусели» подобные слова, они непригодны в эпическом произведении, выдержанном в простом и старинном стиле. Допустимы в данном случае лишь скандинавские заимствования – взятые из того же источника, откуда почерпнуто содержание поэмы; и то лишь в тех словах, которые характерны и непереводимы, как напр., «руны», «валькирии» и т. п. Чтобы покончить с вопросом о форме «Песни о Сигурде», замечу, что я следую эддическим образцам и в употреблении рифм: допускаю их лишь очень редко и в виде привходящего элемента – как то встречается местами и в Эдде[13]. Постоянная комбинация рифм и аллитерации – в том виде, как ее применил напр., Ф. Дан в своей «Lied der Walküre» – была бы, по всей вероятности, красивее с обыкновенной точки зрения, и технически не слишком затруднила бы меня; но она сразу лишила бы поэму ее общности с своеобразным складом Эдды, достигаемой применением – почти сплошь – только аллитерационного стиха. Само собой разумеется, что эддическим образцам я следую и в выборе ритма. В Эдде ритм иногда меняется в течение одной и той же песни; но всегда преобладают определенные комбинации ударений (чаще всего близкие к дактилю и амфибрахию), которые я и стараюсь воспроизвести в русском стихе.

В общем – повторяю еще раз – целью моей (поскольку вообще можно говорить о «цели» художественного произведения, которое в конце концов возникает всегда как нечто самодовлеющее было создание законченной и цельной передачи древнего сказания в форме, наиболее сродной самому содержанию: в форме эддической песни. Несколько лет тому назад авторитетный знаток германской филологии, проф. Ф.А. Браун, в своем – едва ли не слишком лестном для меня – отзыве (в «Вестнике Европы») о моей поэме в прозе «На Севере» высказался следующим образом: «…это подлинная по содержанию и настроению древняя сага, задуманная как бы современником событий…» Если бы аналогичное впечатление – подлинной древней песни – получилось от моей «Песни о Сигурде», моя главная цель была бы достигнута.

Мир Эдды почти что вовсе незнаком русскому читателю; между тем это мир, с которым стоило бы познакомиться – и не с культурно-исторической, а с чисто художественной стороны[14]. Стоило бы, может быть, в большей степени, нежели изучать те зачастую сомнительные продукты современной скандинавской литературы, на которые за последнее время начинает распространяться «мода» у русского читателя. В древнескандинавской поэзии – бесконечное богатство художественных красот, красот вечно-человеческих, имеющих непреходящую мировую ценность. Говорю это не рrо domo sua: все, знающие Эдду, согласятся со мной. Это огромный и неисчерпаемо богатый мир.

Здесь кстати нельзя не упомянуть об одном недоразумении, в высшей степени распространенном среди читающей публики. Мир германских преданий – в особенности северных – многим представляется областью туманного мистицизма, бесплотных фантазий, сложной и запутанной символики. Такой взгляд глубоко ошибочен по отношению к древнейшим германским сагам и к песням Эдды. Тем и другим вовсе не присущи мистицизм и туманность, появляющиеся в северной поэзии гораздо позднее – в творениях средневековых скальдов, – в особенности же процветавшие в легендах и верованиях кельтов; а не у тех германских племен, которые дали нам Эдду.

Эдда – создание боевой эпохи, бурной и деятельной; не созерцательной и фантазирующей. Мотивы ее песен возникали в эпоху переселения народов, великих войн и культурных кризисов; самые песни слагались в век викингов – и в них отразилась буйная, яркая, мощная, боевая жизнь.

Это мир реальной жизни, подчас грубой, но могучей человечности, здоровой силы и необузданных страстей, мир деятельной воли и мужества.

Удары боевых мечей о крепкие брони, гордый бег корабля к чужим берегам за добычей и славой, шипение пенного меда в тяжелых заздравных рогах, скрип зерна под каменным ручным жерновом – вот образы и обстановка этих сказаний: битвы, походы, тяжелый труд, опасные охоты, шумные пиры… Все сильно и ярко, все дышит жизнью.

Боевые раны до костей, праздничные здравицы допьяна; струны, лопающиеся под рукой вспылившего певца, кольчуга, разрывающаяся от порывистого дыхания разгневанного витязя… Громкий голосистый хохот вместо мистической улыбки средневекового видения; яркий свет и вольный воздух вместо трепетного сумрака средневекового храма. Бесстрашное, презирающее смерть мужество, суровая доблесть и бодрая жизнерадостность; миросозерцание в высшей степени положительное и деятельное; и, как идеал посмертного блаженства – не туманные чертоги расплывчатого созерцательного рая, а крытая золотыми щитами Валгалла, где властитель богов наделяет своих избранников добрым оружием и ежедневно водит их в битву, чтобы после жаркого боя вернуться в светлый чертог для веселого пира, для песен и мудрых бесед…

Нельзя не признать, что такая обстановка была бы неподходящей рамой для бесплотных мистических вдохновений. Конечно, элемент отвлеченной сознательности существует и в этом мире: в загадочных прорицаниях древних ведуний, в вещей мудрости Норн и Одина.

Глубина и сложность не чужды этой мудрости, в особенности там, где дело касается вечных мировых тайн, происхождения и участи миров. Но в этих глубоких и сложных созданиях германского духа – на первом плане не мистическия фантазии, а твердая, последовательная, логичная мысль, ищущая истины. И отвлеченная мировая философия уравновешивается богатым запасом практической мудрости – ясной, трезвой, мотивированной. Даже в религиозной области мистицизм почти совершенно чужд древнегерманскому язычеству: культ и обрядность просты, доступны каждому; не существует класса жрецов, хранящих тайну божественного откровения. Всякий полноправный член народной общины сам приносит жертвы богам и совершает обряды. Разумеется, в обрядах есть символика, в верованиях есть элементы таинственного; но то и другое не на первом плане, общий тон мировоззрения остается реальным и простым. Волшебное и сверхъестественное фигурирует в германских преданиях в той же мере, в какой мы видим его в древних преданиях всех племен. Символическая подкладка некоторых саг – хотя бы о том же заклятом кладе и роковом кольце Андваранаут отличается, по большей части, строгой простотой, очень далекой от той фантастической запутанности, какая характеризует, например, легенды древнего Востока.

Утверждения вроде того, что «Нам, русским, не свойственна эта германская символика» – могут исходить лишь от лиц, совершенно незнакомых не только с германскими, но и с русскими народными сказаниями. Представлению о Кольце, заключающем в себе власть над всем богатством мира – нисколько не уступают в «символичности» многие образы русских былин; хотя бы та малая торбочка Микулы Селяниновича, в которой заключена «вся тяга земная»…

Но в особенности следует помнить, что символическое значение какого-нибудь образа или сказания – нисколько не мешает им быть яркими и жизненными.

Образы Эдды и близких к ней саг – это живые фигуры, существа из плоти и крови; отнюдь не безличные аллегории какой-нибудь средневековой мистерии. Все «действующие лица» древнего языческого эпоса отличаются яркой определенностью. Это типы, характеры с отчетливо выраженной индивидуальностью.

Какой богатый материал дает Эдда для ознакомления с религиозным миром древнегерманского севера, с бытом, нравами и всем культурным строем данной эпохи – об этом нечего и говорить.

Для современной русской публики, интерес к Эдде должен быть повышен, между прочим, тем, что именно из этого древнескандинавского эпоса почерпнуты основные элементы того гениального музыкально-драматического произведения, которое за последние годы так глубоко завладело художественной модой северной столицы: я говорю о трилогии Вагнера «Кольцо Нибелунга». Этому произведению Эдда дала его образы, дала значительную часть не только внешней фабулы, но и глубокой религиозно-философской подкладки. Я не могу здесь останавливаться на разборе соотношения между Вагнером и его древним эпическим источником[15], но считаю необходимым подчеркнуть, что если гений композитора-поэта и овладел с изумительным совершенством избранным материалом – то и материал в данном случае был вполне на высоте создаваемого произведения. Это богатая, обладающая мировым значением идейная сокровищница, из которой черпали подобно Вагнеру многие поэты – не говоря уж о художниках – и Геббель, и Эленшлегер, и Дан, и Корнелиус, и множество других… и еще можно черпать без конца[16].

Мне следует упомянуть здесь, кстати, о том вполне сознаваемом мной влиянии, которое оказало «Кольцо Нибелунга» Вагнера на мою «Песнь о Сигурде». При общности сюжета, при общности источников – т. е. саг и песен Эдды – вряд ли какой-либо автор может надеяться избежать подобного влияния со стороны такого грандиозного произведения, как «Кольцо Нибелунга». И я предпочитаю прямо указать на два момента в моей поэме, определенно навеянных Вагнером, несмотря на их понятную близость к Эдде. Это, во-первых, начало главы О том, как Сигурд сковал себе меч, – непосредственно вдохновленное песнями Зигфрида за ковкой меча во втором дне вагнеровской трилогии; во-вторых, песнь валькирии в VII-й главе, вложенная мной в уста Брингильде и навеянная знаменитым вагнеровским полетом валкирий, самый ритм которого почти в точности сохранен мною. Эта песнь первоначально являлась самостоятельным произведением, посвященным в рукописи гениальной артистке Фелии Литвин, единственной в своем роде воплотительнице величавых эпических образов Вагнера, и в частности идеальной во всех отношениях исполнительнице Брингильды. Да простят мне это упоминание, ненужное в настоящем предисловии, но вызванное неодолимым желанием лишний раз вспомнить о великой сценической художнице, которой, в смысле живого понимания не только образов Вагнера, но и вообще германского героического эпоса – обязаны многим и русская публика, и автор этой книги…

Те могучие прекрасные образы, которые встают во всей своей первозданной силе перед читателем Эдды, послужили прототипами эпических «лиц» моей поэмы. Меня вдохновляла великая вечно-юная мощь древних германских сказаний, многие годы любимых и изучаемых мною. На почве этого труда выросла моя «Песнь о Сигурде» – и да поможет мне Один, покровитель скальдов, дать почувствовать в ней, хотя бы немногим, красоту того мира, который был ее духовной отчизной.

С. Свириденко.

Песнь о Сигурде

Слава Властителю, грозному Одину
Бурь Повелителю, Богу сражений
Скальдов наставнику, песен Отцу!
Быль зачинается давняя, древняя,
Песнь запевается вещая, вечная —
Славное слово минувших веков.

I

О том, как Сигурд родился

Реяли с криком орлы по поднебесью,
Звезды дрожали, на тверди зажженные;
В море вздымались шумящие воды,
Грозно гремел над бурунами гром:
Витязь великий на свет народился —
Сигурд могучий, Сигмунда сын.

Сигмунд не видел наследника сильного.
Многие ночи, врагами поверженный,
Не успокоенный, не отомщенный —
Спал под могильным курганом боец.
И одиноко во вдовьем жилище
Гйордис лежала, Сигурда мать.

Выслав усталых служанок из горницы,
Гйордис омыла дитя светлоокое,
Тканью льняною его обернула,
В щит боевой положила его;
Хочет обычай, чтоб был колыбелью
Сыну отважных щит боевой.

Не созывала вдова своих родичей,
Праздничных яств и медов не готовила…
Пали все близкие в распре кровавой:
В тихом чертоге не ждали гостей.
Мать не ждала для младенца подарков —
Ценных запястий, пышных мехов.

Но небывалое Гйордис изведала.
Гостьи нежданные, гостьи незванные
Двор посетили; и псы не залаяли,
Не открывалась дубовая дверь:
В полночь глухую вступили в жилище
Страшные Сестры – Девы судеб.

Вещие, вечные, Норны полночные,
Воли вселенской великие вестницы —
Нить бесконечную, нить роковую
Грозные девы для мира прядут:
Жребии жизни и жребии смерти,
Участь богов и долю людей.

Норны не знают ни гнева, ни жалости,
Норны не знают ни мести, ни милости,
Норны не внемлют мольбам и проклятьям;
Их приговор неизменен вовек.
Ход бытия направляют их руки,
Слепо послушны вечной Судьбе.

Край их – под Ясенем, мир осеняющим,
Первая Урд: ей подвластно минувшее;
Нить настоящего Вэрданди держит,
Тайну грядущего ведает Скульд.
Гйордис была между смертными первой
Слышавшей голос страшных сестер.

Тихо втроем вкруг щита они стали,
Нитью своею его окружив;
Жребия пряжу свивая заветную,
Вещую речь повели чередой.

Урд:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего брошено в мир;
Жизнь появилась, наметился жребий,
Избрано время, срок наречен.
Славен был Вольсунг, сын высшего бога;
Славен был Сигмунд, наследник его,
Ныне настала пора для славнейшего —
Сигурд родился, Сигмунда сын.

Долго копилось наследие славы;
Многое ждало рожденья бойца.
Многое минуло, многое сгинуло —
Новому ныне нужен почин.

Вэрданди:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего зреет во тьме.
Жизнь начинается, жребий слагается,
Время подходит – срок настает.

Чую я силу и чистое сердце,
Щедрые руки и радостный нрав;
Мощь безграничную, смелость безмерную;
Дивную доблесть; детский задор…

Ждет избавителя клад заповедный;
Взять его может лишь Сигурда мощь.
Подвиги славные ждут совершителя:
Должен свершить их Сигурд один.

Скульд:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего плод принесет.
Жизнь проживется, исполнится жребий;
Время минует – кончится срок.

Будешь ты, Светлый, всех витязей выше,
Солнцу весеннему равный красой!
Страха вовеки твой дух не изведает,
Все твоей силе дастся легко.

Радостен будет твой путь лучезарный,
Будет победою каждый твой бой.
Даст твой удел тебе счастье чудесное.
Сигурд веселый, Сигмунда сын!

Урд:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего брошено в мир.
Жизнь появилась, наметился жребий,
Избрано время – срок наречен.

Сигмунд гордился дружиной и ратью,
Славен был меч его – Одина дар.
Пали дружинники, пали соратники;
В схватке последней меч был разбит.

Андвари тешился золотом светлым;
Боги на гибель похитили клад!
Проклят он был беспощадным проклятием
Всем, кто владел им – гибель принес.

Вэрданди:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего зреет во тьме.
Жизнь продолжается, жребий свершается,
Время проходит – близится срок.

Юному Сигурду рати не надо:
Сила растет в нем на многих бойцов.
Целы обломки меча заповедного —
Дремлет в булате древняя власть.

Золото Андвари – зла достоянье;
Тьмы Победитель свободен от зла!
Сила проклятия – сила не вечная;
Есть ей граница, есть ей конец.

Скулд:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего плод принесет.
Жизнь проживется, исполнится жребий,
Время минует – кончится срок.

Сам ты свой меч воскресишь себе, Сигурд;
В бой ты пойдешь с ним пятнадцати зим.
Божеский дух ты добудешь в союзники —
Жизни блаженство в нем ты найдешь.

Сломишь ты, Сигурд, проклятия силу,
Клада заклятого власть разобьешь.
Мощью твоею неправды исправятся,
Радостный витязь, светоч побед!

Урд:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего брошено в мир.
Жизнь появилась, наметился жребий;
Избрано время – срок наречен.

Многих сгубило проклятие клада,
Сеяло долго вражду и раздор;
Но не насытилось жадное жертвами —
Мало всех мертвых было ему.

Жертва последняя избрана Роком, —
Жертвы такой не бывало вовек!
Более страшной утраты не видано,
Большего горя мир не терпел.

Вэрданди:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего зреет во тьме.
Жизнь завершается, жребий слагается;
Срок истекает, – время не ждет.
Вслед за победою близится гибель.
Радостной юности грозен закат!
Счастье великое слито с невзгодою;
Жизни цветущей нить коротка.

Связана с верностью злая измена,
Доблестный дух – не защита от чар…
Прав и преступен обманщик обманутый!
В смерти единой – должный исход.

Скульд:

Тянется нить и сплетается тайна!..
Семя грядущего плод принесет.
Жизнь завершится, исполнится жребий;
Время минует – кончится срок.

Станешь ты, Сигурд, безвинно виновен;
Смоется смертью обман и вина.
Смерть возродит тебя вновь Победителем,
Честным и чистым, чудом святым!

Имя твое торжествующим светом
Мир озарит и века покорит.
Витязя славного, Сигурду равного
Больше не будет в битвах земных!

Кончили, – смолкли – и сгинули Вещие.
Двинулась по небу мгла предрассветная…
В двери войдя, увидали служанки
Гйордис на ложе, с холодным челом.
Видевший Норн – не увидит рассвета:
Сигурд на утро стал сиротой.

II

О том, как Сигурд рос у Регинна

Средь чащи дремучей зеленого леса.
В глубокой трущобе пещера была;
Там жил в одиночестве Регинн лукавый,
Волшебник умелый, искусный кузнец.

Несчетные зимы жил Регинн в пещере.
Однажды надолго покинул он лес;
Вернувшись, принес он младенца с собою,
И стал его в старой пещере растить.

Не родич был Регинну юный питомец:
Сын Гйордис и Сигмунда рос у него.
Знал старый кудесник, что Сигурд избранник,
Что ждет его в мире великий удел.

Он с хитрым расчетом младенца похитил:
Немало он замыслов тайных питал.
Славнейшего в свете, любимца победы —
Хотел воспитать он на пользу себе.

Дитя на свободе росло беззаботно;
Все твари лесные любили его.
И весел был Сигурд, как вольная пташка,
И был он прекрасен, как в небе заря.

Сверкающим золотом кудри струились,
И в чистых очах были солнца лучи;
Всем Вольсунгам боги красу даровали—
Но Сигурд красою их всех превзошел.
Стал Регинн учить его разной работе, —
Но в темном жилье не сиделось ему…
Бросал он работу для буйной забавы;
С беспечною песней он в лес убегал.

И рос он так скоро, что Регинн дивился;
С годами стал крепок, как дуб молодой.
Шутя, вырывал он деревья с корнями,
Железные полосы пальцами гнул.

Когда же в расцвете ликующей силы,
В пятнадцатый раз он увидел весну, —
Стал лес ему тесен как стены пещеры,
И Регинна начал допрашивать он.

Сигурд:

Поведай мне, Регинн, где край мой родимый?
Как звался отец мой, и кто моя мать?
Не раз уж напрасно просил я ответа;
Теперь же всю правду откроешь ты мне! —

Регинн:
Отец твой был Сигмунд, из Вольсунгов родом;
Не видевши сына, погиб он в бою.
На свет родила тебя гордая Гйордис;
К полудню отсюда – отчизна твоя.

Сигурд:
—Поведай мне, Регинн, скажи мне скорее:
Кто мстителем был за отца моего?
Найду ли в отчизне я родичей кровных,
Соратников Сигмунда, храбрых друзей?

Регинн:

Все близкие пали с воителем вместе,
И некому было за них отомстить;
Разбила судьба его меч заповедный —
Куски лишь остались от стали клинка.
Нигде не найдешь ты наследных владений,
Младенца родив, умерла твоя мать:
Тебя я унес из хором опустелых,
И недруги предали двор ваш огню.

Сигурд:

Поведай мне, Регинн, скажи мне скорее:
Как имя того, кем отец мой убит?
Живет ли на свете тот недруг поныне,
Где двор его крепкий, в какой стороне?

Регинн:

Повержен был Сигмунд воителем Лингви.
Жив Лингви поныне и братья его;
К восходу отсюда лежат их владенья,
Гордится отважными Гундингов род.

Сигурд:

Одно ты мне, Регинн, сказать еще должен:
Где Сигмунда меч, раздробленный в бою?
Найду ли теперь я обломки булата,
Чтоб новый клинок смастерить мне из них?

Регинн:

Обломки булата у Гйордис хранились.
На память о павшем сберег их и я;
Но снова сковать их я тщетно пытался,
Хоть лучший кузнец я из всех кузнецов.

Сигурд:

Чего ты не можешь, то Сигурд сумеет!
Обломки я сплавлю, клинок я скую;
И меч возродится для доблестной битвы,
И Сигмунда сын отомстит за отца.

III

О том, как Сигурд сковал себе меч

Полымя пышет – горн раскален —
Бьет, и поет, и кует молоток!..
Искры летят,
Рдеет булат:
Сигурд кует себе меч боевой.

Сталь распилил он, плавил и лил…
Бьет, и поет, и кует молоток.
Множится жар,
Жжет, как пожар!..
Верен, и весок, и весел удар.

Прыщут и брызжут искры дождем.
Бьет, и поет, и кует молоток.
Стонут леса;
В небе гроза —
Сигурд кует себе меч боевой!

Регинн сидел и глядел, и дивился,
Робко косился на Сигурда он:
Век не умел он так быстро работать.
Век он не видывал силы такой!

Тщетно он сам над мечом этим бился;
И не успел оглянуться теперь —
С делом труднейшим в не долгое время
Справился отрок пятнадцати зим!

Весело Сигурд окончил работу,
Поднял высоко оточенный меч:
«Грам назовись ты, мой меч заповедный!
Славно и грозно будь имя твое!»

Живо он выбежал в лес из пещеры,
Мигом с мечем добежал до ручья:
«Дай мне увидеть, насколько остер ты,
Меч мой наследный, сверкающий Грам!»

Мягких кудрей своих прядку он срезал,
В быстрый ручей окунул он клинок,
Прядку пустил по воде золотую:
Ровно разрезал плывущую меч.

Радостно Сигурд мечу улыбнулся,
Живо в пещеру назад прибежал:
«Дай мне увидеть, насколько ты крепок,
Меч мой наследный, сверкающий Грам!»

Он подошел к наковальне железной,
Мощно взмахнул он над нею мечом:
Разом рассек пополам наковальню
Меч заповедный, сверкающий Грам.

Сигурд тогда засмеялся, ликуя:
«Меч мой могучий, ты по сердцу мне!
Всюду отныне пойдешь ты со мною —
В бой и к победе, на месть и на смерть!»

IV

О том, что Регинн раcсказал Сигурду

про клад Андвари

На Сигурда глядя, раздумывал Регинн.
Когда же готов был у мальчика меч —
Готов был у старого замысел темный.
Он с Сигурдом речь осторожно завел.

Регинн:

Мечом ты запасся, клинок наточил ты.
Для подвигов славных готов ты теперь.
Тебе укажу я великое дело —
Славнейшему в мире оно суждено.

Послушай-ка сказ про старинное время,
Когда еще юн был и лес наш, и я.
Что было в ту пору, то люди забыли;
Но вечно в грядущем былое живет!

Однажды, три бога на землю явились:
Князь Азгарда Один, бог битвы и бурь;
Сияющий Гонир, морей Повелитель
И Локи прекрасный, огня властелин.

И странствуя, трое богов обходили
Земные долины, леса и поля;
И раз очутились в скалистой теснине,
Где, пенясь, кипел и шумел водопад.

Пустынен был край; не селились там люди.
Лукавые карлы гнездились меж скал;
Там темные духи приют находили,
Враждебные людям и добрым богам.

И Регинна родичи там обитали —
От духов подземных ведется наш род.
Средь гор неприступных жил Грейдмар могучий;
Отец был он Фафниру, Отру и мне.

Всех трех обучал он заклятьям и чарам;
Но младший всех лучше владел волшебством.
Кустом обернуться, и зверем, и птицей —
Искуснее Отра никто не умел…

Когда к водопаду явились три бога —
Увидели путники выдру у вод;
Зажмурясь, лосося проворная ела…
И Локи взял камень, и выдру убил.

Не ведали боги, кого умертвили;
И сжарили зверя себе на обед.
И съели все мясо; а мех его мягкий,
Пушистую шкуру – забрали с собой.

И в наше жилище пришли они к ночи.
Мех выдры увидел отец у гостей;
Сейчас же узнал он, с печалью и гневом,
Что в образе выдры был сын его, Отр.

По древнему праву, потребовал Грейдмар
Расплаты за сына у сильных богов.
«Должны вы, – сказал он, – дать золота гору, —
Иль красною кровью за кровь заплатить!»

И Один ответил, великий Властитель:
«Получишь ты, Грейдмар, отплату за кровь!
Я чту твое право, вину признаю я,
Ты, Локи, убийца: ты выкуп добудь».

Остались у Грейдмара Один и Гöнир
За выкупом Локи отправился в путь.
Что всем недоступно по трудности было —
Лукавому богу то было легко.

Волшебная обувь имелась у Локи
Он странствовал в ней без дорог и путей:
Куда-бы ни вздумал, несли его ноги —
Быстрее, чем стрелы из луков летят.

Он мигом примчался к шумящему морю
И в образе рыбы спустился на дно.
Там встретила гостя в подводном чертоге
Владычица глубей, суровая Ран.

Погибшие в море – ее достоянье;
Незримою сетью берет их она.
Та сеть, из которой ничто не уходит,
На дне, под волнами, хранится у ней.

И бог попросил у владычицы глубей:
«Мне сеть одолжи на единый лишь день!
Ту сеть, от которой ничто не уходит —
Что тонет, ныряет, ползет и плывет!».

На просьбу с охотою Ран согласилась:
Пришелец волшебную сеть получил.
И Локи вернулся опять к водопаду,
Где Отра постигла жестокая смерть.

Он долго сидел у воды, выжидая.
И щуку завидев, закинул он сеть;
И щука попалась, и тщетно забилась —
Из сети волшебной спасения нет.

Недаром так долго выслеживал Локи:
Та рыба не щука – не рыба была!
То Андвари был, богатейший властитель
Средь карлов подземных, средь нифлунгов злых.

Когда-то он добыл из дальнего Рейна
Руду золотую, светило волны;
Таила руда чародейские силы,
И Андвари чуял могущество чар.

Руду ту сковал он, кольцо сколдовал он;
Такое кольцо лишь одно на земле.
Его называют – запомни названье! —
Сокровищем Андвари: Андваранаут.

Кольцо обладает чудесною силой:
В нем семя богатства, в нем власти залог
Владельцу его без труда достаются
Все новые клады, все новая мощь.

Стада раздобыть и рабов для работы,
Дружинников жаловать, жен выкупать,
Коней наменять и заморских доспехов —
Все золотом можно, все золото даст.

И чары кольца без конца умножали
Руду золотую у карлы в руках;
И тайно растил себе Андвари темный
Богатство без меры, всемирную мощь.

Знал Локи лукавый о кладе великом —
Затем и закинул на карлу он сеть.
И пойманный принял свой подлинный облик,
Из сети на волю проситься он стал.
«Ты золотом славен, – сказал ему Локи. —
Тебя я, за выкуп, на волю пущу.
Держу хитреца я: за жизнь ты заплатишь
Рудой золотою, светилом волны».

И Андвари отдал приказ своим карлам,
Велел, поневоле, чтоб выкуп несли;
Запястий, колец, ожерельев и слитков
Они нанесли из земной глубины.

Собрали сокровищ огромную груду.
И пленник со злобою Локи сказал:
«Все то пред тобою, чем здесь я владею!
Не беден мой выкуп – свободу мне дай».

Но Локи ответил коварному карле:
«Ты главного не дал – неладен рассчет!
Свободен ты будешь, когда получу я
Кольцо драгоценное, Андваранаут».

И пленник взмолился в отчаяньи лютом:
«Что хочешь потребуй, что хочешь бери!
Ты можешь грозить мне, убить меня можешь —
Кольца моего не отдам никогда!».

Со смехом ответил огня повелитель:
«Что дать не желают, то должен я взять!
Судьбой обречен ты с кольцом разлучиться…
Не мне оно нужно: пеняй на других».

И силою снял он у нифлунга с пальца
Кольцо золотое: и сеть распустил…
Ограбленный скрылся в расселине камней —
Но грозно, незримый, воззвал он из тьмы:

«Будь проклят вовеки мой клад заповедный!
Вовеки будь проклято это кольцо!
Да будет на гибель добыча насилья
Для духов и карлов, богов и людей!

Пусть новых насилий источником станет
Кольцо драгоценное, Андваранаут!
Пусть сеет повсюду невзгоду и горе,
Обманы и муки, измену и месть!

Поссорятся люди за золото злое,
И каждый владелец беду в нем найдет;
И брат за кольцо ополчится на брата,
На родича родич, и сын на отца.

Пожертвуют счастьем, и жизнью, и честью —
Все те, что похитить мой клад захотят:
Кольцо обольстит их, и дух помутит их,
И золоту будут рабами они.

Я чую в грядущем года злодеяний
И пламя пожаров и жаркую кровь…
То месть моя миру, то семя проклятья!
Конец его видят – лишь Норны одни». —

Так Андвари проклял кольцо золотое,
Что ярко сверкало у Локи в руках;
Но бог не смутился при слове проклятья —
Ему не грозило от золота зло.

Ведь клад роковой для других добывал он
Кольцом обладать не желал никогда.
Спокойно забрал он сокровища карлы,
И к Грейдмару прибыл обратно во двор.

Сложил во дворе он сокровища грудой
И Одину отдал он Андваранаут.
«Сам можешь ты, Грейдмар, наметить нам меру
Для виры за Отра», – так Один сказал.
И Грейдмар ответил: «Для виры за Отра —
Пусть мерою служит убитого мех:
Пусть золотом будет набит он сначала,
И золотом сверху засыпан потом».

И боги набили убитого шкуру
Запястьями, слитками, кольцами сплошь;
И с золотом мех тот стоймя водрузили,
И сверху им выдру пришлось покрывать.

Взмостили горой золотые изделья —
Весь клад многоценный, что Локи принес
Покрыли всю выдру; но Грейдмар увидел
Что сбоку торчит от усов волосок.

Потребовал Грейдмар, чтоб волос закрыли.
Казалось, что негде уж золота взять…
Нахмурился Один и снял неохотно
Кольцо драгоценное, Андваранаут.

С улыбкой на клад положил его Локи;
Дополнен был выкуп заветным кольцом:
«Я дорого дал за свершенное дело —
Дороже ты, Грейдмар, заплатишь за клад».

Недоброе чуя, сказал мой родитель:
«Ты дорого дал, но не в радость твой дар!
Бедою в грядущем грозит твое слово;
И будь я умнее – не жить бы тебе!».

«Не я тебе недруг, – сказал ему Локи. —
Закрыть волосок – ты потребовал сам!
Хотел получить ты кольцо золотое,
Что гибелью будет тебе и другим».

Но Грейдмар в душе заглушил опасенья.
«Не стоит пугаться угрозы пустой!
Блистающим кладом натешусь я вволю…
Теперь же ступайте! Оставьте мой двор».

Покинули боги обитель несчастья;
И скоро созрел там проклятия плод!
Мы с братом вернулись с двухдневной охоты —
И Фафнир за золото спор завязал.

Он Грейдмару молвил: «На выкуп за брата
Имеем мы право – и Регинн, и я.
Не мешкай с разделом! Мы ждем своей доли;
И старшему должен отдать ты кольцо».

Отец осердился на дерзкое слово:
«Сначала дождись ты кончины моей!
В наследство вы после получите оба
И золото это, и это кольцо».

«Не делишься, скряга, так все потеряешь!
Я живо наследство добуду себе».
И бросился злобно на Грейдмара Фафнир,
И в схватке свирепой отца умертвил.

Я ростом и силой не равен был брату;
На бой я не вызвал убийцу отца, —
Не мог угрожать я могучему местью,
С ним в мире хотел я наследство делить.

Но с братом не думал корыстный делиться,
Он всем нераздельно решил завладеть:
«С отцом я покончил, с тобой будет тоже!
Уж лучше добром мне весь клад уступи».

Не смел я бороться с обидчиком буйным:
Хозяином золота сделался он.
Довольный, надел он кольцо роковое —
Кольцо, обагренное кровью отца.
Наследство забрав, он оставил жилище,
Один поселился, далеко от всех;
Сокровища скрыл он в глубокой пещере,
И, жадный, у входа, лежит – сторожит.

Он Грейдмара шлемом чудесным владеет —
С ним образ возможно любой принимать;
По воле владельца, тот шлем порождает
Погибельный ужас в храбрейших сердцах.

Громадным драконом, чудовищным змеем
Мой брат обернулся чтоб клад свой стеречь;
И шлемом волшебным он всех устрашает,
И хищною пастью хватает потом.

Года проходили, века протекали —
И смелых немало дракон истребил.
Один лишь над змеем одержит победу:
Избранник, что страха не знал никогда.

Года проходили – родился ты, Сигурд.
И вырос ты мощным, и меч ты сковал…
Недаром я вспомнил про давние были,
И ныне недаром узнал ты о них.

Ты, радостный отрок, не ведаешь страха —
И Фафнира, смелый, ты сможешь убить.
Срази лиходея, владей его шлемом;
И клад наш наследный со мной раздели!

Внимательно мальчик рассказчика слушал,
Но так не ответил, как Регинн хотел.
Очами сверкнув, покачал головою
И гордо сказал ему Сигмунда сын:

«Посмешищем Лингви я стать не желаю!
Мой меч наточил я для мести святой.
Хорош будет витязь, что ради сокровищ
Забудет заботу о чести отца!..

Мой недруг заклятый – не Фафнир, а Лингви.
И после успею я мстить за чужих!..
А нифлунга клада мне даром не надо…
Одно лишь мне нужно – за Сигмунда месть!».

V

О том, как Сигурд отомстил за отца

Сигурд и Регинн собрались в дорогу,
Лесом пустились, пустынным путем:
К странам восточным, где встарь поселился
Гундингов храбрых воинственный род.

Регинн в дорогу побрел поневоле —
С глаз он питомца спускать не хотел:
Старый боялся, чтоб юный воитель
В даль от него не ушел навсегда.

Девять и девять ночей миновало,
Прежде, чем лес перешли поперек.
Из лесу вышли к шумящему морю;
По морю дальний их путь ожидал.

Ясень свалили, челнок смастерили —
Выдолбив камнем, огнем обожгли;
Сделали весла из крепкого клена,
Вязи для весел из вербных ветвей.

Стройную елку на мачту срубили
Долго гадали, где парус найти?
Сигурд надумал: плащи путевые
Терна шипами на парус скрепить.

Мачту поставили, в море пустились,
Легче стрелы понеслись по валам.
Ветер попутный им с вечера веял —
Прямо к востоку помчался их челн.

Ночь наступила, запенилось море,
Темные тучи задвинули твердь.
Свистом и воем наполнился воздух,
Гром загремел сквозь угрюмую тьму.

Скоро потеха затеялась в море —
Ропот, и рокот, и грохот, и рев;
Буйная буря игру заиграла,
Яростных вод повела хоровод.

Взвыли, запрыгали страшные волны,
В гневе проснулись чудовища дна:
Черною стаей, несчетные, всплыли;
В бездне задвигался Змей мировой.

Пеною воды челнок обливали,
С бешеной силой бросали его;
Весла трещали, закрепы скрипели,
Мачту сломали удары валов.

К берегу буря пловцов направляла,
К белым бурунам, на грозную смерть…
Весел был Сигурд, не ведавший страха;
Регинн дрожащий прижался к корме.

Мыс показался скалистый над морем;
Кто-то стоял там на выступе скал.
Твердо стоял он в сиянии молний,
В темном плаще, на копье опершись.

Челн приближался к пустынным утесам…
Зорко на зыбь неизвестный глядел;
Голосом мощным, над морем шумящем,
Сверху окликнул он плывших в челне.

Неизвестный:

Кто это борется с бешеной бурей,
Темною ночью, в просторе морском?
Конь водяной ваш измучен и взмылен,
Ветер и воды осилят его.

Регинн:

Регинн зовусь я, товарищ мой Сигурд.
Мчимся на смерть мы: недолго нам ждать!
Носом челнок зарывается в волны…
Кто нас окликнул в последний наш миг?

Неизвестный:

Много имен я имел и имею.
Звался Разящим при Вольсунге я;
Тайным и Вещим ты звать меня можешь…
Здесь приставайте! – в челнок я войду.

Близился берег – и чудо случилось:
Целым промчался меж скалами челн,
Целым причалил к песчаному склону,
В пене кипучей с шипеньем скользя.

В миг Неизвестный спустился с утеса —
Старец могучий с седой бородой;
Молча уселся он с Сигурдом рядом,
Молча копьем оттолкнулся в челне.

Поплыли путники по морю снова;
На воду глядя, дивились они:
Только лишь старец в челне очутился —
Буря утихла, и гром замолчал.
Вскоре спросил Неизвестного Сигурд:
«Вещий, поведай: кто море сковал?
Чем усмиряется буйная буря,
Как успокоить морскую волну?»

Неизвестный:

Воздухом властвует бурь Повелитель.
Один великий, Податель побед;
Тайные руны волну покоряют,
Одина имя смиряет прибой.

Сигурд:

Вещий, поведай – ты многое знаешь:
Кто же дарует познание рун?
Где научиться спасительным чарам,
Есть ли им мера, и время, и срок?

Неизвестный:

Один живущих премудрости учит,
Один дарует познание рун.
Должное место, и время, и меру
Он назначает могуществу чар.

Сигурд:

Вещий, поведай, – ты многое знаешь:
Кто угадает, что Один судил?
Как отличить нареченное место,
Как распознать предназначенный срок?

Неизвестный:

Знамений знаки, приметы благие
Бог открывает любимцам своим:
Волки и вороны – вестники счастья;
Свято то место, где ясени есть.

Сигурд:

Вещий, поведай, – ты многое знаешь:
Что за любимцы у бога побед?
Чем наделяет их жизненный жребий?
Что присуждают им девы судеб?

Неизвестный:

Доблестью сильные, верные сердцем
Любы великому богу побед;
В битве сраженных, их ждет возрожденье
В горней Валгалле, в селеньях богов.

Сигурд:

Вещий, поведай – ты многое знаешь:
Что ожидает Валгаллы гостей?
Есть ли для доблестных бранное дело,
Есть ли для радостных смех и пиры?

Неизвестный:

Каждое утро князь Азгарда Один
В битву выводит небесную рать;
Вечером воинов пир ожидает,
Звонкие песни и пенистый мед.

Сигурд:

Вещий, поведай – ты многое знаешь:
В чем же, пред Одином, доблестных долг?
Чем воздадут возрожденные в небе
Мощному богу за милость его?

Неизвестный:

С Одином распрю ведут исполины,
Вечные недруги светлых богов:
Против свирепых рушителей мира
Одину служит избранников рать.

Сигурд:

Вещий, поведай – ты многое знаешь:
Ждет ли меня величайший удел?..
Буду ли биться средь рати небесной?
Кто мне укажет избранников край?

Неизвестный:

Сигурд, я дал тебе знаний довольно!
Бóльшим обязан ты будешь не мне.
Будешь наставлен иными устами:
Одина слово услышишь из них.

Помни отныне одно, беззаботный:
Одину дорог твой доблестный дух!..
Видишь ли берег? Там Лингви владенья,
Здесь мы простимся! Победа с тобой.

Только пристали – ушел Неизвестный.

Робко вослед ему Регинн смотрел;

Сметливый понял, кто Вещим назвался:

Один великий, властитель богов.

К Лингви явились незванные гости.
Сигурд к ограде двора подошел;
Трижды мечем он о щит свой ударил,
Клич боевой прокричал у ворот.

В доме услышали голос могучий;
Вышел хозяин на зов боевой:
«Кто ты, пришелец, что шум поднимаешь
Здесь на заре у чужого двора?»

Сигурд:

Сигурд зовусь я, и Сигмунд отец мой.
Пролил ты с братьями Сигмунда кровь;
Их и тебя я на бой вызываю!
Месть я свершу, или смерть я приму.

Лингви:

Молод ты, мальчик, для смертного боя!
Жаль мне красы твоей, Сигмунда сын.
В бой ты собрался без брони и шлема…
Рад я не буду, убивши тебя.

Сигурд:

Молод иль стар я – тебе что за дело?
Думаешь ты, что победа в годах?..
Шлем же и броня – мне груз бесполезный:
Череп и ребра у всякого есть.

Лингви:

Будь же по-твоему, дерзкий ребенок!
Кто пострадает, увидим потом.
Братья, сюда! К поединку готовьтесь:
Сигурд явился за Сигмунда мстить.

Сигурд:

Три поединка – неладное дело:
Очень уж долго задержимся мы!
Лучше все трое зараз выходите;
Вам будет легче – а мне веселей!

Лингви:

Вижу я, Сигурд: напрасны советы.
Бейся же с нами, один против трех!
Кто обречен, тот ничем не спасется…
Гервард и Гйорвард, идите на бой!

Вышли с оружием храбрые братья;
Воины Гундингов вкруг собрались…
Регинн, в сторонке, в кустах притаился;
Ждал беспокойно, чем кончится бой.

Сигурда видя, дивились чужие;
Взор его ясный как солнце сиял;
Выше он был головой непокрытой
Шлемов крылатых на гордых врагах.

Бой завязался, щиты застучали
Бешено бился клинок о клинок
В сече взвивался не так как другие —
Мощною молнией Сигурда меч.

Мысли быстрее, разил он и резал,
Ткань и булат он равно рассекал;
Жарко он рдел под росою сражений —
Меч заповедный, сверкающий Грам.

Весело тешился схваткою Сигурд,
Радостный витязь пятнадцати зим.
Звонко смеясь в упоении боя,
Звучно кричал он свой клич боевой.

Гервард и Гйорвард без жизни лежали…
Лингви могучий последним упал:
Всех разлучил их с ночами земными
Меч заповедный, сверкающий Грам.

Крики о мщеньи кругом зазвучали —
Грозно неравный затеялся бой:
Юный воитель, за Сигмунда мститель,
С вражьей дружиной сражался один.

Только недолго сражалась дружина!
Пятеро пали от Грама во прах.
Дрогнули прочие, вспять обратились —
Ужасом Один бойцов поразил.

Низко пред Сигурдом копья склонили
Воины Гундингов, злые враги:
«Биться с тобою мы больше не смеем,
Отрок могучий, любимец богов!

С миром иди ты от здешних пределов.
Доблести дивной мы честь воздаем!
Счастлив, кто будет еще отомщенным
Так, как за Сигмунда сын отомстил!»

VI

О том, как Сигурд убил Фафнира

Немногие ночи с тех пор миновали,
Как Сигурд и Регинн вернулись в свой лес;
И Регинн заметил, с немалой тревогой,
Что Сигурд опять собирается в путь.

Регинн:

Куда ты собрался? что думаешь делать?
Хоть раз бы совета спросил моего!
Где будешь ты, Сигурд – далеко иль близко?..
По крайности, место ты мог бы назвать.

Сигурд:

Далеко иль близко – и сам я не знаю!
Мне подвигов надо, и битв и борьбы;
И надо друзей мне, товарищей верных…
А где я найду их – не все ли равно?

Регинн:

Невесело, Сигурд, слова твои слышать.
Друзья неизвестные нужны тебе…
А Регинна бросишь, старейшего друга,
Что в тяжких заботах ребенка растил?

Сигурд:

Орел оперился – гнездо покидает.
За труд и заботы – спасибо тебе!
В обиде не будешь: добычею бранной
С тобой поделюсь я, в том слово даю.

Регинн:

От Сигурда ждал я особой добычи:
Другим недоступной, достойной тебя.
Пусть Фафнир погибнет от грозного Грама, —
И оба получим мы Андвари клад.

Сигурд:

Ты, Регинн, не раз заводил эти речи.
Тебе же не раз я в ответ говорил:
Что сделал мне Фафнир? ужели я должен
За золото чье-то с ним бой затевать?

Регинн:

Я вижу, ты вовсе не так уж отважен!..
С людьми-то помериться всякий бы мог;
Но встретить дракона – ты трусишь, должно быть,
И клада проклятье смущает тебя.

Сигурд:

Молчи ты, старик! Что мне клад твой заклятый?
Но раз ты посмел меня трусом назвать —
Конец разговорам! сбирайся в дорогу:
К дракону иду я – указывай путь!..

Снова дорогою вместе отправились
Сигурд и Регинн по темным лесам;
В глушь непроглядную, в черную чащу,
Глубже и глубже на полночь брели.

Пятеро суток шли путники по лесу.
К логову змея пришли наконец;
Черной стезею к ручью от пещеры
След извивался в густой мураве.

След был проложен от логова Фафниром —
Брюхом чешуйчатым травы он мял:
Тут ежедневно он полз к водопою,
Яд его едкий дорожку прожег.

Регинн дорогу указывал Сигурду,
Сам с опасеньем косился на лес:
«Здесь бы засесть тебе, Сигурд, в засаду!
Спрячься в кустарниках, в травах густых.

Змей поползет к водопою из логова;
Им не замечен, ты меч свой возьмешь.
С хищным драконом ты справишься скоро…
Я же, покуда, подальше уйду».

Прочь от пещеры он в чащу направился;
Сигурд со смехом глядел ему вслед.
Прятаться в травы бесстрашный не думал.
Он у дорожки чудовища ждал.

Ветви задвигались, листья посыпались,
С гулом глухим задрожала земля;
Шорохом шумным трава зашуршала —
Грозный дракон по дорожке пополз.

Медленно тело тащилось громадное;
Тускло блестела хребта чешуя,
С челюсти яд смертоносный сочился,
Пламя из пасти клубилось, шипя…

Короток бой был с драконом у юноши.
Гостя заметив, осклабился змей;
С ревом на жертву он ринулся жадно…—
Миг: и уж меч в его сердце засел.

Вскинулся дико дракон умирающий —
Тотчас же тяжко упал на траву.
Гаснущим взором врага разглядел он;
Тихо, без ярости, речь с ним повел:

Фафнир:

Мальчик, а мальчик! ты как прозываешься?
Знать я хотел бы, кто смерть мне принес.
Кто твой родитель? где двор твой наследный?
Где обитает ваш доблестный род?..

Сигурд:

Век не имел ни отца я, ни матери,
Я от рожденья на свете один;
Рок мне ни близких, ни родичей не дал,
Нет у меня и двора своего.

Фафнир:

Если отца не имел ты и матери —
Чудом ты, что ли, явился на свет?
Лжешь ты, я вижу, пришелец коварный,
Имя свое ты не хочешь открыть!

Сигурд:

Лгать не умею я, змей непонятливый!
Сигурд мне имя, я Сигмунда сын.
Прежде, чем жил я, сражен был отец мой.
Мать же скончалась, младенца родив.

Фафнир:

Смел был отец твой, дитя светлоокое!
С детства недаром так дерзок твой дух!
Кто научил тебя с Фафниром биться?
Кто показал, как мне сердце пронзить?

Сигурд:

Смелым не станет, кто робок был смолоду!
Фафнир же первый напал на меня.
Регинн, твой брат, указал мне дорогу:
Меч мой направить и сам я сумел.

Фафнир:

Веры не дашь ты ни в чем побежденному —
Все же тебя остеречь я хочу:
Бойся ты, Светлый, проклятого клада!
Смерть он приносить владельцу в удел.

Сигурд:

Вечно я жить никогда не надеялся.
Разве без клада я в срок не умру?
Нить бытия мне отмерена Роком —
Смерти не минет отмеченный муж.

Фафнир:

Если возьмешь ты имущество Андвари,
Рано умрешь ты, мой радостный враг!
Видишь меня: я огромен и грозен —
Клада проклятье мне смерть принесло.

Сигурд:

Долгие годы владел ты сокровищем;
Многих врагов ты, могучий, сгубил;
Ныне черед твой назначили Норны, —
Я не тужу, что настанет и мой.

Фафнир:

Сигурд, послушайся слова разумного!
Ясен и мудр перед смертью мой дух.
Жаль твоей жизни и мощи цветущей…
Светлый ребенок, забудь этот клад!

Сигурд:

Верю, что ты без коварства советуешь —
Смотрит нелживо твой меркнущий взор.
Прав ты, быть может; но клад заберу я!
Так порешил я – проклятью на зло.

Фафнир:

Трижды тебя остерег умирающий;
Трижды отверг ты мой добрый совет.
Сигурд, прощай! Беcпримерен твой подвиг
Всех побеждавшего – ты победил!

Змей протянулся всем телом чудовищным,
С дрожью последнею дух испустил.
Сел у дорожки на отдых воитель;
Меч обагренный травой обтирал.

Регинн, меж тем, пробирался кустарником,
Вкруг озираясь, ползком да тишком;
Мертвым увидя громадного змея,
К Сигурду прямо направился он.

Регинн:

Слава тебе, победитель чудовища!
Выше всех витязей стал ты теперь:
С кем не дерзали сразиться другие —
Тот уничтожен оружьем твоим.

Сигурд:

Чем заслужил я хвалы твои щедрые?
Разве удача нам цену дает?
Доблесть порою дарована людям,
Меч не омывшим ни разу в крови.

Регинн:

Знаешь ты сам, что со славой заслужена
Доблестным делом людская хвала:
Смелой рукою сразил ты дракона, —
Клад золотой ты по праву возьмешь.

Сигурд:

Легкой победе не слишком я радуюсь.
С Фафниром бой не заботил меня;
Если бы трусом меня не назвал ты,
Змей продолжал бы по-прежнему жить.

Регинн ни слова не вымолвил более;
Мертвого змея рассматривать стал,
Рану расширил в груди обагренной.
Сердце кровавое вытащил он.

Сделал он вертел из ветви орешника,
Стал у дорожки костер разводить.
Старого Сигурд спросил, удивленный:
«Что за стряпню затеваешь ты там?»

Регинн:

Злобное сердце изжарить нам следует;
Хищная пища мне в пользу пойдет.
Сигурд, мой сын! окажи мне услугу:
Надо уснуть мне – ты вертел возьми.

Сигурд:

Странно, что в отдыхе Регинн нуждается —
Точно, не бившись, от боя устал!
Сердце дракона я сжарю, пожалуй;
Можешь наесться добычей моей.

Регинн озлился на слово веселое,
Кротость притворную бросил старик:
«Кто указал тебе к змею дорогу?
Регинн, не так ли – и больше никто!

Кто научил тебя делать оружие?
Где получил ты булат для меча?
Кто тебя вырастил мощным и смелым, —
Предков достойным тебя воспитал?»

Сигурд:

Мощным и смелым не ты меня вырастил,
Вырос таким я, каким родился!
В ковке меча ты учителем не был:
Сам не умел ты сковать этот меч.

Как прославлял ты победу над Фафниром!
Кто же стяжал ее – ты или я?..
Сам ты знаешь, чего тебе надо!
Будет нам спорить! Ложись-ка, да спи.

Регинн улегся под липой зеленою.
С вертелом Сигурд уселся к огню:
Мясо держал он над пламенем жарким,
Вертел вращая, костер раздувал.

Вздумал он пальцем жаркое попробовать;
Жиром кипящим он палец обжег, —
В рот его сунул, как делают дети,
Жгучую каплю слизнул языком.

Мигом содеялось диво нежданное,
Только он каплю успел проглотить:
Силу вкусил он драконьего сердца —
Птиц щебетанье он стал понимать.

Пташки веселые, поползни серые,
Ловко сновали по толстым стволам
Вслушался витязь в их звонкие речи —
В них разобрал о себе разговор:

Пташка:

Сигурд усердно для Регинна стряпает.
Лучше бы съел это сердце он сам.
Против отравы, змеиного яда —
Тело навеки оно сохранит.

Вторая пташка:

Регинн лежит, притворяется дремлющим,
Думает думу недобрую он.
Сердцем доверчивым Сигурд не чует,
Что замышляет корыстный старик.

Первая пташка:

Регинн добился победы над Фафниром:
Только затем и растил он дитя!
С витязем клад он делить не желает, —
Хочет коварно его умертвить.

Вторая пташка:

Глупым окажется витязь прославленный,
Лингви сразивший в великом бою,
С мощным драконом покончить сумевший, —
Если предателя он не убьет!

Витязь дивился беседе подслушанной;
К пташкам поближе он лег у куста.
К Регинну Сигурд спиной повернулся…
Тотчас он сам убедился во всем.

Регинн с ножом подобрался к лежащему —
Думал нежданно удар нанести.
Вовремя витязь успел оглянуться:
Регинна мигом сразил его меч.

Сигурд недолго глядел на предателя.
Фафнира сердце он с вертела снял,
С-ел, не колеблясь, целебную пищу… —
Вскоре услышал он пташку опять.

Пташка:

Сигурд, над золотом стал ты хозяином!
Фафнир сокровища скрыл под землей.
Ход отыщи ты в тайник из пещеры:
Там ты увидишь блистающий клад…
Сигурд, сбирайся в дорогу далекую,
Прямо на полдень отсюда ступай.
Гору увидишь по правую руку;
Пламя горит на вершине горы.

Жарким огнем, как стеной, окруженная,
Дивная дева покоится там.
Дева сражений лежит недвижимо;
Спит на горе очарованным сном.

Тот лишь проникнет сквозь пламя палящее,
Кто не изведает страха вовек…
Счастье найдет величайшее в свете
Тот, кто рассеет красавицы сон.

Смолкли пичужки и в чаще попрятались…
Сигурд, в раздумьи, к пещере пошел.
В сердце запало воителю юному
Слово о деве на дальней горе.

Ходом подземным пробрался он к золоту.
Был из железа чертог под землей;
Факелы рдели у Фафнира в стенах,
Золота груды их блеск озарял.

Кольца, запястья, подвески и обручи,
Цепи, сосуды, ларцы и щиты,
Слитки и брусья, и шлемы, и брони,
Вещи без счета – из золота все.

Сигурд по-детски богатства разглядывал.
Только немногое взять он хотел;
Шлем он нашел, превращающий лица,
Крепкую броню себе подобрал.

Перстня искал он – попроще, для памяти;
Вскоре увидел в сторонке один…
Взял он, не зная, кольцо роковое:
Смерти наследие – Андваранаут.

Прочь поспешил он от прочего золота,
В тайном чертоге оставил он клад.
В светлую даль его душу тянуло —
К подвигам новым, в неведомый путь.

VII

О Сигурде и Брингильде

Странствовал Сигурд один-одинёшенек,
Прямо на полдень, вперед и вперед…
Дальше к полудню был лес зеленее,
Жарче и ярче сияющий день.

По лесу шел, с беззаботными песнями,
Юноша ясный, веселый боец;
Пил и купался в ручьях говорливых,
Стрелами дичь на обед добывал.

Лес поредел, зачастили прогалины;
Путник заметил холмы вдалеке.
Брел он беcпечно, не помня о цели…
Точно шутя он той цели достиг.

Сигурд увидел высокую гору;
Огненный свет на вершине сиял.
Стал он взбираться на склоны крутые,
Трудным путем до вершины дошел.

Жаркое пламя ее окружало;
Алым сияньем горело оно,
Пышащим полымем очи слепило,
Шумом зловещим тревожило слух.

Радостный витязь тревоги не ведал —
Прямо, без трепета в пламя вступил.
Тайная сила счастливца спасала:
Горный огонь раздвигался пред ним.

Сигурд взбирался все выше и выше,
Вот миновал он преграду огня.
В блеске волшебном, стоял на вершине
Чудный чертог из щитов золотых.

Тих был чертог на пустынном утесе;
Витязь не видел вокруг ни души;
Крикнул привет – но никто не ответил.
Смело вошел он в раскрытую дверь.

В тихом чертоге, на ложе просторном,
Некто в доспехе покоился сном;
Искрилась крепкая бранная броня,
Шлема забрало скрывало черты.

Гость простодушный не вдруг догадался,
Кто перед ним недвижимо лежал;
Видя доспех, он вспомнил о деве —
Думал, что воин в оружии спит.

Шлем лучезарный тяжелым казался,
Сигурду снять захотелось его:
Спящему стало бы легче без шлема;
Видеть лицо его – гостя влекло.

К ложу тихонько приблизился витязь,
Снял осторожно серебряный шлем;
Ярко сверкая, валькирии кудри
Хлынули, длинные, пышной волной.

Сигурд увидел лицо молодое,
Гордой красою слепившее взор…
Вспомнил он разом, что пташка пропела —
Деву узнал он по длинным кудрям.

Витязь, любуясь, склонился над нею.
Тщетно он броню попробовал снять;
Сталь не снималась… Недолго он думал, —
Бранную броню разрезал мечем.

Спали доспехи – и очи открылись;
Глянул на гостя сияющий взор,
Дева сражений от сна пробудилась,
Села на ложе, и речь повела.

Валькирия:

Кто разрубил мою бранную броню,
Скинул с Валькирии шлем?
Кто уничтожил жестокие чары —
Деву от сна пробудил?

Сигурд:

Сигурд рассеял твой сон многодневный
Сигмунда Вольсунга сын;
Грам разрубил твою бранную броню —
Сигурда меч боевой.

Валькирия:

Долог был сон мой на дикой вершине;
Долги страданья людей!
Чары исчезли, свершается жребий —
Сигурд явился ко мне.

Здравствуй, мой витязь, избранник любимый
Грозного бога побед!..
Гостя желанного долго ждала я…
Светлый, привет мой прими!

Сигурд:

Странны и радостны мне твои речи;
Сам я как будто во сне…
Чудная, вещая – кто ты, поведай?
Имя скажи мне свое!

Валкирия:

В рати небесной, меж девами битвы
Имя мое Сигурдфрид;
Здесь, на земле, у родителя в доме
Звали Брингильдой меня.

Сигурд:

Мало сказала ты, дивная дева!
Больше мне хочется знать.
Все, что велишь, о себе расскажу я —
Только ответь мне сперва.

Где родилась ты и где вырастала?
Имя отца назови!
Сна непонятного тайну поведай;
Жизнь расскажи мне свою.

Брингилда:

Все я поведаю, светлый мой витязь!
Рядом со мною садись.
Долгую быль я рассказывать буду, —
Слушай же слово мое.

Будли отец мой, могучий властитель.
Четверо было у Будли детей:
Бринйольф и Атли, – отважные братья,
Дочери – Одрун и я.

С домом родимым мы рано простились.
С жизнью расстался любимый отец;
Мудрый властитель в предсмертную пору
Жребий детей возвестил.
Созванным родичам дал он советы,
Юной сестре он супруга избрал;
Мне же назначил наследные земли,
Так же, как братьям моим.

«Брони и шлема Брингильда достойна:
В битвах валькирией будет она.
Вряд ли родится когда-либо в мире
Равная ей среди жен!»

Так возвестил мне отец, умирая:
Девять в ту пору мне минуло зим.
Геймир могучий, отважный воитель,
Стал мне приемным отцом.

Малым ребенком я биться училась —
Бой мне забавой любимою был.
Крепли в игре мои детские руки,
Крепнул с годами мой дух.

Новые ночи сменялись ночами;
Мне миновало двенадцать годов.
В рать неземную к избранницам брани
Один Брингильду призвал.

Мне лебединую дал он одежду,
Шлем невидимку, таящий черты —
С ними незримо над битвами смертных
Девы сражений парят.

Мне подарил он доспех лучезарный,
Бранную броню, и щит, и копье;
В битвах служить обещала я свято
Грозному богу побед.

Волю свершает Решителя распрей
Горних воительниц гордая рать.
Славно средь радостных дев проходила
Вольная юность моя.

Были меж нами небесные девы —
Мощные дочери горних богов.
Были земные избранницы брани,
Смертного рода, как я.

В мир посылал нас к воюющим Один;
Мы направляли, в сраженьях, мужей;
Смерть и победу бойцам приносили,
Битвы решали исход.

Павших любимцев Властителя боя
В высь мы несли на летучих конях;
В горней Валгалле встречал возрожденных
Один, Владыко побед.

В пышном чертоге, за праздничным пиром
Мед разливали пирующим мы;
Каждая, после, на отдых спешила,
С сестрами дружно простясь.

Мирно спала я у Геймира в доме,
Бодро вставала с зарей поутру.
Чистя доспехи, ждала с нетерпеньем:
Скоро ли в битву опять?..

– Вот вереницей
Черные птицы
С криком взлетели в высь…
Мчатся и кличут,
Чуют добычу —
К бранному полю
В путь собрались.

Солнце сияет.
Ветер взметает
Снежную пыль с полей;
Дол золотится…
Славно летится!
Сестры, за мною —
В бой веселей!

Темной стеною,
Шумной волною,
Ратников строй встает.
Сестры, навстречу!
В ярую сечу
Рати несутся…
Час настает.

Ближе и ближе…
Конь мой, лети же!
Всадницу в сечу мчи!..
Рвутся – домчались —
Сшиблись – смешались.
И обагрились
Кровью мечи.

Горды и дики
Бранные крики;
Бешено сталь звенит.
Буря сраженья,
Вихрь разрушенья
Очи туманит,
Душу пьянит.

Близко над боем,
Низко над строем
Храбрых бойцов земных —
Реем незримо.
Нами хранимы
Дети победы —
Слава для них!

Боги их знают;
Их охраняют
Доблестных дев щиты.
В схватке кипучей
Клич наш могучий —
Ветер доносит
К ним с высоты.

Бейтесь смелее!
Лейте алее
Жаркую кровь из ран!..
Бейтесь и смейтесь!
Гордо надейтесь:
Жребий победы
Роком вам дан.

Шлемы спадают,
Копья блистают,
В небе от стрел темно;
Ломятся брони,
Падают кони…
Грохотом битвы
Поле полно.

Клич наш несется;
Сердце смеется,
Празднуя мощь свою!..
Жребий вершите:
Сестры, спешите,
К тем, кто погибнет
В славном бою!

Духом сильнейших,
Долгу вернейших —
В смерти утехи ждут.
В горнем чертоге
Встретят их боги;
Копья валькирий
Смерть им дадут.

Весело бейтесь,
В смерти засмейтесь!
Жребия краше нет.
Бурь Повелитель —
Вам покровитель:
Бейтесь, любимцы
Бога побед!

Сестры, летите,
Павших берите —
В небо направим лет.
Высь золотится;
Славно летится!..
В светлой Валгалле
Один нас ждет!

В службе великой года проходили.
Много ввела я в Валгаллу бойцов
Многим любимцам могучего бога
В битве победу дала.

Витязям славным я мед подавала
В горнем чертоге Властителя бурь.
Славным наследием, землями Будли
Правила я на земле.

В бой я ходила и девой простою:
Бросив на время небесный убор,
В битвах земных я сражалась с мужами —
Славу мой меч заслужил.

Я заслужила и Одина милость.
Больше других он дочь Будли любил;
Часто сиял мне победным приветом
Вещий отеческий взор.

Один учил меня мудрости бранной;
Как воевать, он указывал мне;
Как, наступая, выстраивать клином
Ратников против врага.

Один учил меня чарам священным,
Знаки волшебные мне объяснял;
Много я знаю заклятий великих,
Тайных спасительных рун.

Руны побед, что врагов покоряют,
Врезаны раз в рукояти меча;
Руны прибоя, что бурю отгонят
Если их в весла втравить.

Руны, что вызволят пленных на волю,
Тело избавят от тяжких оков;
Руны от хмеля и тайной отравы,
Руны от вражеских чар.

Один учил меня вещему знанью,
Взятому им от источника Урд:
Знанью о мире, о судьбах живущих —
Духов, богов и людей.

Ведомо мне, где живут исполины,
Знаю, где властвует злобная Гэль,
Знаю, где высится Ясень вселенский,
Видящий девять миров.

Много я ведала в юные годы;
Смертные чтили за мудрость меня;
Славою тешась и доблестным долгом,
Я без печали жила.

В мире немало племен враждовало;
Много видала я дальних краев.
В битву любую неслась я, ликуя,
Одина зов услыхав…

Раз поединок затеяли двое:
Один послал меня к славным бойцам.
Бог повелел: в поединке победу
Старому Гйальмару дать.

Враг его Агнар был молод годами,
Радостно ждал он победы в бою;
В дом свой родимый, к сестре и к невесте,
В ночь он вернуться хотел.

Жалостью к Агнару грудь моя сжалась;
Одина волю нарушила я!
Гйальмару в сердце копье я вонзила —
Агнар победу стяжал.

Тяжко разгневался грозный Властитель
Дерзкой валькирии кару судил:
«Одина слово презреть ты посмела —
Одина службу оставь!

В мире земном, в Скаталунде далеком,
Будешь ты спать очарованным сном.
В бой не пойдешь ты, от сна пробудившись —
Смертному станешь женой!»

Богу сражений в ответ я сказала:
«Знай, что себе поклялась я давно:
Только тому, кто не ведает страха,
Станет Брингильда женой».
Один ответил: «Исполни ту клятву!
Будешь ты спать на высокой горе;
Силой волшебной, вкруг дикой вершины
Жгучий огонь я зажгу.

Темное пламя чертог твой обступит
Грозной оградой горя на горе;
Только бесстрашный сквозь жаркую стену
К деве сражений придет!»

Руку мою – ослушанья орудье! —
Сонным шипом уколол Властелин:
Сон овладел очарованный мною,
Душу и очи сковал.

Жаркое пламя чертог окружило.
В пламя войти не решался никто!
Долго спала я во власти волшебной…—
Ныне окончился срок. —

Речи валькирии жадно внимая,
Сигурд насилу дослушал рассказ;
Буйно в нем билось горячее сердце,
С уст его слово рвалось.

Сигурд:

Дева, Брингильда! ответь мне сейчас же,
Прежде чем скажешь хоть слово еще —
Хочешь ли стать ты навеки моею,
Хочешь ли быть мне женой?

Брингильда:

Сигурд, мой витязь, я правду отвечу:
Если б из всех, кто живет на земле,
По сердцу мужа могла выбирать я —
Я бы избрала тебя!
Все же, быть может, расстаться нам надо…
Знаешь ли ты, что настанет потом?
Знаешь ли ты, что готовить судьбина
В будущем мне и тебе?

Сигурд:

Больше мне знать ничего и не нужно —
Только бы стать ты хотела моей!
Пусть наступают напасти в грядущем!..
Счастье нашел я свое.

Разве не мне ты назначена Роком?
Больше, чем жизнь, полюбил я тебя!
Так полюбить, как Брингильду люблю я —
В мире не может никто.

Брингильда:

Так, как Брингильда тебя полюбила,
Светлый мой Сигурд, носитель побед —
Так никогда не любил, и не любит,
И не полюбит никто!

Все же открыть тебе правду должна я.
Вещие очи мне Рок даровал:
Знаю не все я – но многое чую,
Вижу в грядущем беду.

Выбери, Сигурд! ответь мне не сразу;
Жребий всей жизни решать не спеши.
Если я стану женою твоею —
Ждет нас недобрый удел.

Тьмою подернут грядущего облик —
Смутно мне видятся муки и смерть…
Их избежишь ты, и жизнь ты продолжишь
Если оставишь меня.

Выбери, Сигурд! Брингильду в невесты,
Вечную славу, и близкий конец —
Или: безбедный, безгорестный жребий,
Долгую жизнь – без меня.

Помни одно ты: Брингильда другому
В жены себя не отдаст никогда.
Если возьмешь меня – вместе с тобою
Гибель я рада принять!

Сигурд:

Думать мне нечего, ждать я не стану!
Выбор мой сделан, ответ мой готов:
В жены другую избрать не могу я,
Быть без тебя не могу.

Боги даруют мне счастье с тобою,
Вечную славу и раннюю смерть;
Лучшего жребия я не желаю,
Лучшего жребия нет!

Будь мне невестою, вещая дева!
Время для брака сама избери,
Выбери место – ты медлить не можешь,
Если ты любишь, как я!

Брингильда:

Знала я, Сигурд, ответ твой заране:
Буду твоею, и будешь ты мой!
Нас изначала судьба обручила;
Дан нам единый удел.

Знаешь и ты, что теперь я отвечу!
Воля судьбы нас сегодня свела:
Пусть же чертог мой сегодня и станет
Брачным чертогом для нас.

Здесь, на вершине, где пламень волшебный
Грозной оградой пылает вокруг,
Здесь, где от сна пробудил ты невесту —
Станем мы брачной четой.

Об руку вышли вдвоем из чертога,
Об руку стали у двери они;
Подняли очи к небесному свету,
Клятвы любви принося.

Сигурд:

Один, и Фреир, и Тор-Освятитель,
Фрейа, и Фригг, и все боги небес!
Слушайте, сильные, клятву святую,
Сигурда брачный обет:

«В жены беру я Брингильду, дочь Будли,
В верности вечной клянусь я жене.
Жизнью клянусь я, и кровью моею,
Честью клянусь и мечом!

Одина волком и Фреира вепрем,
Молотом Тора громовым клянусь:
В горе и в радости, в жизни и в смерти
Сигурд с Брингильдой – одно!»

Брингильда:

Один, и Фреир, и Тор-Освятитель
Фрейа, и Фригг, и все боги небес!
Слушайте, сильные, клятву святую,
Брачный обет Сигурдфрид:

Вольсунгу Сигурду, Сигмунда сыну
С этого часа я стала женой;
В горе и в радости, в жизни и в смерти
Верность клянусь я хранить.
Ясенем мира и Одина оком,
Нитью предвечною Норн я клянусь:
В мире земном и в небесных чертогах.
Сигурд с Брингильдой – одно!

И брачным чертогом для Сигурда стал
Чертог из щитов золотых;
Там справили праздник великой любви
Славнейшие дети земли.

Прекрасны, и мощны, и чисты душой,
И доблестью гордой сильны —
Брингильда и Сигурд, любимцы богов,
На брачное ложе легли.

И радостно боги смотрели с небес
На счастье любимцев своих;
И Тор-Освятитель чету посвятил,
Свой молот над ними склонив.

С улыбкой внимали обетам любви
Владычицы Фрейа и Фригг;
И солнечный Фреир, сияющий бог,
Лучами чертог наполнял.

И Один Отец любовался на тех,
Чьей встречи так долго он ждал;
Он с тихой улыбкой над светлой четой
Незримую руку простер.

И отклик веселый в горах разносил
Счастливцев ликующий смех,
И чистых очей торжествующий свет
Сиянье небес отражал.

И в браке избранников праздновал мир
Победный расцвет бытия;
И в ярком уборе весенней красы,
За них ликовала земля.

VIII

О том, как Сигурд раcстался с Брингильдой

На горных высотах Брингильда и Сигурд
Счастливые, жили вдвоем:
И большего счастья не видели боги,
Под кровом широким небес.

Чету посещали на тихой вершине
Лишь мощные птицы – орлы,
Да тучи гостили на старых утесах,
Спускаясь на отдых ночной.

Счастливцев могучих никто не тревожил,
Не слышали люди о них;
И долгое время не помнили оба,
Что люди на свете живут.

Друг другу дарили веселье и радость,
И думы делили они;
И с большей охотой друг другу внимали,
Чем слушать могли бы других.

Часами сидели в беседе веселой
Они на утесе крутом;
Брингильде порою рассказывал Сигурд
Про детские годы свои.

Про Регинна злого, притворного друга,
Про игры в зеленом лесу;
Про меч заповедный и мощного Змея,
Про поползней с песнею их…

Но чаще подругу расспрашивал Сигурд
И мудрости вещей просил;
И мальчика-мужа Брингильда учила
Всему, что узнать он хотел.

От Одина данной премудрости бранной,
В сражениях нужной мужам;
И Одина чарам и рунам священным
Хранящим от бед и забот.

О жизни и смерти расспрашивал Сигурд,
О мире и горних богах;
Вселенское знанье и мудрость земную
Узнал он от вещей жены.

Немногое помнил беспечный воитель,
Иное легко забывал.
Гнет мудрости вещей о мире великом —
Веселому сердцу был чужд.

Но помнил он свято заветы благие
Для долга и доблестных дел:
И храброму духу был радостен жребий
Избранника бога побед.

Многие ночи сменились ночами,
Многие тучи прошли;
Росы под солнцем не раз высыхали,
Рдела и меркла заря…

Юному мужу Брингильда сказала:
«Время бы, Сигурд, тебе
В гости отправиться к храброму Атли,
Брату Брингильды твоей.

Брату доставишь ты брачный подарок.
Здесь подожду я тебя;
После за мною вернешься ты снова
В мой одинокий чертог.

Жить мы не можем от мира далеко:
Витязя подвиги ждут!
Выбери место, где двор мы воздвигнем,
В счастьи затеплим очаг. —

Сигурд:

Ты угадала заветные думы!
По сердцу путь мне теперь.
Радостно я собираюсь в дорогу,
Радостней снова вернусь!

Клад я достану, оставленный мною
Там, где я змея сразил:
Брачный подарок я выберу брату,
Золота Атли снесу.

После отправлюсь в отцовские земли,
Выстрою снова наш двор;
Все приготовив в чертоге просторном,
Я возвращусь за тобой! —

Кончили скоро недолгие сборы:
Избранный день наступил.
Сигурду броню Брингильда надела,
Меч повязала ему.

Другу дорогу она рассказала
В земли где брат ее жил…
С сердцем веселым счастливцы прощались
Страха не знали они.

Сигурд:

Крепче целуй меня, друг мой желанный!
Я ненадолго иду.
Где бы я ни был, далеко иль близко —
Буду любить я тебя!

Брингильда:

Здравым отправься и здравым вернись ты
Сигурд, победа с тобой!
Где бы ты ни был, далеко иль близко, —
Мною ты будешь любим.

Сигурд:

Слушай, любимая! Просьбу исполни:
Прежде, чем в путь я пущусь —
Одина слово, напутствия руну
Мне на прощанье скажи!

Брингильда:

Слушай, мой Сигурд, великое слово,
Одина лучший завет, —
Им награждал он за доблесть отважных,
Мужество их умножал:

Сгинет богатство, умрут твои родичи,
Сам ты умрешь в свой черед;
Только одно будет жить бесконечно —
Слава великих заслуг.

Слову будь верен и долгу заветному,
Доблестен, честен и чист.
Бодро и радостно век проживи ты,
Встреть ты без трепета смерть! —
Вот заповедное Одина слово;
Благо приносит оно.
Вещий завет я даю с поцелуем
Сигурд, запомни его! —

IX

Об измене Сигурда

Тайно готовилось тяжкое горе,
Зрело незримо великое зло:
Дело свершалось и слово сбывалось —
В ночь откровенья пророчество Норн.

«Жертва последняя избрана Роком,
Жертвы такой не бывало вовек;
Более страшной утраты не видано!»
– Так говорила предвечная Урд.

«Вслед за победою близится гибель:
Радостной юности грозен закат.
Счастье великое слито с невзгодою!»
Так говорила вторая сестра.

«Тянется нить и сплетается тайна.
Семя грядущего плод принесет!
Жизнь завершится, исполнится жребий».
– Так говорили три Норны в ту ночь.

Сигурд веселый пустился в дорогу.
Радостней прежнего путь его был;
Громче чем прежде он пел свои песни
Думал в пути о жене молодой.

‘

Встретился странник ему на дороге,
Старец седой на чудесном коне;
Кто он, спросил – и куда, и откуда?
Сигурд охотно ответил на все.

«Сигурд мне имя. Я кладом владею;
Надо мне золота Атли снести:
Взял я, счастливец, сестру его в жены!
Родичей новых я рад одарить».

Светлому витязю, Сигмунда сыну,
Старый, прощаясь, оставил коня:
«Грани зовется скакун легконогий,
Золото к Атли на нем отвези.

Всюду найдешь ты удачу и радость.
Только запомни мой вещий совет:
Прямо от клада отправься ты к Атли —
Гостем к другим не входи на пути».

Витязю стало с конем веселее.
Скоро до цели донес его конь;
Вновь он спустился в чертог потаенный,
Золотом пару корзин нагрузил.

Поднял он золото на спину Грани;
Думал идти он – но конь не хотел:
С места не тронулся Грани могучий
Прежде чем Сигурд уселся и сам.

К Атли воитель поехал дорогой,
Что указала Брингильда ему…
Земли богатые конунга Гьюки
Сигурд хотел пересечь на пути.

Край был велик, многолюдны селенья;
Сигурд увидел высокий чертог…
В юном бойце любопытство проснулось —
Вещий совет он успел позабыть.

Въехал боец во владения Гьюки…
Встречен радушно был Сигмунда сын.
Конунг лежал под могильным курганом;
Жили наследники в землях его.

Злая Гримгильда, искусная в чарах,
Гьюки супруга, – владела двором;
Звали сынов его Гуннар и Гутторм,
Звали Гудруною стройную дочь.

Третий из братьев был Гогни могучий.
Мать родила не от мужа его:
Дух полуночный, в минувшие годы,
Спящей Гримгильдою раз овладел.

Радостно Сигурда приняли братья.
Он полюбился и воинам их;
Доблестный витязь, по-детски веселый,
С первой же встречи был по сердцу всем.

Были притворны лишь Гогни приветы —
Всеми любимого он не любил!
Гостя богатство в нем жадность будило,
Нифлунга клад полонил его дух.

Сигмунда сын и наследники Гьюки
Дружбы союз заключили втроем;
Дружбу скрепили, исполнивши свято
Кровного бранного братства обряд.

Подняли копьями полосу дерна
Гуннар, и Гутторм, и Сигурд их гость;
Стоя под дерном, надрезали руки, —
Кровь их смешалась, на землю струясь.

Близки друг другу, как кровные братья
Стали отныне навеки они:
Бой и добычу, заботы и беды,
Радость и горе – делить поклялись.

В это же время у Гьюки в чертоге
Гогни с Гримгильдой держали совет:
С матерью вместе замыслил измену
Духа недоброго сумрачный сын.

Гогни:

Сигурд владеет сокровищем дивным:
Нифлунга кладом, что Фафнир хранил.
Если Гудруне супругом он станет —
Золото даром в наш дом перейдет.

Гримгильда:

Сигмунда сын полюбился Гудруне —
Только о деве не думает он.
Взял он, я знаю, валькирию в жены, —
Дочери Будли, Брингильде, он муж.

Гогни:

Мудрая мать, колдовать ты умеешь!
Сигурду ты приготовишь питье;
Только глотнет – и жену позабудет,
Страстно полюбит он нашу сестру.

Гримгильда:

Знать не должны ни Гудруна, ни Гуннар —
С кем разлучат мои чары бойца.
Сын мой когда-то и сам собирался
Деву сражений в супруги избрать!

Гогни:

Пусть он исполнит свой замысел прежний.
Жгучее пламя Брингильду хранит;
Может мой брат не страшиться преграды —
Сигурд невесту возьмет для него.

Зелье, не медля, Гримгильда сварила,
С медом душистым смешала его;
Руны забвенья и руны желанья,
Силу заклятий – вселила в питье.

Гуннару Гогни шепнул осторожно:
«Сигурду нравится наша сестра.
Если Гудруну попросит он в жены, —
Пусть он добудет Брингильду тебе».

Пенилось зелье в серебряном роге;
Рог тот Гудруне Гримгильда дала:
«Дочь моя милая, к гостю поди ты —
Сигмунда сыну питье поднеси».

Краской зардевшись, прекрасному гостю
Робко Гудруна питье подала.
Весело выпил доверчивый витязь:
Отдан был чистый могуществу чар.

Руны забвенья и руны желанья
Память убили, опутали мысль:
Сигурд забыл о Брингильде любимой, —
Вечно желанной, родной искони.

Вещей подруги заветы святые
Вместе с любовью утратились вмиг;
Темная власть отуманила волю,
Одина дух от него отлетел.

Счастье святое исчезло из сердца
Кровь отравило питья волшебство.
Страсть возбудило к красавице стройной —
К дочери Гьюки, подавшей питье.

Сигурд спросил у названного брата:
Хочет ли другу Гудруну он дать?
Гуннар, довольный, согласьем ответил,
Радость Гудруне наполнила грудь.

Гуннар промолвил: «Я счел бы за счастье,
Если б и мне ты невесту достал!»
С хитрым расчетом названному брату
Стал о Брингильде рассказывать он.

Словно впервые чудесное слыша —
Витязь обманутый другу внимал;
Вызвался сам он отправиться сватом
Гуннару в жены Брингильду добыть.

Черные чары в нем дух изменили,
Чуждая воля вселилась в него:
Честный и чистый, он лгать научился,
Стал он готов на жестокий обман.

Сигурд и Гуннар не ведали сами,
Что затевали, на пагубу всем;
Тайно предвидел лишь Гогни коварный
Муку Брингильды и смертную месть.

Братья решили, что шлемом волшебным
Сигурд придаст себе Гуннара вид…
Скоро надумали дело лихое,
Скоро свершили великое зло.

Образ принявши названного брата,
Сигурд явился к Брингильде в чертог.
Вечно любимую слепо забывший,
Взором чужим он жены не узнал.

Вывел он силой ее из чертога,
В знак обладанья надел ей кольцо;
С нею сошел с одинокой вершины,
Гуннару в дом он невесту привез.

В образе друга, обряд исполняя,
Ложе он с нею в ту ночь разделил;
В знак, что невесты чужой не коснется —
Меч положил между ней и собой.

Молча Брингильда всему покорилась —
Так помутился в ней доблестный дух.
Отнял на время чудовищный ужас
Волю, и мысли, и мощь у нее.

Сигурд с рассветом ушел из покоя
Образ свой подлинный принял опять.
Гуннар явился к безмолвной невесте,
Робко пытался с ней речь завести.

Словно немая, Брингильда молчала,
Очи потупив, с суровым челом…
Снова, меж тем, ей готовилась мука:
Худший удар ее ждал впереди.

С зарею собрались все родичи Гьюки,
И Гуннар с Брингильдою вышел к гостям.
Смотрела Брингильда, и верить не смела:
Стоял меж собравшихся Сигмунда сын.

Спокоен был витязь, и весел, и светел.
Гудруну невестой своей называл;
Глядел на Брингильду чужими очами,
Как будто впервые увидел ее.
Смотрела Брингилда и сердце в ней стыло,
И взор помрачался в недвижных очах.
Почуяла чистая черные чары,
Но тайну обмана постичь не могла.

Неясные мысли в уме пробуждались;
И в лица чужие вгляделась она:
Гудруна и Гуннар молчали смущенно, —
Поспешно Гримгильда глаза отвела.

Смотрел равнодушно лишь сумрачный Гогни,
И с правой руки ее глаз не спускал;
Взглянула она – и взглянув содрогнулась:
Узнала кольцо, что надел ей жених!

То было кольцо, приносившее беды,
Проклятья наследие – Андваранаут!
Всегда, не снимая, носил его Сигурд,
Теперь он стоял без кольца на руке.

И слово впервые к наследнику Гьюки
Она обратила, на шаг подойдя:
«Откуда достал ты кольцо золотое,
Что пленной невесте на палец надел?»

Сын Гьюки смутился, – не знал что ответить;
Невольно косился на Сигурда он.
Взглянула Брингильда – и дрогнула снова:
У пояса Сигурда меч не висел!

И вновь обратилась к наследнику Гьюки
С вопросом суровым супруга его:
«Зачем безоружен могучий воитель?
Скажи, не тебе ли он меч одолжил?»

И Гуннар Брингильде опять не ответил.
В смущении Сигурд краснел и молчал…
И в душу Брингильды догадка проникла,
И многое разом открылось уму.

Узнала она половину обмана —
Понятно ей стало, кто был на горе,
Кто Гуннару добыл Брингильду в невесты:
В обличии Гуннара – Сигмунда сын!

И знать не могла злополучная правды:
Не знала, что чары начало всему,
Не знала, что Сигурд безвинно виновен,
Что сам он обманут ужаснее всех.

И мука без меры ей сердце сжимала;
Но боль ее душу убить не могла.
В страдающем сердце воспрянули силы,
Проснулась для мести дремавшая мощь.

На витязей смолкших презрительно глядя,
С грозою во взоре сказала она:
«Позорное дело вы сделали оба —
Ты, Гьюки наследник, и Сигмунда сын! —

Вы чарами злыми меня обманули;
Но Сигурдом Гуннар обманут и сам!
Привел ему Сигурд не деву в невесты —
Я Сигмунда сыну женою была».

Услышали люди нежданное слово,
И говор тревожный кругом поднялся;
Дружина роптала и жены шептались —
Все ждали ответа на тяжкий укор.

Сын Гьюки молчал. Не ответил и Сигурд,
Испуганный тем, что считал клеветой…
Лишь Гогни с Гримгильдой всю истину знали —
Но мысли таили безмолвно они.
Опомнился витязь и вымолвил гневно:
«Названному брату я верность хранил!
С Брингильдою, правда, мы ложе делили —
Но меч обнаженный меж нами лежал».

И гневом пылая, Брингильда сказала:
«Пусть будут все боги свидетели мне —
Друг другу обеты мы брачные дали,
Друг друга любили, как муж и жена!»

«Клянусь я богами! – вскричал обвиненный:
Преступно чернишь ты себя и меня!
Ты знаешь, что Сигурд тебя не касался,
Что брата невесту я чтил, как сестру!»

Так темная сила проклятого клада
Туманила мысли, мутила умы:
Обмануты оба, и правы в обмане —
Напрасно исхода искали они.

Гудруна, и Гуннар, и все кто их слышал —
Брингильды слова понимали равно:
Что Сигурд виновен в недавней измене,
Что сватом неверным за брата он был.

Кто мог догадаться, – что раньше свершилось, —
Раз Сигурда память исчезла от чар?
Лишь Гогни с Гримгильдой всю истину знали;
И с хитрым расчетом молчали они.

Растерянно Гуннар вокруг озирался.
Он брата измене поверить не мог.
Но речи Брингильды правдиво звучали…
Не знал он, что думать; что делать, не знал.

И всех окружавших смущало сомненье.
Успел полюбиться им Сигмунда сын;
Все верить хотели, что витязь безвинен —
Но в память запали Брингильды слова.

Она замолчала в раздумьи угрюмом
На Сигурда снова смотрела она;
Брингильде казались загадкою злою
Любимого речи, и голос, и вид.

Она вспоминала ответ его гневный.
И знала она, что притворства в нем нет:
Он клялся от сердца, он клятве той верил —
Он больше не помнил о браке своем.

И медленно, смутно, туманные мысли
В уме ее стали разгадку слагать:
Не тут ли наложены злейшие чары?
Не власть ли чужая сковала его?

Безмолвно Брингильда в измученном сердце
Себе положила великий обет:
«Избавлен ты будешь от власти проклятой —
Я местью и смертью оковы сниму!»

Меж тем хлопотала Гримгильда о пире.
Две свадьбы справляли в тот вечер зараз;
В чертоге у Гьюки толпой разместились
Веселые гости, о ссоре забыв.

И Сигурд веселый не помнил о распре;
Он думал, что миром уладится все…
За пиром шутил он с наследником Гьюки,
С улыбкой привета Брингильде кивал.

Но Гуннар молчал, удрученный заботой,
И рано оставил он праздничный стол.
Соратников храбрых он бросил за пиром.
С супругой отправился в брачный покой.
И в тихом чертоге Брингильда сказала:
«Не раньше ты, Гуннар, коснешься меня —
Чем смоется местью обман и измена:
Не раньше, чем смертью изменник умрет!»

Не спорил сын Гьюки, не молвил ни слова;
Нахмурясь угрюмо, на ложе он лег.
Брингильда недвижно у двери сидела —
В молчаньи сидела всю долгую ночь.

X

О том, как Сигурд погиб

Невесел был Гуннар, сын Гьюки богатый;
Покой он утратил и сон потерял.
Томительно, долго, гадал он и думал:
Виновен ли Сигурд? Изменник ли он?

Лишь только он видел названного брата —
Очей его чистых доверчивый взгляд —
Он гнал подозренье, не верил измене,
Он друга преступным признать не хотел.

Но снова глаз на глаз оставшись с женою.
Встречая Брингильды презрительный взор,
И слыша опять ее властное слово —
Он вновь обвиненье за правду считал,

Так Гуннар терялся меж правдой и ложью;
В борьбе, в колебаньях, бездействовал вождь.
Но рос ежедневно сомнения корень,
И к прежнему другу рождалась вражда.

Безмолвно боролась с безмерною мукой
Брингильда, дочь Будли, в те ночи и дни.
И дольше, чем Гуннар, в страданьи гадала:
Кто тайный виновник великого зла?

Ночною порою, оставив чертоги,
Часами бродила она по лесам;

Искала покоя, искала исхода
И думала думу в жестокой тоске:

«Теперь безмятежно покоится Сигурд,
У дочери Гьюки в объятьях он спит…
А я одиноко в пустыне скитаюсь,
С погибшей любовью, с убитой душой!

Он мой изначала – и нас разлучили.
Так длиться не может, так быть не должно!..
Пусть сердце порвется – умрешь ты, мой Сигурд!
И вместе с тобою Брингильда умрет». —

Так скорбь одинокой в ночи бушевала
Но днем молчаливо таилась она:
Всю бурю дочь Будли в душе хоронила —
Ей втайне дивилась Гримгильда сама.

Лишь родичей новых она избегала:
Ей тяжек и страшен был Сигурда вид;
В ней силы хватало спокойной являться,
Но с ним не встречаться старалась она.

Меж тем укреплялись у Гуннара в сердце
Уверенность злая, обида и боль;
Измене поверив, он мыслил о мести,
И Гогни украдкой призвал на совет:

«Ответь, посоветуй, мудрейший из братьев!
Как выполнить месть над коварным врагом?
Я больше не верю, что Сигурд безвинен.
Меня обманул он и месть заслужил».

И Гогни ответил, в притворстве искусный:
«Нелегкое дело задумал ты, друг.
Как с Сигурдом биться, с сильнейшим из сильных,
Кем Лингви повержен, кем Фафнир сражен?»

Гуннар:

Затем и прошу я у Гогни совета,
Что Сигурда сила известна и мне:
Могу ожидать я, что с ним поединок —
Не Сигурду гибель, а мне принесет.

Гогни:

Коль биться открыто ты с Сигурдом будешь —
Я счел бы за чудо победу твою!
Но мести добиться возможно иначе!
Нежданно и тайно удар нанести.

Гуннар:

Решил ты внушить мне преступное дело!
Я знаю, что Сигурд мне верит во всем…
Мы бранного братства обряд совершили;
Ужели изменой я брата сражу?

Гогни:

Совета просил ты! Совет подаю я.
Не я тут зачинщик; я мстить не хочу…
Предателя разве предать мы не в праве?
Воздай за измену изменой ему.

Гуннар:

Претить мне злодейство над витязем светлым!
Он доблестен духом, и дорог мне был…
И муж он Гудруне, сестре моей милой;
Хоть недруг он ныне – мне близок вдвойне.

Гогни:

Ты Сигурда близким по праву считаешь:
Любовником был он супруги твоей!
Напрасно ты просишь для мести совета;
Знать, жаль тебе друга! – оставь его жить.

Гуннар:

В груди пробудил ты кипучую злобу!..
Не смей насмехаться! я месть совершу.
Обманом иль честно – расплаты хочу я…
Скажи мне сейчас же, как цели достичь?

Гогни:

Подобное дело творится не разом.
Покуда придется с терпением ждать;
Но рано иль поздно отыщется случай —
Врага безопасно врасплох запопасть.

Гуннар:

Я клялся Брингильде великою клятвой:
Не прежде я ложе с женой разделю —
Чем смоется местью обман и измена,
Не прежде, чем смертью изменник умрет.

Гогни:

Со времени пира и празднества брака —
Всего миновали пятнадцать ночей.
Спешить ты, надеюсь, не слишком уж должен…
Чтоб тем овладеть, чем другой обладал.

Гуннар:

Молчи ты, бесстыдный! Оставь эти речи:
В глаза мне позор мой кидать не дерзай!
Клянусь я: не позже, чем сменится месяц,
Я смою бесчестье – изменник умрет. —

Так Гогни, язвя ядовитою речью,
Задуманной цели достиг без труда;
У Гуннара в сердце разжег он пожаром
Ревнивую муку, немую вражду.

Ночи сменялись и дни проходили;
Роком положенный близился срок…
Раз на охоту с зарей собирались
Гьюки наследники в лес вековой.

Поздней порой, накануне охоты,
С Гуннаром Гогни завел разговор:
«Завтра исполнить ты замысел можешь,
Мною задуманный, нужный тебе.

Сигурд захочет охотиться с нами.
В лес мы далеко за дичью уйдем;
В чаще безлюдной несчастье случится —
Сигурд от зверя погибнет в лесу».

Гуннар:

Понял я, Гогни, зловещее слово:
Сигурда завтра не зверь умертвит!
Мщенье постигнет бесчестного друга…
Кто же смертельный удар нанесет?

Гогни:

Странен вопрос твой, сын храброго Гьюки!
Славным воителем ты оскорблен:
Месть за измену – тебе подобает,
Мстить вероломному клялся лишь ты!

Гуннар:

Сигмунда сыну я брат по обряду;
Кровью его я покрыться не рад.
Ты же не связан кровавою клятвой, —
Пусть бы он пал от меча твоего.

Гогни:

Сигурд, из всех, лишь меня избегает;
Сигмунда сыну не по сердцу я!..
В нем подозренье пробудится сразу,
Если я в чаще с ним быть захочу.

Гуннар:

Гогни, придумай, как выполнить дело!
Издавна слыл ты умнейшим из нас.
Твердо решил я, что месть совершится —
Сам же не в силах я брата сразить!..

Гогни:

Если у Гуннара мужества мало,
Гутторму можем мы месть поручить.
Духом он дерзок, раздумья не знает;
Долг укажу я кровавый ему.

Гуннар:

Клятвою верности связан и Гутторм:
Третьим вступил он в наш братский союз.
Кровью горячей названного брата
Вряд ли решится он меч обагрить.

Гогни:

Мать изготовит для Гутторма ужин —
Ястреба мясо и мясо змеи;
Волчьего сердца отведает витязь;
Лютую злобу та пища дает.

Гуннар:

Если и хватит отваги у брата, —
Разве достаточно сил у него?
Деверь владеет безмерною мощью!
Сможет ли Сигурда Гутторм сразить?

Гогни:

Пусть нанесет он лишь первую рану!
Вовремя спрячусь поблизости я;
Я без труда довершу его дело…
Гуннар, поверь мне: погибнет твой враг. —

Сном безмятежным покоился Сигурд;
Гьюки сыны не заснули в ту ночь.
Долго за ужином братья сидели,
Долго держали недобрый совет…

С зарей на охоту отправились братья,
И воинов много позвали с собой.
Был сумрачен Гуннар, и Гутторм тревожен…
Беспечен и весел был Сигмунда сын.

Удачно и долго за дичью гонялись.
Немало побили лесного зверья;
Медведи и вепри, олени и лоси
В тот день погибали, в добычу ловцам.

Все дальше и дальше ловцы заходили.
К полудню зашли в непроглядную глушь…
Бил ключ из-под дуба с водою студеной;
Он Сигурда в чащу журчаньем привлек.

У дуба воитель один очутился;
Давно он отбился от прочих ловцов.
Вблизи оказался – случайно, казалось! —
Лишь Гутторм задорный, сын Гьюки второй.

Ходил он повсюду за Сигурдом следом:
Уж дважды хотел он удар нанести,
Но взор его светлый нечаянно встретив —
Он дважды, невольно опять отступал.

Не видел смущенья названного брата
Доверчивый витязь, любимец побед…
«Здесь любо напиться!» – он спутнику крикнул,
У древнего дуба ручей увидав.

И Сигурд, усталый, на мох опустился:
К ручью наклонился, воды зачерпнуть…
Пора наступила! Безмолвно предатель
Беспечного в спину копьем поразил.

Мгновенно воспрянул поверженный витязь
И мощной рукою схватился за меч;
И гневом пылая, с последнею силой,
Он в недруга бросил сверкающий Грам.

По воздуху свистнул клинок заповедный
И Гутторма тело рассек на лету:
Плечо с головою на шаг отскочило
От страшного трупа в кровавой траве.

Но выскочил Гогни из заросли темной:
Он поднял поспешно упавший клинок;
Слабеющий Сигурд упал, безоружный —
И собственный меч его сердце пронзил.

И солнце затмилось на тверди небесной,
И пала на землю грозящая тьма;
И вихрь закрутился, стволы вырывая,
Со свистом и воем несясь по лесам.

И стаями птицы в испуге взлетели;
От места несчастья помчались, крича, —
На полночь, на полдень, к закату, к восходу
И весть роковую с собой понесли.

Где весть узнавали – по весям и селам,
По долам и рекам, лесам и горам —
Там быстрые воды свой бег прерывали,
Там камни дрожали и гасли огни.

Где весть узнавали – там рушились стены,
На луках кленовых рвалась тетива;
И лопались струны на арфах певучих,
И речи смолкали, и меркли глаза.
Где весть узнавали – по весям и селам,
По долам и рекам, горам и лесам, —
Там мука рождалась, и мысль замирала,
И ужас великий вселялся в сердца.

В чертоге у Гьюки Брингильда стояла
С утра, выжидая, глядела в окно.
И вот содрогнулась – и вдруг засмеялась —
И смех ее страшный весь двор огласил.

В тревоге сбежались смущенные жены;
Но вести кровавой не ведал никто…
Брингильда, в молчаньи, от всех удалилась:
Ей сердце сказало, что Сигурд сражен.

XI

О смерти Брингильды

Был тих и печален просторный чертог,
Где некогда буйно шумели пиры,
Где скальдов напевы за кубком лились.

На ложе высоком из ценных мехов,
Украшенном вязью дубовых ветвей —
Славнейший из славных без жизни лежал.

И был он прекрасен и светел лицом,
Сияющий Сигурд, избранник побед,
В блестящем доспехе, в кудрях золотых.

Всесветлому Бальдру подобен во всем —
Весеннему богу, любимцу земли,
Сраженному хищно предателем злым.

Молчал, удрученный, воителей круг.
В безмолвии Гуннар недвижно стоял,
С поникшим челом, опершись на копье.

Гудруна сидела у тела бойца.
Все выплакав слезы, молчала вдова,
Лишь тихо стонала, лицо опустив.

Гримгильда глядела на бледную дочь,
И сердце в ней ныло под гнетом вины,
И горе Гудруны терзало ей грудь.

Не этого втайне хотела она,
Когда замышляла волшебный обман,
Когда наливала для Вольсунга рог!

С испугом Гримгильда теперь поняла,
Что Гогни предвидел кровавый конец,
Что Сигурду смерть он замыслил давно…—

Сам Гогни стоял в стороне от других.
Невольно бойцы сторонились его;
И мрачно нахмурясь, он в землю смотрел.

В чертоге высоком не плакал никто.
Но сердце дрожало у жен и мужей
От боли глубокой без слез и без слов.

Часы проходили, и ночь подошла,
И ветер холодный повеял в окно…
И были в чертоге молчанье и скорбь.

Ряд факелов слуги по стенам зажгли;
Они запылали багровым огнем,
Их отблеск угрюмый был красен, как кровь…

Все так же недвижно сидела меж тем
Гудруна у ложа, где витязь лежал;
И с жалостью жены приблизились к ней.

Одна говорила тихонько другой:
«Пусть лучше поплачет над мертвым она —
Пусть жалобой слезной печаль утолит!»

И стали с Гудруною речь заводить,
Все грустные гостьи одна за другой —
Чтоб плач ее вызвать и скорбь облегчить.

Гйафлауга промолвила, Гьюки сестра:
«Утраты и муки – всех смертных удел!
Мне горе знакомо; я много снесла.

Пять раз посылала мне счастье судьба —
Любимого мужа и милых детей;
Пять раз отнимала их смерть у меня.

Я всех потеряла, кто дорог мне был,
И горькие слезы о мертвых лила…
Теперь же, Гудруна, поплачу с тобой!»

Но не было слез у Гудруны в глазах;
И словно не слыша – сидела она,
Не глядя на ложе, не глядя вокруг.

И старая Гэрборг рассказ повела,
Печальная гостья из дальней земли:
«Скорбей испытала я больше, чем ты!

Единая битва лишила меня
Супруга-вождя и семи сыновей:
Все вместе погибли в чужой стороне.

Единая буря сгубила потом
Родителей милых и братьев моих —
Их волны морские навек унесли.

И в край мой родимый явились враги,
В плену я томилась, в неволе жила,
Забитой рабыней у гордых врагов…

Но минули годы – и горе прошло;
Так минут, Гудруна, и муки твои!..
Чем громче поплачешь, тем стихнут скорей». —

Но не было слез у Гудруны в глазах;
И словно не слыша, сидела она,
Не глядя на ложе, не глядя вокруг.

Гримгильда к Гудруне тогда подошла,
И тихо сказала: «Оставьте ее!
Такими речами печаль не смягчить».

С недвижного тела откинув покров,
Гримгильда шепнула: – «Взгляни на него!..
Очнись, поцелуй его, дочка моя!..»

Взглянула Гудруна – увидела кровь
Вкруг раны глубокой на мощной груди,
Увидела снова лицо мертвеца.

И хлынули слезы ручьями из глаз,
Гудруна вскочила, от муки крича
И волосы рвала, рыдая, она.

Пронесся под кровлей пронзительный крик,
За домом в саду всполошил лебедей.
И воем зловещим ответили псы.

И вслед за Гудруной, все жены тогда
Толпой зарыдали, ее окружив,
И вторили стонами воплям ее.

И слезы струились у многих мужей,
И плакали молча седые бойцы,
В строптивой печали сжимая уста.

От вздохов тяжелых дрожали огни;
Наполнил жилище полуночный плач,
Над кровом высоко летел к небесам…

И вот отворилась дубовая дверь —
Ворвавшийся ветер огни колыхнул,
И тихо Брингильда вступила в чертог.

Блистала на ней золотая броня;
У пояса снова был меч боевой —
Меч Сигурда грозный, сверкающий Грам.

И все расступились невольно пред ней.
Замолкли рыданья и вопли вокруг —
И тише, чем прежде, стал Гьюки чертог.

И поступью твердою, с бледным челом,
Брингильда, дочь Будли, в молчаньи прошла
К высокому ложу где Сигурд лежал.

Все тайно дивились, увидев ее,
И ждали безмолвно, что скажет она.
И голос Брингильды раздался в тиши:

Брингильда:

Здесь некому плакать над витязем светлым.
Довольно стонали чужие над ним!
Все вволю кричали – Брингильда молчала;
Теперь же черед мой настал.

Не вижу меж вами я здесь человека,
Что Сигмунда сына любил бы, как я!
И рядом со мною у смертного ложа
Никто здесь не в праве стоять. —

Услышав то слово, очнулась Гудруна,
И плача со злобой, вскричала она:
«Уйди ты, злодейка! Не смей издеваться!
Одна ты, я знаю, виновна во всем!..

Не ты ли чернила его клеветою?
Не ты ли добилась убийства его?
Ты всем ненавистна, зачинщица распрей;
На гибель и зло родилась ты на свет!»

Спокойно внимая горячим упрекам,
Брингильда стояла, на меч опершись.
Спокойно и строго, без гнева во взоре
Сказала Гудруне в ответ:

«Гудруна, дочь Гьюки! Ты правды не знаешь:
Напрасно винишь ты меня.
Что тайною было, понятно мне стало —
Сегодня, в последний мой час.

На смерть обреченной судьба возвращает
Великий провиденья дар:
Во всем, что свершилось, мне видимы стали
Сокрытые нити судеб.

Я Сигмунда сына на смерть осудила,
Убит он по воле моей.
Но в счастьи со мною он жил бы доныне —
Когда бы в ваш дом не вошел!

Спроси у Гримгильды, как зелье варилось,
Что с медом он выпил у вас!
Вы Сигурда сердце виной запятнали,
На гибель его обрекли.

Лишь черные чары в напитке волшебном
К тебе приковали его:
У сердца Брингильды покоился Сигурд
Задолго до встречи с тобой.

Сквозь пламя проник он к невесте далекой,
Назначенной Роком ему;
Обетами брака любовь мы скрепили,
Нас боги связали навек.

Меня позабыл он под властью волшебной
И предал невольно меня;
Но духом и телом, и доблестным сердцем
Любил он Брингильду одну.

Уйди же, Гудруна! Оставь это тело:
Здесь нечего делать тебе.
Он мой изначала – со мной разлученный —
И в смерти навеки он мой!

Вы, воины Гьюки и здешние жены,
Исполните волю мою:
Во двор на рассвете, для жертвы последней
Ведите рабов и коней.

Покройте щитами, украсьте коврами
Для нас погребальный костер:
Там с Сигурдом рядом, на ложе едином,
Вы завтра сожжете меня!» —

Лишь только Брингильды слова отзвучали
Как говор поднялся кругом;
Все правде нежданной со страхом дивились,
И с новою скорбью в сердцах.

В смятеньи Гудруна на шаг отшатнулась —
Тревожно взглянула на мать;
Молчала Гримгильда, и дочь разгадала
В молчаньи признанье вины.

Лишь тут испытала Гудруна впервые
Всю боль, что дала ей судьба!..
Дрожа, как чужая, она отступила
От ложа, где Сигурд лежал.
«О горе нам, горе! – так Гуннар воскликнул,
И руки в тоске заломил:
Безвинно погублен славнейший воитель!
Судьба покарает убийц.

Ведь сердцем я чуял, что Сигурд невинен,
Он братьев дороже мне был!
Зачем я поверил злосчастным наветам?!
Зачем я решился на месть?» —

И вспомнив Брингильды последнее слово,
С испугом он к ней поспешил:
«Зловещему слову боюсь я поверить:
Ты смерти искать не должна!

Брингильда, за гибель названного брата
Тебя я не в праве винить;
Я так же виновен, и тяжко наказан…
Ужели мне жить без тебя?» —

Хотел он руками обнять ее шею,
Мольбами ей сердце смягчить;
Но гневно Брингильда его оттолкнула —
Печально боец отступил.

Тут Гогни вмешался, на шаг подошедший;
«Дочь Будли тебе не жена!
Пускай совершится удел ее грозный;
Так лучше и ей, и другим». —

«Молчи, ненавистный! зачинщик несчастья! —
В отчаяньи Гуннар вскричал:
Тебя бы, проклятый, убить надлежало —
Ты, Гогни, виновнее всех!»

Гогни:

Где зла не исправить, там праздны упреки;
Но пользу и зло принесло.
Забыл ты, как видно, про клад заповедный?
Наследство нас славное ждет.

Гуннар:

Тот клад заповедный с проклятием связан!
Я вижу – правдива молва:
Недавно он в доме, – и жертву за жертвой
Уносит безжалостный Рок.

Весь клад бы я отдал, чтоб ожил наш Сигурд.
Что если Брингильда умрет?!
Ей равных вовеки на свете не будет;
Не в силах я жить без нее!..

Гогни:

Ужели все жаждешь еще унижений
От злобной валькирии ты?
Идти предоставь ей путем неизбежным!
Близ Сигурда – место ее. —

Брингильда, дочь Будли, не слушала спора
Что братья о ней завели;
В спокойствии грозном, с сияющим взором,
Готовилась к смерти она.

Дружинникам, женам, ее окружавшим,
Она раздавала дары;
Запястья и кольца, из золота цепи,
И светлый блестящий янтарь.

И к смертному ложу, в безмолвии строгом,
Брингильда опять подошла;
Оправила тихо бойца изголовье,
Погладила кудри его.
Взглянула, любуясь, с любовью глубокой,
На Сигурда снова она.
И меч обнажила – и мощно взмахнула —
И грудь ее Грам поразил.

Вокруг закричали дрожащие жены —
Всех громче Гудруны был крик…
Без крика склонилась на славное ложе
Брингильда со смертью в груди.

Растерянный Гуннар к ней бросился в страхе,
Но понял, что кончено все.
И голосом твердым, покрытая кровью,
Валькирия речь повела:

Брингильда:

Гудруна и Гуннар! Ко мне подойдите,
И слушайте слово мое.
Теперь мне открылись последние тайны,
Грядущее видит мой дух.

Гудруна и Гуннар! Враждою и горем
Встревожены ваши сердца;
Дочь Гьюки, ревнуя, меня ненавидит,
И к брату враждою горит.

Но с нею ты, Гуннар, помиришься скоро —
И мне вы простите потом.
Себе ты подругу найдешь молодую,
Полюбишь, и будешь любим.

Ты счастье узнаешь любви разделенной,
И дважды достигнешь его.
И так же Гудруне, сестре твоей стройной,
Два брака еще предстоят.

А было бы лучше для племени Гьюки,
И лучше для многих других —
Когда бы сегодня Гудруна решилась
С живыми расстаться, как я.

Но смерти предаться Гудруна не смеет,
И жизни ей жаль молодой…
Воинственный брат мой, прославленный Атли
Ей станет супругом вторым.

От этого брака невзгода созреет,
Кровавая распря вскипит.
Не все расскажу я, что в будущем вижу —
Ужасен грядущий удел!..

Я вижу Гримгильду в голодной темнице,
И Гуннара в яме средь змей;
Я вижу, как вырежут сердце живое
У пленного Гогни враги.

Не все расскажу я – но правды не скрою:
На гибель ваш род обречен.
И гибель принес вам тот клад злополучный,
Что стольких до вас погубил.

Где золота жажду тот клад поселяет —
Там злая рождается власть;
Там долг забывают и верность святую,
Там доблесть теряют и честь.

К наследникам Гьюки проклятие клада
Обман и измену внесло:
И первыми пали безвинные двое —
Погублены Сигурд и я.

Мне жаль, что сама не могу уничтожить
Наследие злое: кольцо!
На гибель, я знаю, оно сохранится…
Но поздно теперь говорить!

Язык мой немеет… Пусть с Сигурдом вместе
Я буду лежать на костре
Пусть меч его мощный, убивший обоих,
Опять между нами лежит.

Жених и невеста, в стране возрожденья
Мы новый отпразднуем брак.
На вечное счастье Брингильда и Сигурд
В последний отправятся путь! —

XII

О странствии Брингильды в мире умерших

Покрыли щитами, убрали коврами
Высокий костер погребальный;
Брингильда и Сигурд покоились рядом,
В блестящих доспехах своих.

И тридевять пленных, на жертву сраженных,
К подножью костра положили;
Двух кречетов белых, двух псов быстроногих,
Тринадцать коней боевых.

Двенадцать коней – от наследника Гьюки,
На тризну по брате названном;
Тринадцатым с ними был Грани могучий,
Чудесный воителя конь.

Душистые ветви, пахучие травы
Просветы в костре заполняли;
Был щедро рассыпан янтарь золотистый,
Что дым благовонный дает.

Когда же зарделось горячее пламя —
Чудесным был свет лучезарный;
И огненный отблеск багровой зарею
Высоко ушел в небеса.

И видели боги в небесных селеньях
Великий костер погребальный;
И зарево рдело три дня и три ночи,
На тысячу поприщ вокруг.
Брингильде достался удел небывалый:
Не кончился с жизнью валькирии долг.
Ей подвиг посмертный назначили Норны —
И долгий, и дальний ей путь предстоял.

Не вместе явились в селения смерти
Брингильда и Сигурд из мира живых:
За славным супругом отправилась следом
Брингильда, дочь Будли, в страну мертвецов.

Полными мрака глубокими долами
Странница путь совершала;
К низу, к полночи, все дальше, без отдыха,
В лоно бездонных ущелий.

Вот показались ворота скалистые
В склоне горы первозданный:
Вход в подземельные смерти владения,
Гэль беспощадной пределы.

Женщина гор, великанша могучая
Сумрачный вход охраняла
Гневно привратница странницу встретила,
Грозно ей путь преградила.

Великанша:

Стой, безрассудная! Что тебе надобно?
Здесь у ворот я на страже.
Смертной поры не дождалась ты, дерзкая —
К нам самовольно явилась!

Брингильда:

Доблесть, и долг, и обеты священные
Мне умереть повелели:
Верностью вечной мы связаны с Сигурдом,
Вместе и в смерти мы будем.

Великанша:

Страшен тот край, где сокрыты умершие,
Бойся ты бездны подземной!
К темным вратам ты явилась незваная —
Ждет тебя ужас за ними.

Брингильда:

Сигурд зовет меня в веси подземные!
Путь мне не страшен великий.
Кто бы ни вздумал Брингильду удерживать —
В эти владенья войду я.

Великанша:

Лучше б осталась ты в доме у Гуннара,
Мирно за пряжей сидела!
Разве ты в праве за Сигурдом следовать?
Был он Гудруне супругом.

Брингильда:

В браке был Сигурд с одною Брингильдою,
Чарами связан с другою;
Жить продолжает, чужая для Сигурда,
Дочь светлокудрая Гьюки.

Великанша:

Мало почета окажут меж мертвыми
Гордой непрошеной гостье;
Кровью убийства ты руки окрасила,
Многим ты зло причинила!

Брингильда:

В том, что свершила я, Року послушная,
Быть ты судьею не можешь.
Выше тебя, исполинша свирепая,
Будет Брингильда вовеки!

Великанша:

Знаю тебя я, дочь Будли надменная!
Знаю дела твои злые:
В доме у Гьюки ты гибель посеяла,
Сигурда ты погубила!

Брингильда:

Мало ты знаешь, привратница гневная,
Слушай же, дочь исполинов!
Жребий узнай, мне дарованный Норнами,
Правду тебе расскажу я.

С детских годов я владела оружием
В радостной рати валькирий;
Богу победы была я посланницей,
Одина службу несла я.

Бога победы лишь раз я ослушалась;
Кару назначил мне Один.
Он погрузил меня в сон очарованный,
Пламя чертог мой хранило.

Тот, кто прошел бы сквозь пламя к валькирии,
Призван был сон мой рассеять;
Витязя лучшего, страха не знавшего
Рок мне назначил супругом.

Сигурд явился сквозь пламя к валькирии;
Мы полюбили друг друга:
Витязю лучшему, страха не знавшему,
Стала Брингильда женою.

В доме у Гьюки, питье чародейское
Выпил обманутый витязь:
Слепо забыл он Брингильду любимую,
Стал он Гудруне супругом.

Гьюки наследнику, низким предательством,
Дали Брингильду в невесты…
Верной осталась я светлому витязю:
Гуннар меня не коснулся.

С мукою в сердце, на смерть осудила я
Славного Сигмунда сына.
Чары исчезли, любовь омрачавшие:
Смертью я смыла измену.

Ныне несу я избраннику Одина
Светлую весть возрожденья:
Юного витязя, вечно любимого
Гэль возвратит мне навеки.

Ждет меня Сигурд в подземных селениях,
Ждет меня чудное счастье…
Смело вхожу я в пределы ужасные.
Прочь, великанша! Дорогу! —

XIII

О том как Сигурд был взят в Валгаллу

Путем подземельными ужасным и темным,
Спешила Брингильда вперед.
Все глубже и глубже, все ниже и ниже,
К умершим в угрюмый их край.

Несчетны те сонмы, что там обитают
В унылой земной глубине:
Кто к Одину в Азгард войти недостоин,

Продолжить чтение

Читать онлайн Избранное: Поэмы, рассказы, стихи бесплатно

Из заповедного предела

Предисловие

Песнь о Сигурде

I О том, как Сигурд родился

II О том, как Сигурд рос у Регинна

III О том, как Сигурд сковал себе меч

IV О том, что Регинн раcсказал Сигурду про клад Андвари

V О том, как Сигурд отомстил за отца

VI О том, как Сигурд убил Фафнира

VII О Сигурде и Брингильде

VIII О том, как Сигурд раcстался с Брингильдой

IX Об измене Сигурда

X О том, как Сигурд погиб

XI О смерти Брингильды

XII О странствии Брингильды в мире умерших

XIII О том как Сигурд был взят в Валгаллу

I

О том, как Сигурд родился

II

О том, как Сигурд рос у Регинна

III

О том, как Сигурд сковал себе меч

IV

О том, что Регинн раcсказал Сигурду

про клад Андвари

V

О том, как Сигурд отомстил за отца

VI

О том, как Сигурд убил Фафнира

VII

О Сигурде и Брингильде

VIII

О том, как Сигурд раcстался с Брингильдой

IX

Об измене Сигурда

X

О том, как Сигурд погиб

XI

О смерти Брингильды

XII

О странствии Брингильды в мире умерших

XIII

О том как Сигурд был взят в Валгаллу