Читать онлайн Улика с запахом жасмина, или Дело о пропавшей жемчужине бесплатно

Глава 1. Не тот вернисаж

Всё началось с того, что я решила, что гений должен быть признан. Ну, или хотя бы не освистан в момент своего триумфа. А триумфом этим должна была стать моя первая персональная выставка. Вернее, не совсем персональная – я скромно занимала угол в бальной галерее герцогского дворца, куда меня, Элианны Ривэнлоу, из обедневшего, но всё ещё знатного рода, допустили по великой милости супруги герцога, леди Исельты. Милости, за которой, как мне потом объяснили, скрывалось желание потешить её тщеславие – мол, смотрите, какая я благодетельница, поддерживаю убогих, но перспективных художниц.

Я же ничего этого не видела. Я видела только сияние собственного будущего. Весь день перед вернисажем я провела в своей мастерской, больше похожей на сарай с единственным большим окном, заляпанным зелёной и лиловой краской. Мой шедевр, ради которого я не спала три ночи, стоял на мольберте, завёрнутый в грубый холст. Я то отходила от него, прищурившись, то подбегала близко-близко, чтобы добавить мазок ультрамарина именно туда, куда, по мнению моего внутреннего голоса, он был необходим.

– Ну вот, – прошептала я своему коту, огромному рыжему ленивцу по кличке Мурмурис. – Всё. Это он. Апофеоз. Венец творения.

Мурмурис, сладко посапывая на подоконнике, лишь повёл ухом. Он был равнодушен к искусству, предпочитая ему сон и жареную форель.

Картина называлась «Внутренняя сущность ауры его сиятельства герцога Илтариона». Я писала её по памяти, с того единственного раза, когда видела герцога на параде год назад. Он проезжал мимо на белом ините, высокий, статный, с лицом, высеченным из мрамора, с холодными, как зимнее небо, глазами. Но меня поразило не это. Меня поразило ощущение – будто бы вокруг него вихрился невидимый смерч из силы, одиночества и какой-то древней печали. Вот это ощущение я и пыталась передать.

На полотне бушевал хаос мазков. Я использовала все оттенки синего и серебряного, чтобы передать его магическую мощь, кроваво-алые всплески для гнева, который я угадала в сжатых уголках его губ, и жёлтые, тёплые, как мёд, пятна – для той самой, угаданной мной, скрытой печали. По-моему, получилось грандиозно. Глубоко и проникновенно. Никто, конечно, кроме меня, не видел в этом беспорядке ликов герцога, но я-то знала. Я видела.

Надевая своё лучшее платье – чуть потёртое на локтях, но оттого не менее элегантное платье цвета лунной пыли, – я мысленно репетировала речь. Я представила, как ко мне подходит сам герцог, смотрит на картину, и его ледяной взгляд оттаивает, а на устах появляется удивлённая улыбка. «Мадемуазель Ривэнлоу, – говорит он, – вы сумели разглядеть душу там, где другие видят лишь титул». Я, конечно, скромно потуплю взор, а потом мы будем беседовать о бренности бытия и вечности искусства…

Дорога до герцогского дворца пролетела как в тумане. Мой старый экипаж, скрипя всеми колёсами, катился по мостовым, выложенным светящимся аэлендоритом, мимо башен, вплетённых в кроны тысячелетних дубов. Фонари, зажжённые магическим огнём, уже зажигались, отливая мягким серебром и изумрудом. Воздух пах жасмином, цветущим по ночам, и сладковатым дымом ароматических свечей. Я вся дрожала от волнения, сжимая в руках ридикюль, где лежала моя визитная карточка с нелепым, как потом оказалось, девизом: «Рисую то, что видит сердце».

Слуги в ливреях цвета весенней листвы проводили меня через анфилады залов. Бальная галерея была огромна. Высокие потолки, расписанные фресками с сюжетами из эльфийской мифологии, стены из белого мрамора, вдоль которых стояли другие работы – чопорные портреты, безжизненные пейзажи. Мой угол был в самом конце, задрапированный тёмно-синим бархатом, дабы мой «апофеоз» не слишком контрастировал с окружающей академической благопристойностью.

Гости уже собирались. Шёлк, бархат, бриллианты, отточенные фразы, лёгкий, как пух, смех. Я стояла у своей картины, всё ещё накрытой, и чувствовала себя серой мышкой, затерявшейся в стае райских птиц. Ко мне подошла леди Исельта. Она была ослепительна. Платье из золотой парчи, диадема с топазами, которые переливались в свете люстр, точно живые. От неё пахло тем самым ночным жасмином, но с какой-то странной, горьковатой нотой, словно в духи добавили полыни.

– Ну, дорогая моя, – сказала она, положив свою тонкую, холодную руку на мою. – Готова ли ты представить миру своё… творение?

– О да, ваша светлость! – вспыхнула я. – Я уверена, оно никого не оставит равнодушным.

– В этом я не сомневаюсь, – её губы растянулись в улыбке, но глаза остались холодными, как у горной форели. – Ты ведь так старалась.

Она отошла, и я увидела, как к ней направился сам герцог. Сердце моё забилось чаще. Илтарион был ещё величественнее, чем в моих воспоминаниях. Он нёс свою власть и возраст как плащ, сшитый из тишины и власти. Его взгляд скользнул по мне, и я почувствовала, как краснею до корней волос.

Настал момент. Леди Исельта хлопнула в ладоши, призывая к тишине.

– Дорогие гости! – её голос зазвенел, как хрустальный колокольчик. – Позвольте представить вам юную дарование, чьи работы… поражают своей оригинальностью. Элианна Ривэнлоу!

Все взоры устремились на меня. В горле пересохло. Я сделала шаг вперёд и дрожащей рукой дёрнула за шнурок, удерживающий холст. Ткань соскользнула и упала к моим ногам.

Наступила мёртвая тишина.

Она длилась, показалось мне, целую вечность. Гости смотрели на мою картину – на этот взрыв красок, на этот хаос линий и пятен. Я видела, как их изысканные лица вытягивались, как брови ползли к волосам, а рты приоткрывались от изумления. Я ждала восхищения. А увидела лишь шок и непонимание.

Потом кто-то сдержанно кашлянул. Кто-то прошептал: «Боги…» – с таким выражением, будто увидел не картину, а нечто непотребное. И наконец, раздался смех. Не громкий, но едкий, ядовитый. Он шёл от молодого эльфа с насмешливыми глазами – лорда Кэлана, брата герцога.

– Потрясающе! – воскликнул он, подходя ближе и изучая полотно с притворным интересом. – Дорогая, вы, должно быть, писали это… в полной темноте? Или во время землетрясения?

В толпе снова пробежал сдержанный смешок. У меня защемило сердце. Я искала взглядом герцога. Он стоял неподвижно, вглядываясь в картину. Его лицо было абсолютно невозмутимым, но в глазах я прочитала… ничего. Пустоту. Никакого откровения, никакой удивлённой улыбки.

– Я… я назвала её «Внутренняя сущность ауры его сиятельства», – пролепетала я, обращаясь к нему напрямую, в отчаянной попытке достучаться.

Герцог медленно перевёл на меня свой холодный взгляд.

– Любопытно, – произнёс он ровным, безжизненным голосом. – Я, признаться, никогда не считал свою ауру… столь пёстрой.

Лорд Кэлан фыркнул. Леди Исельта поспешила ко мне, с лицом, выражавшим притворное сочувствие.

– Ну, дорогая, искусство – это такая сложная материя… Не все рождены, чтобы быть художниками. Возможно, тебе стоит найти другое занятие? Вышивание, например. Оно так успокаивает нервы.

Я чувствовала, как по щекам у меня ползут горячие слёзы. Я была уничтожена. Осмеяна. Мне нужно было бежать. Спастись от этих насмешливых глаз, от этого вежливого, но такого убийственного презрения.

– Прошу прощения, – прошептала я, едва слышно. – Мне… мне нужно…

Я не договорила и, развернувшись, почти побежала прочь от своего позора. Я не видела дороги, меня вела лишь потребность скрыться. Я миновала бальный зал, выскочила в коридор, потом в другой, свернула куда-то… Я шла, пока шум голосов не остался далеко позади, и вокруг не воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом моих шагов по гладкому мрамору.

Я очутилась в какой-то узкой галерее, слабо освещённой светящимися сферами в нишах. Стены здесь были украшены не картинами, а старинным оружием и доспехами. В конце галереи виднелась массивная дубовая дверь с инкрустацией из перламутра. Она была приоткрыта. Оттуда исходило мягкое, пульсирующее золотистое сияние.

Любопытство, всегда бывшее моим главным недостатком, пересилило стыд. Я осторожно подошла и заглянула внутрь.

Это была небольшая круглая комната, явно часовня или секретное хранилище. В центре, на алтаре из чёрного дерева, стояла открытая ларца-реликвария, а в ней, на бархатной подушке, лежала Жемчужина.

Я слышала о ней. Солнечная Жемчужина богини Аэрин. Реликвия рода Илтарионов. Она была размером с кулак ребёнка и испускала ровный, тёплый свет, словно в ней была заключена капля самого солнца. От неё исходило ощущение такого покоя, такой безмятежности, что моё разбитое сердце вдруг утихомирилось. Я стояла на пороге, заворожённая, забыв и о своём провале, и обо всём на свете.

Я сделала шаг внутрь. Воздух здесь пахнет пылью, ладаном и тем самым жасмином, но ещё более горьким, чем у леди Исельты. Я подошла ближе, протянула руку, не чтобы коснуться, нет – просто чтобы ощутить исходящее от неё тепло.

Именно в этот момент я услышала за спиной тяжёлые, быстрые шаги и громкий возглас:

– Стой! Что ты здесь делаешь?

Я резко обернулась. В дверях стоял главный стражник дворца, а за его спиной – бледное, искажённое гневом лицо герцога.

– Я… я просто… – я запнулась, отступая назад.

И тут мой взгляд упал на пол. Прямо у подножия постамента, в изящной фарфоровой вазе с ночными фиалками, лежала моя перчатка. Та самая, левая, которую я, должно быть, потеряла, когда бежала сюда в панике.

– Ваша светлость! – крикнул стражник, входя в комнату и бросая взгляд на реликварий. Его лицо вытянулось. – Жемчужины… нет!

Это прозвучало как приговор. Герцог подошёл к алтарю. Его рука коснулась пустой бархатной подушки. Потом он медленно, очень медленно повернулся ко мне. В его глазах уже не было пустоты. В них пылал холодный, беспощадный огонь.

– Мадемуазель Ривэнлоу, – произнёс он, и его голос был тише шёпота, но от этого ещё страшнее. – Объяснитесь.

Я не могла издать ни звука. Я лишь смотрела на свою перчатку в вазе – немую, но такую красноречивую улику. Я чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Шум – голоса, крики, шаги стражников – нарастал вокруг, сливаясь в оглушительный гул. Последнее, что я помню перед тем, как всё поплыло перед глазами, – это ледяной взгляд Илтариона, пригвождающий меня к месту, и чьи-то сильные руки, хватающие меня за плечи.

Триумф обернулся катастрофой. Гений – обвиняемым в воровстве.

Глава 2. В объятиях изумрудной решётки

Первый мой сознательный взгляд в новом, урезанном до размеров камеры мире, упал на потолок. Он был не каменный, а словно живой – переплетение гибких, упругих ветвей, испещрённых мелкими шипами, отливавших зелёным металлом. Сквозь них струился тусклый, фосфоресцирующий свет, похожий на лунный, но без его романтики. Этот свет был холодным, казённым, безучастным. Он не освещал, а подсвечивал моё падение.

Я лежала на жёстком ложе, которое было скорее выступом из того же древесно-металлического материала, что и стены, укрытая тонким, шершавым одеялом. В горле першило, голова гудела, будто в ней всю ночь плясали гномы в железных сапогах. Память возвращалась обрывками, каждый из которых впивался в сознание своими шипами: насмешки гостей, ледяной взгляд герцога, пустая бархатная подушка, моя перчатка в вазе с цветами…

Я подняла руку, разглядывая её. Перчаток на мне, разумеется, не было. На мне было что-то простое, серое, без единого намёка на покрой или украшения. Тюремная роба. Даже мои волосы, всегда уложенные в хоть какую-нибудь, пусть и небрежную, причёску, сейчас висели жидкими, безжизненными прядями.

Я села. Комната, если это можно было так назвать, оказалась небольшой, метров пять в длину и три в ширину. Ни окон, ни дверей в привычном понимании. Вместо двери был арочный проём, затянутый плотной, колючей завесой из тех же ветвей, что были на потолке. Я осторожно подошла и протянула палец. Ветви не поддались, а лишь с лёгким шелестом сомкнулись плотнее, и я почувствовала лёгкий, но неприятный укол – крошечный шип проколол кожу. На миг у меня в голове что-то ёкнуло, словно перегорела крошечная лампочка. Магия. Вернее, её отсутствие. Эти ветви не просто запирали меня, они высасывали магическую энергию, делая меня слабой, уязвимой, обычной.

Изумрудная Темница. Я слышала о ней страшные истории, но всегда думала, что это метафора. Оказалось – нет. Всё именно так: живая, магическая решётка, лишающая эльфа его сути. Я почувствовала лёгкую тошноту.

– Эй! – крикнула я, и мой голос прозвучал глухо, будто поглощённый мхом. – Я здесь! Выпустите меня, это ошибка!

Ответом была лишь тишина, нарушаемая едва слышным шелестом моей тюрьмы. Я присела на ложе, обхватив голову руками. Что теперь будет? Суд? Признание виновной? Мне ведь не дадут и слова сказать! Герцог Илтарион – его слово закон. А его взгляд говорил обо всём.

Я представила себе будущее. Не ближайшие пару лет, а пару столетий. В этой серой, холодной, лишающей сил коробке. Мои краски высохнут, мои картины покроются пылью и будут выброшены, как ненужный хлам. Мурмурис… о боги, мой бедный Мурмурис! Он остался один в мастерской. Кто его покормит? Кто будет слушать его мурлыканье? Слёзы снова накатили на меня, горячие и беспомощные. Я рыдала, уткнувшись лицом в колени, пока не почувствовала себя совершенно опустошённой.

Не знаю, сколько прошло времени – может, час, может, три. В камере не менялось ничего, только фосфоресцирующий свет стал чуть ярче, имитируя утро. Внезапно колючая завеса в проёме зашевелилась. Ветви с глухим скрежетом поползли в стороны, расчищая проход. На пороге стояли двое стражников в зелёных с серебром мундирах. Их лица были невозмутимы.

– Проследуй с нами, – сказал один, старший по виду. Его тон не допускал возражений.

– Куда? – прошептала я, смахивая следы слёз.

– Вопросы задавать будешь там, – бросил второй, помоложе, смотря на меня с нескрываемым презрением.

Меня вывели из камеры в длинный, такой же слабо освещённый коридор. Стены здесь тоже были живыми, дышащими, и от этого становилось только страшнее. Мы прошли мимо нескольких таких же заросших проёмов, и мне почудилось, что из некоторых на меня смотрят чужие, полные отчаяния глаза. Мы поднялись по винтовой лестнице, также вырезанной в стволе гигантского древнего дерева, и очутились в более просторном помещении, похожем на приёмную.

Здесь пахло по-другому – не пылью и магическим подавлением, а древесной смолой, старым пергаментом и… жареным кофе? Это был настолько неожиданный, такой тёплый и земной аромат, что у меня странным образом ёкнуло сердце.

Меня втолкнули в небольшой кабинет. Стены здесь были обычными, деревянными, украшенными картами города Аэлендора. У стены стоял простой стол, заваленный свитками и досье. А у окна, выходившего на… на обычную, солнечную улицу с плывущими облаками, стоял эльф спиной ко мне. Он был в такой же зелёной форме, но без шлема. Его волосы, цвета воронова крыла, были коротко острижены. Он держал в руке глиняную кружку и, кажется, пил тот самый кофе.

– Капитан, доставлена, – отрапортовал старший стражник.

Эльф у окна медленно обернулся. Я ожидала увидеть отражение герцога Илтариона – холодное, гневное, надменное. Но лицо, которое повернулось ко мне, было другим. Оно не было ни холодным, ни гневным. Оно было… уставшим. До мозга костей. Высокие скулы, тёмные, внимательные глаза, в уголках которых залегли лучики морщин, словно от постоянного прищура. Тонкие, плотно сжатые губы. Ему на вид можно было дать лет сто – молод по нашим меркам, но впечатление было таким, будто он прожил уже все три тысячи и от этого ему было смертельно скучно.

Он отставил кружку на стол и жестом отпустил стражников. Те вышли, щёлкнув дверью. Мы остались одни.

– Элианна Ривэнлоу, – произнёс он. Голос у него был ровный, низкий, без единой нотки интереса. Он произнёс моё имя как констатацию факта, а не как обращение.

– Я… да, это я, – выдавила я.

– Капитан стражи Лерион Холлоу, – отрекомендовался он. – Мне поручено ваше… дело.

Он подошёл к столу, отодвинул свитки и сел на его край, скрестив руки на груди. Он изучал меня. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

– Ну что ж, – вздохнул он. – Давайте начнём с самого простого. Зачем вы это сделали?

– Я ничего не делала! – выпалила я, и слёзы снова предательски выступили на глазах. – Я клянусь всеми листьями Древа Предков! Я просто зашла в ту комнату, потому что мне было плохо, я убежала… Я увидела Жемчужину, она такая красивая… а потом пришли вы… вернее, не вы, а стража и герцог… и Жемчужины уже не было!

Лерион Холлоу медленно, словно от величайшей усталости, провёл рукой по лицу.

– Прекрасно. Стандартная история «я-ничего-не-делала-она-сама-упала». Ваша перчатка, обнаруженная на месте преступления, по вашему мнению, тоже сама туда забралась, устав от столь долгого лежания на вашей руке?

– Я её потеряла! Когда бежала! Я была не в себе!

– Очевидно, – сухо парировал он. – Настолько не в себе, что пробралась в самую охраняемую часть дворца, минуя дюжину постов, в комнату, защищённую заклятьями, о которых вы, по идее, знать не должны. Очень убедительно.

– Я не знала, что это охраняемая часть! Я просто шла!

– По тропинке, вымощенной указателями «Хранилище реликвий, посторонним вход воспрещён»? – его бровь поползла вверх.

– Там не было указателей! – возразила я. – Там были гобелены с охотами и старые доспехи!

Он помолчал, снова изучая меня. Казалось, он пытался понять, притворяюсь ли я такой дурочкой или же я действительно ею являюсь. Похоже, его склонило ко второму варианту.

– Слушайте, Ривэнлоу, – сказал он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме усталости. Что-то похожее на раздражение. – У меня нет ни времени, ни желания разбираться в ваших художественных перформансах. Улики против вас очевидны: вы были на месте преступления, ваш личный предмет найден там же, у вас был мотив – ваша семья, если мне не изменяет память, на мели, а эта жемчужина стоит больше, чем всё ваше родовое гнездо вместе с привидениями.

– Я не воровала её! – закричала я, уже почти истерически. – Я бы не стала! Я художник! Я создаю, а не отнимаю!

– Вы создали себе пожизненный приговор, вот что вы создали, – холодно констатировал он. – Герцог требует быстрого правосудия. Дело практически закрыто.

От его слов у меня похолодело внутри. Всё. Конец. Моя жизнь закончилась, едва успев начаться. Я закрыла лицо руками, снова погружаясь в отчаяние.

И тут, сквозь собственные рыдания, я уловила его тяжёлый вздох.

– Боги, помилуй… – пробормотал он. – Хорошо. Есть… один нюанс.

Я медленно опустила руки.

– Какой… нюанс?

Лерион отошёл к столу, взял один из свитков, развернул его и тут же с досадой свернул обратно, словно ища что-то.

– Советник Тэрон, – произнёс он это имя с лёгкой гримасой, – считает, что спешить не стоит. Он… проникся вашей историей. Или, скорее, отсутствием оной. Он полагает, что столь топорное ограбление – не дело рук одинокой представительницы обедневшего рода.

В его голосе сквозила откровенная насмешка над мнением советника.

– И что это значит? – спросила я, не веря своим ушам.

– Это значит, – капитан Холлоу снова уставился на меня своим тяжёлым взглядом, – что вам дают шанс. Такой, какой бывает раз в тысячелетие. И, боги, как же мне жаль, что он выпал именно вам.

– Какой шанс? – прошептала я.

– Вас выпустят под моё личное поручительство и под мой неусыпный надзор, – выговорил он, и каждое слово давалось ему с видимым трудом, будто он глотал горькое лекарство. – Вы будете помогать мне в расследовании. Вы будете ходить со мной, смотреть, слушать и, если ваша голова способна на что-то большее, чем создание тех… шедевров, – он кивнул в сторону невидимой моей картины, – то и думать. Вы будете моим… помощником. Консультантом по части бредовых идей и необъяснимых поступков.

Я застыла с открытым ртом, пытаясь осознать сказанное.

– Вы… вы хотите, чтобы я… сама искала вора?

– Нет, – резко оборвал он. – Я буду искать вора. А вы будете моей тенью. Моим наказанием. Моим живым укором в том, что в этом мире ещё осталась наивность. Вы будете делать то, что я скажу, и говорить то, что я позволю. Понятно?

Я кивнула, слишком быстро, слишком рьяно.

– Да! О да, капитан! Я сделаю всё! Я обязательно помогу! Я ведь кое-что уже заметила!

– Что? – в его глазах мелькнула искорка чистейшего, неподдельного ужаса. Он, кажется, уже пожалел о своём решении.

– Запах! – воскликнула я, оживляясь. – Там пахло жасмином! Но не просто жасмином, а с чем-то горьким! Как у леди Исельты, но ещё горче! Я это сразу почувствовала!

Лерион Холлоу закрыл глаза, словно молясь о терпении.

– Ривэнлоу, – произнёс он с убийственным спокойствием. – В дворцовых покоях пахнет тысячей вещей: духами, цветами, едой, магическими зельями. Ваше обоняние – не улика.

– Но…

– Никаких «но», – перебил он. – Первое правило: вы делаете то, что я говорю. Второе правило: вы не делаете того, что я запрещаю. Третье правило: если вы нарушите первое или второе правило, вы немедленно вернётесь сюда, и на этот раз – навсегда. Ясно?

Я сглотнула и снова кивнула.

– Ясно.

– Прекрасно. – Он отодвинулся от стола и направился к двери. – Тогда пошли. Нам нужно вернуться на место преступления. И, ради всего святого, попытайтесь выглядеть менее… виноватой.

Я последовала за ним, моё сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Отчаяние сменилось странной, лихорадочной надеждой. Я была на свободе. Ну, почти. У меня был шанс. И у меня был циничный, уставший от всего капитан стражи в качестве надзирателя и напарника.

Выходя из здания комендатуры на солнечную, шумную улицу Аэлендора, я сделала глубокий вдох. Воздух пах свободой. Или это просто пахла булочная напротив? Не важно. Я была снаружи. И я должна была найти того, кто подставил меня, иначе эта свобода станет лишь коротким антрактом перед долгим, бесконечным заключением.

Капитан Лерион шёл впереди, не оглядываясь. Его спина была прямой и неумолимой. Я поймала себя на мысли, что наша совместная работа будет напоминать попытку приручить дикого, и очень колючего, лесного кота. А я, как известно, с котами ладила. Ну, кроме тех случаев, когда Мурмурис опрокидывал все мои банки с краской. Но это уже были мелочи.

Глава 3. Первая ниточка – аромат преступления

Солнечный свет, ворвавшийся в моё сознание после тусклого свечения Изумрудной Темницы, был ослепительным и почти болезненным. Я шла за спиной капитана Лериона, стараясь не отставать от его длинных, размеренных шагов. Он не оглядывался, не проверял, на месте ли я. Казалось, он вёл себя так, будто за ним плелся невольный спутник, а неживая, но очень надоедливая тень.

Город Аэлендор кипел жизнью, которую я, казалось, не замечала раньше. Уличные торговцы с лотками, полными диковинных фруктов и магических безделушек; знатные эльфы в раззолоченных паланкинах, которые несли рослые слуги; дети, гоняющие по мостовой светящийся шар; запахи свежей выпечки, пряностей и лошадей – всё это обрушилось на меня водопадом ощущений. Я жадно вдыхала воздух, в котором не было привкуса магического подавления, и чувствовала, как по телу разливается давно забытая лёгкость. Я была на свободе. Почти.

– Ривэнлоу, – его голос, сухой и резкий, врезался в мои грёзы, как нож в масло. – Если вы будете идти, задрав голову к небу и радостно улыбаясь прохожим, нас либо примут за сумасшедших, либо решат, что вы сбежали и я вас преследую. Смотрите под ноги. И попытайтесь хотя бы отдалённо напоминать человека, помогающего следствию, а не ребёнка, впервые попавшего на праздник Огненных Фонарей.

Я покраснела и опустила голову, уставившись на его потёртые сапоги.

– Простите, капитан.

– И не извиняйтесь без причины. Это признак слабости, – отрезал он, не оборачиваясь.

Мы свернули с оживлённой улицы на тихую, вымощенную белым камнем аллею, ведущую прямиком к герцогскому парку. Дворец Илтарионов высился впереди, его остроконечные шпили, вплетённые в кроны древних дубов, словно парили в воздухе. От его величия снова стало не по себе. Всего два дня назад я шла сюда с надеждой, а теперь возвращалась как подозреваемая, причём под конвоем.

Сторожевые у ворот, завидев Лериона, вытянулись в струнку и пропустили нас без лишних слов. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, скользили по мне, и я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Мы миновали парадный двор и через боковой вход проникли внутрь. Внутри царила неестественная тишина. Придворные и слуги перемещались по коридорам бесшумно, перешёптывались, бросая на нас быстрые, полные любопытства взгляды. Новости здесь расползались быстрее, чем грибница в сыром подвале.

Лерион, не обращая ни на кого внимания, уверенно вёл меня к той самой галерее с доспехами. Дверь в часовню-хранилище теперь охраняли двое его стражников. Они молча отступили, пропуская нас.

Комната выглядела точно так же, как и в тот роковой вечер. Тот же алтарь из чёрного дерева, та же пустая бархатная подушка под стеклянным колпаком реликвария. Тот же приторный запах ладана, пыли и… да, того самого жасмина с горькой нотой. Он был слабее, почти неуловимый, но я его чувствовала. Я закрыла глаза на секунду, пытаясь уловить направление, но аромат был рассеян повсюду.

Лерион тем временем деловито осматривал помещение. Он подошёл к реликварию, снял стеклянный колпак – его, видимо, вернули на место после изъятия улик – и склонился над подушкой.

– Взломан механический замок, – безразличным тоном констатировал он, словно диктуя отчёт. – Следов магического взлома нет. Значит, либо работа профессионала, умеющего обходить защитные чары, либо у вора был ключ.

– Или он его как-то обманул, – предположила я.

Лерион медленно повернул ко мне голову.

– Блестяще, Ривэнлоу. «Как-то обманул». Обязательно внесу это в протокол. Отдельным пунктом.

Я смолчала, чувствуя, как снова краснею. Он был прав. Моё замечание не имело никакого смысла.

Я отошла от него, пытаясь сделать то, что у меня получалось лучше всего – просто смотреть. Не искать улики, как он, а впитывать всё, что видят глаза. Я снова подошла к той самой вазе с ночными фиалками, где нашли мою перчатку. Ваза была целой, изысканного фарфора с ручной росписью. Цветы в ней выглядели слегка поникшими. Я наклонилась, вдыхая их аромат – сладкий, тяжёлый, но без той горькой ноты.

И тут мой взгляд упал на пол. За тяжёлой портьерой из тёмно-синего бархата, которая скрывала одну из стен, я заметила то, чего не разглядела в прошлый раз – осколки. Маленькие, почти невидимые на тёмном паркете. Я наклонилась ниже и отодвинула портьеру.

– Капитан, – позвала я тихо.

Он что-то записывал в небольшой блокнот и не отреагировал.

– Капитан Холлоу! – позвала я громче.

Он вздохнул, словно я оторвала его от самого важного дела в мире, и нехотя подошёл.

– Что ещё?

– Смотрите, – я указала на осколки. Среди них валялись комочки земли и несколько смятых, увядших лепестков нежного, серебристого цвета. – Это же орхидея. Очень редкий сорт. «Лунная слеза». Они пахнут… горьким миндалём.

Лерион нахмурился. Он присел на корточки, аккуратно поднял один из осколков, потом понюхал лепестки.

– И что? – спросил он, хотя в его глазах мелькнула искорка интереса. – Горничная могла разбить. Или кто-то из стражников задел.

– Но вы же сказали, что комната была опечатана после кражи, – возразила я. – И потом, смотрите, осколки именно за портьерой. Их не видно. Их не стали подметать. Значит, их здесь не было, когда убирались в последний раз. Они появились в ночь кражи.

Он помолчал, разглядывая осколки в своей ладони.

– Допустим, – наконец произнёс он. – Допустим, горшок разбился в ту ночь. Какая разница? Может, вор задел его, убегая.

– Но зачем вору таскать с собой горшок с орхидеей? – не унималась я. – И почему он его разбил именно здесь, за занавеской? Может, он тут стоял? Может, кто-то его принёс и спрятал?

Лерион поднялся, снова глядя на меня с тем же смешанным чувством усталости и любопытства.

– Ривэнлоу, вы строите предположения на основании разбитого горшка. У нас украли реликвию, стоящую состояние, а вы расследуете гибель комнатного растения.

– Но запах… – начала я.

– Да, да, ваш пресловутый запах, – он махнул рукой. – Жасмин и горький миндаль. Вы хотите сказать, что вор пахнет как кондитерская лавка?

– Нет! – я уже начала злиться. Его насмешки больно ранили. – Я хочу сказать, что это странно! Орхидея «Лунная слеза» очень капризна, её выращивают в специальных оранжереях. Зачем её заносить сюда? И почему её разбили и спрятали?

Я выглядела, наверное, смешно – вся раскрасневшаяся, с горящими глазами, защищающая версию о разбитом горшке как о величайшей улике. Но я чувствовала, что это важно. Это была та самая деталь, которая выбивалась из общего порядка, тот самый «диссонанс», который я всегда искала в своих картинах.

Лерион внимательно посмотрел на меня, потом на осколки, потом снова на меня. Он тяжко вздохнул, словно принимая судьбоносное решение.

– Хорошо, – сказал он, вытаскивая из кармана небольшой шёлковый мешочек. – Мы это изучим. Просто чтобы вы успокоились и перестали топтаться у меня за спиной.

Он аккуратно собрал в мешочек несколько осколков и увядшие лепестки, затем достал блокнот и что-то записал.

– Ладно, – сказал он, пряча мешочек. – С гибелью флоры разобрались. Теперь давайте вернёмся к фактам. Вы утверждаете, что просто зашли сюда, потому что заблудились.

– Да.

– Покажите мне ваш путь.

Я кивнула и, немного помедлив, чтобы собраться с мыслями, вышла из комнаты в галерею. Лерион последовал за мной.

– Я бежала из бальной залы, – начала я, показывая направление. – Потом по этому коридору… потом свернула налево, потому что справа были люди…

Я повела его тем же путём, каким шла тогда. Мой память на визуальные образы была хороша – я помнила гобелены, вазы, картины. Мы прошли по нескольким коридорам, и наконец я остановилась у развилки.

– И вот здесь… я не помню. Кажется, я пошла направо.

– Направо – покои герцогини, – сухо заметил Лерион. – Налево – служебные помещения и выход в сад. Вы пошли налево.

– Да! Точно! – вспомнила я. – Потому что я хотела выйти в сад, подышать воздухом. Но потом я увидела ту галерею с доспехами, и дверь была приоткрыта, и светилось…

Мы подошли к началу галереи. Лерион остановился и окинул её критическим взглядом.

– И вас никто не остановил? Ни одной патрульной пары?

– Никого не было, – честно ответила я.

– Странно, – пробормотал он. – Охрана должна была дежурить на этом посту каждые двадцать минут. Значит, либо их кто-то отвлёк, либо… их не было здесь намеренно.

Он сделал ещё пару заметок в блокноте, его лицо стало сосредоточенным. Видимо, отсутствие охраны было для него куда более весомой уликой, чем разбитая орхидея.

– Ладно, – сказал он, закрывая блокнот. – На сегодня достаточно. Я проверю расписание караулов и поговорю с дежурными. А вы… – он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, почти похожее на намёк на одобрение. – Вы хоть не полезли в джунгли с дикарями. Разбитый горшок… это, конечно, ерунда. Но наблюдение за деталями – навык полезный. Только не зацикливайтесь на них.

Эти слова прозвучали для меня как высшая похвала. Я расплылась в улыбке.

– Спасибо, капитан! Я буду стараться!

– Не надо так стараться, – вздохнул он. – Просто делайте то, что я говорю. А сейчас я отведу вас домой.

– Домой? – не поверила я своим ушам.

– У вас же есть где жить, помимо Темницы? – поинтересовался он с лёгкой насмешкой. – Вам нужно переодеться, привести себя в порядок. И, если ваша интуиция не подсказывает вам иного, поесть и поспать. Завтра будет длинный день. Я представлю вас своему начальству как своего нового… консультанта. Уверен, это вызовет бурю восторга.

Мы покинули дворец тем же путём. На обратной дороге я уже не пялилась по сторонам, как ошалелая, но внутри всё равно пело. Я не просто была на свободе. Я сделала что-то полезное. Я нашла зацепку. Пусть капитан и считал её незначительной, но это была моя зацепка. Разбитая орхидея с запахом горького миндаля.

Лерион проводил меня до дверей моей мастерской. Он окинул её ветшающий фасад беглым, оценивающим взглядом.

– Ждите моего вызова завтра утром. И, Ривэнлоу… – он сделал небольшую паузу. – Не делайте ничего глупого. Не пытайтесь вести собственное расследование. Понятно?

– Абсолютно, капитан! – кивнула я.

Он ещё секунду постоял, покачал головой, словно так и не поняв, как ему досталась такая обуза, и ушёл.

Я зашла внутрь. Знакомый запах скипидара, красок и старого дерева обвёл меня тёплой, уютной волной. Мурмурис, сладко спавший на моём незаправленном хаосе кровати, лениво открыл один глаз, помурлыкал в знак приветствия и снова задремал. Всё было как прежде. И в то же время – совершенно иным.

Я подошла к мольберту, на котором всё ещё стоял мой «Апофеоз» – картина, из-за которой всё началось. Я смотрела на буйство красок, на эти синие и алые вихри, на жёлтые пятна печали. И вдруг, совершенно отчётливо, я увидела в этом хаосе нечто новое. Тёмный, едва заметный мазок в углу, который я сделала случайно, почти интуитивно. Он был цвета горького шоколада, почти чёрный. И теперь мне казалось, что он был самым важным элементом всей картины. Предвестником беды.

Я потянулась и сняла картину с мольберта, повернув её лицом к стене. Сейчас она была мне не нужна. У меня была другая картина для разгадки. Картина преступления. И на ней уже проступали первые, едва заметные штрихи.

Глава 4. Список подозреваемых с длинными ушами

Кабинет капитана Лериона пах так, как, по моему представлению, и должен был пахнуть рассудок, воплощённый в физической форме: старым деревом, кожей переплётов, чернилами и той неуловимой, сухой пылью, что оседает на кипах бумаг, которые никто не читает, но которые хранят как зеницу ока. Никаких лишних предметов. Ни единой пылинки на столе, заваленном, казалось бы, хаотично, но, я подозревала, в соответствии с некоей тайной, лишь ему одному ведомой системой. Ни одного намёка на личное. Только карты Аэлендора на стенах, протоптанные до дыр его взглядом, да тяжёлая, медная подставка для перьев, похожая на скелет диковинной птицы.

Я сидела на жёстком деревянном стуле по другую сторону стола, подобравшись, как школьница, вызванная к строгому наставнику. Мурмурис, слава богам, остался дома, иначе он непременно улёгся бы на самую важную карту или опрокинул банку с чернилами. Я же старалась дышать тише и не делать резких движений.

Лерион не обращал на меня внимания минут десять. Он изучал какой-то свиток, испещрённый канцелярскими печатями, изредка делая пометки на листке пергамента. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно, выхватывал из полумрака комнаты серебристые частички пыли, танцующие в воздухе, и его руку, уверенно сжимающую перо. Я наблюдала за этим танцем, заворожённая, и чуть не подпрыгнула на стуле, когда он наконец заговорил, не поднимая глаз.

– Ривэнлоу. Хватит витать в облаках. Пришло время познакомиться с нашими потенциальными клиентами.

Он отложил свиток, достал из стола другой, более чистый лист, и положил его передо мной. На нём были аккуратным, угловатым почерком выведены четыре имени.

– Это, – он ткнул пальцем в пергамент, – список тех, кто, по моему мнению, имел возможность, мотив или, боги сохрани, достаточно изощрённое чувство юмора, чтобы провернуть это ограбление и подставить вас.

Я с благоговением посмотрела на список. Он казался мне магическим манускриптом, ключом к моему спасению.

– Леди Исельта, супруга герцога, – начал он, перемещая палец к верхней строчке. – Мотив – сложные внутрисемейные отношения. Герцог был женат ранее. Его первая супруга, леди Аэлин, умерла при загадочных обстоятельствах. Поговаривают, её тень до сих пор бродит по дворцу. Исельта – молода, амбициозна и, по слухам, не прочь избавиться от напоминаний о прошлом. Солнечная Жемчужина была любимой реликвией Аэлин.

– О, – вырвалось у меня. Я представила себе леди Исельту – её холодную красоту, её ядовитые комплименты. – Но она же… такая изящная. У неё такие жадные глаза.

Лерион поднял на меня взгляд, полный немого вопроса.

– Простите, вы только что охарактеризовали подозреваемую на основании… выразительности её взгляда?

– Ну, да, – смутилась я. – Видите ли, капитан, когда пишешь портрет, важно уловить не только черты, но и внутреннюю энергию. У леди Исельты глаза, которые хотят всё поглотить. Но Солнечная Жемчужина… она же о свете, о чистоте. Она не для поглощения. Она для… созерцания. Это диссонанс.

Он уставился на меня так, будто я только что прочитала заклинание на языке дрессировки болотных жабин.

– Я внесу в досье: «Подозреваемая Исельта – жадные глаза. Не гармонирует с эстетикой реликвии». Спасибо, Ривэнлоу, это невероятно ценно.

Я поняла, что сказала глупость, и покраснела, уткнувшись в список.

– Второй, – продолжил Лерион, с явным усилием возвращаясь к теме. – Лорд Кэлан, младший брат герцога. Прожигатель жизни, игрок, мот. Имеет долги, по слухам, весьма внушительные. Наследником герцога не является, но в случае… непредвиденных обстоятельств, его положение могло бы укрепиться. А наличие таких долгов делает его идеальной мишенью для шантажа или подкупа. Он мог украсть Жемчужину по чьему-то приказу или чтобы расплатиться с кредиторами.

– Лорд Кэлан… – я нахмурилась, вспоминая его насмешливый взгляд и язвительные комментарии о моей картине. – Он смеялся. Но это был не весёлый смех. Это был… колючий смех. Как ёж. И его трость…

– Что с его тростью? – Лерион насторожился, будто ожидая нового потока бреда.

– Ничего, – поспешно сказала я, сама не понимая, к чему клоню. – Просто она была красивая. С совой. Но он казался человеком, который ценит больше внешний эффект, чем саму вещь. Воровать такую реликвию… это же опасно. А он выглядел таким… легкомысленным.