Читать онлайн Семь жизней Лео Белами бесплатно

© Laffont/Versilio, 2019

© Пугаченкова Ю., перевод, 2025

© Новожилова Е., обложка, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Плейлист

♪ «This Life» Vampire Weekend

♪ «Safe and Sound» Justice

♪ «Still Loving You» Scorpions»

♪ «Back in Black» AC/DC

♪ «Love Me, Please Love Me» Мишель Польнарефф

♪ «When You Were Mine» Принс

♪ «Pull marine» Изабель Аджани

♪ «Photograph» Weezer

♪ «Uptown Funk» Марк Ронсон feat. Бруно Марс

♪ «Sign of the Times» Гарри Стайлз

♪ «Manic Monday» The Bangles

♪ «Girls Just Want to Have Fun» Синди Лопер

♪ «Faith» Джордж Майкл

♪ «Kids in America» Ким Уайлд

♪ «Jump» Van Halen

♪ «Mad World» Tears for Fears

♪ «Humble» Кендрик Ламар

♪ «Boys Don't Cry» The Cure

♪ «Le premier jour du reste de ta vie» Этьен Дао

♪ «Just Can't Get Enough» Depeche Mode

♪ «Pas toi» Жан-Жак Гольдман

♪ «You Make My Dreams» Hall & Oates

♪ «Ça (c'est vraiment toi)» Téléphone

♪ «I Hate Myself for Loving You» Джоан Джетт

♪ «Like a Virgin» Мадонна

♪ «P.Y.T. (Pretty Young Thing)» Майкл Джексон

♪ «(I've Had) The Time of My Life» Билл Медли, Дженнифер Уорнс

♪ «Eternal Flame» The Bangles

♪ «It's Only Mystery» Артур Симмс

♪ «Eye of the Tiger» Survivor

♪ «Bye Bye Badman» The Stone Roses

♪ «Everything Now» Arcade Fire

* * *

Меньше чем через час я умру

Уже почти полночь, и я сделал все что мог, – все – чтобы не оказаться здесь в этот час. Глядя на неспокойные темные воды озера, на раскачиваемые ветром верхушки сосен, на яркие созвездия в чистом небе, я понимаю, что не справился.

Издалека, со стороны города, еще доносится музыка. Праздник в честь окончания учебного года в самом разгаре. Я представляю, как мои «друзья» танцуют, смеются, целуются… Их шумная радость отзывается во мне приглушенной горечью. Они даже не подозревают, какая трагедия прямо сейчас разворачивается всего в паре сотен метров от них.

На трассе раздается оглушительный рев мотора, и я подпрыгиваю от неожиданности. Сколько минут мне осталось? Сколько секунд до судьбоносного мгновения?

Над озером медленно проплывает едва заметная дымка. Как будто часть воды хочет испариться, но ледяные глубины не дают ей этого сделать. Вокруг тихо, слышен только легкий плеск волн о пристань. Это могла бы быть прекрасная ночь: лето, звезды – просто мечта.

Я прислушиваюсь.

С секунды на секунду раздастся шелест веток, стук шагов среди высоких сосен, звук, который подскажет мне, что я здесь не один.

У смерти есть запах. Она пахнет деревом и камнем: смесью самшита и гранита. Этот запах наполняет легкие со скоростью камня, падающего в колодец. Обессилев, я сажусь, ведь теперь уже ничего не поделаешь. Я воображаю тропинку, которая ведет через лес к парковке. Там-то и остановился мой убийца. Я представляю, как он, дождавшись подходящего момента, вылезает из машины и сворачивает в лес.

Вдруг нижние ветки сосен начинают колыхаться. Ледяной воздух наполняется шуршанием. Шаги в темноте звучат все ближе. Вот и все.

Я смотрю на часы – розовые, нелепые, девчачьи. Мне хочется заплакать от злости и бессилия. Одна минута первого.

Сейчас я умру.

И самое ужасное, что это случится со мной не в первый раз.

Шесть дней назад…

Суббота

1

Свободы не существует.

На айфоне звонит будильник, и я, через силу открыв один глаз, устало вздыхаю.

Телефон лежит прямо на полу, на экране мигают яркие цифры: семь тридцать. И все это под негромкий перезвон колокольчиков. Протянув руку, я выключаю будильник. На автомате.

Для большинства моих ровесников утро субботы – это возможность выспаться. Но не для меня. За окном с раздраженным свистом пролетает птица. Думаю, ей тоже хотелось бы поспать еще немного.

Откинув одеяло, я начинаю пробираться через полосу препятствий. Моя комната – один сплошной хаос: стол заставлен полупустыми мисками из-под хлопьев, в самых неожиданных местах разбросаны пары носков, на полу тут и там громоздятся стопки манги. Компьютер всю ночь был включен, из динамиков еле слышно доносится песня «This Life» группы Vampire Weekend. С постера «Рокки–3», купленного на винтажной барахолке, на меня стальным взглядом смотрит Сильвестр Сталлоне. «Глаз тигра»[1] – написано на плакате. У меня же прямо сейчас, наверное, глаз кретина. Но думаю, так фильм называть не стоит.

– Зачем тебе это? – спросил Арески, когда я рассказал ему, что решил тренироваться по утрам в субботу.

Арески эта затея виделась как сочетание двух абсурдных по своей сути понятий: 1) спорт и 2) утро субботы.

– Утра субботы не существует. Суббота начинается в полдень. В этом весь ее смысл.

Сняв пижамные штаны, я выхожу из комнаты с айфоном в руке. На двери висит постер с героем манги «One-Punch Man», а под ним надпись «НЕ ВХОДИТЬ». Я делаю вид, что ударяю парня с плаката кулаком, и, включив плейлист «Субботнее утро», встаю под душ. Папа от этого просто бесится, ну от того, что я везде таскаю телефон с собой, даже в ванную. Мама в этом плане поспокойнее. «Вспомни себя, – говорит она папе, – у нас раньше всегда с собой был плеер. Это по сути дела то же самое». Речь о старых штуковинах, в которые вставляются кассеты, – я такую видел на той же барахолке, где купил постер «Рокки–3». Папа в ответ обычно бормочет сквозь зубы, что, мол, нет, и снова замолкает. Он у нас молчун. Маме больше нравится слово «безмолвник». Я не очень хорошо понимаю, что это значит, но думаю, что-то вроде «замкнутый и раздражительный». Если да, то слово подобрано верно. Папа у нас безмолвник.

Выйдя из ванной, я надеваю старые спортивки со светящимися полосками, футболку с логотипом сериала «Очень странные дела» и спускаюсь в пустую кухню. Мама перед уходом оставила на холодильнике записку. Папа дрыхнет наверху. Ему ведь не надо вставать в шесть утра и ехать на работу в обувной магазин на другом конце департамента. В безработице нет ничего хорошего.

Вливая в себя черный кофе, я отцепляю от холодильника записку – сложенный вдвое листок под магнитиком со Скруджем Макдаком. Это список покупок, составленный ручками разного цвета, с небольшой красной припиской сверху: «Лео, забежишь в продуктовый? Спасибо!» Хлеб, макароны, листовой салат, снеки, ветчина. Ничего особенного. Даже скучновато, да. Но мы не можем каждый вечер ужинать икрой.

Рядом со списком мама нарисовала сердечко, в котором написано «целую». Я прячу записку в карман, чтобы никто ее случайно не увидел. Однажды кому-то придется напомнить маме, что мне уже семнадцать.

* * *

Небо сегодня чистое, насколько хватает взгляда. Еще нет восьми, но солнце уже начало шпарить, и я чувствую, как на спине проступает испарина. Кажется, в конце еженедельной пробежки я умоюсь собственным потом. Ну и ладно. Мне нужно тренировать выносливость, чтобы пережить следующую неделю. Через девять дней у нас экзамены по французскому. А потом летние каникулы, последние перед выпускным классом, финальными экзаменами, университетом, взрослостью, рынком труда и прочими радостями. Но самое странное, что ничто из этого не кажется мне по-настоящему важным.

Потому что я могу думать только о празднике в честь окончания учебного года в следующую пятницу.

Перейдя на трусцу, я начинаю подсчет. Вместе с сегодняшним днем мне остается неделя. Чуть меньше ста пятидесяти часов, чтобы снова завоевать сердце Валентин и заставить ее вернуться ко мне. Это мне кажется вполне реальным. Если, конечно, я выживу. А это не так-то просто, когда приходится разрываться между работой в видеопрокате, тренировками по боксу, подготовкой к экзамену по французскому и родителями, которые совсем отдалились друг от друга.

Но я не из тех, кто сдается.

Глаз тигра, Лео, глаз тигра!

Дома, мимо которых я прохожу быстрым шагом, похожи один на другой. Как будто их не построили, а просто приставили друг к другу. Впрочем, так, наверное, и было. Постепенно удлиняя шаг, я начинаю дышать глубже и перехожу на бег. Плейлист «Субботнее утро» в наушниках сменился плейлистом «Пробежка», и ритм песни «Safe and Sound» от группы Justice совпадает с ударами моих кроссовок об асфальт.

До спортзала чуть больше двух километров, если бежать через городской стадион. Но сегодня я выбираю другой маршрут: решаю свернуть на тропинку, ведущую мимо озера через лес. Так получится чуть дольше, но я хотя бы останусь в теньке. Я все равно не спешу.

Конец недели и так настанет довольно скоро.

* * *

Вальми-сюр-Лак – похожий на тысячи других захолустный городок, окруженный горами, построенный на берегу озера с темными водами, благодаря которому родилось множество страшных историй и мрачных слухов. Все же знают городскую легенду про влюбленных подростков, которые ищут, куда бы уединиться, и попадаются маньяку, вооруженному крюком? Или про парня, который подобрал на трассе белую даму? Наверное, такие истории есть везде. Но в Вальми все они связаны с озером. Это не худшее место на земле, но, будем честны, далеко не лучшее.

Перебежав пустынную в этот час трассу, я сворачиваю на дорожку, ведущую через лес. Вдалеке виднеется городской стадион с высоченными прожекторами. Там полгода назад Валентин заявила, что я ей больше не нравлюсь.

В общей сложности мы провстречались полтора месяца.

Шесть недель.

Тысячу восемь часов.

Бежать по грунтовой дорожке не так-то просто: я чувствую, что кроссовки то и дело вязнут в земле.

– Дело не в тебе, – убеждала меня Валентин. – А во мне. Не знаю, что со мной происходит. Мне нужно разобраться в себе, понимаешь?

Мы стояли с ней у питьевого фонтанчика, а тем временем на стадионе команда нашей школы сражалась в футбол с командой из Сен-Пере. Кажется, я, не веря своим ушам, выронил из рук стаканчик с пивом. Сверху из репродукторов неразборчиво звучал какой-то радиохит. Scorpions или что-то в этом роде. Черт, «Still Loving You». Ну конечно.

– Нет, не понимаю, – только и ответил я, с трудом проглотив комок в горле.

Чуть наклонив голову, Валентин нежно погладила меня по щеке.

– Ах, Лео, давай не будем все усложнять.

Через неделю она, видимо, уже разобралась в себе и стала встречаться с Джереми Клакаром, да так, что об этом узнали все. Томные поцелуи на входе и выходе из школы, воркование в столовой, прогулки за ручку по двору – все это подстерегало меня на каждом шагу. «Разобраться в себе» – кажется, у некоторых духовных лидеров на это уходит вся жизнь. Вот идиоты! Валентин справилась с этой задачей за неделю и вдобавок подцепила самого популярного парня в школе, красавчика, который носит футболки в обтяжку, играет в рок-группе на гитаре и постоянно жует воображаемую жвачку.

Я бегу по тропинке, ускоряя шаг и пытаясь уклоняться от сосновых веток, которые хлещут меня по лицу.

Я, конечно, был совершенно раздавлен. Да и Арески не упускал возможности напомнить мне о случившемся:

– Воу-воу, чувак! Она тебя размазала, как блин по сковородке! Пыщ, здесь тебе самое место, Лео!

Обычно эти его реплики сопровождались целой пантомимой. Чтобы мне стало еще больнее.

– Класс, спасибо.

– Ну так ты вернись на землю. Что ты там себе придумал? Валентин Бопен с Лео Белами? Это же все равно что… ну не знаю…

– Тогда и не говори.

– …закусывать дорогущее вино сэндвичем с тунцом из супермаркета.

Арески обожает кулинарные сравнения. Он мечтает стать шеф-поваром и открыть собственный ресторан. Он будет, по его собственному выражению, первым шефом «арабского происхождения с инвалидностью». С восьми лет Арески передвигается на коляске.

Я очень ясно чувствовал какой-то подвох в том, что Валентин заинтересовалась мной. Она – звезда, главный редактор школьной газеты, староста класса, красавица, стройняшка и далее в том же духе. И я – самый обычный парень, далеко не примерный ученик, не очень уверенный в себе человек, которого волнуют только сериалы на Netflix и манга. Да, характеристика так себе.

Поэтому я и решил заняться спортом: мне захотелось доказать, что я тоже могу стать безмозглым кретином. Вдруг, если я подкачаюсь, Валентин согласится снова стать моей девушкой? Чем Джереми Клакар лучше меня, если не считать его бицепсов?

Путь к достижению этой цели был прост: еженедельные пробежки и тренировки со старым боксерским мешком в углу городского спортзала. По старинке. В стиле «Рокки–3».

Глаз долбаного тигра!

* * *

Почти все утро я провожу в зале: пританцовываю вокруг мешка, свисающего с потолочной балки, время от времени ударяя его изо всех сил. Я не то чтобы понимаю, как правильно боксировать, но вкладываю в это дело всю душу. Вымокнув насквозь, я выхожу из зала. Глядя на Рокки, и не подумаешь, что бокс отнимает столько сил.

У дверей мне вяло машет уборщик Бобби. Прислонившись к аварийному выходу, он со скучающим видом курит сигарету.

– До скорого, Бобби.

– Пока, приятель. Не теряй времени даром.

В вырезе халата, который Бобби никогда не застегивает, я замечаю татуировку дракона. С годами она заметно поблекла. Бобби, наверное, около сорока, я ничего не знаю о его жизни, но почти уверен, что ему приходилось несладко.

– Об этом можешь не волноваться! – отвечаю я и отправляюсь в видеопрокат.

Я работаю там с начала лета: у нас можно взять DVD со второсортными сериалами и подзабытыми культовыми фильмами. Есть отдел «зомби», отдел «вампиры», отдел «драки». Есть даже несколько видеокассет для настоящих фриков, которые до сих пор не выбросили видики и продолжают смотреть пиратские копии «Нападения гигантской мусаки» и «Дьяволика».

На работе я провожу большую часть выходных и почти все вечера в будни. Прихожу в видеопрокат после уроков и иногда возвращаюсь домой к полуночи. Учеба, конечно, страдает. Но и меня Эйнштейном уж никак не назовешь.

Когда я вхожу, часы над кассой показывают пять минут одиннадцатого. На экране старенького телика – подборка лучших моментов из фильмов с Чаком Норрисом под «Back in Black» от AC/DC.

«Черт, опоздал на пять минут», – вздыхаю я про себя и бегу в подсобку, чтобы переодеться. Белинда уже на месте. В руках у нее очередной роман.

– Прости… – Я встаю за прилавок рядом с Белиндой.

– Надо же, Лео! Ты сегодня чуть было не пришел вовремя, поосторожнее с этим.

Закрыв книгу, Белинда прячет ее в сумку, так что я не успеваю рассмотреть название. Наверняка что-то из научной фантастики, что-то про путешествия во времени и космических монстров. У Белинды большие очки в черной оправе и темная челка, наполовину скрывающая глаза. Как-то раз она описала себя такими словами: «невротичка, склонная к навязчивым состояниям, несколько оторванная от жизни фанатка шитья, которая постоянно опаздывает, отличается криворукостью и никогда не злится». И со временем я понял, что почти все из этого – правда.

– Сержио прислал мне сообщение, – произносит Белинда, убирая диск с «Безрассудными» в стопку слева. – Пишет, что у него для нас сюрприз.

Сержио – хозяин нашего видеопроката. Представьте смесь Жан-Клода Ван Дамма в «Полном контакте» и Альдо Маччоне в «Заткнись, когда говоришь!». Он сразу же принял меня на работу, когда на собеседовании я сказал, что трижды смотрел первые «Детские игры». «Дай обниму тебя, мой мальчик…» – прошептал он. Вообще-то я не был честен до конца, но и лжи в моих словах не было: я скачал фильм и, включив на проигрывателе режим повтора воспроизведения, тут же отрубился. Фильм играл всю ночь. Три раза.

Я смотрю на Белинду с выражением безмолвного ужаса.

– Сюрприз в смысле «Сюрприз! Можете идти домой, работать сегодня не надо!», или в смысле «Сюрприз! У меня родилась новая дурацкая идея!»?

– Не знаю, – отвечает Белинда. – Он написал: «У меня в кабинете вас с Момо ждет сюрприз».

Момо – это я. Когда Сержио узнал, что я занимаюсь боксом, он начал называть меня Мохаммедом Али. Потом Мохаммедом. Потом Момо.

– Чувствую, это все-таки второй вариант, – говорю я, напустив на себя удрученный вид.

Белинда одаривает меня чуть заметной сочувственной улыбкой. Мы отправляемся в кабинет Сержио и, осторожно толкнув дверь, обнаруживаем на вешалке два блестящих красно-зеленых костюма рождественских эльфов.

– О. Мой. Бог.

Я медленно подхожу к вешалке, словно мы с Белиндой оказались в плохоньком фильме и костюмы могут в любую секунду наброситься на меня. К одному из них прицеплена записка:

Сюрприз!

На этой неделе у нас специальное предложение на рождественские фильмы!

К каждому DVD – второй в подарок!

(К вашему сведению, неучи, это называется «ситуативный маркетинг»).

Итак, милые эльфы, скорей за работу!

– А он в курсе, что сейчас июнь? – спрашиваю я.

– Пфф, – только и отвечает Белинда. – Ты посмотри, какое качество! А какие бубенчики на рукавах!

Она встряхивает один из костюмов, который тут же издает адский перезвон. К обоим костюмам прилагаются длинные шерстяные носки и бархатные зеленые тапочки с красными попонами.

– А ведь, казалось бы, ниже падать уже некуда… – бормочу я вполголоса.

Взяв гномий костюм («эльфийский!» – поправляет Белинда), я ухожу переодеться в подсобку, а в прокате тем временем появляются первые посетители.

У меня не жизнь, а сказка.

* * *

Когда я выхожу из видеопроката, на улице уже почти темно. Мы с Белиндой составили топ–5 лучших рождественских фильмов («Гремлины», «Эдвард руки-ножницы», «Один дома», «Крепкий орешек» и «Тихая ночь, смертельная ночь»).

А Сержио полдня расхваливал мне сюжет фильма «Большой переполох в маленьком Китае» – уж очень хотел, чтобы я взял эту кассету напрокат.

– Да это реально лучший фильм всех времен. Почти как «Гражданин Кейн»[2], только боевик!

Я слушал его, вежливо кивая. И при каждом движении на моем колпаке позвякивали колокольчики.

– Я не могу его взять, у меня нет видика.

– Что?! У тебя нет… – проговорил Сержио, приложив руку к сердцу, чтобы изобразить инфаркт. – Момо, ты меня убиваешь!

Я иду по улицам Вальми-сюр-Лак, разглядывая террасы кафе, на которых еще полно народу. Миром правит лето, но мне чего-то не хватает.

В последние недели в коридорах лицея Марсель-Бьялу царит странная атмосфера, как будто у всех случилось коллективное помутнение. Чем меньше времени оставалось до конца учебного года, тем острее ощущалась разлитая в воздухе смесь буйных гормонов, нерешительности и нетерпения. Большинство учеников забыли, зачем они ходят в школу. Кто-то уже вовсю думал о летних каникулах. Кто-то трудился с удвоенной силой, чтобы сдать все экзамены и, наконец, уехать из Вальми. Но у всех в голове крутилась лишь одна мысль: праздник, праздник, праздник. Что надеть? Как отпроситься у родителей, чтобы вернуться домой после полуночи? А главное: с кем пойти?

Школа, как и всегда, сделала все возможное, чтобы предупредить учеников об опасностях, которые таят в себе разные вещества. На аватарке лицея Марсель-Бьялу в Facebook[3] появился эффектный лозунг: «Нет алкоголя, нет наркотиков – нет происшествий». Лаконично, не слишком оригинально, но действенно. Надо сказать, что тридцать лет назад, в 1988-м, случилась трагедия: с дискотеки в честь окончания учебного года загадочным образом исчезла ученица. Ее искали – безуспешно. А через две недели ее тело всплыло на озере. Какое-то время под подозрением был тогдашний парень погибшей, но затем полиция списала все на несчастный случай, возникший по причине «чрезмерного употребления алкогольных напитков».

Это ужасное событие потрясло всех до глубины души, и с тех пор каждый год в одно и то же время в школе здесь и там появлялись плакаты:

Джессика Стейн

1971–1988 гг.

В этом году под портретом Джессики появился хештег #30ЛетНазад. Я, как и все, наизусть изучил черты ее лица, невинно улыбающегося в объектив: светлые волосы, зеленые глаза, розоватая кожа, безупречно ровные зубы. На фотографии Джессика была одета в голубое платье, а в волосах у нее блестела заколка. Самая обычная школьница семнадцати лет, в которой, однако, кроется что-то особенное. В ее лице сквозило юношеское благородство – и это вдобавок к уверенности и красоте. Казалось, что с такой девушкой просто не может случиться ничего плохого.

С годами Джессика стала местной иконой. Ее образ оказался навеки связан с темным таинственным озером, и постепенно она переместилась из мира живых в мир легенд.

Школьный праздник 1988 года долго оставался предметом бурных обсуждений в Вальми-сюр-Лак. Рыбак, обнаруживший тело, уверял, что заметил следы побоев и борьбы. Полиция отказывалась принимать эти показания во внимание и придерживалась официальной версии: несчастный случай.

В это никто не верил, но доказать обратное было невозможно. В тот вечер произошло нечто, нечто ужасное. Вот и все, что было известно.

Подробности трагедии остались в прошлом. И там, где обитают всякие неведомые силы: маньяк с крюком, белая дама, герои других городских страшилок. У озера.

* * *

Прежде чем вернуться домой, я сворачиваю на улицу Гийоме и захожу в минимаркет месье Сильвестра. Это магазинчик с заржавленным фасадом. В соседнем здании располагается любимый старыми пьянчугами бар «Было и прошло». Не самый фешенебельный район Вальми-сюр-Лак.

Я прохожу через автоматическую дверь минимаркета. Когда она открывается, раздается мелодичный перезвон. На потолке моргает неоновая лампа, а из небольшого радиоприемника играет древняя песня: «Love me, please love me. Je suis fou de vous…»[4]

Стоящий за прилавком месье Сильвестр поворачивается ко мне.

– Здравствуй, Лео.

– Здравствуйте, месье Сильвестр.

Месье Сильвестр – настоящий старожил. Кажется, он всю жизнь провел в Вальми, и в любое время дня его можно найти в одном и том же месте: он читает журнал, сидя за кассой. Ему около шестидесяти, он знает всех жителей нашего города. Сделав радио потише, он с улыбкой смотрит на меня.

– Ну, что нового под солнцем? – как обычно спрашивает месье Сильвестр.

– Да так. Ничего, – как обычно отвечаю я.

– Ничего… Но это пока! – как обычно со смехом добавляет он.

Месье Сильвестру бесполезно рассказывать о том, что происходит. Он только и умеет, что кивать и улыбаться. Он увеличивает громкость, и из динамиков снова вырывается: «Pourquoi prenez-vous tant de plaisir, à me voir souffrir…»[5]

Я достаю составленный мамой список покупок и подхожу к полкам с продуктами. Все, что нужно, находится очень быстро. Я вываливаю покупки на прилавок, прощаюсь с месье Сильвестром. «До свидания, юноша», – отвечает мне он. Выхожу на улицу Гийоме, поворачиваю в обратную сторону, чтобы – наконец-то – пойти домой.

Открыв входную дверь, я вижу, что папа, скрючившись, сидит в гостиной на диване перед телевизором. Поза у него странноватая, но я точно знаю, чем он занят: играет в «Legend of Zelda» на своей приставке Nintendo, которую временами достает с чердака, когда ностальгия и тоска усиливаются.

– Привет, пап, – неуверенно произношу я. – Я дома.

Он даже не думает оторвать взгляд от экрана.

– Все в порядке?

Бесполезно. Он удостаивает меня только неопределенным мычанием, доносящимся будто бы из другого мира.

– Я сходил в магазин.

– М-м.

– Ладно. Я тогда пойду к себе, хорошо?

– М-м.

– Увидимся.

– М-м-м.

Он не оборачивается, когда я поднимаюсь по лестнице. Мои шаги по ступенькам отдаются эхом, как в пустом доме. Я хотел бы сказать отцу, что все обязательно наладится, что ему пора перестать маяться всякой ерундой, что он должен взять себя в руки и заняться собой. Что он не будет вечно сидеть без работы. Но я не могу выдавить из себя ни слова. К тому же у меня в отношении родителей есть одно правило: никогда не показывать им, что я чувствую на самом деле.

Я не уверен, что они достаточно взрослые, чтобы все это понять.

Воскресенье

2

День начинается очень странно: как будто с похмелья. Лежа на боку, я чувствую, что у меня изо рта тоненькой струйкой течет слюна. В комнате пахнет не так, как обычно. Каким-то очень сильным клеем и грязными носками. Из-за двери слышится чей-то голос:

– Дани! Эй, Дани!

Я медленно открываю один глаз. Кругом мягкий полумрак. Дани? Как интересно, не припомню, чтобы я вчера закрывал шторы. Я приподнимаюсь на кровати и несколько минут лежу, опираясь на локти. Со стеной напротив что-то не так. Мой постер «Рокки–3» исчез. Вместо него – бесчисленное множество вырезанных из журналов фотографий актеров, певцов, музыкантов, которые мне совершенно не знакомы. Под одним из снимков крупно выведено: «Концерт группы The Cure в Лондоне, 8 января». На вокалисте слишком свободная рубашка. Его стройный силуэт украшает пышная копна волос. Он исполняет незамысловатый танец в красно-фиолетовом свете неоновых ламп.

«Так, – думаю я. – Кто-нибудь мне объяснит, почему моя комната выглядит так странно и почему у меня на стенах висят фотки каких-то непонятных певцов?» Я решаю осмотреться. Черт, все совсем не так, как я привык.

Собравшись встать, я вдруг понимаю, что мое тело ведет себя очень странно. Такое ощущение, что оно стало тяжелее. Руки будто бы укоротились. Спина болит. После субботних тренировок у меня часто бывает крепатура, но не такая сильная.

Выскочив из кровати, я оказываюсь перед чужим шкафом, на котором подвешено большое зеркало. Незачем раздвигать шторы или зажигать лампу, чтобы понять, что в нем отражаюсь не я. На меня смотрит упитанный невысокий парень моего возраста в детской пижаме.

«Но… Но…»

Слова застревают у меня в горле. С губ не срывается ни единого звука. Я слишком напуган, чтобы сказать хоть что-нибудь. Я провожу рукой по лицу: кожа на щеках оказывается мягкой и податливой, как пластилин. Что за бред? Где я? И главное – кто я?

Пока я рассматриваю «себя», окрики за дверью становятся все настойчивее.

– Дани! Ты проснулся или как?

Голос женский. Не раздумывая, я отвечаю:

– Иду, мам!

Мозг спешно сохраняет всю поступающую информацию. Видимо, меня зовут Дани. Имя, конечно, так себе, но прямо сейчас есть вещи поважнее.

Внезапно открывается дверь, а я так и стою у шкафа. В комнату врывается женщина лет семидесяти – на ней пиджак и юбка в складку – и, уперев руки в бока, строго смотрит на меня.

– «Мам»?! Что за чушь ты несешь? Давай поторапливайся.

Она уходит из комнаты так же быстро, как вошла, и вопросов в моей голове становится только больше. Что за дичь? Что за пухляк отражается в зеркале? Что я здесь забыл?

Немного потоптавшись на месте, я подхожу к письменному столу. На нем свалены папки и тетради и выстроены стопки аудиокассет. Tears for Fears. Depeche Mode. Ким Уайлд. Пластинка с песней «When You Were Mine» в исполнении Принса. Старый номер журнала Première с Микки Рурком на обложке. «Оно» Стивена Кинга с загнутыми уголками страниц. А еще я замечаю бумажку с карандашными записями:

Дискотека

Перезвонить Элиз Броссолетт

НЕТ

Последнее слово написано заглавными буквами и дважды подчеркнуто.

Чем дальше, тем загадочнее. Почему у этого Даниэля в комнате одно старье? Глубоко вдохнув, я прикасаюсь к краю деревянной столешницы, чтобы убедиться, что я правда здесь. Или это воображение играет со мной злую шутку? Если я сейчас сплю, это самый безумный сон в моей жизни. Все вокруг такое… такое… настоящее!

Для полной уверенности я открываю верхний ящик стола. Небольшая стопка тетрадок, а в дальнем углу – школьный дневник, обернутый зеленой пленкой. На обложке надпись: «Лицей Марсель-Бьялу – Вальми-сюр-Лак».

– Так, спокойствие, – говорю я себе с тяжелым вздохом. Сегодня утром я проснулся в чужом теле. Само собой, это невозможно. Произошла ошибка. Какой-то баг в матрице или что-то вроде этого.

Не выпуская зеленый дневник из рук, я произношу громким голосом:

– Я останусь здесь, и все станет как было.

У меня почти получилось в это поверить. Невольно я задаюсь вопросом: не сделал ли я вчера вечером чего-то такого, что могло привести меня к такой ситуации? У меня в голове по очереди возникают недавние воспоминания. Я поднялся к себе в комнату, поиграл в «Fortnite» с Арески по сети, послушал музыку, попытался повторить, как нужно писать комментарий к тексту на экзамене по французскому. Ничего особенного.

Я машинально открываю дневник на первой странице и вижу перед собой фотографию с подписью: «Даниэль Маркюзо. Первый „Б“[6]». Несколько минут назад на меня из зеркала смотрел этот же парень. Даниэль Маркюзо? Странно, это имя попадается мне впервые. А ведь я пошел сначала в коллеж, а потом в лицей Марсель-Бьялу почти семь лет назад…

Я продолжаю разглядывать содержимое дневника. Мое внимание привлекает короткая строчка, выведенная синим слева внизу. На долю секунды я впадаю в оцепенение. Потом у меня начинают дрожать руки. «Нет… Нет… Это невозможно…»

Я снова и снова перечитываю несколько слов, аккуратно написанных старательной рукой.

Невозможно? Внезапно у меня холодеет все тело и кружится голова.

1987–1988 учебный год

* * *

Наскоро одевшись, я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице. Очевидно, Даниэль Маркюзо живет с бабушкой на окраине Вальми. На первом этаже – кухня, которая переходит в гостиную, заставленную безделушками и старыми фотографиями. Осторожно, чтобы ничего не уронить, – еще не до конца привык к новому телу – я сажусь за круглый стол, покрытый клетчатой скатертью. Мне не очень-то комфортно в бесформенных спортивках и кофте с капюшоном. Я надел то, что нашлось в шкафу: выгляжу, наверное, нелепо и не слишком элегантно, но, думаю, это не страшно. Тем более что сегодня воскресенье. Да, черт возьми, воскресенье в 1988 году! Чувствую, мне понадобится еще немного времени, чтобы все это осознать.

Холодильник, стоящий слева от меня, издает какой-то странный шум. С противоположной стороны стола на меня озадаченно смотрит бабушка, будто бы что-то подозревает. Она открывает рот, словно хочет что-то сказать, потом закрывает его и, поджав губы, качает головой. Я не двигаюсь. Достаточно и того, что я сижу более-менее прямо. Бабушке явно не по себе.

Передо мной стоит большая тарелка с омлетом и блестящей от масла колбаской.

– Ты не будешь есть?

Бабушка бросает на меня злобный взгляд, как будто я превратился в кусок этой отвратительной черноватой сардельки.

– М-м-м, – мотаю я головой, стараясь не вдыхать запах, который поднимается от тарелки. – Не знаю, что со мной. Не хочу.

– Впервые слышу такие слова в этом доме, – вздыхает бабушка.

Она встает и резко отодвигает от меня тарелку. В кухне сразу же становится невозможно дышать.

– Ты вчера забыл вынести мусор. Чтоб такого больше не было.

Я бормочу в ответ что-то нечленораздельное и опускаю голову, словно хочу спрятаться. «Бедный Даниэль Маркюзо», – думаю я. Кажется, здесь ничего не менялось с пятидесятых. В углах отклеиваются обои, да и всему дому ремонт бы не помешал.

Но правда: что я такого сделал, чтобы здесь оказаться?

Через час я возвращаюсь в свою комнату и принимаюсь ходить кругами, как зверь в клетке. Я должен придумать, как выбраться из этой неразберихи. Сперва я думаю, что можно прокрасться по лестнице и тихонько выскользнуть на улицу, но это бессмысленная затея. Меня заметят. Я оглядываюсь по сторонам, внимательно осматриваю комнату, письменный стол, аккуратно разложенные школьные принадлежности, еще не заправленную кровать, постер группы The Cure, затененное деревьями окно, которое выходит на улицу, шкаф со старомодным тряпьем…

Я подхожу к окну. Вообще-то здесь не так и высоко… Я осторожно поворачиваю шпингалет и высовываюсь наружу. На стене дома есть железная водосточная труба, по которой можно съехать на землю. Я такое видел в тысяче фильмов. Побег через окно – настоящая классика. Как я раньше об этом не подумал? Обшивка стены справа под окном довольно явно поизносилась. Так что я смогу задвинуть щеколду, когда вылезу, и, самое важное, поднять ее, когда вернусь.

Чтобы дотянуться до шпингалета, я хватаю со стола Даниэля четырехцветную ручку и, не раздумывая ни секунды, сажусь в оконный проем. Я высовываю одну ногу наружу, в лицо мне ударяет порыв весеннего ветра, и в душе просыпается надежда на спасение. Медленно, чтобы не упасть, я перекидываю вторую ногу и пытаюсь зацепиться за трубу, которая вдруг оказывается очень скользкой. Надеюсь, меня никто не видит. Все равно идти на попятную уже слишком поздно. Закрыв глаза, я крепко хватаюсь за узкий металлический водосток. И, сдержав испуганный крик, падаю со второго этажа.

Через долю секунды я уже внизу. Приземлился я без особого грохота и, кажется, ничего не сломал, правда, у меня такое чувство, будто Даниэль Маркюзо обрушился на меня всем весом. Мягко говоря, ему не помешало бы хоть изредка заниматься спортом. У меня ноют мышцы, в суставах ощущается тупая боль, а из легких, пока я пытаюсь отдышаться, вырывается непонятный свист.

Плевать. Я жив. Но что еще лучше – свободен.

* * *

На улицах Вальми-сюр-Лак полно прохожих, бездельников и зевак. Многие явно спешат на пляж: одеты в купальники, несут зонтики, движутся в сторону озера. Город ровно такой, каким я его знаю. И все же есть что-то непривычное. По дороге с треском проносятся старые машины, выпускающие в воздух тонны углекислого газа, но никому до этого нет дела. В витринах магазинов выставлены манекены кислотных цветов. У людей странные прически. По тротуару мне навстречу на роликах едет девушка в кофте со стразами цвета фуксии и в больших наушниках. «Да уж, восьмидесятые… – думаю я, переходя улицу. – То еще было времечко…»

С каждым пройденным кварталом у меня появляются новые вопросы. Как я здесь оказался? Почему именно я? Почему Даниэль Маркюзо? Неужели я обречен всю жизнь провести в его теле? Я недоверчиво смотрю на здания вокруг. На месте кинотеатра еще не открыли тот ужасный шмоточный магазин, вывеска гордо возвышается посреди бульвара Вильмен. На афишах красуются названия «Крепкий орешек», «Крокодил Данди–2» и «Голубая бездна». Я замираю на месте, когда прямо передо мной проходит парень с огромным магнитофоном на плече. Он пританцовывает под какую-то старую песню и, бросив мне «Йоу, мен!», скрывается за углом. Я протираю глаза. Как это возможно?

Я иду сам не зная куда. Из-за всех этих джинсовых рубашек, пиджаков с подплечниками и причесок маллет[7] мне кажется, что весь город – декорация к серии «Спасенных звонком». Ноги Даниэля Маркюзо приводят меня на небольшую улицу с односторонним движением. На знак «стоп» кто-то наклеил листовку с желтой ладонью и слоганом «Не лезь к моему корешу»[8]. А совсем рядом висит афиша выступления какой-то мутной группы Les Négresses Vertes.

Метров через десять я замечаю минимаркет месье Сильвестра. «Улица Гийоме» значится на табличке у меня над головой. Магазин все такой же, только на фасаде не так много ржавых пятен и автоматической двери пока что нет. Вместо нее висит занавеска от мух. До меня доносится резкий голос – такой знакомый, что я готов расплакаться:

– Здравствуйте, мадам Дютей! Ну, что нового под солнцем?

– Ничего особенного, месье Сильвестр…

– Ничего особенного… Но это пока!

Радио включено на полную громкость, так что слова песни слышны даже на улице: «Ils m'entraînent au bout de la nuit… Les démons de minuit![9]» Пару мгновений я подумываю о том, чтобы зайти в магазин и рассказать месье Сильвестру все, что со мной происходит. Он всегда сдержан, но настроен ко мне явно доброжелательно и всегда дружелюбно улыбается, поэтому, пожалуй, сможет меня понять и помочь мне. Но как я ему все это объясню? «Сегодня утром я перенесся на тридцать лет назад, проснулся в теле незнакомца и теперь не знаю, как вернуться обратно…»

Сделав несколько неуверенных шагов вперед, я решаюсь зайти в «Было и прошло». Наклейка на двери гласит: «Pscitt[10] – отдых и прохладительные напитки![11]» Вот уж точно – не время, а полный отстой!

Я вхожу в облако дыма и с удивлением обнаруживаю, что бар совсем не похож на затхлую конуру, в которую он превратился в 2018-м. Нет. Видимо, в 1988-м «Было и прошло» – самое популярное место в Вальми. На диванчиках в американском стиле обнимаются парочки. У бара трое байкеров в кожаных шипованных куртках жадно глотают пиво и наполняют воздух оглушительным смехом. Возле них трется парень с афропрической и в шортах. По телевизору над барной стойкой крутят клип Изабель Аджани «Pull marine».

Я осторожно пробираюсь через зал, стараясь ничего не задеть. Мне кажется, что любой контакт с внешним миром может окончиться временным парадоксом или чем-то в этом роде. В мою сторону поворачиваются несколько посетителей. Я прекрасно понимаю, что из-за бесформенных спортивок и написанного на лице изумления я выгляжу белой вороной. Люди начинают улыбаться, и сквозь общий гам до меня долетают издевательские смешки. Плевать. Я как ни в чем не бывало сажусь у стойки и заказываю Pschitt.

– Мне нужно отдохнуть и выпить чего-то холодного, – говорю я бармену.

Тот бросает на меня неодобрительный взгляд. Словно одно только мое появление в баре может навредить его репутации.

– Пять франков.

Достав из кармана большую серебряную монету, я молча бросаю ее на стойку. Утром, роясь в шкафах, я нашел кошелек Даниэля Маркюзо.

Вокруг в основном молодежь. Если не считать байкеров и парня с афропрической, в баре сплошные старшеклассники. Полагаю, в 1988-м придумать себе другое времяпрепровождение в воскресенье днем было непросто. В конце концов, Facebook изобретут только через миллионы лет. Так что можно убивать время в ближайшем баре.

В глубине зала, возле аркадного автомата «Bubble Bobble», на красном кожаном диванчике расположилась компания подростков: они смеются, качают головами в такт музыке, пьют Panach'[12]. Я разглядываю их сквозь завитки сигаретного дыма, от которого воздух в баре становится плотнее и начинает отливать синим. Один из парней сидит на подлокотнике. Другой суетится у игрового автомата «Day of the Dead». Мое внимание привлекает девушка, сидящая по центру. У нее светлые волосы, на милом точеном лице написано странное выражение безмятежности.

– Пожалуйста, молодой человек!

Бармен брякает о стойку бутылкой Pschitt и забирает мою пятифранковую монету.

Рядом с блондинкой сидят две школьницы, которые явно уступают ей в красоте. Парень, устроившийся на подлокотнике, кажется, рассказывает анекдот. Блондинка смеется, и я вижу, как ее губы выговаривают: «Вот ты придурок!» Тот, не переставая ржать, хлопает по плечу одного из друзей. Тряхнув волосами, блондинка облизывает губы.

У меня появляется странное чувство. Как будто все происходит в замедленной съемке. В телевизоре Изабель Аджани по-прежнему поет, что «утонула в бассейне». Блондинка поворачивается к одной из подруг и что-то шепчет ей на ухо. Потом вдруг замечает меня и смотрит мне в глаза. Ее взгляд направлен прямо на меня, сидящего за дымовой завесой в противоположном конце бара.

И в эту минуту я все понимаю.

Мне знакомо это лицо.

Я каждый день вижу его в коридорах лицея.

На больших плакатах с хештегом #30ЛетНазад.

* * *

Джессика Стейн, не отрывая от меня глаз, медленно поднимается с диванчика и начинает двигаться ко мне. Я узнаю этот взгляд, эту смесь печали и легкомыслия, что-то среднее между беззаботностью и серьезностью. Она еще красивее, чем на фотографиях. В газете, сложенной вдове на одном из столиков, напечатана сегодняшняя дата: 12 июня 1988. Меньше чем через неделю Джессика умрет.

Медленным чеканным шагом она проходит мимо столиков, огибает стулья и диванчики. За ней, словно телохранители, следуют две подруги. Брюнетка и рыжая. Блондинка Джессика отлично дополняет их компанию. На ее лице появляется слабая, будто бы нарисованная карандашом, улыбка.

Подойдя ближе, Джессика окидывает меня презрительным взглядом с головы до ног. Пока я сомневаюсь, стоит ли что-то сказать, она первая открывает рот:

– Что ты здесь делаешь, Жиртрест?

В ее глазах появляется недобрый огонек. Обе телохранительницы одновременно прыскают со смеху. Джессика медленно приближается ко мне, так что я почти ощущаю теплоту ее дыхания.

– Что скажешь, Капюсин?

Рыжая девушка встает рядом с Джессикой и с отвращением смотрит на меня.

– Что лузерам здесь не место.

– Понял? – подхватывает Джессика. – Проваливай!

Последнее слово она произносит угрожающим тоном. Трое парней, готовые вмешаться, наблюдают за происходящим с другого конца бара. У автомата «Day of the Dead» погас экран, и в баре воцарилась тяжелая атмосфера.

Я ошеломлен настолько, что не могу даже пальцем пошевелить.

– Джессика Стейн… – произношу я тихим испуганным голосом.

Рыженькая грубо ударяет меня кулаком в плечо.

– Что такое, Жиртрест? Ты как будто призрака увидел.

Сказав это, она снова разражается звонким, заливистым, невыносимым смехом.

* * *

Джессика Стейн – стерва.

На усвоение этой информации мне требуется несколько секунд. Все эти годы нам в школе рассказывали о ней как о примере для подражания, прилежной ученице, которая уважительно относилась к окружающим, не ввязывалась в сомнительные истории и была душкой, как ни крути. Идеальное лицо, безупречная прическа, лучезарная улыбка. А оказалось, такую сволочь надо еще поискать!

По моим вискам начинают течь тонкие струйки пота, пока я нахожусь под ее гадючьим взглядом.

– Ты сегодня без фотоаппарата? Щелк-щелк?

Я не понимаю, что Джессика имеет в виду, и решаю переждать бурю. С того момента, как она приблизилась ко мне, я не проронил ни слова.

– И вообще, зачем ты его вечно таскаешь с собой? А, Маркюзо? Может, ты и правда извращенец?

Джессика хохочет, и ее сторожевые собаки тут же подхватывают смех. Из глубины бара к нам направляется один из парней. На нем кожанка с зеленым тигром и красная футболка, а на носу прочно сидят солнечные очки, как у Тома Круза в «Лучшем стрелке».

– Кто здесь извращенец? – спрашивает он, подойдя ко мне. – Ты, Маркюзо?

– Н-н-нет… – бормочу я.

Он вытягивает руку, делает вид, что сейчас ударит меня, потом хватает мой стакан и выливает газировку мне между ног.

– Упс, кажется у тебя проблема, Жиртрест, – ликует Джессика.

– Придется попросить бабулю, чтобы она тебя переодела! – подтявкивает одна из ее подружек.

Я чувствую, как у меня по бедрам стекает ледяная жидкость. Хочется спрятаться, исчезнуть. Меня одновременно наполняют стыд, злоба и смятение. Все время, что длится эта пытка, – несколько секунд, показавшихся мне вечностью, – я провожу в молчаливом оцепенении.

Джессика Стейн не моргает. Она неотрывно смотрит мне прямо в глаза. Затем очень медленно приближает свое лицо к моему и нежно шепчет:

– Последний раз повторяю тебе, Маркюзо. Проваливай.

Я слезаю с табурета. Pschitt ручьем стекает у меня со штанов. Я как будто под гипнозом: не могу ни возразить, ни дать отпор. Ощущая на себе насмешливые взгляды байкеров, я выхожу из «Было и прошло». Во мне медленно зарождается какое-то неприятное чувство. Словно в мозгу образовался темный сгусток, от которого появляется тяжесть в груди и деревенеют мышцы.

И это уже не стыд. Нет.

Это ненависть.

* * *

Оказавшись на улице, я решаю вернуться домой и уже никуда не выходить до конца дня. И плевать, что придется иметь дело со страшной и странной бабушкой. Быстро пройдя по площади Боргезе, я срезаю путь через сквер Денуэтт, чтобы поскорее добраться до окраины, где проснулся сегодня утром.

Шагая мимо цветущих деревьев, я понимаю, насколько у Даниэля Маркюзо печальная жизнь: несчастный одиночка, объект насмешек, которого чересчур опекает безумная бабушка, он живет в пыльном доме, забитом безделушками и кружевными салфеточками. Если я так и останусь в его теле, со всем этим точно надо будет что-то делать!

Вдруг чей-то голос возвращает меня в реальность.

– Даниэль! Эй! Д-Д-Даниэль!

Я поворачиваю голову и вижу, что ко мне бежит девушка. Высокая, худая и в очках с толстенными стеклами. В волосах у нее заколка в виде цветка, и от этого она выглядит немного по-детски. Чем ближе девушка ко мне, тем шире ее улыбка под громоздкими брекетами.

– А, привет, – неуверенно отвечаю я, пытаясь прикрыть мокрый пах.

– В-все х-х-хорошо? – спрашивает девушка.

Из-за заикания каждое ее слово сопровождается гримасой. Боюсь представить, что сделала Джессика со своей бандой, чтобы довести ее до такого состояния.

Внезапно, глядя, как уголки ее губ расползаются все сильнее, я вспоминаю о бумажке, которую нашел с утра. «Дискотека. Перезвонить Элиз Броссолетт. Нет».

– Элиз?! – говорю я наугад. – Элиз Броссолетт?

Вряд ли у Даниэля много друзей…

– Д-д-да, Дан-н-ниэль Маркюзо! – Jна делает вид, будто подтрунивает над моей озадаченностью.

Элиз заходится смехом и начинает раскачиваться взад и вперед, словно ей приходится сдерживаться, чтобы не броситься на меня. Сбитый с толку, я на секунду замираю. «Даниэль Маркюзо – долбаный Дон Жуан!» – проносится у меня в голове. Стараясь не выдать овладевающего мной смущения, я разглядываю лицо Элиз. Ее огромные очки, брекеты, угревая сыпь. В целом все довольно мило.

– Ты по поводу дискотеки? – осторожно спрашиваю я.

– Н-н-ну? Да или н-н-н-нет?

Она тревожно всматривается в меня. Скрепя сердце, я решаю следовать инструкции, написанной на бумажке.

– Э-э… Нет.

Взгляд Элиз сразу же тускнеет. Опустив голову и уставившись на свои ступни, она шепчет сквозь зубы:

– Ладно. П-п-понимаю. Это из-за твоей б-б-бабушки?

– Ну да, – мямлю я. – Видишь ли, я…

– …Ты н-н-не м-м-можешь оставить ее одну…

– Да… То есть… В общем…

Элиз разочарованно смотрит на меня, и я чувствую, как у меня под кофтой трескается и разбивается на тысячу ломких острых осколков сердце Даниэля Маркюзо. У меня в голове все встает на места: видимо, Элиза позвала Даниэля на праздник в честь окончания учебного года, но тот предпочел отказаться, испугавшись, что бабушка все равно запретит пойти. Это просто нелепо.

Настало время что-то менять в жизни этого парня.

– Вообще-то… – выпаливаю я. – Вообще-то я хотел сказать да. Прости.

Элиз устремляет на меня непонимающий взгляд. Затем растягивает губы в металлической улыбке и медленно кивает.

– Т-т-ты уверен? Т-т-ты м-меня н-не обманываешь?

– Да нет же, правда. Тогда я зайду за тобой в пятницу ближе к вечеру?

– Д-да, д-договорились!

Ее лицо сияет, а с губ срывается негромкий счастливый смех.

«Да уж, – думаю я. – Сегодняшний день полон сюрпризов…»

* * *

Вернувшись домой, я делаю все, чтобы остаться незамеченным. Нахожу в саду складную лестницу и приставляю ее к окну комнаты. Забравшись наверх, я поднимаю шпингалет четырехцветной ручкой и запрыгиваю внутрь. Как будто никуда и не уходил.

Атмосфера в комнате мрачная. Словно здесь хранится какая-то тайна. Через несколько секунд глаза привыкают к темноте, и я замечаю, что на кровати сидит бабушка Даниэля Маркюзо. Прямая спина, руки скрещены коленях, на бархатной складчатой юбке. Тяжелый, полный упрека взгляд. Из ее глаз в мою сторону вылетают тучи крошечных отравленных стрел.

– Ну что, доволен? – произносит бабушка сухим голосом.

Она смотрит на меня с презрением и отвращением. Я молчу. Разглядываю свое отражение в зеркале за бабушкиной спиной. Из-за мешковатой одежды и темного пятна между ног я похож на грустного клоуна.

– Доволен? – еще более громким и угрожающим тоном повторяет бабушка. – Получил свою порцию издевок? Обидели они моего Дани?

Не вполне понимая, что происходит, я говорю бабушке уйти, убраться из комнаты, оставить меня в покое. Неожиданно, не сводя с меня глаз, она встает. Меня обдает ледяным холодом, вдоль позвоночника пробегают крупные мурашки, но я не собираюсь сдаваться. Я держусь.

– Отвали!

Это слово вылетело у меня изо рта само собой. И кажется, ранило бабушку в самое сердце, как точный прямой удар правой. От потрясения она ничего не может возразить. Сверкая полными неистовым гневом глазами, бабушка медленно выходит из комнаты и бормочет себе под нос:

– Ты об этом пожалеешь…

Оставшись наконец в одиночестве, я со скорбным вздохом падаю на кровать. Как мне выбраться из этого кошмара? Неужели мне суждено до самой смерти быть Даниэлем Маркюзо? Мне обязательно нужно найти способ вернуться домой. И ладно бы я проснулся в теле классного парня, который радуется жизни. Так нет же. Мне выпало влезть в шкуру самого отъявленного лузера во всем Вальми-сюр-Лак! Я снова прокручиваю в голове вчерашний день. Что такого я мог сделать, чтобы во все это вляпаться? Я немного поготовился к экзамену, потом отложил учебники на стол и улегся на кровать. Сделав глубокий вдох, стал думать о Валентин. Разве этого достаточно, чтобы произошел пространственно-временной сбой? Что-то мне подсказывает, что нет.

Окончательно отчаявшись – тем более что терять мне нечего, – я решаю заново проделать все то же самое. Я медленно укладываюсь на кровать Даниэля Маркюзо, опускаю голову на подушку и вытягиваю ноги. Изо всех сил стараюсь контролировать дыхание и ни о чем не думать. Моя грудь поднимается и опускается по мере того, как в легких движется воздух. Как именно все случится? Увижу ли я вспышку и молнии, как в «Квантовом скачке»? Или я просто засну и очнусь в 2018 году, в моей неповторимой комнате, где висит мой постер «Рокки–3» и по углам раскиданы томики манги? Не знаю. В любом случае я не должен думать. Нужно расслабиться.

Я ворочаюсь, чтобы найти идеальное положение. Что-то мешается под спиной. Наверное, что-то маленькое попало под матрас, и на нем появился бугорок. Я выпрямляюсь, сажусь на край кровати и нагибаюсь, чтобы проверить. Одним движением приподнимаю тяжелый матрас с пружинами, которые издают металлический лязг, и протягиваю руку. Там действительно что-то есть: какой-то железный предмет длиной около пятнадцати сантиметров. Я сразу же хватаю его и подношу к свету.

У меня в руках оказывается прямоугольная коробочка – в таких обычно продают бретонское песочное печенье. Я рассматриваю коробочку не без подозрения. Если ее спрятали под матрас, значит в ней хранится что-то запретное. Несколько секунд я задумчиво верчу ее в руках.

Мне вдруг становится жарко. Вот где Даниэль Маркюзо хранит свои секреты. На мгновение я застываю в нерешительности. Мне хочется узнать, что внутри, но тогда я ворвусь в чужую личную жизнь. Я бы совершенно точно был против того, чтобы какой-то незнакомец рылся в моих вещах. «Но ведь, – убеждаю я себя, – я не то чтобы незнакомец. Пока не доказано обратное, я и есть Даниэль Маркюзо!»

Не в силах бороться с любопытством, я поднимаю крышку. Мне в нос ударяет прогорклый запах.

В коробочке – небольшая стопка фотографий. Снимков пятьдесят. Я осторожно беру первую фотографию, а потом просматриваю их все по очереди. Внезапно у меня начинает кружиться голова. Под пальцами мелькают запечатленные лица, а по телу разливается чувство сильнейшего страха. Это не лица. А одно лицо. Одно и то же.

Это не просто снимки. Это памятник красоте Джессики Стейн. Она есть на каждой фотографии, сделанной тайком, украдкой, из-за угла, исподтишка. Коллекция истинного папарацци или, хуже того, сумасшедшего, который неотвязно следит за своей жертвой.

У меня в голове возникает ужасная, невыносимая мысль: вдруг Даниэль Маркюзо правда извращенец?

Помню, какую ненависть я испытывал, выходя из «Было и прошло».

«А что, если я проснулся в теле того, кто убил Джессику Стейн?»

3

Первый солнечный луч проникает в мою комнату довольно рано. С трудом открыв один глаз, я принимаюсь шарить руками по кровати в поисках айфона. Время на экране – 08:05. Чуть ниже мелким шрифтом светится строчка: «Воскресенье, 10 июня».

Я еще не до конца проснулся и медленно сажусь в кровати. Очень странно. Я чувствую себя совсем не так, как накануне. Наоборот, мне намного лучше. Мне легко. Я в отличной форме. Вытянув вперед обе руки, я хрущу суставами и негромко вздыхаю. В неподвижном воздухе плывут тысячи пылинок.

«Воскресенье?!» Я думал, воскресенье было вчера…

Со стены напротив Рокки смотрит на меня глазом тигра. На столе все как положено: хаос из манги и учебников вперемешку с грязными трусами и наполовину полными кружками кофе. Тут же валяется джойстик от PS4, который мне одолжил Арески. Компьютер, который всю ночь простоял включенным, негромко играет песню «Photograph» группы Weezer.

Выскочив из кровати, я бросаюсь к зеркалу, висящему на двери гардеробной. Даниэль Маркюзо пропал из отражения. Ощупывая свои руки, свой торс, я не могу сдержать радостный возглас. Это точно я. Святые угодники, я вернулся в свое настоящее!

Сделав глубокий вдох, чтобы убедиться в реальности происходящего, я начинаю мысленно прокручивать в голове все, что со мной случилось. 1988-й… 2018-й… Как все это возможно? Я вытаскиваю из комода футболку с надписью «Walking Dead» и, пританцовывая, натягиваю ее на себя. Какое все-таки облегчение вырваться из времени, когда, чтобы считаться по-настоящему крутым, нужно было носить кислотные банданы и слушать Даниэля Балавуана…

Я очень быстро сбегаю по лестнице и обнаруживаю на кухне маму. Она завтракает, сидя за столом. Я проношусь мимо нее как ураган и зачерпываю полную горсть хлопьев прямо из пачки.

– Все хорошо, Лео? – спрашивает мама. Вокруг глаз у нее морщинки, она явно устала. – Может, миску возьмешь? Что ты в самом деле?

– Нет времени. Но да, все в порядке! Мы в 2018-м!

– Мы… что?

– Так, ничего, не парься. До вечера!

Схватив рюкзак, я вылетаю из дома. Смена в видеосалоне начнется только через час, но мне хочется пройтись. Все-таки не каждый день удается проснуться в собственном теле.

* * *

Улицы Вальми-сюр-Лак сияют каким-то новым светом. В воздухе витает приятный легкий аромат. Все снова стало удивительно знакомым: рекламные щиты, недовольные прохожие, которые уставились в экраны смартфонов, заткнув уши беспроводными наушниками. На пути к центру города мне попадается шумная компания школьников, направляющихся к озеру. Трое парней и трое девушек в купальниках и с пляжными сумками на плечах. У одного из парней в руках колонка, которая сотрясается в ритме песни «Uptown Funk». Я этих ребят не знаю, но все-таки выразительно улыбаюсь им. Типа: «Да-а-а, сейчас 2018-й!» Выгляжу, наверное, как полный идиот, но какая разница?

Немного пошатавшись по старому городу, я сворачиваю на ратушную площадь, в сторону видеосалона. Внезапно я замираю на месте. Ноги каменеют, сердце начинает бешено биться, мышцы напрягаются: на меня с улыбкой смотрит огромное, почти в три моих роста, лицо Джессики Стейн. На баннере, прицепленном к стене мэрии, довольно безвкусным шрифтом якобы в стиле гранж напечатан хештег #30ЛетНазад. Джессика на фотографии красива – просто восхитительна. Над головой у нее сияющий ореол светлых волос.

У меня по телу мгновенно пробегает неприятный озноб. Я вспоминаю вчерашнюю сцену в «Было и прошло». Вспоминаю, как ядовито улыбалась Джессика, когда, не сводя с меня взгляда, шла к барной стойке.

«Что ты здесь делаешь, Жиртрест?»

От одной только мысли об этом у меня пересыхает горло, а в висках начинает стучать кровь. Неужели я единственный, кому удалось увидеть истинное лицо Джессики Стейн? Теперь меня охватывает настоящий страх, который я пытаюсь подавить. «Не думай об этом, Лео, не думай».

Этот кошмар уже закончился.

Когда я прихожу в видеосалон, Белинда уже на месте. Она сдержанно улыбается мне из-за кассы и звякает островерхим зеленым колпаком. Дзынь-дзынь.

– Привет, Лео. Как ты?

Я и не думаю отвечать. Словно бесформенная куча, я падаю на стул за прилавком и испускаю длинный, как рабочий день, вздох. У меня над головой висит большой постер фильма «Близкие контакты третьей степени», а по телику играет трейлер «Американского оборотня в Лондоне». Белинда закрывает книгу – какой-то любовный роман в блестящей обложке – и поднимает на меня спокойный взгляд.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

Положив локти на прилавок, я упираю подбородок в кулаки.

– Вот ты веришь в пространственно-временные сбои?

– Хм-м, имеешь в виду… как в «Терминаторе»?

Лицо Белинды слегка озаряется, и теперь она смотрит на меня с явным интересом.

– Да. Вроде того.

Я чувствую, что заинтриговал Белинду. Ей нравятся научно-фантастические фильмы и душещипательные истории с Мег Райан. Не говоря уже об ее нескрываемой слабости к мюзиклам. Идеальный фильм для Белинды – это невероятная смесь «Хищника» и «Шербурских зонтиков». Она совершенно особенная, она свободна, независима. Она плевать хотела на мнение окружающих, она не похожа ни на кого из моих знакомых. В наше время это уже можно считать комплиментом.

– Может быть, – мечтательно отвечает Белинда. – Не думаю, что время – это что-то строго определенное. По-моему, оно устроено по-разному в зависимости от человека, места, эпохи. Иногда мне кажется, что секунда длится целый час. И наоборот.

Метнув на меня взгляд через огромные очки, Белинда опускает глаза. Ей на лицо спадает прядь волос, выбившаяся из-под колпака.

– Если верить тому, что показали в «Донни Дарко», – продолжает Белинда, – время зависит от человеческого восприятия. Оно не существует само по себе. И поэтому пространственно-временной континуум может быть проекцией разума.

Я молчу. Точнее пытаюсь осмыслить сказанное Белиндой так, чтобы не выглядеть законченным дебилом. «Проекцией разума»? Что за абракадабра?

Глядя на мое лицо, на котором наверняка написана некоторая растерянность, Белинда еле сдерживает смех.

– В общем… Думаю, нужно посмотреть «Донни Дарко», чтобы понять. Пойдешь на школьный праздник? – спрашивает она, чтобы сменить тему.

– Да, – не думая, говорю я, как будто ответ и так был очевиден. – А ты?

Во взгляде Белинды мелькает тень нерешительности.

– Не знаю. До него еще долго. У меня есть время подумать.

– Да, но… праздник через неделю. Только если…

– Если что?

– Только если к тому времени мы не смоделируем пространственно-временной континуум… – с улыбкой отвечаю я.

* * *

Я ухожу в подсобку переодеться в костюм эльфа и весь остаток дня пытаюсь казаться радостным. Время от времени я задумываюсь об истории с Даниэлем Маркюзо, но не разрешаю мозгу придавать ей слишком большое значение. Я предпочитаю сосредоточиться на работе, быть здесь и сейчас – пусть даже мне приходится выглядеть еще более нелепо, чем обычно. «Хорошо хоть Валентин меня не видит…»

– Эй, Простак[13]! А где Белоснежка?

Этот окрик вырывает меня из задумчивости. Я медленно оборачиваюсь. С порога видеосалона на меня со смехом смотрят несколько парней из лицея.

– Я не гном! – ляпаю я. – Я эльф!

И словно в подтверждение своих слов я встряхиваю плечами, зазвенев бубенчиками на костюме. Этого достаточно, чтобы все покатились со смеху. Смутившись, я молча пережидаю приступ веселья.

Через несколько секунд один из парней начинает размахивать смартфоном и орать:

– Эй, пацаны, гляньте сюда!

Он нажимает на «плей», и до меня из телефона доносится мой собственный плаксивый голос: «Я не гном! Я эльф. Дзынь-дзынь-дзынь!»

Парни снова заходятся смехом, который сопровождается разнообразными ругательствами («Вот черт», «Как мочит, кретин», «Прям сейчас выложу»), а расстроенная Белинда сочувственно смотрит на меня из-за прилавка.

* * *

До вечера день проходит «нормально», если это слово еще хоть что-нибудь значит. Я очень занят работой: сортирую диски, помогаю посетителям советами и делаю вид, что разбираюсь в кино.

– «Нечто» стоит на полке «Апокалипсис и конец света». У нас есть только оригинальная версия 1982 года. Никаких дурацких ремейков.

В восемь часов, несмотря на усталость, я предлагаю Белинде проводить ее до дома. Солнце еще не село, и нам не помешает немного пройтись.

– Что бы ты сделала, – спрашиваю я, когда мы идем через парк, – если бы, предположим, застряла в прошлом? Одна, не зная способа вернуться обратно?

– Да ты прямо весь в этих мыслях!

Белинда смеется, и, когда мы сворачиваем на соседнюю с бульваром Вильмен улицу, ее плечо легонько касается моего.

– Ладно, – даже по узкому тротуару я пытаюсь идти рядом с Белиндой. – Назови пять лучших фильмов о путешествии во времени прямо сейчас, не раздумывая!

– Ха-ха! Легкотня. «Назад в будущее»…

– Естественно.

– …«Терминатор»…

– Так.

– …«Армия тьмы»…

– Э-э… Допустим.

– …и… х-м-м… «Планета обезьян»!

– Что?! Но он же не про путешествия во времени! Он про космическое путешествие.

– Нет-нет, – настаивает Белинда. – В первом фильме герой думает, что путешествует в космосе, но на самом деле он оказывается на Земле, но в будущем! Так что технически это путешествие во времени.

Последние слова Белинда произносит тоном эксперта, словно от этого зависит ее жизнь. Я не могу сдержать смиренную улыбку.

– Ладно, ты права, – признаю я. – Но ты должна назвать еще один фильм.

– Ну Лео… Конечно же, «Донни Дарко»!

Пройдя через ратушную площадь, мы выходим на улицу Гийоме. Белинда молчит. Я тоже. Но в нашем молчании нет неловкости. Мы идем в ногу, и наши руки почти соприкасаются, когда тротуары становятся у́же или покрытие на пешеходных улицах оказывается не совсем ровным. За столиком у «Было и прошло» сидят трое старых пьяниц. Приходят в себя после попойки, тщетно пытаясь отрыгнуть. Стоящий в нескольких метрах магазинчик месье Сильвестра закрыт.

«Надо же, – думаю я про себя, – а в 1988-м он работал по воскресеньям».

Мы шагаем еще несколько минут, рассказывая друг другу о понравившихся фильмах и прочитанных книгах. А потом Белинда останавливается у невысокого дома в конце бульвара.

– Пришли! – объявляет она, показывая на совершенно разбитую синюю дверь.

– Правда?

– Да, здесь я и живу. Спасибо, Лео.

Театральным жестом она отправляет мне воздушный поцелуй, набирает комбинацию цифр на кодовом замке и исчезает в темном подъезде.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю попрощаться.

* * *

По дороге домой я чувствую, что у меня в кармане вибрирует айфон. Пять новых уведомлений, первое из которых – сообщение от Арески: «Воу, чувак! Это еще что такое?»

На часах уже почти девять. Я совсем не понимаю, о чем речь, но, кажется, день закончится еще не скоро. В сообщение вставлена ссылка. Нажав на нее, я перехожу в профиль Орельена Мёрсо, придурка из школы. А там, в закрепленной публикации, я вижу… себя в великолепном костюме эльфа. Я нажимаю на «плей», и в наушниках начинает звучать мой плаксивый голос: «Я не гном! Я эльф! Дзынь-дзынь-дзынь».

Несколько секунд я снова и снова включаю видео. С восхищением и ужасом я смотрю, как от легкого движения корпусом на колпаке начинают звенеть колокольчики. «Вот как выглядит типичный день из жизни Лео Белами», – проносится у меня в голове. Смесь до нелепого смешных моментов, экзистенциальных вопросов и забавных нарядов. Вся суть человеческого бытия.

Под видео уже написали двадцать пять комментариев. Прибавив шагу, чтобы как можно скорее оказаться дома, я читаю некоторые из них («OMG какой лузер», «Лох», «Че за дебил?», «Я не гном! Я идиот!»). Даже Сержио внес свою лепту: «У нас преждевременное Рождество! К каждому взятому DVD второй в подарок!» Чуть ниже лаконичный комментарий от профиля с фотографией Валентин: «ЛОЛ!!!»

Усталым движением я блокирую телефон. Сказать, что я огорчен, – это слишком мягко. На самом же деле мне хочется заорать первобытным криком, чтобы выбраться из кармической петли, в которую я, кажется, попал.

Тут я понимаю, что мои шансы пойти на праздник вместе с Валентин тают так же быстро, как в шляпе фокусника исчезает кролик. Я спешно набираю ответ для Арески – «Забей, это ситуативный маркетинг, ты не поймешь» – и как ни в чем не бывало продолжаю свой путь.

Мобильник сразу начинает вибрировать. Я отвечаю на звонок, понимая, что это не самая хорошая затея.

– Ну что? Снял костюм Простака? – хохочет Арески на том конце провода.

– Черт, чувак. Это не костюм гнома. И ты меня уже задолбал своим трепом.

– Ой, ну это уже настоящий Ворчун.

– Ага, именно. Продолжай. А я сейчас положу трубку, приду домой и лягу спать. Может, завтра ты перестанешь быть такой сволочью.

– Хорошо, спокойной ночи, Соня.

– Ха. Ха. Ха.

Злобно сбросив звонок, я убираю телефон обратно в карман. Хоть Арески мой лучший друг, иногда у него мастерски получается меня взбесить.

Когда я прихожу домой, на улице уже почти стемнело. Я мечтаю только об одном: подняться к себе, упасть на кровать и проспать до утра. Завтра начнется новая учебная неделя, последняя перед экзаменом по французскому, так что мне больше нельзя ни на что отвлекаться.

Я открываю входную дверь. Телевизор включен, как и всегда по вечерам. Перед ним развалились молчаливые родители. Они не разговаривают и не смотрят друг на друга; уже очень давно они куда больше общаются со своими телефонами, чем между собой. Гостиную наполняет рев телевизионной публики.

У меня нет сил на это смотреть. Не сегодня. Я сразу же иду в свою комнату. Включаю комп и захожу на Deezer[14].

Одним глазом я кошусь в сторону окна. Последние солнечные лучи бросают на землю неясный рассеянный свет, окрашивая город в оттенки оранжевого. Почетное место у меня на столе занимает наша с Валентин фотография в стальной рамке из «ИКЕА». Валентин улыбается во весь рот, кажется, она безумно счастлива. Я не сказал родителям, что мы расстались. Не знаю почему, не смог решиться. Мама постоянно спрашивает:

– Как там Валентин?

– Отлично, – уверенно вру я, растягивая губы в фальшивой улыбке.

Лежа на кровати, я вспоминаю вчерашний день. Что сейчас делает Даниэль Маркюзо в своем мире в 1988-м? Может, пересматривает свои секретные снимки? Ссорится с бабушкой? Мечтает об Элиз Броссолетт или о Джессике Стейн? Не знаю. Просто надеюсь, что «этого» больше не повторится. У меня нет ни малейшего желания выносить очередной день из чужой жизни. Если Бог все-таки существует – я представляю его в образе подозрительного типа из финала «Матрицы–2» – я молю его перестать использовать меня в пространственно-временных опытах как лабораторную крысу. «Ты мог бы взять вместо меня Джереми Клакара…» – со вздохом проговариваю я про себя. Эта мысль заставляет меня улыбнуться: напомаженный кретин навсегда застревает в восьмидесятых – вот смеху было бы!

Из динамиков компьютера доносится монотонная меланхоличная песня Гарри Стайлза «Sign of the Times». Я пытаюсь успокоиться, справиться с тревогой, контролировать дыхание. Бесполезно: разум бурлит и закипает против моей воли. Что делать, если я снова проснусь в чужом теле? Переживу ли я еще один день в шкуре Даниэля Маркюзо? Нет, это невозможно! Мне просто приснился кошмар. Да, очень реалистичный кошмар. Но кошмар, который не может повториться!

Терзаясь сомнениями, я все же решаюсь отложить айфон на край прикроватного столика. «Вот и посмотрим, останется ли он на том же месте завтра», – думаю я, отворачиваясь к окну.

Теперь солнце зашло окончательно. На Вальми опустилась темнота, в которой поблескивают звезды и фонари. Я думаю о тысячах людей, которые сейчас там, снаружи. Обо всех этих душах, которые сомневаются, грустят, смеются, плачут. Как и я. Обо всех телах, которые страдают. Об Арески, о Даниэле Маркюзо, о Джессике Стейн. Чего они ждут в своих далеких закоулках времени и пространства? Что кто-то придет им на помощь? Что жизнь станет лучше? Что будущее будет к ним благосклонно?

Я гоняю в голове эти мрачные мысли, зная, что уже слишком поздно. Что было, то прошло, и никто не в силах это изменить.

Каким будет завтра? Я изо всех сил стараюсь не думать об этом и не заснуть, но чувствую, как мышцы постепенно расслабляются и все тело охватывает сон. Веки смыкаются. Рефлексы сходят на нет.

И мозг медленно погружается в водоворот снов и кошмаров.

Понедельник

4

Проснувшись, я первым делом думаю: «Где мой айфон?»

Шарю руками возле кровати. Пусто.

В мою дверь, крича и громко ругаясь, изо всей силы колотят отбойным молотком. Постепенно я начинаю понимать, что нахожусь в совершенно незнакомой комнате, и внутри меня нарастает отчаяние и ужас.

«О нет… Только не это…»

По всей видимости, я угодил в очередную временную брешь.

Закрыв лицо руками, душу в себе истошный вопль. Почему я?! В комнате светло и чисто. На этот раз я оказался в гостях не у Даниэля Маркюзо. Медленно повернув голову, я замечаю на краю письменного стола из белого дерева аккуратную стопочку разноцветных тетрадок под ежедневником от Waikiki. На стене висит постер фильма «Тридцать семь и два по утрам», а рядом – фотография Майкла Джексона времен песни «Bad». Под прикроватным столиком стоит розовая пластиковая магнитола, обклеенная тысячей наклеек в виде звездочек.

Я медленно поднимаюсь и сразу же чувствую, что что-то не так. Удары в дверь не стихают, а становятся только громче. У меня болит череп, такое чувство, что мозг сейчас взорвется. Я бы отдал все за таблетку аспирина и стакан холодной воды.

– Все! Все! Иду!

Как только эти слова вылетают у меня изо рта, я понимаю, что именно меня напрягает. Поднявшись рывком, я бегу к гардеробной. Зеркала там не оказывается, зато все забито разноцветными тряпками. Впервые вижу, чтобы такое количество одежды было собрано в таком маленьком пространстве.

Запаниковав, я оборачиваюсь и хватаю со стола пенал. Стук в дверь становится вдвое сильнее и еще настойчивее.

– Иду!

Нахожу карманное зеркальце и подношу его к лицу.

– О нет…

Наконец защелка на двери не выдерживает, и в комнате возникает девочка лет одиннадцати с искаженным злобой лицом. Она смотрит на меня, поставив одну руку на пояс. Девочка одета в пижаму с маленькими радугами и с карманом на груди. На кармане красной ниткой вышито имя Сибилл.

– Капюсин! – кричит она мне.

Я решаюсь еще раз посмотреться в зеркальце. Вокруг утонченного правильного лица пушится рыжая взлохмаченная шевелюра. На глазах видны следы вчерашнего макияжа. Я довольно симпатичная девчонка, хотя в целом ощущения так себе.

– Капюси-и-и-ин! – повторяет девочка.

Она не сводит с меня раздраженного взгляда. «Так вот каково иметь младшую сестру…» Я пытаюсь подавить новый приступ паники и худо-бедно притворяюсь, что все в полном порядке.

– Ну чего? – спрашиваю я спокойным тоном, в котором, однако, слышится недовольство. – Что случилось?

Поразительно, какой тонкий у меня голос. К этому всему нужно будет привыкнуть. Сибилл выплескивает поток слов, криков и упреков, которые, кажется, никогда не кончатся. В общих чертах я понимаю, что стянул у нее проигрыватель с кассетой группы Indochine, что ей надоело, что я постоянно беру ее вещи, и что, если так и будет продолжаться, она расскажет маме, папе и всем-всем, что видела в последний раз и что мне это точно не слишком понравится, но надо было просто не трогать ее кассету Indochine, и вообще я первый начал.

Стоя неподвижно, я смотрю на Сибилл потрясенным взглядом. Она выдыхает и, кажется, успокаивается, убирает руку с пояса и бросает на меня неуверенный взгляд.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – с насмешливым видом добавляет она.

Конечно же у меня, черт возьми, нет ни малейшего представления, на что она намекает. Я решаю прикинуться дурачком:

– О чем же?

– А то ты не знаешь! – восклицает Сибилл, заговорщически прищурив глаза.

Затем подсказывает:

– Ты и Марк-Оливье Кастен!..

Сибилл прикладывает один указательный палец к другому и начинает вращать их, изображая страстный поцелуй.

– М-м-м-м, м-м-м-м, Марк-Оливье-е-е-е!

Все это длится достаточно долго, чтобы мне стало не по себе.

– Ладно, Сибилл, хватит! – довольно сердито произношу я.

Подойдя к кровати, я поднимаю розовую магнитолу с наклейками-звездочками.

– Не это ли ищешь случайно?

Сибилл резко вырывает кассетник у меня из рук, показывает язык и молча выходит из комнаты.

Я остаюсь один, но продолжаю стоять на месте – я в ужасе от того, что только что произошло. Солнце уже встало, и сквозь шторы проникает свет. Радиобудильник на прикроватном столике показывает девять минут восьмого.

– Но кто такой Марк-Оливье Кастен?! – громко спрашиваю я слегка прерывистым голосом.

Я снова смотрюсь в зеркальце, которое по-прежнему держу в руке. Тонкий нос… Копна рыжих волос… «Капюсин»… Все это кажется мне странно знакомым. Но только не ощущение того, что я оказался в теле, которое настолько отличается от моего. В теле… в теле… в теле девушки!

Знаю, прямо сейчас есть миллион более важных вещей. Но такая возможность выпадает не каждый день. Я осторожно кладу руку на грудь, чтобы посмотреть, что будет. Какое-то странное чувство.

Чтобы меня не застукали, я закрываю задвижку на двери и включаю радио.

– Вас приветствует Вальми FM! – стрекочет маленький приемник.

На секунду я даже растерялся. Вальми FM?! Наверное, это обычное дело для восьмидесятых: местные антенны, пиратские радиостанции. В 2018-м ничего такого, конечно же, нет.

– Сегодня над нашим городком светит яркое солнце, а мы всем сердцем болеем за выпускников лицея, которые готовятся к экзаменам. Удачи, друзья! А сейчас, чтобы помочь вам начать новую неделю, прозвучит песня «Manic Monday» в исполнении группы Bangles!

Комнату сразу же заполняет синтезаторное вступление по-хорошему слащавой песни. Поймав ритм, я начинаю слегка пританцовывать. Просто чтобы расслабиться. Немного поколебавшись, я выкручиваю громкость на максимум и начинаю скакать на месте, размахивать руками. Да уж, вид у меня, наверное, дурацкий.

Мне тут же становится понятно, чем именно это тело отличается от моего родного: бедра короче, а от каждого движения подпрыгивает грудь. Внутри появляется странное ощущение, словно из живота поднимается сильный жар. Bangles еще не закончили драть глотки, но я останавливаюсь. Чувствую, как по животу стекает капля пота. Пытаясь отдышаться, борясь с сомнениями и сгорая от любопытства, я медленно оттягиваю резинку пижамных штанов. Просто хочу посмотреть, что…

«Вот черт, Арески мне ни за что не поверит…»

* * *

Жизнь Капюсин Шошуан почти ничем не примечательна. По крайней мере, если сравнивать ее с жизнью Даниэля Маркюзо. Когда я вхожу в гостиную, женщина, которая, наверное, приходится мне матерью, смотрит на меня с удивлением. Чашка кофе, словно повиснув в воздухе, застывает у нее в руке на полпути между столом и ртом.

– Э-э… Капюсин… – в недоумении бормочет она.

Я надел самые неброские вещи, какие только смог найти: свободный свитер и мешковатые джинсы. Кажется, это было не лучшим решением. На маме безупречный облегающий костюм: черная юбка и приталенная белая блузка.

Сибилл, жующая тост с вареньем, окидывает меня насмешливым взглядом.

– Так, дети, я ушел!

Голос раздается у меня за спиной. Обернувшись, я вижу перед собой высокого стройного мужчину лет сорока в скучнейшем костюме с галстуком. В левой руке у него портфель. Из-под пиджачного рукава выглядывает золотой браслет дорогих часов. Волосы прилизаны, а на губах улыбка бизнесмена – этакий стареющий представитель золотой молодежи.

– Э-э… Капюсин… – произносит он, увидев меня.

Я молча смотрю на мужчину. В этой семье все похожи на персонажей телесериала. Они молоды, красивы, богаты. Как если бы «Сплетницу» снимали в 1988-м.

– Ты же не собираешься пойти в школу в этих обносках? – спрашивает отец.

Опустив голову, я разглядываю свой наряд.

– А что такого..?

Глаза мужчины вспыхивают негодованием. Он поворачивается к жене.

– Эвелин, скажи хоть что-нибудь!

– Ну правда, – поддакивает мать, – Капюсин, посмотри на себя! Даже не накрасилась! Ты бы еще мешок на себя нацепила.

Я почти уверен, что, будь Капюсин Шошуан парнем, никто не стал бы делать ей подобных замечаний.

– Пластиковый или из-под картошки? – смеюсь я, восхищаясь скоростью своей реакции. – Это не одно и то же.

– Ай-ай-ай, – вмешивается отец с видом проповедника божественной справедливости. – Следи-ка за тоном! Ты сейчас же пойдешь в свою комнату, причешешься, накрасишься и наденешь подходящие вещи! Мы, Шошуаны, не выходим на улицу в таком тряпье.

– Отлично сказано, – фыркает Сибилл.

– Девушки, – добавляет мать, – особенно в твоем возрасте, должны выглядеть красиво и опрятно. А иначе что подумают твои друзья? И учителя?

Я слушаю ее, совершенно оторопев.

– Посмотри на свою подругу Джессику, – продолжает она. – Всегда очаровательна. Всегда с красивой прической. Тебе стоит брать с нее пример! Мне кажется, она на тебя хорошо влияет.

– Но… Но… – мямлю я.

– Никаких но, – холодно обрывает меня отец. – Всем все ясно, спасибо, до свидания.

Он жестом приказывает мне убраться, а затем смотрит на часы, которые, наверное, стоят целое состояние. Целует Сибилл в лоб и, хлопнув входной дверью, исчезает.

Я стою, не веря в происходящее. Мать смотрит на меня осуждающее, словно хочет сказать: «Опять ты его разозлила». Однако мне кажется, что ее взгляд не лишен сочувствия.

– Давай, раз-два! – говорит она мне под нарастающий хохот Сибилл.

Я убегаю к себе в комнату и грохаю дверью, чтобы все поняли, как я взбешен. Чувствую себя Софи Марсо в фильме «Бум». Сразу же беру школьную сумку – рюкзак, увешанный значками с рок-группами: Aerosmith, Indochine, Niagara, Téléphone – и как попало скидываю в него все тетради. Мне нужно пойти в лицей? Хорошо. Но я ни за что не надену платье, лишь бы угодить родителям.

В эти минуты я четко осознаю, как тяжело приходится девушкам в повседневной жизни. Капюсин Шошуан тоже заслуживает перемен к лучшему. Я открываю ежедневник от Waikiki, чтобы посмотреть расписание. Сегодня понедельник, и в первой клеточке написано:

9:00–10:00 – математика, каб. 225б.

Я надеваю пару поношенных кроссовок и закидываю рюкзак на одно плечо. На улице жарко, солнце печет во всю силу. Плевать. Свитер я не сниму. Теперь это дело принципа.

Открыв одностворчатое окно, которое выходит прямо в сад, я собираюсь с духом и спрыгиваю на землю.

Сейчас начало девятого. Я пробираюсь за дом и, никем не замеченный, сворачиваю на тропинку в сосновом бору, растущем вдоль озера. Теперь понятно, где живет Капюсин: в престижном спальном районе Вальми. Не оборачиваясь, я быстрым решительным шагом иду через лес в сторону центра. Под ногами похрустывает гравий, в утреннем воздухе раздается насмешливая трель сороки.

Минут через десять я буду в школе. И тогда начнется новая жизнь.

* * *

Чем ближе я подхожу к центру Вальми, тем отчетливее между деревьями проступает озеро и длинный безжизненный пляж с иссиня-черным песком. Я вздрагиваю, вспомнив о фотографиях Джессики Стейн, которые через тридцать лет будут развешаны по всему городу.

От каждого моего шага в воздух поднимаются стайки встревоженных кузнечиков. Сделав несколько хаотичных прыжков, они исчезают в высокой траве у края дороги.

Кто же такая Капюсин Шошуан? Лучшая подруга Джессики Стейн? Та, кто два дня назад называла Даниэля Маркюзо Жиртрестом и смеялась так, словно пускала в него смертоносные стрелы? Или несчастная девушка, выросшая в семье, где превыше всего ценят красивую картинку и успех в обществе?

Правда, насколько мне известно, где-то посередине.

Шаркая ногами, я продолжаю идти в сторону лицея. Настроение у меня просто отвратительное. Оказался в чужом теле, в чужой жизни – и все равно должен идти в школу!

«Должен»? Если так подумать, никто не сможет меня заставить. Я здесь сам по себе. Могу провести весь день у озера, греться на солнышке, купаться. И никто мне ничего не скажет. Я не Капюсин Шошуан. Так что, по сути, уроки прогуляю не я.

Я представляю себе озеро, его прохладные воды, небольшой пляж. Каково это – купаться в женском теле? Как-то по-другому? Впервые в жизни – или по крайней мере впервые за долгое время – я волен делать все что угодно. Ничто из того, что я сделаю сегодня, не повлияет на жизнь Лео Белами. Но каким бы пьянящим ни было это чувство абсолютной свободы, мне становится слегка не по себе…

О чем подумает Капюсин, когда, проснувшись завтра утром, поймет, что сбежала через окно свой комнаты, дала отпор родителям и заявилась в школу в старом свитере и жутких штанах? Могу ли я делать все что вздумается, хоть я и живу не своей жизнью? Кажется, на мне, наоборот, лежит ответственность. Неужели это и значит быть свободным – свободным по-настоящему? Поступать не так, как хочется, а просчитывая последствия? Не знаю.

Нехотя приближаясь к школьным воротам, я прокручиваю в голове недавний случай в «Было и прошло». Вспоминаю, с каким довольным выражением лица Капюсин издевалась над Даниэлем Маркюзо. Вспоминаю ее жестокий пронзительный смех. Ее безупречный макияж, умело подобранный наряд, наимоднейшую прическу. Наверное, она считает себя безумно крутой: лучшая подруга самой привлекательной девушки в школе, богатая, популярная, безжалостная. Круче некуда.

Да, я не имею права испортить ей жизнь. Но, думаю, небольшой урок скромности ей не повредит…

* * *

Лицей Марсель-Бьялу образца 1988-го не слишком отличается от того, каким он станет через тридцать лет. К нему еще не пристроили два дополнительных крыла, а фасад главного здания выглядит еще не таким обшарпанным. Но я оказываюсь в знакомой вселенной: вселенной классов, рюкзаков, звонков, издевок, обнимашек и рукопожатий. В правом углу двора прячется компания популярных ребят с купленными по дешевке сигаретами в зубах. На противоположном конце те, кого пока называют не гиками, а просто лузерами или кретинами, обсуждают фильмы, диски и, возможно, видеоигры.

Пробираясь сквозь толпу прилипших друг к другу учеников, я замечаю тучный расплывшийся силуэт Даниэля Маркюзо с фотоаппаратом, болтающимся на шее. Увидев меня, Даниэль опускает глаза, словно это поможет ему не привлекать внимания. Стоящая чуть поодаль Джессика Стейн энергично машет мне руками. Она, как настоящая бунтарка, прислонилась к стене вместе с брюнеткой, которую я тогда видел в баре.

На мгновение я застываю в нерешительности. Затем быстрым и уверенным шагом прохожу между высаженными в рядок платанами, которые отбрасывают на землю мягкие длинные тени.

Даниэля Маркюзо, который заметил, что я иду в его сторону, охватывает паника. Он снова опускает голову, задирает плечи, скрещивает руки. Съеживается, как беззащитный зверек, загнанный в угол хищником. Стуча подошвами по нагретому асфальту, я подхожу еще ближе. Чувствую на себе пораженный взгляд Джессики Стейн.

«Ладно. Потом с ней поговорю…»

У школьных ворот стоит девушка, которая пригласила Даниэля Маркюзо на праздник. Элиз Броссолетт. Глядя на то, как она беспокойно перетаптывается на месте, на ее толстенные очки и нелепые косички, я даже боюсь представить, какие унижения ей приходится терпеть. Сейчас самое время все это изменить!

Даниэль то и дело бросает на меня беглые взгляды. По мере моего приближения от него отходят почти все стоявшие рядом ребята. Сам Даниэль застыл на месте. Точнее, он весь дрожит от ужаса. Это видно по тому, как колышутся пряди на взлохмаченной голове. У Капюсин Шошуан настоящий дар вызвать у людей такую реакцию.

– Даниэль?

– Д-да…

– Я тут хотела… э-э… Ты в порядке?

– Да.

– Помнишь, тогда в баре…

– Ты о вчерашнем?

Он окидывает меня недоверчивым взглядом. У меня такое чувство, что с того памятного дня прошло две недели. А это и вправду было только вчера.

– Да, именно. О вчерашнем. Видишь ли, я хотела… в общем… Короче, прости меня.

На лице Даниэля тут же вырисовывается искреннее удивление.

– Э-э… Ничего страшного.

Он тревожно поднимает брови и теперь смотрит на меня вопросительно, как будто ждет оскорблений или насмешек.

– Вообще я не такая уж и злюка, – говорю я почему-то срывающимся от страха голосом. – Ну то есть… Я себя такой не считаю. Просто я очень не уверена в себе. Понимаешь? Я пытаюсь самоутвердиться.

– А-а… Да… – кивает Даниэль, который верит мне явно не до конца и не совсем понимает, к чему все это ведет.

Я и сам этого не знаю, но продолжаю в том же духе:

– На самом деле, я хочу извиниться за все эти годы. Кажется, я тебя мучаю уже очень долго…

– С шестого класса. С нашей первой встречи. Почти с первой минуты, как я попал в поле твоего зрения.

Даниэль столько раз проговаривал эти слова про себя и так давно держал это все внутри, что теперь у меня такое ощущение, будто он отвечает урок.

– Что ж… В следующий раз, когда это случится, можешь просто назвать меня папочкиной дочкой.

– «Папочкиной дочкой»?

– Да. Думаю, я пойму, что это значит.

Даниэль окончательно сбит с толку. Прежде чем уйти, я ободряюще подмигиваю ему. Он совершенно растерялся, но все же отвечает мне улыбкой и снова опускает глаза, словно боится, что ее заметит кто-нибудь еще.

Я ухожу не оборачиваясь, со стойким чувством выполненного долга. Во дворе звенит звонок. Я вспоминаю свое расписание: 9:00–10:00 – математика, каб. 225б.

«День начался вполне неплохо», – думаю я по дороге к крылу Б. Хоть и знаю, что самое трудное впереди.

Теперь пора заняться Джессикой Стейн.

* * *

Всю математику я кое-как пытаюсь сосредоточиться. Сажусь за последнюю парту и с горем пополам понимаю, о чем рассказывает учитель, который пишет на доске уравнения с несколькими переменными и просит нас выучить формулы сокращенного умножения. Несколько раз на меня оборачивается Джессика. Она хмурится и, очевидно, хочет узнать, что случилось.

После урока она подходит ко мне в коридоре.

– Все хорошо, Капюсин? Ты сегодня какая-то странная. И что это на тебе надето?

– Ну э-э… – отвечаю я. – Захотелось попробовать что-нибудь новенькое.

– М-м, понятно. Могла бы просто надеть мешок.

«Почему все помешались на мешках?!» Джессика обводит меня суровым взглядом, похожим на тот, каким сегодня утром на меня смотрела мать.

– Днем встречаемся в столовой, – говорит она. – Надо обсудить сама-знаешь-что.

Затем она растворяется в гуще учеников, толпящихся возле кабинета изобразительных искусств. Все стены в коридоре завешаны плакатами: «Праздник в честь окончания учебного года – пятница, 17 июня 1988». Красные буквы напечатаны на странном рисунке в стиле граффити, на котором изображена танцующая пара.

Мне вдруг очень хочется догнать Джессику, остановить ее и взять за плечи. Я мог бы сказать что-то вроде: «Пойдем, мы уезжаем. Возьмем машину и укатим из Вальми. Совсем не обязательно идти на этот дурацкий праздник…»

По пути к шкафчику у меня слегка кружится голова. Я медленно открываю дверцу – код от замка я нашел в ежедневнике – и складываю учебники на полку. Вокруг копошатся ученики лицея Марсель-Бьялу. Кто-то спокойно разговаривает. Кто-то бесится. Какая-то девушка, сгорбившись у стены, с серьезным видом повторяет материал. В нескольких метрах от нее, закрыв глаза на сальные ухмылки нескольких парней, обнимается влюбленная парочка. Отовсюду доносятся крики и смех.

Обычный день в обычном лицее.

И только я знаю, что среди нас, возможно, прячется убийца.

* * *

К полудню я понимаю, что быть девушкой намного утомительнее, чем парнем. Несколько раз ко мне подходят с комментариями типа:

– Эй, Капюсин! Не с той ноги встала? Ты похожа на оборванку!

Кто-то позволяет себе отпускать менее пристойные замечания:

– Кажется, выдалась долгая и тяжелая ночка! Ха-ха.

Думаю, этого следовало ожидать. Жизнь ученицы среднестатистического лицея во многом напоминает полосу препятствий. Тем более что нужно соблюдать определенные условности: нельзя приходить в школу в не пойми какой одежде. Важен наряд, прическа, внешний вид. Шуточки и издевки летят в меня все утро. Даже физрук месье Майе, стареющий сердцеед, которому давно перевалило за сорок, не остается в стороне:

– Мадмуазель Шошуан, если вы не желаете носить спортивную форму, будьте любезны выглядеть хотя бы немного приличнее и опрятнее…

Все парни, естественно, одеты, как огородные пугала, но никто не говорит им ни слова. К двенадцати часам я ужасно устал быть под прицелом чужих взглядов. Хочется сорвать с себя шмотки и заорать:

– Я одеваюсь как хочу, так что шли бы вы все! Долой угнетение женщин!

Это только мой первый день в теле девушки, а я уже готов вступить в Femen[15]