Читать онлайн Дочь княжеская 4 бесплатно

Все книги автора: Ната Чернышева

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

ГЛАВА 1

За окном истошно заорала курица.

Снесла яичко не простое, а золотое. Куриную душу её в потроха!

Болела голова. Болела так сильно, что перед глазами плыла багряная кисея, не давая толком рассмотреть комнату. Что комната, вне всяких сомнений. Стены… окна… потолок.

Где я?

Старое зеркало-трюмо, темный лак поверхностей подзеркальной тумбочки. Обои в веселенький цветочек, и рыжие, колышущиеся, солнечные пятна на стене. Довольно поздно… и откуда, откуда в памяти знание, что солнце именно на этой стене означает полдень?

Полдень.

Снизу поднимался дразнящий, вкусный запах свежепожаренных оладий. Наверное, ещё и с вареньем.

Что-то было не так. Что-то отчётливо шло не так!

Кто я?

Вокруг – моя комната. Прежняя комната в прежней жизни. Бабушкин дом, Геленджик. Так что, мне всё приснилось, что ли?! Скала Парус… другой мир. Зелёное солнце, Жемчужное Взморье. сЧай…

Я – Хрийзтема Браниславна, внебрачная дочь князя Сиреневого Берега и Стража Грани Земли. Я – маг Жизни… И я… что-то… сделала недавно. Что-то важное. Правильное.

А всё вокруг – за то, что мне приснилось и это.

Заткнётся эта тупая курица когда-нибудь или не заткнётся?!

Оголтелое кудах-тах-тах внезапно исчезло, будто его выключили или отрезали. Хотя как можно отрезать звук? Короткий болезненный рывок памяти: можно. Можно, если знаешь… знаешь… стихию… стихию знаешь… Какую?

Хрийз поднялась с мятой постели, подошла к зеркалу. Долго всматривалась в отражение. Да, она видела – себя. В роскошной ночной рубашке, смутно знакомой, узнаваемой, и в то же время чужой. Атласную белоснежность ткани не могли скрыть полностью пятна и грязь. Шёлк струился сквозь пальцы подобно мягчайшей невесомой пыли.

Да, это я. Я, Хрийзтема. Маг Жизни…

Вот только собственной магической силы, к которой уже привыкла настолько, что перестала практически замечать, сейчас не могла ощутить вообще. Уроки Кота Твердича не исчезли из памяти. Исчезла основа. Сама возможность контролировать что-либо в магическом диапазоне.

Может быть, это временно? Может быть, не навсегда?

Где я?

Солнечный свет, льющийся из окна, не содержал ни намёка на зелень. Жёлтое, золотое, давно забытое сияние. Вспомнилось, как тяжело привыкала к зелёному солнцу там. Теперь приходилось привыкать к жёлтому солнцу здесь.

Глаза! Если всё приснилось, если вся жизнь и борьба – игра подсознания, причудливые тени сонного царства, то глаза не должны быть синими! Изначальный цвет своих глаз Хрийз не помнила, помнила только, что они не были синими. Синие – подарила Сихар, восстанавливая зрение.

Из зеркала смотрела на Хрийз синеглазая девушка.

Не приснилось.

Так что же, чёрт возьми, произошло?! Где я?!

Она поспешно озиралась, узнавая и не узнавая знакомые стены. Земля, Геленджик… и в то же время… Мебель стоит не так, плакат с белокурой девицей и драконом, подпись – «Игра престолов». Что, по той книге сняли фильм?! С ума сойти, но… но… но…

Школьные тетрадки на столе. Математика… седьмой класс…

Седьмой? Я ещё и в прошлое попала?!

Но Канч сТруви говорил, что время течёт от прошлого к будущему во всех мирах. Может быть, с разной скоростью, но направление не меняется. Нельзя попасть в то, что уже свершилось когда-то. Оно свершилось. Окаменело навечно, с места не сдвинешь. Изменить можно только будущее. Меняя настоящее, меняешь будущее. Будущее формируется в настоящем, а прошлое – гранитная скала с высеченными на ней скрижалями, и даже если эту скалу разрушить, на её месте встанет новая, точно такая же.

«А как же путешествия во времени?» – наивно спросила тогда Хрийз.

«Сказки, – отмахнулся старый неумерший. – Путешествовать во времени можно всего лишь в одном направлении – вперёд. От рождения до смерти, и только так».

Хрийз перевернула тетрадку, чтобы прочитать фамилию на титульном листе. То есть, попыталась перевернуть. Пальцы прошли насквозь, не стронув лёгкую бумагу с места.

Хрийз не поверила собственным глазам. Поднесла руку к лицу – вот же они, пальцы! С обломанными ногтями, со скверно зажившей царапиной, с заусеницей, чёрт возьми, на мизинце. И если прикусить хотя бы один палец зубами, будет больно! Но эти, такие живые, реальные, способные ощутить боль, руки не могли сдвинуть тетрадный лист. Они проходили насквозь – через любой предмет. Шкаф, стену, пол. Они ничего не могли. Ни поднять, ни перевернуть, ни толкнуть – ничего!

Хрийз в ужасе заметалась по комнате. Память приходила к ней болезненными толчками. Память об Алой Цитадели. О последней битве за собственный мир. Третий Мир Двуединой Империи, мир магии и зелёного солнца, оказывается, давно уже стал её миром, а она и не заметила. Теперь, чётко вспомнив, что последняя Опора ужасного Третерумка разрушена, и Потерянные Земли, начавшие войну за доступ к перекрытому выходу в их империю, остались с носом, Хрийз испытала злое удовлетворение. Мир спасён, со врагом, лишившимся надежды на помощь извне, как-нибудь разберутся.

Девнарш Рахсим – свободен.

сЧай… Стальчк тБови, правитель Островов… свободен тоже…

Долг дочери правителя исполнен так, как и не снилось, – с лихвой. Это ли не счастье?

Но счастье не снимало вопроса, что делать дальше.

Существование в призрачной форме казалось форменной насмешкой судьбы. Язык не поворачивался сказать «спасибо» за то, что не убило насовсем, истинной смертью.

Хрийз помнила.

Помнила, как встала в Подножие Опоры. Как напитала адово творение врага магией Жизни, отпуская в мир для нового рождения заточённые души. И как оно всё рухнуло, разлетелось на слабые, быстро тающие искры, – навсегда.

Нет больше Алой Цитадели.

Не вернётся Третерумк в Сосновую Бухту.

Ни один ребёнок Третьего Мира больше не умрёт в муках, напитывая энергией своей души вражеские артефакты.

Но жить призраком, не способным ни на что… даже бумагу со стола сдвинуть… Ужас скручивал душу в тугой ком отчаяния и боли. Нет! Не надо! Не хочу!

Отчаяние, тёмное и страшное поднялось откуда-то из глубины души и смыло чёрной волной сознание.

Когда девушка пришла в себя, то обнаружила, что, во-первых, в комнате стало темнее – солнце ушло на закат. А сама комната… Целыми в ней остались только стены. Как будто в центре случился взрыв, разметавший, поломавший и разорвавший всё. Зеркало уцелело, но пошло трещинами.

Хрийз медленно, как зачарованная, подошла к нему. Осколки и обомки должны были бы ранить босые ноги, но они проходили сквозь плоть, не причиняя вреда. Ни холодно от них не было, ни жарко. Как будто их не было вообще…

Зеркало отразило в полный размер. Стааший уже привычным синеглазый взгляд, сорочку ниже колена, руки, бессильно сжатые кулаки. Трещина разделила туловище и голову, и от этого зрелища обдало жарким ужасом. Ужас вновь взбаламутил черноту в сознании.

– Нет! – отчаянно закричала Хрийз. – Не хочу!

Боролась с собой и удержалась, пройдя по самой грани. Ещё немного, и снова настиг бы провал… и новые разрушения? Что это происходит с ней такое? Что это?! Выбросы силы? Или что-то другое?

Как же страшно!

Хрийз села на подоконник, обхватила коленки руками. По щекам потекла горячая влага. Как же странно ощущать себя человеком во всём. Вплоть до мелочей, вроде шершавой, треснувшей краски деревянного подоконника под босыми ступнями. И в то же время понимать, что ты призрак. Или как это точнее назвать. Наверняка есть у высших магов умные слова для такого вот состояния. Энергетический слепок души… нет, не совсем то. Вот же… не прочла до конца ту книгу, где как раз описывались различные типы призраков. Кому-то из них можно было помочь вернуться в тело из плоти и крови, можно! Хрийз помнила точно, что читала именно об этом. Но вот как именно это делалось, она не помнила. Не дочитала потому что.

И никто не поможет.

Мама… бабушка… нет, мама… она же Страж Грани Земли, она бы почувствовала и пришла бы. Но раз её до сих пор нет, значит, здесь она больше не живёт. А она вообще живёт? Может, её убили давно!

Третий мир я спасла, поняла Хрийз.

Теперь, похоже, предстояло спасти Землю.

***

Сумерки пришли неспешно, жемчужные, светлые, наполненные запахами близкого моря и цветущего шиповника. Хрийз всё так же сидела на подоконнике, знакомом до последней трещинки подоконнике её собственной комнаты из той, другой, утраченной, казалось бы, навсегда, жизни. Не получалось у неё думать «мой дом». Вообще. Её дом остался в Сосновой Бухте. А здесь, судя по рабочему столу ученика седьмого класса, давно уже жили другие люди.

Если, конечно, это вообще Земля и вообще Геленджик. Унести через распадающийся портал могло ведь куда угодно. А чем ближе миры друг к другу, тем больше в них сходства. «Я не хочу!» – в отчаянии думала Хрийз. – «Не хочу – вот так! Я хочу вернуться! Ведь зачем-то же я не умерла насовсем, значит, я могу, могу вернуться!»

сЧай…

Мысли о нём причиняли такую боль, что мутилось сознание.

Дверь открылась со знакомым полускрипом. Хрийз вскинула голову, разглядывая вошедшего.

Девочка. Худенькая, со смешными косичками, на конце каждой косички – резинка с висюльками, пластиковыми, конечно же. И что-то было в ней не то… А потом Хрийз поняла, что. Девочка сильно хромала, но почему-то не было при ней трости. И какой умник догадался поселить хромую на второй этаж?! Впрочем, охрометь она могла недавно, а покидать свою комнату – отказаться наотрез…

Некоторое время девчонка рассматривала разгром в полном изумлении. Потом перевела взгляд на Хрийз, и стало понятно, что гостью она прекрасно видит.

– Ты меня видишь? – быстро спросила Хрийз. – Я здесь! Извини за комнату, случайно получилось…

Но девочка переступила через порог и взялась убираться. Медленно, методично, со скрупулёзной тщательностью. Задела незваную гостью рукой, когда положила на подоконник несколько учебников. Судя по реакции – даже не поморщилась! – не только не видит, но и не чувствует.

Как плохо!

Хрийз с ума сходила от ужаса происходящего. Она понимала, что если дать ужасу волю, всё снова окончится взрывом Силы. И девочка, живущая теперь в её бывшей комнате, может погибнуть. Легко. Она же обычный ребёнок, или?…

Хрийз старательно стала рассматривать ауру. Что-то было не так, чем-то напоминало… да Дахар же напоминало! Маскировка, маска, может быть, сеть или вуаль отрицания… под которой суть. Только суть девочки не жуткая серость мёртвого, типичная для проводников Смерти, а… А какая? Не понять. Стихия или изначальная Сила? Не понять…

И почему никто не пришёл на грохот? Такие разрушения невозможны без шума; почему никто не пришёл? Или приходили? Или что?

Девочка очистила свой стол, вздохнула, грустно оглядывая поле деятельности. Да уж. Чтобы полноценно всё вычистить, уйдёт несколько дней. А учёбу никто не отменял…

Хрийз тихонько встала, подошла.

Девочка грызла ручку, раздумывая над задачей. Стандартная задача, про поезда и скорость.

– Что же ты делаешь! – не выдержала Хрийз. – Что ж ты за чушь пишешь?!

Девочка подняла голову. Услышала?!

– Чушь? – хмыкнула она. – А что тогда не чушь?

– Ты меня слышишь? – яростная надежда пронизала все существо княжны – насквозь.

– Ну.

Ледяное девочкино спокойствие поражало. Как будто она… уже общалась вот так… с кем-то потусторонним… Но Хрийз решила обдумать эту мысль позже. Сейчас требовалось как можно скорее навести мост!

– Давай задачу решать?

– Давай.

Через время девочка спросила насмешливо:

– Слышь, внутренний голос. Почему у тебя двадцать девять плюс девять равняется тридцати?

– А чему еще-то? – изумилась Хрийз.

– Например, тридцати восьми.

– С чего вдруг? Девять плюс девять равно десять!

– Ага. Уже. Восемнадцать, мое глупое второе я. Восемнадцать!

– Десять, – сердито огрызнулась Хрий и добавила: – И вовсе я не твое второе я. Я – это я. Хрийзтема.

– Карина, – назвалась девочка, откладывая в сторону учебник с тетрадью.

Она смотрела куда-то в угол, из чего Хрийз сделала вывод, что Карина её только слышит, но не видит. И потому можно было забраться на стол с ногами, можно было теми ногами болтать – видимую форму они имели только для владелицы. Дико было смотреть, как ступня, задевая край стула, проходит насквозь. Не получая ни синяка ни боли. Насквозь. Как в дурных фильмах и сказках.

– Почему ты не боишься меня, Карина? – спросила Хрийз. – Ты каждый день общаешься с голосами?

– Почти, – кивнула та. – Я же сумасшедшая.

Но ни грамма безумия не было в ее больших, карих глазах. Ехидные чертенята, а под ними – давняя, застарелая боль.

– С кем еще ты разговариваешь, Карина? – спросила Хрийз осторожно.

– Есть тут… один… уклончиво сообщила девочка. – Приходит вечером, в темноте, и… Сама увидишь. Если для меня он – голос, то для тебя будет человек, верно?

– Не знаю, – честно призналась Хрийз.

– Это ты здесь погром устроила? – строго спросила Карина.

И снова – взгляд мимо. Не видит. Но слышит, слышит, слышит…

– Прости, – виновато выговорила Хрийз. – Случайно вышло.

– Случа-а-айно, – ехидно протянула девочка. – А прибраться – лапки?

Хрийз посмотрела на свои руки. Руки как руки, полностью ощущаются, как руки, если ущипнуть, будет больно. Но пальц ы проходят сквозь учебник как нож сквозь масло! Не задерживаются.

– Мои лапки, Карина, ничего не могут сделать, – со вздохом сообщила она. – Даже бумажку поднять. Я бы рада прибраться, я умею. Но не могу…

– Грустно, – спокойно подытожила девочка. – Но разрушить же ты как-то смогла? Смогла разрушить, сможешь и собрать.

Хрийз молчала, обдумывая услышанное. Прожитое и пережитое увело её от собственного детства очень далеко. Она забыла, каково это, быть ребёнком. И потому не могла понять, Карина – обычная девочка или всё-таки с нею что-то не так? Такое спокойствие, оно нормально для её возраста? Сколько ей лет? Шестнадцать? Пятнадцать?

В дверь бухнуло:

– Карька! – донесся из-за створок сердитый женский голос: – Снова заперлась?! Открывай немедленно!

– Тётушка, – с сарказмом сообщила Карина. – Любимая. Пойду открою, не то хуже будет.

– Не надо, – быстро сказала Хрийз, но ее уже не услышали.

Тетушка ворвалась в комнату ураганом. Маленькая, худенькая, юбка в меленький цветочек мела подолом пол. Карине сходу было вывалено, какая она бессовестная и как забывает вовремя принимать лекарства, да еще запирает двери своей комнаты, и – Боже! Что здесь за погром?! Как ты могла…

Переполох, крики, вопли, параллельно яростная уборка, расколотое зеркало выволокли в коридор, чтобы потом выбросить. Под конец феерического урагана были предъявлены таблетки, вместе со стаканом воды. Карина послушно выпила их, потом позволила довести себя до постели. Тетя заботливо подоткнула по краям покрывало, пожелала приятных снов…

Что-то тут происходило не то. Не то и не так, но у Хрийз не хватало ума постичь происходящее. Слишком мало она пока видела, чтобы делать какие-то выводы.

– Она правда меня любит, – тихим сонным голосом выговорила Карина. – И я люблю ее… Но она психиатру моему верит, а он – упырь в белом халате, я так думаю. Почему мне так плохо от его лечения? Должно же быть наоборот… наоборот…

Девочка уснула. Хрийз осторожно присела на кровать, в ногах.

Врач-упырь, говорите? Одного такого знаем. Но – тот упырь хирург… и здесь ему делать абсолютно нечего. Неумершие привязаны к своей стихии – Земле и Смерти. Они не могут покидать свои миры иначе, чем через перерождение, оно же вторая смерть… И никогда не стал Канч сТруви бы маскировать исполнение своего долга Проводника стихии Смерти под лечение!

Сумерки сменились бархатной чернотой ночи. “Спа-ать пора, спа-ать пора”, – выводили долгой трелью садовые насекомые.

А из окна потянуло вдруг знакомой, промозглой и затхлой тьмой.

***

Сквозь ветви старых, с детства знакомых груш, лился холодный, серебристый свет полной Луны. Ветра не было, стояла прохладная тишина, наполненная запахами цветущего шиповника, все же шиповника… наверное, здесь сейчас май… Хрийз помнила, где растет тот шиповник. На заднем дворе, на улице. А еще должна бы уже цвести магнолия, или не должна?

Лунный свет обволакивал призрачным сиянием руку. Хрийз смотрела на собственные пальцы, слабо мерцающие в темноте, и не верила, не верила, не верила. Это – сон, это морок какой-то, этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Призраков не существует!

“Да ладно”, – хмыкнула в ответ на ее мысли тьма. – “На себя-то посмотри!”

– Ты кто? – гневно спросила Хрийз, выпрямляясь.

Она не чувствовала в себе ни грамма призрачности. Обоняние, осязание, слух – все осталось при ней. Кроме боли, пожалуй. Если резко ударить рукой по стене, кисть легко войдет в стену, а потом с той же легкостью выйдет, и все. Как будто стена – мираж, иллюзия, магическая голограмма.

“Это ты – голограмма”, – издевалась тьма, таившаяся под каждым кустиком ночного сада. – “Это ты – мираж. Не маг Жизни, но иллюзия жизни”.

– Ты кто? – повторила Хрийз вопрос. – Покажись!

“Не сейчас. Сейчас еще рано. Потом. Потом, когда ослабеешь. Потом поговорим.”

– Сейчас! – резко потребовала Хрийз. – Я приказываю: сейчас.

“Приказывай”, – глумилась тьма, отступая, уползая куда-то вдаль, где клубились багровые тучи и шла сухая, без единой дождинки гроза: – “Приказывай!”

– Стой, гадина! – крикнула Хрийз. – Стой! Не договорили еще!

“Потом”, – пришел ответный, ослабленный расстоянием вздох. – “Потом…”

Сад опустел. Магическое присутствие пожелавшего остаться безликим врага растворилось в бархате южной ночи без остатка. Теперь это была просто ночь, с Луной и запахами цветущего шиповника.

Движение за спиной привлекло внимание. Карина не спала, хотя должна была вроде. Она сидела, поджав ноги по-турецки, на разворошенной постели и упоенно рисовала в широком альбоме с твердой обложкой. Акварелью. Плошка с водой стояла рядом.

Хрийз тихонько заглянула в альбом. Карина досадливо повела плечом – чувствовала присутствие, чувствовала! – но решила не отвлекаться.

Рисунок рождался стремительно, проявляясь, как на снимке полароида. Полароид Хрийз когда-то видела, очень давно, в прежней, канувшей в былое безвозвратно жизни. Раритет, кассеты к нему не найдешь, а когда-то, по словам бабушки… то есть мамы… был популярен. Запас кассет полароидных в комоде, между тем, нашелся. И одну даже разрешили потратить… Как мало надо тогда было для полного счастья! Полароид и кассета.

Теперь я хочу большего.

Выжить.

И разобраться с той нечистью, которая отравляет жизнь Карине.

На рисунке, еще влажном, но уже завершенном, четко отпечаталась тьма, ползущая в комнату из сада. И сияющая фигурка ангела на подоконнике, одна нога согнута в колене, вторая свешивается вниз, и свет, теплый даже на взгляд, заполняющий комнату, изливающйся в мир, заставляющий тьм корчится в бессильной злости.

Заряд эмоций, вложенных в рисунок, зашкаливал.

– С-спрячь, – прошептала Карина. – Мне нельзя рисовать…

– Ты меня видишь? – спросила Хрийз.

– Почти. Спрячь!

Хрийз хотела было возразить, мол, как, когда пальцы бесплотны. Но рисунок удержался в ее руках неожиданно легко. Хрийз положила его на шкаф, снизу не увидеть, надо знать, что изрисованный лист альбома лежит именно там. Обернулась, и увидела, как Карина прячет краски. Под подушку, да. И воду – туда же. На постель при этом не пролилось ни капли. Так не бывает.

Ну же, соображай, что это может значить! Хрийз от досады пристукнула себя кулачком по колену.

Так бывает только после посвящения стихией Воды. Девочка – интуитивный стихийный маг. А эти сволочи ее жрут! Медленно так, растягивая удовольствие.

Хрийз едва не разорвало поднявшейся яростью

Призрак, говорите? Иллюзия?!

Сейчас мы посмотрим, кто тут иллюзия!

Ярость достигла предела и вдруг рассеялась, будто лопнули удерживающие ее стеклянные стенки. В полном опустошении Хрийз стояла посередине комнаты, в страхе вслушиваясь в тонкий стеклянистый звон осыпающихся осколков. Когда она решилась осторожно оглядеться, то увидела, что разбилось окно, без того открытое. Горка мелких осколков, вот и все, что от него осталось.

«Это снова сделала я”, – поняла Хрийз, разглядывая свои полупрозрачные руки. – “Значит, я – могу! Если сделала один раз, сделаю и второй…»

Ночь – плохое время для экспериментов. Карина спит, не надо тревожить ее. Странно, что снизу никто не пришел на грохот. Бабушка… мама… совершенно точно уже прибежала бы!

Хрийз взяла со шкафа рисунок, единственную вещь, которую она могла взять в руки в этой комнате и то лишь потому, что бумага и краски, пропитавшие ее, насыщены были магией.

Магией Воды и магией Жизни.

Хрийз осторожно отодвинула догадку в сторону. Слишком смело. Слишком… отчаянно. Не надо надеяться на что-то извне, лучше рассчитывать только на себя. Теперь она с благодарностью вспоминала свой первый, трудный год в Сосновой Бухте. Прав был отец, устроивший такое испытание. Под контролем, которого Хрийз не могла тогда заметить. С подстраховкой, которую невозможно было разглядеть, но она была …

Зато теперь, оказавшись в реальной беде, Хрийз не металась в панике и не боялась действовать. Она усмехнулась сама про себя. Да уж… чего еще можно бояться в ее положении, не смерти же.

А сила придет.

Она в этом даже не сомневалась.

Рисунок Карины, как все подобные вещи одаренных с рождения, нес в себе несколько слоев. Чем больше Хрийз смотрела в него, тем больше видела деталей. Извивы и петли тьмы неприятно напоминали Алую Цитадель.

“Я ведь уничтожила ее, как и хотела. Мы уничтожили…”

Мы.

***

Мила Трувчог.

Хрийз вспомнила разговор с маленькой неумершей до последнего слова так, будто разговор тот завершился только вот что.

Низкий давящий свод пещеры. Черная вода, неподвижно затаившаяся между каменными стенами. Звонкое кап-кап – вода сочится сверху, там, наверное, идет проливной дождь…

– Ты же понимаешь, Мила, что так дальше продолжаться нельзя? – спрашивала Хрийз. – Что надо меняться. Что пора пришла повзрослеть.

– Повзрослеть, – неживая девочка качала головой, пытаясь осознать услышанное. – А как это?

Хрийз растерялась от такого вопроса. Как это – взрослеть? Как будто она сама знала!

– Ну… ты могла бы спросить у отца..

Мила снова качнула головой:

– Я на Грани над ним старшая, так получилось. Я никогда не проявляла свою власть над ним. Никогда не показывала. Не приказывала как Старшая Младшему. А вот пришлось, потому что он хотел тебя убить, княжна. А тебя – сейчас! – убивать нельзя. Мир не простит.

– Он сказал, что мы уже умираем, – тихо ответила Хрийз. – Что нам уже ничто не поможет, кроме как милосердие проводника Стихии Смерти. Мила, это так?

– Почти.

– Почти?!

– Отец не видит иного выхода. Но он есть! Вы, живые, вы можете выбирать и через свой выбор менять судьбы свои и всю реальность. Отец забывает об этом, его ведет Долг его сущности, и он уже не способен видеть так, как видел раньше.

– А ты – видишь, Мила?

Бледная улыбка без клыков, бездонный черный взгляд больших, по-детски круглых глаз.

– Я – сумасшедшая.

– Не говори так! – вскрикнула Хрийз. – Не наговаривай на себя! Ты не безумна!

– Да ладно, – отмахнулась Мила. – Какая разница. Я привыкла.

– Так отвыкай.

Девочка пожала плечами, и вдруг спросила:

– А как ты сама взрослела, княжна?

Хороший вопрос.

– Не знаю…

– Подумай. Вспомни. Как?

– Я… я попала в ваш мир внезапно. Домашняя тихая девочка, – Хрийз сильно стиснула пальцы, не замечая, не чувствуя боли. – Мне было плохо, больно, одиноко. Я работала в Службе Уборки, потом на жемчужных плантациях, потом учиться в мореходку пошла. И как-то так со мной были рядом те, кто помогал… Даже старый Црнай научил… жизни. А потом прошла инициация. А потом и отец вон… решил уже, что хватит. Наверное. Не знаю… и еще сЧай… и Гральнч… и учитель Несмеян… ну не знаю я, Мила! Может быть, спросишь у Ненаша? Или у Дахар. Они к тебе ближе.

– Я спрошу, – серьезно кивнула Мила. – Спрошу у всех. Потом, когда мы вернемся.

– Ты веришь, что мы вернемся?

Хрийз не верила. Она понимала отчетливо, что попытка обрушить Алую Цитадель скромными силами их небольшого – умирающего! – отряда это полет камикадзе в жерло действующего вулкана. Вулкан, может быть, и заткнется. Но камикадзе никто не спасет, на то он и камикадзе.

– Я не верю, – серьезно ответила Мила. – Я – знаю.

– Откуда? Ты умеешь провидеть будущее?!

– Я – сумасшедшая, – кивнула Мила. – Безумным дано больше, чем сохранившим рассудок свой в целости. Я знаю, что мы вернемся. И этого достаточно.

***

Хрийз сидела на подоконнике своей же собственной комнаты, обхватив коленки руками, и думала, что Мила, все же, ошиблась. Как можно вернуться, если у тебя не осталось тела? Разве что родиться снова, младенцем в собственном роду. Но род Сирень-Каменногорских сошелся на ней, Хрийз, незаконной дочери последнего князя. Разве только отец жив и возьмет женщину…

Хрийз не возражала, чтобы отец женился снова и чтобы у него были дети. Вот только ей очень не хотелось обретать посмертие через новое рождение. Младенцы же ни беса не помнят ничего! Душе дается новая личность, которую приходится заново растить с нуля. Признаем честно, перерождение – это замечательно, душа бессмертна – прекрасно. Но прежняя личность, то самое “я”, зовущееся Хрийзтемой Браниславной, умрет без возврата.

“Не хочу”, – вздрагивая, шептала Хрийз про себя. – “Не хочу!”

К спине прильнуло солнечное ласковое тепло. Голос Карины шепнул в ухо:

– Добрый ангел, тебе плохо?

Хрийз почти физически ощутила поток магии, бьющий в тугой ком отчаяния, который звался теперь её душой, бьющий безжалостно, до острых осыпающихся осколков.

– Карина, – тихо ответила Хрийз, отстраняясь. – Спасибо, но не надо. Не надо ко мне прикасаться. Это может тебе повредить…

– Как? – спросила Карина, невольно напомнив своим вопросом Милу Трувчог. – Как именно? Ты помогаешь мне, я – тебе. Я вот спала спокойно, знаешь, давно не спала уже так спокойно. С тобой – хорошо.

Хрийз вдруг задержала взгляд на постели. Карина лежала там! Укрытая одеялом до подбородка, темные волосы по подушке, рука свесилась до пола…

– Ты…

– Я сейчас тоже призрак, – хихикнула Карина, шевеля полупрозрачными пальцами.

– Возвращайся обратно!

Хрийз испугалась не на шутку. Она о таком не знала ничего, не читала даже. По Грани ходят, погружаясь в сон между явью и навью, но это умение высших магов или уже инициированных стихийников, для простой, пусть и одаренной девочки, спонтанный выход из собственного тела смертельно опасен. Достаточно себя вспомнить! И как все вокруг оберегали… Хафиза, Чтагар, сТруви…

А у Карины нет никого, кроме нее, Хрийз.

– Ну-ка, пойдем, – она ухватила Карину за руку, и пальцы не прошли сквозь чужую призрачную плоть, как Хрийз того опасалась. – Пойдем обратно! Сейчас же.

***

Карина спала, а Хрийз сидела у неё в ногах, не зная, что теперь делать, а, самое главное, как не навредить ещё больше. Стихия Воды, и, похоже, Стихия Жизни. Две инициации в одной, и бедный ребёнок не просто не справился, к ней притянуло какую-то дрянь, питавшуюся её силой. Хрийз не могла увидеть подробностей, но чувствовала мертвящую сеть, опутавшую юную душу.

Знакомую очень сеть. А как именно знакомую, вспомнить не могла. Хотя так важно было вспомнить! Вспомнишь – значит, сумеешь расплести. Расплетёшь – одной жертвой станет меньше. Даже если ценой окажется собственная псевдожизнь в призрачном состоянии.

Хрийз не узнавала себя. Такой ярости она ещё не испытывала. И такой силы… Она чувствовала, что сумеет разнести в клочья тварь, присосавшуюся к Карине. И ещё что-нибудь, причём тоже в клочья. Артефакт Света, подаренный аль-нданной Весной, остался при ней и сейчас слабо пульсировал, накапливая потенциал. Остался и раслин, и Хрийз чувствовала его, как никогда раньше. Она понимала, что может зачерпнуть из резерва столько, сколько понадобится, но, хотя искушение было велико, девушка понимала, что резерв лучше оставить до подходящего случая. А случай вскоре представится, можно даже не сомневаться.

За окном, где-то далеко над морем шла гроза. Хрийз не столько видела её, сколько чувствовала – на Грани мира шла битва, может быть, против армии Третерумка, как знать. А значит, под угрозой оказался не только Третий Мир, но и Земля. Ничего ещё не закончилось. Война продолжается. Незримая, и от того ещё более страшная.

Может, в Геленджик проник один из магов Опоры? И строит здесь, сейчас, портал в свою проклятую Империю паразитов? А Карина – одна из его жертв. Кроме Карины, могут быть и другие. Бездна адова, каким невыносимым способно оказаться бессилие!

Как же не хватало рядом умных взрослых! Магов, наставников, просто сильных людей. Лилар не хватало. Канча сТруви, при всём том ужасе, который он внушал как проводник стихии Смерти. Кота Твердича, Дахар и Ненаша. Отца.

И сЧая.

Хрийз осторожно сдвинулась к изножью Каринкиной кровати, подтянула ноги, обхватила коленки руками. Привязка привязкой, глупость глупостью. А боль потери разъедала душу почище серной кислоты.

Его ладонь. Его губы. Его голос. Потеряно!

Только подумать. Даже если вернётся обратно… призраком… что её ждёт? Ничего хорошего, ясное же дело. Какая же была дура, аж в затылке свербело, вот какая дура. Привязка, видите ли, не нравилась. На аркане, видите ли, тащили её. Да не смогла бы связать ничего такого никогда в жизни, если бы не…

«Договаривай», – сердито сказала Хрийз сама себе. – «Договаривай, договаривай. Не мнись. Запала ты на него. Сразу. С самого начала. Когда он тебе утопиться не дал. Только дурью мучилась и его мучила, и сколько же времени было потеряно, сколько времени… Хорошо, что хоть под конец одумалась. Что хоть немного, но отдала ему – сколько смогла…»

Вернуть бы. А как вернёшь?

Вот уж поистине, что имеешь, то не ценишь, а потерявши – плачешь.

сЧай.

И снова память разворачивает немое кино.

***

Каменные стены пещеры, чёрная вода и звонкая капель где-то за углом. И как же хочется шагнуть, прижаться щекой к груди и ощутить на волосах жёсткую ладонь… но нельзя, нельзя, время утекает, сыплется, как песок сквозь пальцы, надо спешить, иначе окно возможностей закроется, оно уже закрывается, промедлишь немного – пропадёшь навсегда.

– Я бы оставил тебя здесь, – сказал сЧай. – Если бы знал, что это поможет…

– Не поможет, – тихо ответила Хрийз.

– Да, – кивнул он.

И коснулся ладонью. Тепло по щеке, мучительный обжигающий жар, и наплевать бы на всё, прижаться бы, поцеловать, но секундное промедление, и миг ушёл. Больно, будто половину сердца сама себе отрезала тупым ножом.

– Мы вернёмся, – сказала Хрийз яростно. – Победим и вернёмся. Уничтожим, раздавим гадину, и вернёмся!

– Хотел бы я в это верить, ваша светлость.

«Какая я тебе светлость, после всего, что между нами было!» – поднялся в груди неслышимый крик, но вслух Хрийз лишь повторила уже сказанное:

– Мы победим. И вернёмся. Надо только верить.

– Магия удачи? – бледно усмехнулся сЧай.

Магией удачи называли детское убеждение в том, что если не веришь в плохое, то плохое с тобой не случится. Что-то в этом было, наверное. Потому что гиблое это дело, идти на бой, точно зная, что непременно проиграешь. Надо верить в победу, надо. Даже если расклад совсем не радостный. А если ты в мыслях своих уже сдался, то разве сможешь сражаться хотя бы даже в половину силы?..

– Да хоть бы и такая магия, – тихо ответила Хрийз. – Неважно. Мы ведь вернёмся…

– Обязательно, – сказал сЧай. – Непременно.

Он обнял её, и она прижалась щекой к его груди, а потом они целовались, долго и упоённо, и не могли оторваться друг от друга. И вкус его поцелуев осталься с нею надолго, если не навсегда.

– Пора.

Не время для чувств.

Не время…

***

Хрийз выдернуло из воспоминаний в последний миг. Мрак отхлынул от лица, собираясь в недовольную тень на подоконнике, где Хрийз недавно сидела сама.

– Тварь, – с искренней ненавистью прошипела девушка и крикнула в голос: – Проявись!

Приказ залил окно нестерпимым Светом, бросив на стены резкие тени. Тьма скорчилась, обретая зримый облик.

– Ты! – выдохнула Хрийз яростно. – Всё-таки ты.

Она узнала врага! Она слишком хорошо его знала.

На подоконнике, пойманный в ловушку Света, застыл без движения Олег.

Хрийз подошла ближе.

– Остановись, – тихо попросил Олег и, явно превозмогая себя, добавил: – Пожалуйста.

– Боишься? – сердито спросила Хрийз.

Он пожал плечами:

– Боюсь.

– И так легко признаёшься! – поразилась девушка.

– Боюсь за тебя, твоя светлость, – титул прозвучал не издевательством, как следовало бы ожидать, а простым отражением факта.

Светлость. По происхождению, по признанию. И по магии, разливавшейся сейчас от артефакта, подаренного когда-то аль-нданной Весной.

– Ты слабее, – продолжал Олег. – Я могу убить тебя без особых проблем.

– Убивай, – тоном "ещё посмотрим, кто кого убьёт" предложила Хрийз.

Олег беззвучно рассмеялся, показывая кончики клыков:

– Как же тебя угораздило, а? Маг Жизни… и на тебе, полноценная нежить. Сказать кому – ведь не поверят.

– Не твоё дело! – окрысилась Хрийз.

Ярость поднялась в ней тяжёлой удушливой волной. На мгновение всё вокруг потемнело, отдалилось и завертелось, как в чудовищной воронке или аэродинамической трубе. Потом схлынуло. Хрийз обнаружила, что сидит в углу, на значительном отдалении от подоконника, а Олег не сдвинулся с места. Зато в окне небо изрядно посинело, готовясь выцвести в очередной рассвет.

Карина!

Но Карина спала, и не похоже было, чтобы её пили в момент охватившего княжну беспамятства.

– Плохо себя контролируешь, – сказал Олег насмешливо. – Нехорошо. Я сто один раз убить тебя мог.

– Почему не убил? – напряжённо спросила Хрийз.

– Рано ещё, – покачал он головой, болезненно напомнив этим своим жестом Канча сТруви.

Вот только улыбочка у него оказалась совсем другой. Не понимающей, и уж тем более, не сочувственной. Плотоядная это была улыбка. Улыбка гурмана в предвкушении редкостного блюда, которое вскоре должно было созреть, так сказать. Дойти до кондиции.

"И этого подлеца я когда-то любила!" – в отчаянии подумала Хрийз. – "Я его когда-то любила. С ума сойти. Нашла, кого…"

Ей стало плохо, больно, детскую свою наивную любовь стало безумно жаль. Есть, есть своя, особенная, прелесть в неведении! А знание, в особенности же непрошенное, – действительно печаль.

– Вот ты ублюдок, – горько сказала Хрийз, – присосался к бедной девочке, а ведь я когда-то тебя любила!

Гнев снова поднимался в ней, заливая мир ослепительным Светом. Сила прибывала нескончаемым потоком, и нет бы задуматься, с чего, но где там!

– Женская логика, – Олег свесил с подоконника ноги, повёл плечами, и за его спиной заклубилась смертельная тьма. – При чём тут твоя любовь?

Хрийз некогда было соображать, её несло на эмоциях, но разум всё же отметил, что тьма была не такой, не той, с которой пришлось спорить ночью. Тьма Олега всё же ближе была к неумершим Третьего мира, к Канчу сТруви, пожалуй, и если рассуждать на спокойную голову, то Хрийз поняла бы разницу между ночным врагом и нынешним. Но она ничего не поняла.

– При том! – но внятного аргумента не родилось, и остался только крик, рвущийся из глубины души.

Подлость Олега не поддавалась осмыслению. Можно даже будучи вампиром оставаться человеком – тому примером сТруви, Дахар, Ненаш. Но почему Олег не такой?!

А логики в этих рассуждениях действительно не было никакой. Что взять с девчонки, не знающей жизни, по сути, ещё школьницы. Ну, влюбилась в тварь. Можно подумать, тогда она умела различать, кто тварь, кто не тварь. Но всегда кажется, что если уж выбрал кого-то, то этот человек – или не человек! – просто не может быть плохим, по определению. Тогда как в реальности никому нет никакого дела до твоего выбора. Каждый живёт эту жизнь сам, как считает нужным. И поступает, как считает нужным. И когда его поступки внезапно расходятся с прочно угнездившимся в голове идеалом, наступает лютая боль.

Потому что тебе и твоим идеалам никто ничего не должен. И уж меньше всего должны человечность…

– Уймись, княжна, – повторил Олег, но уже с отчётливой угрозой в голосе, показывая кончики клыков.

Зубовный набор неумерших Хрийз уже видела, впечатляет, особенно по неопытности. Но сейчас-то! Нашёл чем пугать.

– Уймись. Все твои силы – заёмные. Эмоциональная нестабильность распыляет их с огромной скоростью, по мелочам. Растратишь всё сейчас и – в решающей битве сдохнешь.

– В решающей битве?

– Разумеется. Думаешь, тебя – такую! – здесь потерпят? Рядом с ней, – кивок на неподвижно лежащую Карину.

– Олег!

– Я тебя предупредил, – угрюмо сказал Олег.

– Олег, подожди! – Хрийз уже ничего не понимала.

Враг или не враг? Гад или не совсем гад, а может, совсем не гад? Да что же такое, как понять?!

– А ты можешь… найти… передать… маме… бабушке… что я здесь.

– А чем заплатишь? – скалясь спросил неумерший.

– Я…

– У тебя ничего нет, – безжалостно продолжил он. – Разве что…

– Нет! – гневно крикнула Хрийз, уловил плотоядный взгляд, брошенный на Карину. – Не дам!

– Как знаешь, – хмыкнул Олег.

Развернулся, скользнул с подоконника в сад и исчез. Хрийз кинулась следом: ничего. Ни следа, ни ощущения, ни вкуса магии, характерного для неумерших.

Ничего…

***

Утро началось с визита любящей Карининой тётушки. Она принесла завтрак – чай, яичницу, оладьи со сметаной. Хрийз смотрела, внимательно и пристально. Но в голосе тёти, в её действиях не было ничего предосудительного. Она любила племянницу, искренне любила, и это тоже было видно. Обычный человек, не высший маг, не способен прятать ауру, по которой легко понять его мысли и его мотивы; тётя не пряталась совершенно. Там и проблеска магии не было, вообще. Даже если Младу вспомнить, с её ограниченным раслином, приговором и каторжной работой, даже там аура прошита была магией, пусть – слабо, но была. Тётя Карины не имела даже такой малости. Обычный человек.

А вот таблетки, которая она принесла ради заботы о племяннице, выглядели уже иначе. Круглая баночка, похожая на витамины Vitrum, только там не с витаминами, само собой. Хрийз не могла понять, чем ей баночка не нравится, и продолговатые жёлтые капсулы тоже не нравятся, магии вроде как и в них не было, но, кажется, Карине пить эту гадость – вовсе незачем. Хрийз тихонько подошла совсем близко.

Ни тётя, ни Карина её не видели. Карина почувствовала что-то, собрала на переносице острую складку, потом резко обернулась и Хрийз вздрогнула: девочка смотрела прямо ей в глаза. Она видит?! На всякий случай Хрийз поднесла палец к губам: молчи, мол.

– Что с тобой? – ласково спросила тётя. – Опять?

– Нет, – ответила Карина, отворачиваясь.

– Врёшь ведь, – безнадёжно вздохнула тётя.

Карина покачала головой и не ответила. Взяла оладушек, стала возить его в сметане. Хрийз вдруг очень остро вспомнила, как сама когда-то давно просыпалась под точной такой же запах свежепожаренных оладьев. Просыпалась, бежала по лестнице вниз, на кухню, с прыжка обнимала бабушку… маму… из сада доносился многоголосый птичий гомон, шуршало быстрым летним дождём, а из чашек, стоявших на столе, одуряюще пахло клубникой, пересыпанной сахаром. И самой вкусной добавкой к оладьям со сметаной была выколупанная из-под уже пропитанной красным соком сахарной корки ягода…

И не было никакой магии. И не было Сосновой Бухты, Службы Уборки, Долга. сЧая не было тоже. Хрийз торопливо отёрла щёки. На ладони осталась мерцающая влага. Призраки могут плакать, оказывается…

Что там плакать, испытывать самую настоящую, совсем не призрачную, боль!

Уйдя в переживания, Хрийз едва не упустила момент, который, собственно, и караулила. Карина послушно взяла таблетки, запила их чаем, и тогда Хрийз протянула руку и выдернула таблетки из горла девочки. Она до последнего не знала, что получится, и получится ли вообще. Но вот они, таблетки, прописанные доктором, предположительно, упырём, – по инициации своей или по жизни, неважно. В препаратах совершенно точно дремала магия, добрая или нет, вопрос отдельный. Хрийз держала их в руке, и они не падали сквозь призрачную ладонь на пол, и тётя-человек ничего не видела, и сама Карина ничего не поняла.

Куда бы отнести эту гадость… Мусорное ведро? Его в комнате нет. Положить в грязные тарелки? А вдруг тётушка обнаружит. Ведь вернётся и заставит Карину выпить! Но, пока Хрийз думала, таблетки словно бы подтаяли, – так тает ком снега, взятый в руки, – и внезапно от них плеснуло магией, тёмной и страшной как сама смерть. Хрийз еле успела увернуться, и теперь в ужасе смотрела на тёмный, призрачный шар размером в ладонь, очень похожий на шаровую молнию. Но не было здесь ни капли стихии Огня, только смерть, и не такая, как у неумерших, а совсем иная, чуждая всему, что Хрийз видела когда-либо раньше.

Господи, и бедная девочка ЭТО проглотила бы!

Хрийз не подумала о том, что в желудке у Карины, возможно, такой эффект не возник бы вовсе. Некогда ей было думать! Шар атаковал внезапно, разгоняясь до приличной скорости; Хрийз опять увернулась лишь чудом. Сгусток промахнулся, и вместо заряженной магией призрачной плоти влепился в стену, и по стене растёкся, истаивая в крохотные брызги. Хрийз осторожно подошла к стене. Видимых повреждений не было, зато видимые лишь в магическом спектре – впечатляли.

В живой ткани мира пылал, истекая мучительной болью, некротический ожог.

Хрийз осторожно коснулась пальцами края раны. Она вспомнила, как чинила почти такую же прореху, в Сосновой Бухте, когда её саму едва не сожрал обезумевший упырь Мальграш. Здесь характер повреждения был другим, и вместе с тем, странно знакомым. Хрийз уже видела нечто подобное. Но что это и кто мог бы оставить такие следы, понять пока не могла.

Девушка осторожно коснулась пальцами повреждения. Как жаль, что нет под рукой вязального набора аль-мастера Ясеня! Здесь пригодился бы, как нигде больше. И книга… Книгу Хрийз помнила хорошо, то, что успела изучить и на деле опробовать, но сколько в той книге оставалось ещё не прочтённых страниц, она затруднилась ответить даже себе. Много. Очень много. Много прочла, немало усвоила, но многого ещё просто не видела даже.

«Я – маг Жизни, – сказала она себе. – Я – Вязальщица. Я справлюсь. По памяти или придумывая своё, но я справлюсь! Не может быть, чтобы не справилась. Зачем-то же я здесь. Наверняка же не за тем, чтобы сгинуть бесследно…»

Когда Хрийз оторвалась от работы – заплата на ткани мира уже врастала в реальность, становясь неотличимой от общего фона – комнату снова заливало закатом, а Карина сидела на подоконнике с альбомом в руках и рисовала, рисовала…

Каждая стихия особенно благоволит к какому-то одному виду творчества. Если ты инцииирован Землёй, ты можешь стать прекрасным ландшафтным дизайнером или скульптором. Если Воздухом – ты Музыкант, безоговорочно. Огонь живёт в душах оружейников и кузнецов. А Вода – это, прежде всего, Рисующий Образ. То есть, художник.

Карина рисовала с той лёгкостью, которая доступна не просто таланту, но ещё и инициированному магу. Быстрые, нервные движения кистью, акварель-вода-карандаш, и со стороны кажется, что это так просто, так легко. Не легко ничуть. И не просто. В рисунок уходило столько магии, что им, наверное, можно было воспользоваться в качестве щита, и тот щит выдержит прямое нападение боевого огня. Не полностью, нет! Но всё же. Лучший щит против Огня – Вода. Волны гасят пламя…

Хрийз осторожно заглянула Карине через плечо. И замерла.

Рисунок как зеркало отражал недавний бой с чёрным шаром, и прореху, откуда дышал жаром сумрак междумирья, и тонкую руку, зашивавшую рану сияющей иглой.

А в ауре девочки заметно убавилось серых, мертвенных нитей.

«Я на верном пути, – ликующе поняла Хрийз. – Я всё делаю правильно»!

Но по спине всё-таки гулял холодок. Девушка столкнулась с серьёзным врагом, и ей хватило ума не питать иллюзий по поводу решающей битвы, о которой предупреждал Олег. Битва – будет, и скорее рано, чем поздно. В ней надо выстоять. Выстоять, выжить, иначе напрасным окажется всё. Зачем-то же она, Хрийз, не ушла на новое рождение. Для чего-то же её осталась жизнь. Пусть даже в виде призрака-полтергейста.

И снова ложился на стены тревожный отсвет заката. Где-то там, отсюда не видно, опускалось в море алое Солнце, трепетали на ветру паруса виндсерферов, уходили от причалов прогулочные катера. Где-то там в курортном городе Геленджике кипела жизнь. И, казалось, стоит только сбежать по лестнице – вниз, вниз, через двор по мощёной цветной плиткой дорожке, – а в той плитке каждая трещинка с детства знакома! – и по улочке вниз, снова вниз, и ветер с инжировым запахом лета в лицо, и…

– Грустишь, добрый ангел? – Карина села рядом, взяла за руку, и её пальцы, пальцы стихийного мага, не прошли насквозь, но плотно обхватили призрачное запястье, и сила девочки смешалась с собственной, пьянящий опасный коктейль.

– Я не ангел, – вздохнув, ответила Хрийз, слегка отодвигаясь и разрывая тем самым контакт.

Она очень остро осознала, как ей теперь недалеко до вечного голода неумерших. От приятного чувства прикосновения живого, наделённого Силой, человека до жуткой жажды наркомана, вкатывающего себе дозу за дозой, до самого финала, закономерного, хоть и печального, оставался даже не шаг, а половинка шага.

– Кто же ты? – серьёзно спросила Карина, и улыбнулась, и при улыбке у неё в уголках глаз внезапно собрались гусиные лапки – совсем как у взрослой женщины.

Она правда постарела, или Хрийз это кажется?

– Я уже говорила, кто я…

– Да, да, дочь князя Сиреневого Берега. Совсем сказочная история. Жила-была девочка, и внезапно нашлась. Наверное, это здорово – быть княжной…

В память впрыгнули полтора года в Третьем мире, всего полтора несчастных года, ну, почти два… допустим… смешно даже выговорить, даже в мыслях осознать насколько мал этот временной промежуток, а сколько всего случилось. Включая собственную смерть.

Хрийз не сомневалась, что умерла там, в Алой Цитадели. Одно радовало: проклятая Опора мерзких магов чудовищного Третерумка сдохла тоже. Совершенно точно сдохла. Не могла не сдохнуть. Туда и дорога. Но что если вдруг… О таком тошно было даже думать. Но что если вдруг?!

– Не сказала бы, – ответила Хрийз на вопрос Карины. – Это – ответственность… За род, за земли, за людей, которые семье присягали… А я…

– А ты?..

Хрийз всхлипнула, не сдержавшись:

– Да не достойна я! Вообще! Я не справляюсь… не справилась!

– Ты же уничтожила эту… башню…

– Не знаю. Я теперь не уверена. А вдруг не смогла?

– А вдруг смогла?

– Карина!

– Не верь в плохое, – серьёзно сказала Карина, и тоже взобралась на подоконник, обхватила коленки руками.

Больная нога не дала сидеть так долго, Карина, морщась от боли, вытянула её, а потом, подумав, спустила с подоконника и вторую ногу.

– Болит? – сочувственно спросила Хрийз.

– Ага. Но, знаешь, меньше. Вот правда, меньше. И я как-то лучше себя почувствовала. Поспала и проснулась… как раньше… Кажется, я выздоравливаю…

"Потому, что ты не выпила те проклятые таблетки" – угрюмо подумала Хрийз. Она так и не решилась рассказать Карине, что не дала ей выпить лекарство. То есть, никаким лекарством эта дрянь не являлась ни в коем случае, и это уже доказанный факт. Но Карина могла проболтаться тёте. А тётя, хоть и добрый человек, искренне любящий больную племянницу, вполне могла проболтаться этому доктору, который не доктор, – что тоже доказанный факт. Не станет настоящий врач поить пациента этакой гадостью!

«Поглядим, – думала Хрийз яростно. – Посмотрим!»

– А у тебя есть жених? – спросила Карина с любопытством.

– Что?

– Ну, как же, у любой знатной девицы должен быть жених, – авторитетно заявила Карина. – Ещё до рождения родители сговорились.

– Я – бастард, – сказала Хрийз чистую правду. – Обо мне никто не знал, вот никто и не сговаривался.

– Тогда тем более, должен быть жених!

Хрийз с привычной болью вспомнила сЧая. Не просто жених. Солнце и небо, не меньше…

– Есть, – ответила она Карине. – И уже не жених, а муж…

Всё так. И пусть брак свершился в пещере, под огнём военных кораблей Потерянных Земель, его законность никто не оспорит.

– А сестра у тебя есть? Просто должна быть, по законам жанра.

– Есть… в коме лежит… в родительском замке…

Хрийз чувствовала себя вывернутой наоборот. Когда читаешь о таком в книжках – жила-была девочка, потом попала в другой мир и внезапно оказалась наследницей, да ещё и в невестах эльфийского короля, – отчего бы не примерить на себя заманчиво расписанную автором роль. Но, читая выдуманные книжки о выдуманных мирах, всё равно понимаешь, где реальность, а где сказка. А теперь ты сама стала частью сказки. Не очень доброй, местами чудвоищно страшной, но вот же парадокс – своей.

«Да, – думала Хрийз, – да, эта сказка – моя. Её сочинила не я, но я приняла её. Как бы ещё переписать так, чтобы все хорошие – остались живы, а всем плохим прилетело бы в лоб… Сразу насмерть. Чтобы не мучились»

– Вот! – между тем говорила Карина, воздевая палец. – Жених сестры переходит к тебе по наследству!

Кто у нас жених сестры, давайте-ка вспомним? сЧай тБови.

– Карина, не неси чушь, а? – попросила Хрийз, хватаясь за виски.

– А-а, – Карина ткнула в неё пальцем, – всё-таки перешёл по наследству! И ты в него влюбилась. Он хороший? Красивый? Ты с ним уже целовалась?

–Я – привидение, – напомнила Хрийз. – Кто будет целоваться с привидением?

сЧай горы свернёт ради неё, она это знала. Но вот под силу ему будет оживить призрак? Кому вообще под силу такое, Хафизе Малкиничне? Что-то подсказывает, что даже она не справится.

– Но ты ведь оживёшь? – неуверенно спросила Карина. – Когда вернёшься?

– Если вернусь, – поправила её Хрийз. – Не знаю.

– Оживёшь обязательно, – убежденно выговорила девочка. – Верь.

Верь. Как просто. Просто – верь, и оживёшь. Отчаяние поднималось к горлу отвратительным комом. Если бы дело было только в вере…

– Тётя записала меня на приём, – возя пальцем по раме сообщила Карина. – Вообще, там очереди на месяц, но тут внезапно образовалось окно. И тётя его перехватила… А я, ты знаешь… как-то не хочу… Я его боюсь.

– Врача? – спросила Хрийз.

– Ну да. Он какой-то… какой-то такой…

– Мёртвый? – спросила Хрийз, подозревая Олега.

– Хуже.

– А чем хуже?

Но этого Карина не смогла объяснить. Она – чувствовала, может быть, даже видела, видела же она призрачную Хрийз в конце концов, но не умела объяснить. Не хватало знаний. Не хватало навыка.

– Ты пойдёшь со мной, добрый ангел? – с надеждой спросила Карина.

– Я не ангел, – автоматически поправила Хрийз, и тут же спросила: – А я смогу?

– Наверное, если я тебя попрошу, то – сможешь. Ты же ведь… то есть, хочу сказать, ты умерла не здесь, а вообще в другом мире, и может, вообще не умерла даже. Значит, ни к одному месту у нас здесь ты не привязана. И можешь пойти со мной. Ты ведь пойдёшь? А то я нашего Дарека Ашметовича очень боюсь. Всегда боялась, а тут что-то совсем боюсь.

– Дарек Ашметович, – повторила Хрийз имя страшного доктора.

Что-то в имени было не так. Что-то звучало не так совсем, но что… Ашметович… Тюркское имя Ахмет не могло превратиться в Ашмета, ну никак не могло, а это значило… Дарек… тоже откуда такое вот… какая мать могла так назвать сына…

– Ну, да, – говорила между тем Карина. – Расимов Дарек Ашметович. Тётя говорит, он лучший психиатр-невролог во всём Юго-Западном регионе. У него частная клиника здесь, за городом, и…

Частная клиника. Хрийз будто молнией прошило навылет. Частная клиника! Дарек Ашметович Расимов.

Даррегаш Рахсим!

« Сволочь! – ошалело подумала Хрийз. – Мерзкая тварь!»

Маг Опоры. Сотворил, на пару с Таволой, Алую Цитадель когда-то. Магический артефакт подобной мощи вбирает в себя душу создающего его мага, если вовремя не остановиться. А вряд ли Рахсим, живущий за счёт сожранных Цитаделью детских душ, собирался когда-либо останавливаться. Ведь это давало ему магическую мощь невиданной силы. И вот почему в Третьем Мире никто не мог уничтожить Цитадель! Вот почему выбросило именно сюда, пусть и в виде призрака!

Всё потому что ядро Цитадели, якорь, маг, её создавший, во время последней битвы оказался в другом мире. Здесь, на Земле. Где залёг и начал копить силы. И питал своей магией собственное детище, потому что связь никто не сумел отследить и разрушить.

Ярость выплеснулась чёрной волной и поглотила сознание.

Хрийз очнулась не скоро. В себя пришла от голосов, доносящихся снизу.

– Карина, – выговаривал строгий тёткин голос, – не упрямься. Ты переезжаешь в другую комнату, это решено. В твоей завелась какая-то чертовщина, завтра же приглажу священника, чтобы окропить святой водой…

Святая вода. Имеет ли она какую-то силу? На упырей, на нежить – вроде бы да. И можно сколько угодно бить себя пяткой в грудь, что ты – правильная нежить, святой воде будет без разницы. Хрийз сильно сомневалась, что церковная вода причинит ей какой-то существенный вред, но проверять не хотелось.

Теперь, после приступа с выбросом Силы, она почувствовала правоту Олега: она будет слабеть после каждой вспышки беспамятства, и чем дальше, тем сильнее. Уже сейчас ощутимо, а что будет через день? Через два?

Комната снова превратилась в хлам. Даже по стенам пошли трещины… Но часы с разбитым стеклом ещё шли, и время показывало половину шестого. Утра, разумеется, утра.

Карину сейчас увезут!

И все зубы можно отдать за то, что назад девочка уже не вернётся. Проклятый паук хочет жить! Кто бы сомневался.

Но справлюсь ли я? Одна. Сама. Как? Эту тварь, насосавшуюся чужих жизней, создателя Алой Цитадели, продолжавшего своё чёрное дело и здесь, на Земле. Вряд ли он строил Опору для связи с кошмарной своей империей, такие личности эгоистичны без меры. Что бы Рахсим ни создавал на Земле тёмного, делал он это исключительно для себя. Подмоги от Третерумка не будет.

Утешение слабое, если вдуматься.

«Кто я – против опытного мага?»

Да плевать! Хрийз чувствовала, как её вновь поднимает на крыльях гнева.

«Я уничтожу его! Даже если ценой окажется жизнь!»

Она не думала о том, что смерть может оказаться истинной. Не простое перерождение, когда душа переходит Порог от прежней жизни к будущей, а подлинная, безоговорочная, необратимая смерть этой самой души. Страх – да, был. Про Даррегаша Рахсима Хрийз знала достаточно, чтобы не обманывать себя: бой, если это можно будет назвать боем, будет недолог. Или победишь в первые же секунды. Или умрёшь.

Но если Рахсим сожрёт Карину, умрёшь тем более. Хрийз чувствовала, хотя не могла толком объяснить свои ощущения – не хватало опыта и знаний, но она чувствовала, что без Карины – погибнет. Каким-то образом они обе усиливали друг друга. Карина выздоравливала, избавляясь от вреда, причинённого ею недобрым доктором, Хрийз же получала силу.

Если бы ещё времени дали хоть немного.

Но Хрийз понимала, что тёмный маг тоже хочет жить, а потому не даст ей ни малейшего шанса.

ГЛАВА 2

Утро занялось ветреным, холодным и хмурым, несмотря на середину лета. По правде говоря, Хрийз не припоминала, чтобы когда-нибудь в середине июля на Геленджик опускался {такой} стылый, почти зимний холод. Дождь моросил совсем по осеннему, мелкий, ледяной, противный. Пронизывал насквозь. Учитывая призрачное состояние Хрийз, пронизывал насквозь буквально.

Девушка опасалась, что не сможет покинуть дом. Призраки вроде как привязаны к какому-то определённому месту, обычно к месту собственной смерти. Смерть настигла её далеко, и даже в другом мире. Поэтому, скорее всего, жёсткой привязки и не было.

Машину Каринина тётушка вызвала обычную – через службу такси – но, поскольку в больницу ехали всего двое, сама тётя и Карина, для Хрийз тоже нашлось место. И славно. Всё не скручиваться в три погибели, стараясь не задеть кого-либо.

«Добрый ангел, не бросай меня!»

«Не брошу», – стиснув зубы, пообещала Хрийз.

Собственное тело ощущалось вовсе не призрачным, а вполне себе обычным, имеющим объём. Даже странно, что его видела только Карина. Хрийз казалось, будто о ней кричать должны были все: смотрите, смотрите, откуда она взялась, в драной ночной сорочке, смотрите, у неё на одежде пятна крови, смотрите, смотрите все!

Но никто не видел. Кроме, разве что, драного дворового кота, сидевшего на заборе. Тот при виде Хрийз мгновенно выгнул спину и зашипел так, что от испуга и злости свалился на землю. Свалился, вскочил на лапы и сбежал, пригибаясь к земле и завывая, как пожарная сирена.

Дожила. Уже кошки боятся…

Всю ночь Хрийз плела для Карины оберег. Одними пальцами, выдёргивая нити из призрачного подола и сплетая их узелками в тонкое, но прочное полотно. Она не успела до утра, и очень надеялась, что дорога к клинике продлится чуть больше, чем две секунды. Тут-то осталось – два ряда, не больше…

Так себе защита, будем смотреть правде в глаза. Но хотя бы слабая, хотя бы один зуб гаду сломать! Хрийз держало ледяное бешенство: как этот Рахсим посмел выжить, явиться в её родной мир и взяться там, то есть здесь, за старое!

Ворота клиники – она оказалась частной, белое здание за высоким белым же забором, кокетливые башенки по углам, цветочные клумбы, любовно лелеемые специально нанятыми людьми… Хрийз вспомнила первый свой год в Сосновой Бухте, как сама гребла граблями газоны и клумбы… и обозлилась ещё больше.

– Я боюсь, – тихонько прошептала Карина, вкладывая руку в ладонь Хрийз.

Девочка совершенно точно знала, где находится призрак, её добрый ангел, первый, кто поверил в её видения и подтвердил, что они – не бред, – чуть позади, за левым плечом…

Хранить – это дело почётное тоже, удачу нести на крыле…

Хоть убей, Хрийз не могла вспомнить ни автора песни, ни продолжения слов, ни кому из певцов принадлежал тот низкий, с хрипотцей голос. Но песня вспомнилась очень кстати.

Хранить.

Нести удачу.

– Я рядом, – сказала Хрийз Карине. – Не отвлекайся…

В клинике стоял уютный полумрак и пахло могилой. Каринина тётушка не чувствовала ничего, ей простительно – она простой человек. Но Хрийз вздрагивала, будто тяжёлый дух этого страшного места ожил и теперь пробовал кончиками коготков края её души на вкус: како-ой деликатес сам к нам пожаловал, м-м-м! Бежать бы без оглядки, роняя обувь. Но от хозяина, крепко окопавшегося в мире Земли, далеко не убежишь. Лучше принять бой и решить всё, раз и навсегда, сейчас, чем бегать всю оставшуюся коротенькую – длинной она просто не сможет быть по определению! – призрачную жизнь.

Какой только внешний облик ни рисовало воображение! Хрийз представляла себе Рахсима этаким картинным злодеем – длинным блондином с мертвенным взглядом прозрачных глаз, цедящим, как капли яда из пипетки, исполненные силы грозные слова. А он оказался низеньким полноватым лысеющим мужичком с круглыми очками на крючковатом носу с аристократическим греческим горбом – прямо от переносицы.

Жестом он отослал Каринину тётушку в коридор, и та послушалась. Хрийз подумала ещё, что у женщины совсем не осталось собственной воли. Иначе не оставила бы больную племянницу в кабинете без собственного присмотра.

– Добро пожаловать в мой уютный кабинет… ваша светлость. Рад вас видеть – какие люди…

Хрийз поняла, что её видят. Не просто видят – а уже рассмотрели в самых тонких подробностях, оценили потенциал, убедились, что нет серьёзной угрозы, и теперь улыбаются довольно: жизнь удалась.

– Невзаимно, – сердито сказала она. – Я вас видеть совсем не рада… господин Рахсим.

Улыбочка, от которой призрачное сердце трепыхнулось, оборвалось и прямо сквозь пятки провалилось к центру земли.

Рахсим огладил пухлой ладонью лысеющий череп:

– Положение у вас, ваша светлость, прямо скажем, не очень. Как же вы дошли до жизни такой?

Тянет время, поняла Хрийз. Зачем? А кто его знает. И внезапно она поняла, зачем! Он же видел в ней ту, другую Хрийзтему! Старшую. Сестру, которая была очень серьёзным боевым магом и реально представляла из себя проблему! Хрийз все уши прожужжали насчёт сходства с сестрой. И она сама видела Хрийзтему Старшую на ложе, под магическим коконом: одно и то же лицо, с поправкой на разницу в возрасте и перенесённые испытания. Это сначала никакого сходства не было и в помине – благодаря защитной магии мамы… бабушки… А потом маска сползла. И с физического тела и с ауры.

– Неважно, – сердито ответила Хрийз.

– А что важно? – поставил руки локтями на стол, сложил кисти домиком.

– Для начала – оставьте в покое Карину.

– А потом? Самоубиться или перевоспитаться?

Хрийз потеряла дар речи. Он же издевается! Да он же издевается! Неприкрытая насмешка в чёрных глазах тёмного мага не предполагала иного.

– У меня есть предложение получше, – мирно продолжил он. – Я могу дать вам тело, ваша светлость.

– Тело? – не поняла Хрийз.

– Тело, тело, – подтвердил Рахсим, улыбаясь, как маленькому ребёнку. – Настоящее, живое тело. Вы снова сможете насладиться жизнью. Почувствовать капли дождя на лице, вкус свежего хлеба, нежность поцелуя любимого… простую здоровую боль от случайной ссадины… Поверьте мне, я много лет жил без тела в подобном состоянии, я знаю, о чём говорю!

– Откуда же вы возьмёте тело? – растерялась Хрийз.

Она ждала потоков уничтожающей магии, физического нападения… да даже простое «сдохни» прозвучало бы в тему и к месту! Но ей предложили стать человеком.

Снова.

– Неважно, откуда, – усмехнулся Рахсим. – Важно, что я – могу.

– А в чём подвох? – подозрительно спросила Хрийз.

– Никакого подвоха, моя дорогая, – широко улыбнулся он. – Никакого… абсолютно. Исключительно из уважения к вашей сиятельной семье, – его лицо дёрнулось, всё же не сумел спрятать истинные свои чувства.

Рахсим ненавидел Сирень-Каменногорских, поняла Хрийз. Ненавидел искренне и от души. Было за что. И его заискивающая вежливость на самом деле была маской. Вот только – маской для чего?

Карина! Хрийз стремительно обернулась и увидела, что Карина лежит без чувств: сползла по стеночке там, где стояла, и над нею клубится чёрное облако чужой недоброй магии, клубится, опускается, отдёргивается, снова падает и снова не может окутать полностью. А мешает – всего одна-единственная полоска-браслет из связанных узелков, намотанная на запястье…

«Даже в призрачном теле я всё ещё маг Жизни», – поняла Хрийз.

– Отпустите её! – крикнула она, и почувствовала, как вместе с криком рвануло от неё Светом, залившим весь кабинет так называемого доктора от потолка до пола.

– Вам не нравится это тело? – скорбно вопросил Рахсим, продолжая валять идиота, но глаза его теперь смотрели пристально, цепко.

Два смертоносных дула, а не глаза…

– Это не тело, – отрезала Хрийз.

– Ну да, не тело, а я – тринадцатилетняя балерина, – покивал тот, кладя подбородок на сцепленные пальцы.

И тут же, не меняя позы и тона, скомандовал:

– Олег.

Голос прокатился по кабинету с угрожающим гулом близкого обвала. Из стены медленно выступил Олег… Не такой уже самоуверенный, как той ночью, когда Хрийз разговаривала с ним. Будь он человеком, решила бы, что просидел в яме не меньше недели. Потрёпанный, осунувшийся, с мрачным огоньком в угрюмых глазах.

– Кто это? – кивок на Хрийз. – Это не сучка-княжна из Сосновой Бухты! Кто?

Хрийз онемела от ужаса. Олег не выглядел рабом, преданно заглядывающим в рот своему господину. Он выглядел… пленником. Не слишком-то счастливым, и уж, конечно, не той жуткой силой, которой пришлось противостоять всего пару ночей назад…

– Хрийзтема Младшая, – хмуро ответил Олег. – Младшая дочь-бастард князя Сиреневого Берега…

Рахсим расхохотался. До слёз. Хлопал ладонями – по столу, по своим бёдрам, и смеялся, смеялся весёлым, почти детским смехом. Как малыш, которому внезапно подарили воздушный шарик.

– Не думал, что старичок Бранис сможет породить ещё одно дитя! Удивил, так уж удивил.

– Это вы сожрали моих старших сестёр? – резко спросила Хрийзтема. – В Алой Цитадели. Вы?!

Рахсим прижал ладонь к сердцу и отвесил издевательский поклон. Улыбка распирала его самодовольную рожу, и хотелось дёрнуть из ножен верный клинок – а он был здесь, на бедре, подарок за отвагу и мужество, боевой нож, заговорённый лучшим оружейником Третьего мира, – дёрнуть и подправить эту мерзкую улыбочку до самых ушей, и чтобы оттуда, из разреза, хлынула, булькая, чёрная кровь.

– Олег… – начала было Хрийз, и умолкла, не в силах продолжить.

Что здесь происходило, ясно было даже пню. Неумерший как-то умудрился угодить в лапы Рахсима, и был теперь полностью в его власти.

– Ответь.

Олег вздрогнул, словно его огрели плетью, и сказал ровно, разглядывая пальцы на собственных руках:

– Я проиграл ему, – кивок в сторону врага, – личный поединок.

– Давно? – не удержалась от сочувствия Хрийз.

– Давно, – кивнул Олег, не поднимая головы.

– Ты – мой, – сказал Рахсим, понижая голос, и слова его заполнили магическим флёром тёмной энергии всю комнату. – Повтори!

– Я… – Олег сделал над собой усилие, и вместо подтверждения «я – ваш», как того требовала установленная над ним злая зависимость, прошептал, с трудом выталкивая из себя каждое слово: – Я… поднимаю… свою… Тень…

– Что ты там бормочешь, мертвец? – резко спросил Рахсим.

– Тень моя – приди! – крикнул Олег, уже не скрываясь, и глаза его вспыхнули мрачным адовым огнём.

За его спиной словно бы вскипели чёрные крылья. Сверкнули белым клыки, – Хрийз поневоле поёжилась, зачесалось, зазудело запястье, познавшее когда-то остроту подобных зубов. И ведь давно пора бы уже было привыкнуть к особенностям анатомии неумерших, но каждый раз был, как первый: страшно до липкого пота по спине. Да, призрачного пота, но страх-то совершенно точно призрачным назвать было нельзя. Какое страх, ужас, самый натуральный, смертельный. На миг показалось, будто Олег вопьётся в горло именно ей, даром, что в Хрийз сейчас не было ни капли настоящей крови. Но неумерший кинулся на Рахсима!

По комнате загулял страшный тёмный вихрь. Движения схлестнувшихся в смертельной схватке оказались настолько стремительны, что глаз – даже призрачный глаз! – не успевал за ними. И закончилось всё так же стремительно – не прошло и минуты, как Олег уже корчился на полу, придавленный ботинком врага. Ботинок – на горле, хриплый стон с прокушенных собственными клыками губы, чёрная, пузырящаяся кровь неумершего стекает по подбородку, капает на ламинат, оставляя шипящие чёрные пятна…

– Что же ты… медлишь… – прохрипел Олег, выгибаясь в чудовищной судороге. – Рази!

Хрийз вскрикнула, осознавая себя полной дурой, упустившей удобный момент. Лилар, вот та бы воспользовалась вовремя, а она, Хрийз… Дура, дура, дура! И всё же она дёрнула из ножен кинжал и заставила себя шагнуть вперёд. Напоролась на Рахсимосвкую улыбку как на острое лезвие, всхлипнула, замахнулась… Тут-то бы ей и конец, но одновременно – одновременно и стремительно – с тонким отчаянным криком котёнка на Рахсима набросилась Карина и начала молотить его кулачками куда придётся, и вместе с нею в окно влетела крылатая хищная тень и с лёту воткнула мощный клюв в глаз тёмному магу.

Яшка!

Хрийз узнала фамильяра по полёту, – не спрашивайте, как! Узнала сразу, безо всяких сомнений. Яшка, родной!

Рахсима швырнуло на стену, и он не сполз по ней только потому, что зачерпнул магии из страшных своих артефактов, сосущих энергию из заточённых в них душ. Хрийз увидела и почувствовала подпитку минимум от двух таких артефактов. А сколько всего подобных «украшений» поганец на себя навесил, поди знай. Яшка с гневным воплем пошёл на второй круг, и Олег поднялся на одно колено, расправляя смявшиеся было чёрные крылья.

Хрийз не ошиблась, она видела эти крылья, пусть – призрачные, пусть – видимые лишь в магическом спектре, но они были, были, были!

– Я вас сожру, – бешено пообещал Рахсим, отнимая ладонь от повреждённого лица. –Сожру‼!

Кровь текла сквозь его скрюченные пальцы, кровь кипела в провале выбитой глазницы, ползла по щеке, собираясь в тяжёлые капли на подбородке.

– Сожру! – он бешено врезал кулаком по стене, и та дрогнула, покрываясь сетью зловещего вида трещин. – Причём сожру – ме-едленно! Будете подыхать тысячу лет.

– Подавишься, паук, – угрюмо пообещали ему от окна.

В кабинет сошла – иначе скажешь, именно сошла, величественно, как на балу или светском рауте, только не с подиума, а с подоконника, – та, кого Хрийз всё своё детство звала бабушкой.

Аглая Митрофановна. Страж Грани Земли. Мама…

Кажется, Хрийз всхлипнула это слово вслух.

Мама…

***

Лицо Рахсима исказило судорогой злобы. Он дёрнулся – хищное, угловатое, не вполне человеческое движение, – и кабинет заполнила тьма, чёрная, страшная, всеобъемлющая. Хрийз мгновенно узнала эту тьму – именно она угрожала тогда, в саду, через окно Каринкиной комнаты… Призракам не нужен воздух, но Хрийз сразу же ощутила, насколько тяжело стало дышать. Казалось бы, можешь не дышать – не дыши, но, видно, дело было в чём-то большем, чем просто дыхание.

Со стороны казалось, два вихря сошлись в стремительном, глазом не уследить, танце, столкнулись, объединились в единое, бешеными рывками метавшееся целое. Хрийз безумно хотела помочь маме, но понятия не имела как, хотя боевой нож сам прыгнул в руку – и ладонь ощутила рвущуюся из него упругую силу. Но как бить? Куда? А если не во врага попадёшь? Острию без разницы, оно – всего лишь инструмент, разница существовала лишь для его хозяйки…

Вот когда пожалела, что не обучалась азам воинского мастерства, когда такая возможность была! Сейчас хоть что-то смогла бы. Хотя бы самое маленькое! Но что, даже разглядеть не получалось, какое помочь!

Вихрь распался. Маму впечатало в стену, и по ней она сползла, свернувшись в позу эмбриона, – умерла! Проклятый Рахсим, целый и невредимый, быстро шевелил пальцами, сплетая чёрные нити своего чёрного волшебства, и Хрийз с криком метнулась вперёд, заслоняя маму собой. Вообще ни о чём не думала, даже осознать толком, что шансов нет, не хватило времени. Взмах ножом – комнату вспорола вспышка ослепительного Света. Память полоснуло воспоминанием: аль-нданна Весна поднимает пылающий меч, и в следующий же миг воспоминание стало реальностью – сквозь руку будто прошёл ток высокого напряжения, резкий электрический свет как при молнии, вот только молния длилась и длилась и длилась… Пока не погасла, перерубленная пополам ответным ударом.

Хрийз отбросило назад, на стену и сквозь стену, прямо под пасмурный дождик, впившийся в призрачное тело не хуже раскалённой лавы. А потом вернуло назад, как возвращается назад диск йо-йо, – под очередной удар. Тут бы ей и конец, но мимо пронесло стремительную крылатую тень, и Яшка с дичайшим воплем долбанул проклятого колдуна во второй глаз – и с тем же результатом! Рахсим взвыл, теряя человеческий облик полностью, и мама поднялась на колено, и Олег зашёл со стороны двери, и даже Каринка схватила что-то со стола, кажется, дырокол, и запустила в гада. За дыроколом протянулся бирюзовый магический след стихий Воды и Жизни…

И тьма съёжилась, лопнула, забрызгала грязными кляксами светлую стену.

– Жива? – спросила мама, вставая рядом.

Хрийз медленно кивнула, не веря ещё, что всё закончилось, и, по-видимому, закончилось навсегда.

– Мама! – губы запрыгали, слёзы выкатились сами, кинулась прижаться, поймать мамины руки, вновь ощутить дорогое, такое родное, тепло – и ничего не вышло.

Не могут живые обнимать призраков. Никак.

Олёг лежал у двери, неподвижно, откинув руку, и Хрийз поразилась, насколько тонкой и изящной была его кисть, и даже впившиеся в пол кривые когти не портили благородную красоту. «Кто же он по происхождению? – ошалело подумала Хрийз. – Неужели королевский сын?» Почему именно королевский, сама не знала. Но в голове засело именно такое сравнение почему-то…

– Олег, – позвала она, внезапно испугавшись: слишком долго, слишком неподвижно лежит, а он ведь неумерший, он не может, не должен просто так лежать! – Олег!

Мир поплыл, размываясь сухим жаром безвременья. Хрийх хорошо знала эту сумеречную зыбь – Грань мира, за которой – неумолимые волны хаоса изначального.

– Олег!

Тёмная, размытая фигура подняла ладонь в отталкивающем жесте:

– Ни шагу больше.

Хрийз не посмела ослушаться, остановилась.

– Олег!

– Я поднял свою Тень, – печально ответил он, как будто это всё объясняло.

Силуэт его колебался, то собираясь в цельное тело, то вновь размываясь в полутёмный аморфный сгусток.

– Вернись! – упрямо потребовала Хрийз.

– Нет.

Короткое «нет2 упало невидимой бронёй. Нет, и – всё. Дороги назад нет, даже если была только что, пусть – ненайденная, невидимая, всего лишь вероятная. Она была, а теперь её от короткого этого отрицания не стало вовсе.

– Олег!

– Это я вытолкнул тебя в Третий мир, – сказал неумерший, и Хрийз не увидела, но именно почувствовала его улыбку, грустную и вместе с тем ласковую, как прощальный поцелуй заходящего солнца.

– Ты…

– Я. Это я провёл тебя между мирами сквозь дыру в скале Парус. Потому что Рахсим к тебе уже принюхался. Он бы тебя сожрал, никто не спас бы. А так появился шанс…

Шанс. Отсюда, из настоящего, прошедший в тоске и лишениях первый год в Сосновой Бухте казался раем, из которого слишком рано, слишком несправедливо изгнали. Хрийз была бы рада сейчас вернуться в Службу Уборки к простой, лёгкой и понятной работе, только как, кто бы подсказал!

– Олег, вернись, – попросила Хрийз и не удержалась, всхлипнула: – Пожалуйста!

– Не могу, – он развёл руками.

– Как же ты!

– Я – Проводник стихии Смерти, – сказал он строго. – Провожать уходящие души – моя работа. Просто сейчас я увожу себя сам – вслед за собственной Тенью.

– Вернись!

– Удачи в бою, княжеское дитя. Она тебе понадобится.

Вкус пряной жажды на губах. Серый сумрак, прожигающий насквозь. И тающие на зыбких волнах чужие следы. Олег…

Туман рассеялся. Снова – кабинет страшного доктора, чёрные жирные пятна на светлой стене – всё, что осталось от Рахсима, Каринка на кушетке, сидит, обхватив колени, рядом щерится в оскале Яшка, и что-то с ним не так, но что – не понять… Мама – за спиной, рядом, чувствуется исходящая от неё грозная сила. Олег… на полу… под дверью…

– Он поднял свою Тень, – сказал над нею чей-то усталый голос.

– Что?

Как в кабинете оказался этот немолодой усталый мужчина в строгом сером костюме при галстуке, Хрийз не поняла. Зато узнала лицо! Это лицо много раз смотрело на неё из телевизора в той, прежней, счастливой детской жизни. Только там этот мужчина бы, пожалуй, моложе. Лысина была меньше. И тени под глазами незаметнее…

– В-вы…

– Моя дочь, Темнейший, – почтительно произнесла мама, и Хрийз услышала в её голосе неподдельное уважение.

Уважение младшего к старшему. Ученика к учителю. Подчинённого – к руководителю, доказавшему свой авторитет не словами, но делом.

– Симпатичная, серьёзная молодая девушка, – сказал он. – Приятно познакомиться. Хотя, учитывая обстоятельства, предпочёл бы осуществить знакомство в другом, более интересном месте… н-да.

Хрийз кивнула, не зная, куда деваться от внимательного-внимательного взгляда светлых глаз. Как на рентгене перед ним. Насквозь высветило, до костей и до внутренностей тех самых костей. Несмотря на то, что призрак и кости, если они ещё есть, тоже призрачные. Язык дёрнуло практически против воли:

– Я не девушка, я призрак!

– Вижу, – серьёзно кивнул он. – Но… ээ… всё можно исправить, если цела душа.

– А она цела? – осторожно спросила Хрийз. – Моя душа?

Маг помолчал, разглядывая собеседницу. Хрийз не сомневалась, что видит он не только призрачную оболочку, но и что-то ещё, недоступное другим, недоступное даже ей самой.

– Вы помните, что со своей душой сделали?

– Н-нет… – вопрос застал врасплох, Хрийз растерялась.

Во-первых, что получается, раз нет чёткого ответа «да» либо «нет», то с душой какой-то непорядок? Во-вторых, что такого с ней, с этой душой, можно было сотворить? И тут же пронзила навылет догадка: Алая Цитадель!

Опора поганого Рахсима, его жизненный якорь, его творение. Но она ведь… была… уничтожена?

Хрийз не заметила, как задала вопрос вслух.

– Не могу сказать, – качнул головой маг, – меня там… эээ… не было. Но вот эта картина Репина, – кивок на заляпанную остатками Рахсима стену, – не передаёт точного обраща рисунка ухода. К сожалению.

– Так он жив? Он сбежал?!

– Возможно…

– Куда?!

Мужчина коротко пожал плечами:

– Туда, где был у него ещё какой-нибудь якорь. Неумершие моего мира не доложили о о проводах души такого… масштаба.

Моего мира. Даже так. Самонадеянность или реальность? Призрачная голова вспухла совершенно не призрачной болью: Хрийз слишком много не знала, чтобы понять, как ей вести себя с этим могущественным человеком.

Бывает, мнишь себя чем-то значимым. Способной стихийницей, например. Дочерью правителя большого княжества. Смело прёшь напролом вслед за любимой левой пяткой, которая велит поступать вопреки логике, здравому смыслу, безопасности и чему ещё там, чего не знаешь, но рвёшься нарушать с лёгкостью прущего под гору паровоза. А потом внезапно налетаешь на истинную силу. {Чужую} силу. Которая не собирается потакать тебе ни в чём. И ни в чём опять же не даст поблажек. Потому что ты для этой силы – всего лишь призрак, хоть и знатного происхождения. Да, дочь Стража Грани, какая жалость, но – Стражей много, а мир, который взялся хранить, – один.

И если князь Бранислав не мог отмахнуться от родства, если правитель Островов внезапно треснул чувствами к юной девочке, напомнившей ему ту, которую он любил когда-то давно, в далёкой юности, если остальные посматривали со снисхождением – мол, младшая дочка Сирень-Каменногорского, какая прелесть, молодая да ранняя. То тут ничего подобного не светило даже в отражении.

Что тому, кого называли Темнейшим даже его враги – не забывая об уважении! – какая-то там призрачная девчонка?!

Захочет – раздавит. И совесть его не съест, и свыше никто не накажет.

И никто не спасёт.

Даже мама.

– Я прошу Вас, – начала было мама, голос сбился, она длинно, со всхлипом, вздохнула, опустилась на одно колено и трудно продолжила: – Прошу Вас… о снисхождении…

– Но вы ведь понимаете сами, Аглая Митрофановна, – последовал грустный ответ. – Вы понимаете всё.

–Я не понимаю! – воскликнула Хрийз. – Объясните! – подумала и попросила: – Пожалуйста…

– Без подпитки извне, на собственном запасе, долго вы не продержитесь, Хрийзтема Браниславна. Вам должно вернуться обратно.

– Но Третий Мир закрыл границы… – растерянно выговорила Хрийз, вспоминая слова имперского эмиссара Славутича.

Крайняя мера, акт отчаяния, но иначе портал в ад ака Империю Третерумка мог открыться в любой момент… Как следствие: Третий мир оказался в изоляции. Переходы затруднены даже для высших магов. А призраку… без силы, без знаний, без опыта… каково будет?

– У вас есть Проводник, Хрийзтема Браниславна – невозмутимо сказал Темнейший.

Какой ещё проводник, хотела спросить Хрийз, но проследила за взглядом мага и увидела Яшку. Яшка переминался с лапы на лапу, разевал свой клюв, яростно жёг оранжевым глазом всё вокруг на предмет угрозы любимой хозяйке, но бросаться больше было не на кого, а в Темнейшем он чуял силу, но не угрозу.

Хрийз смотрела и видела, чётко, хорошо и точно видела тусклую серость неумершего, давящую самим фактом своего существования здесь и сейчас. Видит небо, девушка достаточно общалась с вампирами, чтобы сейчас ошибаться! Один Кот Твердич со своей маскировкой чего стоил.

– Боже! – не смогла она сдержаться, – Яшка! Яшенька! Кто тебя – так?! За что?!

– Метаморфоз невозможен без согласия младшего, – тихо сказал высший маг. – Он пошёл на перерождение добровольно…

– Добровольно? – закричала Хрийз. – Добровольно?!

– Ради вас, насколько я понимаю. Поразительнейшая верность, редкая среди фамильяров. Как-то о подобных случаях я даже не слышал… Он отведёт вас домой.

Хрийз хотела обнять верного Яшку, и не смогла, рука прошла насквозь. А казалось бы, неумерший, пусть даже всего лишь птица – средоточие магии, к магическим существам и пропитанным магией предметам Хрийз прикасалась – как раньше, будучи в теле, легко!

– Я снял привязку к душе Карины Емельяновны, – сообщил Темнейший. – Теперь вы не в состоянии черпать из её источников, как раньше. Собственные же силы скоро покинут вас.

– Что же мне делать… – беспомощно выговорила Хрийз. – Мама!

Мама поджала губы, но промолчала.

– Возвращаться обратно, – последовал безжалостный ответ.

– Но моё тело там – оно ведь погибло…

– Вы не помните? – сочувственно спросил Темнейший, и Хрийз отчаянно замотала головой. – Вспомните. Вспомните хорошо, что произошло. Что именно произошло внутри этого артефакта, Опоры Третерумка, с вами. Может быть, ещё не поздно исправить случившееся… Время в закрытых мирах течёт медленнее, скорее всего, там прошли секунды, может быть, минуты. Возвращайтесь. Дайте вашим соратникам спасти вас. Без души тело угаснет быстро.

– Я… я… я…

– Боитесь? – понимающе сказал маг.

Хрийз кивнула, отчаянно пытаясь не разреветься. Слёзы в магическом пространстве – потеря сил, это она помнила.

– Не плачь, добрый ангел, – тихо сказала Каринка, поднимая лицо. – Я с тобой.

От неё словно протянулся тихий, тёплый ветер, погладил ласково по щеке, схлынул, оставив прилив пьянящей бодрости, с которой горы по колено, море по щиколотку. «Я справлюсь, я не могу не справиться».

– А можно, она останется со мной? – продолжала Карина. – Я – сильная. Мне – не жалко делиться. Пожалуйста!

– Нет, – сурово сказал Темнейший. – Не такая вы сильная, хотя я верю в то, что вам… эээ… не жалко.

– Пожалуйста!

– Нет.

Короткое, простое «нет». И точка. Последняя, весомая. Время завертелось вокруг и прыгнуло вперёд: в кабинет заглянули какие-то крепкие люди в чёрном, стали осматривать помещение, один из них почтительно заговорил с магом… ему жестом велели пока помолчать…

– Лучше всего уходить из мира на закате, – дали Хрийз последний совет. – Дорога – прямее и легче… Не бойтесь. У вас получится.

– Благодарю, – хрипло сказала мама.

Ей кивнули. И отдали ещё одно короткое распоряжение:

– Возьмите под присмотр Карину Емельяновну. Отвечаете за неё душой и телом.

– Отвечаю, – глухо сказала мама, принимая приказ. – Душой. И телом…

***

И снова – как в давнем, но отчего-то чужом, будто из другой какой-то жизни вырванном, детстве – дом полнился запахами свежих оладьев и клубничного варенья. Карина уплетала за обе щёки, глаза сияли. Хрийз казалось, что она не очень помнит произошедшее недавно. Что-то с ней определенно было не так… Аутизм? Задержка умственного развития? Нет, не то, не то, но…

Лисчим она напоминала, озарило вдруг. Младшую дочь Ненаша Нагурна. Та же самая рассеянная детскость разума при запредельном магическом потенциале. Вот только у Карины в ауру впечатана была инициация двойная – стихией Воды и стихией Жизни. Сейчас, без некротической сети Рахсима, аура девочки расправлялась на глазах, наливаясь силой. Действительно, присмотр нужен. При ограниченном разуме и неограниченных возможностях – ещё какой!

– Поешь, Христиночка…

Горка румяных оладий, сметана в запотевшей от холода стеклянной баночке, крупные клубничные ягоды в тёмном сахарном соку…

– Ты сможешь, – ответ на невысказанный вопрос. – Эти оладьи – сможешь… Тебе нужно… подкрепиться перед дальней дорогой.

– Ты веришь, что я смогу не умереть?

– Я верю, – чётко, жёстко сказала мама, – что в скором времени возьму на руки своего внука. А потом ещё и внучку. Я вижу в твоей ауре сверкающие коконы будущих детей, они должны родиться, значит, ты выживешь. Ты должна, ты обязана выжить!

– Они ведь могут родиться и в другой жизни, – тихо ответила Хрийз, испытывая невероятную горечь, которой не могла даже подобрать названия. – Душа бессмертна, смертно – сознание. И какая разница, мама, какая к чёрту разница, ведь это буду уже не я!

Тихое касание, и сила Стража перетекает в призрачное тело, как вода переливается из одного озера в другое – не рывком, а медленно, с бликами и пенной игрой на солнце.

– Ты пройдёшь по Грани. И выживешь. Я в тебя верю…

– Спасибо.

Что тут скажешь? Только «спасибо». Все остальные слова прозвучат фальшиво. И даже «спасибо» получилось со вкусом неверия.

– У тебя есть Проводник.

Яшка сидел на подоконнике, сложив крылья и внимательно посматривая то на улицу, то вовнутрь. Бдил. Уж теперь-то любая пакость, покусившаяся на хозяйку, получит клюв в сонную артерию и – досуха!

Внешне – всё та же крупная птица, бесстрашный морской охотник, светлые серебристые перья, неистовое оранжевое пламя в круглых глазах. Но Хрийз видела тусклую мертвечину в ауре друга, и даже разглядела след недавней инициации, только понять не смогла, кто сотворил подобное с её другом. «Метаморфоз невозможен без добровольного согласия», – эхом отдались в памяти недавние слова Темнейшего. Значит, Яшка пошёл добровольно.

«Ради меня».

Слёзы навернулись сами.

«Вот чистая душа, рискнувшая всем ради меня. Я не могу подвести. Я должна соответствовать. Я должна справиться! Чтобы жертва Яшки не оказалась напрасной. Хотя бы ради него… Но как же страшно, кто бы знал!»

– Кушай, Христиночка… Кушай…

– А то я всё съем, – пообещала Каринка, оторвавшись от своей тарелке.

– Лопнешь, – предостерегли её, и девочка засмеялась:

– А вот и не лопну! Я много съесть могу.

Хрийз взяла оладушек, – пальцы не прошли насквозь, как она боялась. Не простой, видно, оладушек, с начинкой из магии. Той магии, что должна помочь при переходе. И даже вкус был почти тот же самый, как в детстве. Жареное ноздреватое тесто, аромат клубники и корицы, мама… бабушка… всегда добавляла в клубничное варенье корицу… для усиления вкуса…

Объевшуюся Каринку отправили спать в её комнату. Мама лично проверила, чтобы в комнате не осталось ничего от закладок Рахсима. Хрийз безумно хотелось спросить, как же это так получилось, что в их с бабушкой… мамой! – доме поселились чужие люди, да с одарённой девочкой, да ещё и так, что девочку сосал на расстоянии проклятый паук. И что, прямо никто не видел, прямо все мимо шли, в стороны глядя?

Годом раньше спросила бы, да ещё в лицо не преминула бы высказать своё возмущение. Сейчас – понимала, что была причина. Какая? Что-то подсказывало, что мама на прямой вопрос промолчит. Слишком много она утаила в своё время, и тоже ведь была причина, и не одна. А хуже всего, если причина осталась до сих пор, и тогда придётся услышать «нет, я не могу рассказать», или, что ещё хуже, придётся слушать враньё, а маме то враньё произносить. Была, была эта связка, был запрет, и – что-то ещё, неуловимое, но давящее.

Хрийз вдруг поймала себя на мысли о том, что попросту не хочет знать ничего. Если мама сможет рассказать, она расскажет. Если нет – значит, нет.

… На террасе, устроенной на крыше дома, ничего не изменилось. Всё те же цветы – полосатая и синяя петуния в кадках, карликовые розы, рыжие лилии, зелёные гроздья на виноградной лозе, дерево протянуло со двора ветви, усыпанные не крупными пока ещё яблочками. Делишес голд. Поздний сорт, он созреет лишь в октябре…

Далёкое море за крышами. Крыши, крыши, крыши – вниз, вниз, к сверкающей под вечерним – уже вечерним! – светом бухте. И похоже на Третий мир, и не похоже. Ветер несёт другие запахи. Магический фон несёт в себе другие оттенки линий распределения сил. И солнечный свет непривычного оранжевого – не зелёного! – оранжево-жёлтого цвета. Белая ограда не зеленовато-золотая, а рыжая. И кипенно-белые громады кучевых облаков горят иначе. Небо – синее-синее, а вот море – стальное. И кажется, будто даже отсюда слышишь металлический скрежет набегающих на гранитный берег волн.

– Прости, – вдруг сказала мама, не оборачиваясь.

Хрийз проглотила слова. Простить? За что?!

– Не уследила за тобой, – тяжело выговорила мама. – Не уберегла. Но я так хотела… – она с силой сжала пальцы в кулак, – так хотела, чтобы ты не хлебала сполна этой дряни! Войн этих. Драк за наследство. Чтобы всё у тебя было, а тебе бы… ничего… за это… не было.

– А он считал, что всё должно быть иначе, – тихо ответила Хрийз.

– Он? – мама всё-таки обернулась.

В ней всё ещё оставалось что-то от той любящей бабушки, которую Хрийз знала всё детство. Но в маске уже не было нужды. И в лице горела та самая яростная неукротимость, какой в избытке было, скажем, в принцессе Чтагар – Стражу Грани смертельно опасно оставаться тихоней.

– Мой отец, – пояснила Хрийз. – Бранислав Будимирович, князь Сирень-Каменногорский. Я его простила, мама. Он хотел как лучше для меня, и он сделал как лучше. Я благодарна ему за науку и воспитание. Почему ты его ненавидишь? У тебя лицо такое…

– Убила бы, – кивнула мама.

– Он взял тебя силой?

– Нет!

– Тогда – почему?

Мама отвернулась, положила руки на деревянные перила. Сказала глухо:

– Тебя это не касается, дочь.

– Касается, – непримиримо ответила Хрийз. – Он – мой отец, а ты – моя мама. Не только биологически.

– Ишь ты, сумел найти к тебе подход, – с ироничным уважением сказала мама. – Влез без мыла. Но, может, и к лучшему. В моём мире тебе не выжить. А там, у него, есть шанс…

– Он пропал, мама, – тихо ответила Хрийз. – Я не знаю… ни в чём не уверена… может быть, его убили совсем. Там – война, мама. Там всё плохо.

– Хочешь остаться? – мама снова обернулась, смотрела недоверчиво. – Ты действительно хочешь остаться?

– А могу? – вопросом на вопрос ответила Хрийз.

Её окатило волной безудержной надежды: а вдруг можно будет остаться и как-то отлить свою призрачную сущность в настоящее тело; ведь чувствовали же пальцы упругое тепло маминой ладони, а во рту ещё стоял вкус маминых оладьев с клубникой и сметаной…

И не будет Сиреневого Берега, к которому успела уже прикипеть всей душой. И не будет сЧая.

Солнце прыгнуло к горизонту как сумасшедшее, по крайней мере, выглядело именно так. Как будто отчаянное нежелание покидать мир, в котором выросла, спалило в своём огне само время. Железные волны подступили к террасе, зашуршали, заскрипели почти под ногами. Яшка сорвался в полёт, с криком чертя над головой тревожные круги.

Наверное, если промедлить ещё немного, то окно закроется, и переход через Грань станет окончательно невозможным. Наверное, надо было спешить.

Но вдруг окажется так, что будет можно остаться?!

– Можете, – сказал за спиной тихий, размеренный, грустный голос, уже знакомый по клинике доктора-смерть Рахсима, чтоб ему сдохнуть истинной смертью!

Из тёмного провала двери выступил тот самый высший маг, которого мама называла Темнейшим. И по маминому лицу сразу стало понятно, что гостя этого она на террасе собственного дома никак не ждала.

***

Солнце дрожало в мареве зари, погрузившись в окровавленное светом умирающего дня море наполовину. Мир пылал неугасимым пламенем, и даже Луна окрасилась в багровый: затмение на закате, редкое явление. В другой бы раз восторгалась красотой небесного шоу, но сейчас теребил душу противный липкий страх. Перед судьбой своей дальнейшей, перед этим вот человеком – человеком ли? – которого боялась даже мама. Мама не показывала страха, ясное дело, даже встала чуть впереди, заслоняя собой своё непутёвое дитя. Но уроков Кота Твердича хватило, чтобы распознать главное: мама, хоть и Страж Грани, незваному гостю не ровня. Он это понимал, она это понимала, и Хрийз видела тоже.

Не перед кем притворяться.

Не лгать же себе.

Особенно сейчас.

– Вы можете остаться, Хрийзтема Браниславна, – дружелюбно выговорил Темнейший, внимательно рассматривая призрачную девушку цепким взглядом своим маленьких светлых глазок. – Но вам… эээ… не понравятся условия, которые должны быть выполнены для этого.

– Какие условия? – спросила Хрийз, изо всех сил стараясь держаться достойно.

– Вам необходимо получить тело, – спокойно объяснили ей. – Тело, у которого есть место в нашем мире. Которое не отторгнет вашу … эээ… изрядно пожёванную злой магией душу.

Он прошёл вперёд, сел на скамейку, – сколько раз Хрийз сама сидела на этой скамейке в детстве! С мороженным или корзиночкой малины или просто так!

– Рахсим тоже предлагал мне… тело, – настороженно сказала Хрийз. – Вы об этом?

– Именно, – покивал Темнейший. – Именно так! Чтобы душа обрела тело, тело должно потерять душу. Вы готовы?

Жизнь в Третьем мире приучила не бросаться словами сходу. Скажешь опрометчиво «да», и влипнешь. Потому что на таком уровне, будучи стихийным магом, по-другому уже не получится. Кому много дано, с того много и спросится. Хрийз не помнила, откуда мудрые слова, но они очень точно отразили ситуацию.

– Вы о Карине? – спросила Хрийз, не отвечая на вопрос.

Ну, да, невежливо. На вопросы старших, в особенности же, на вопросы тех, кто сильнее, надо отвечать. Но как тут ответишь… без потерь. Неправда, что призракам терять нечего. Очень даже есть чего, особенно если это – живая девочка, которой без того досталось от проклятого душежора!

– Я бы не советовал вам использовать тело вашей мамы, – добродушно выговорил маг, – риск отторжения достаточно высок… несмотря на биологическое родство. Моё тело тоже не годится. Помимо того, что оно мне нравится самому, я – мужчина… и опять же, возраст… Остаётся Карина Емельяновна. Немного младше вас, но по стихиям совпадаете… разве только у неё дополнительным источником… эээ…. Вода, а у вас – Свет… всё-таки высшая Триада… Но от высшего к низшему переход возможен, чего не скажешь о переходе обратном…

– Хватит! – резко сказала Хрийз, отойдя наконец-то от шока: о живой Карине рассуждали так, будто она – вещь.

Вещь, которой можно распорядиться как угодно: вынуть одну душу, заменить на другую. Хрийз не сомневалась, что Темнейший способен проделать подобное на раз-два, для таких, как он, сложнее плюнуть в собственный глаз и промахнуться при этом.

– Это не обсуждается, – продолжила Хрийз непримиримо. – Никакого тела такой ценой мне нужно. Я лучше умру, – и с трудом заставила себя не ёжиться, произнося страшное слово «умру», – умру, но не стану… ни за что! Никого! Я – не Рахсим.

– Вижу, – кивнул маг, и вдруг похлопал ладонью по скамье рядом с собой: – Присядьте, Хрийзтема Браниславна… Испытание на человечность вы прошли, поэтому могу позволить себе немного помочь вам. Будете слушать?

Сверху с гневным воплем упал Яшка. Хрийз взвизгнула, мигом вспомнив все прошлые проделки бешеного птица; а теперь он ещё к тому же и вампир, неумерший, то есть к дури немереной прибавилось немерено же силы Проводника стихии Смерти. Кому же хватило безумия сотворить с чужим фамильяром подобное?!

Внезапно Хрийз поняла, – кому.

О боги обоих миров!

Мила Трувчог!

Теперь она видела отчётливо след инициации, – не ошибалась, это был след Милы, Милу успела узнать очень хорошо. Её образ горел в памяти так, будто только что видела неумершую девочку совсем рядом. Беда, если к Силе не приложено хоть немного ума!

– Вы испугались? – проницательно спросил Темнейший.

– Я… я вспомнила Милу, – честно ответила Хрийз, опускаясь на лавочку.

Лавочка приняла её, вместо того, чтобы пропустить сквозь себя. Магия, позволявшая призраку чувствовать себя относительно комфортно в мире живых.

– Мила, она… сумасшедшая. К сожалению. Вечный ребёнок, которому уже не повзрослеть никогда. И именно она инициировала моего Яшку. Я не знаю, что теперь с этим делать! Правда, не знаю.

Яшка влез между ней и магом, ерошил перья, распахивал крылья, показывал зубищи. Защищал… Понятно, что когда твоя птица – не совсем птица, а птеродактиль, то зубы в клюве не вызывают вопросов. Но такие клыки, – увольте, явный перебор.

– Гениальное решение, – не согласился Темнейший. – Связь между старшим Проводником стихии Смерти и его младшим, способна сработать как путеводный канат для вас, Хрийзтема Браниславна. Но её одной мало. Нужно что-то ещё. Нужен… якорь. Что вы оставили в Третьем мире, ради чего стоит жить? Или – кого?

Хороший вопрос. Если бы Хрийз сама помнила.

– Вспоминайте.

Жёсткий приказ прошёл сквозь призрачное тело как разряд тока высокого напряжения, и словно сдвинул лавину: в сознание хлынула память.

***

Чёрное озеро нервно дышит под ногами. Кажется, вода прибывает, но с точностью сказать невозможно. В воде растворена магия Хаоса, инертная, обезвреженная, но всё ещё способная причинить вред, если заденешь её, пусть даже и неосознанно.

Страшное место.

Не злое. Просто – страшное.

И где-то совсем рядом заваленная костями пещерка, облюбованная Милой.

И за толстыми каменными стенами – море, кишащее боевыми кораблями врага.

сЧай… Говорил о чём-то с Юфи. Лица Юфи видно не было, зато с расстояния чувствовалось, как девочка боится, и кто осудит её за страх? Страх склизким камнем лежал на душе, ворочался в животе тяжёлым ледяным комом, от страха немели кончики пальцев, и отчаянно хотелось сразу прыгнуть отсюда в послезавтрашний день, чтобы то, что предстояло сейчас, уже свершилось и стало воспоминанием. Неприятным, да, но всего лишь воспоминанием о пережитом. Памятью, которую следовало как можно скорее забыть, и к ней больше не возвращаться…

Хрийз не смогла бы рассказать, кем сЧай стал для неё за долгие дни подземной жизни. Единственный взрослый мужчина среди женщин и детей. Опора их маленького, загнанного под каменные своды пещер, мира. Хрийз очень изумилась, когда случайно услышала, как сЧай говорил с Лилар – о ней.

О том, что она – последняя в княжескому роду. Символ сопротивления. Знамя надежды. Девочка-Жизнь, которую нельзя потерять. Он говорил такое, и так… Сердце сжималось, когда слушала, от неловкости, стыда и чувства вины.

Это я-то – надежда, это меня-то терять нельзя… Кто я? Приступ самоедства не добавлял объективности во взгляд на себя со стороны. Я – обычная, ну, другого выберут себе на знамя, а потом Империя его утвердит как родоначальника новой княжеской династии. А вот он… сЧай…

Хрийз не смогла бы сказать, когда именно свет клином сошёлся на этом моревиче. Которого смертельно боялась когда-то. С которым каждая встреча была – как через минное поле: и боялась, и тянуло, и страшно было начать шаг, и… и запуталась совсем! Зато сейчас всё стало просто и ясно. Только поздно.

Сколько времени потеряно зря!

Целая осень, вся зима и часть весны.

Память о Гральнче уколола жгучей болью: хороший парень, весёлый, на голову немножечко стукнутый, но… Братом его назвать бы, да только где он сейчас, в плену ли, выжил ли вообще…

Вот – мешало что, остро понимала Хрийз, вспоминая Гральнча. Детства много было в их отношениях, наивного, незамутнённого, не серьёзного совсем детства. Что с его стороны, что с её. Обиды эти глупые. Поцелуи на ветру…

… и как он мёртвым тогда притворился, когда цветок со скал добывал…

… и жив ли он сейчас вообще.

А сЧай… и не в том даже дело, что он оказался рядом в трудное время.

Он совсем не изменился. Каким был, таким и остался. Океан спокойствия, из которого черпать можно было без оглядки на то, что вскоре может показаться дно. Одним своим присутствием он придавал подземной жизни стержень. И… и… и просто – смотреть на него и понимать, что он рядом. Просто – рядом. Даже если рядом его не видишь, достаточно знать, что он здесь. Живой. И всегда можно найти, ткнуться лбом в плечо и – нет, не заплакать, ещё не хватало! – просто побыть рядом, чтобы страх отступил и стало легче дышать…

Просыпаться с ним рядом, чувствуя на плече его дыхание. Обнимать в темноте чёрной пещеры, укрывавшей их маленькую общину от злобных третичей из Потерянных Земель. Просто – быть. Быть с ним. Ради него. Для него.

А ещё хотелось до дрожи, до боли родить ребёнка. Его ребёнка, ему ребёнка… и не одного, а много. Сыновей и дочерей, чтобы род тБови не угас… и род Сирень-Каменногорских продлился.

Она думала так, и не понимала, что шагнула в портал взрослой жизни окончательно и навсегда. Не задумываясь, не замечая потери, ничего не храня про запас.

– Давай победим и вернёмся, сЧай,– говорила ему Хрийз, вслушиваясь в наполненную шорохами и звуками пещерную тишину.

– Давай, – серьёзно отвечал он, обнимая её.

Тепло по телу, тепло душе… и как же хочется, чтобы время остановилось и застыло янтарём навсегда: вот в этот миг, только в этот! Без прошлого, которое уже ушло. Без будущего, которое ещё не наступило.

Два сердца в один такт. Золотая нить, обвившая судьбы обоих.

Душа бессмертна.

Сознание – не всегда.

…

Сам переход по Грани слабо запомнился. Они, – шли, Хрийз так и не отпустила руку сЧая, – и рядом с ними поднимались другие. Все, кто сражался с врагом, и теперь умирал, получив смертельные раны, – уходили на Грань, отдавая силу для последнего рывка к проклятой Цитадели. Все, кто потерял надежду выжить, теперь горели надеждой послужить будущей победе хотя бы так.

Пришла Сихар, и Хрийз побоялась спросить её, что случилось с нею в яви: тоже умирает, отдав все силы для спасения раненых или в плен попала или под обстрел…

На удивление, Сихар ничего не сказала о недопустимости вреда заточённым в Цитадели истощённым душам. Хотя наверняка её нелёгкий этот выбор сильно мучил. Но она пришла, не задавая лишних вопросов.

И когда встала впереди проросшая сквозь Грань сердцевина поганого артефакта врага, живая, дышащая чёрным злом, плоть, вобравшая в себя смертную муку множества душ, Хрийз уже знала, что делать.

У Смерти – острые клыки, чтобы питать себя навсегда утраченным при Переходе живительным соком.

А у Жизни – вязальные спицы, чтобы плести новые рождения для всех, кто перешёл Грань, – по своей ли воле или же по чужой.

Распустить узлы мертвечины, недоброй магией скрученные в тугие связки, и переплести их в дарующее Свет кружево.

Чтобы даже намёк на впившуюся в мир на всех уровнях нави и яви Опору перестал быть.

Чтобы тень её исчезла из всех слоёв реальности.

Чтобы питающий самую сердцевину якорь-канат лопнул и рассыпался мелкими, пожирающими самоё себя червями-огрызками.

Хрийз сделала это.

Прошла до конца, до самого истока, сжигая себя и не оглядываясь на то, как горят другие, вставшие с нею рядом плечом к плечу.

Ради этого стоило вернуться обратно.

Ради тех, кто шёл за нею.

Ради того, кто любил. Несмотря ни на что и вопреки всему.

***

Закат ронял на террасу кровавые слёзы вечернего света. Хрийз медленно привыкала к тому, что давно уже не там, среди корчащейся в в смертной муке Алой Цитадели, а здесь, на Земле, в доме, в котором выросла сама когда-то, на скамье напротив могущественного мага, хранителя Земли, одного из трёх. Логично ведь, и кому сказать, что догадалась не сразу: Темнейший – титул, который даётся в обмен на клятву хранить целостность мира. Значит, есть и другие двое, равные по силе – инициированный Светом и инициированный Сумраком. Триада изначальных сил не может оставаться неполной, иначе возникает дисбаланс, способный привести к печальным последствиям.

А ещё Хрийз поняла, что, хоть пережитое вновь в памяти занимало много времени, на самом деле не больше двух ударов сердца минуло после приказа Темнейшего «вспоминайте»

– Якорь есть, – удовлетворённо сказал маг. – Есть и проводник. Вам пора.

– Уже? – непослушными губами спросила Хрийз.

– Уже, – кивнул он.

Закатное море хлынуло на террасу, заполняя собой всё пространство от деревянных перил до самого горизонта. Хрийз оглянулась, и увидела маму с Кариной. Карина слепо смотрела мимо, она оставалась в яви и уже не могла видеть Хрийз. Но чувствовала, знала её, и пришла проводить…

– Не плачь, добрый ангел, – выговорила девочка, протягивая небольшую тетрадку, жёлтую тетрадку на пружинках, в клеточку. – Я тут… нарисовала тебе… сколько смогла. Может быть, они тебя сберегут.

Темнейший покачал головой, словно хотел пожурить Карину за этакую опасную самодеятельность, но промолчал. Дар мага надо принимать со всем почтением, даже если не нужен тебе тот дар вовсе. И даже если дарящий – маленькая девочка, не до конца понимающая суть происходящего.

– Благодарю, – тихо сказала Хрийз, принимая подарок.

Тетрадь невесомо скользнула в ладони. Видно, заряжена магией настолько, что не могла провалиться сквозь призрачные руки обратно в явь.

– Долгие проводы – лишние слёзы, – тихо сказала мама, и судорожно вздохнула, вмаргивая обратно предательские слёзы. – Я всегда буду с тобой, доченька. Всегда. Вот здесь, – приложила руку к сердцу.

– Я люблю тебя, мама, – сказала Хрийз единственно верное, что сумела найти.

Отвернулась и вступила на зыбкие волны. Пошла по гребням, по солнечной дороге, не оглядываясь, а Яшка вился впереди, то исчезая в багровом тумане, то возникая прямо над головой.

Солнце надвинулось, растекаясь на весь небосвод, вбирая в жаркую сферу бредущую между мирами душу, а через миг солнечный жар превратился в смертоносное пламя, яростно гудящее над головой, и некуда было деться от него, и невозможно было спастись – всюду пылал огонь, опаляя кожу запредельной болью.

Хрийз вскинулась, успев ещё порадоваться этой боли – значит, она уже не призрак, значит, вернулась в своё тело, значит, переход удался!

Но узкое ложе, усыпанное белыми и синими цветами, белое со вставками синего одеяние, печальная бессловесная песня, доносившаяся из-за стены огня, – всё это ударило в голову самым настоящим, смертным ужасом: Хрийз осознала, куда выдернуло её душу, где она сейчас находится.

На погребальном костре.

Ничем иным происходящее быть не могло.

ГЛАВА 3

Боль.

Она пришла сразу, почуяв первые проблески сознания издалека. Пришла и навалилась, не давая вздохнуть. И продолжалась вечность, не меньше.

Потом сквозь боль начали проникать голоса…

– Вовремя я вернулся! – сдавленная ярость в каждом звуке, и сила, к которой пристёгивается память: смуглое лиловое лицо, расчерченное тонкими белыми линиями пигментного рисунка, светлые волосы, лиловый взгляд, тёмный от гнева…

Второй голос не разобрать, второй голос оправдывается – с не меньшей яростью, но слух выхватывает лишь отдельные слова: «опасноть», «не хуже меня понимаете» и «умертвие».

Умертвие.

Слово падает в океан боли, рождая гигантские цунами волн невыносимой муки. Где-то за ними – брошенный закат, и не растаявшая ещё дорога, по которой можно, можно сбежать обратно. Но дорогу перечёркивает крылатая тень, яростный птичий крик сталкивает обратно в болото, и больно, больно, больно, мамочка родная, как же больно!

Сквозь боль, словно сквозь толстую глухую чёрную вату, пробивается прикосновение. Кто-то держит за руку, бережно, осторожно, так, будто рука стеклянная и может рассыпаться от малейшего неловкого движения. И эта неожиданная забота сводит боль до терпимого предела, когда – просто больно, всего лишь больно, и надо всего немного потерпеть, чтобы боль закончилась.

«Немного» снова разворачивается в дикую вечность.

И сквозь ту вечность – чьи-то пальцы в ладони, островок среди бешеной бури, последний якорь на берегу, и он держит, держит… А где-то кто-то кричит пронзительным голосом:

– Да уберите же отсюда наконец эту проклятую птицу!

Яшкин злобный крик, опять на кого-то напал. Да ведь он же неумерший! Не просто глаз выбьет – жизнь выпьет, как нечего делать, но попытка призвать фамильяра к порядку провалилась в яму, заполненную болью до самого верха.

И ещё одна вечность ухнула за край.

Боль не утихла, нет, просто отступила в сторонку и затаилась, накачиваясь злостью для нового рывка. Слишком живой была память о ней и чувства не верили во внезапность избавления от боли. Она вернётся, можно было не сомневаться. Даром, что уже сейчас каждый вдох казнит давящей тяжестью!

Но веки поднять удалось, и удалось увидеть того, кто не выпускал руку, кто сидел рядом, забыв обо всём, и держал, переливая свою силу в истерзанное болью тело.

Губы сами выдохнули имя:

– сЧай…

Ответ скорее угадался, чем был услышан, – в ушах зашумело. «Ша доми». Так он называл её, так звал всегда. И память дорисовала ответу голос, знакомый, родной до боли хрипловатый голос, и так хотелось выдохнуть в ответ: «Не бросай меня!», но трудно было понять, получилось или нет. Боль снова накатила лавиной, но до начала очередной вечности ко лбу, покрытому испариной, прикоснулись губы, мягко и нежно, и только память об этом касании позволила пережить приступ.

И снова скользила по призрачным волнам брошенная солнцем кровавая дорожка. Качалась лодка на пенных гребнях, и стоило сделать шаг, всего лишь шаг – опуститься на скамью, вытянуть уставшие ноги, и боль исчезнет, исчезнет мука, исчезнет всё.

– Не смей, – шептали в уши, в разум, в сердце чьи-то сердитые голоса. – Ты – княжна. Ты – маг Жизни! Не смей сдаваться!

Но как же больно, кто бы знал, как больно! Сил никаких терпеть… никаких сил.

– Есть силы, – спорили с очевидным всё те же самые голоса. – Есть силы! Не смей сдаваться. Держись!

Лодку размывали пряди тумана, жаркий ветер срывал их с волн и бросал лицо, обдавая пылающим жаром, и слёзы высыхали, не успев пролиться, и боль терзала всё так же страшно, но как-то добрее, что ли. Кто-нибудь знает словосочетание «добрая боль»?..

Когда вечность окончилась, боль умерило до терпимого предела.

Веки поднялись сами. Резной потолок высоко-высоко, лепнина по краям, картина… прямо на потолке картина, облака и боевой единорог со всадником, копьё всадника окутано синим колдовским огнём, синие волосы летят за спиной и плащ вздулся, словно крылья…

Принц… на белом… коне… И смешно, и тревожно, и странно.

А на руке какая-то тяжесть. Не угроза, но что-то.

сЧай… устал, посунулся вперёд, уронил голову и уснул, и рука упала вдоль, а ведь держал до последнего, держал. И откуда пришло знание, что держал он так не один день и не одну ночь

Каких трудов стоило сдвинуть тяжёлую как колода кисть! Таких, что снова оживилась грызущая тело боль.

Но Хрийз всё-таки сумела приподнять ладонь и коснуться пальцами, и сЧай тут же вскинулся, вглядываясь в её лицо с тревогой и болью.

– А… а… – губы не слушались, язык тоже, но сЧай понял сам и ответил:

– Алая Цитадель разрушена, ша доми. Её больше нет.

И остаток сил ушёл на злую улыбку: я сделала это. Мы – сделали это!

Я вернулась домой.

Алой Цитадели больше нет.

***

Вечность сменялась вечностью, но проблески ясного сознания между беспамятствами стали дольше и, как бы выразиться, качественнее, что ли. Боль в такие моменты утихала, немного, но хватало и этого. Прилетал Яшка, ходил по постели, ластился, перебирал клювом волосы, и почти удавалось не вспоминать, что в том клюве – зубищи неумершего.

Пришла Ель.

Хрийз смотрела в лицо своей младшей и не узнавала: уж очень сильно Ель изменилась за прошедшее время. Стала старше, собраннее. Строже. Теперь она заплетала свои волосы в две толстых косы, в знак того, что вышла замуж и теперь не одна. Когда-то давно Млада объясняла неопытной девочке-попаданке эту символику – одна коса у девицы, две у замужней, три и больше – по числу рождённых детей.

«Тогда почему у Хафизы Малкиничны четыре косы, а детей нет?» – любопытно спросила Хрийз тогда, на что получила логичный ответ: «потому что либо дети умерли во младенчестве (так ли это, доподлинно никто не знал, даже того, рожала ли Хафиза вообще хотя бы один раз), либо с магией связано либо просто ей так нравится…» В нынешние времена обычаи уже не блюли так строго, как раньше…

– Я принесла тебе твою книгу, – сказала Ель чуть смущённо, осторожно выкладывая на постель книгу аль-мастера Ясеня. – Как взяла? О тебе рассказала, и сказала, что отнесу к тебе… Молчи, тебе нельзя разговаривать много… не трать силы. Хрийз… как же я рада… Как мы все рады, что ты вернулась!

– А… Желан…

– Не вернулся, – тихо ответила Ель, опуская голову. – Но неумершие не говорили, что провожали его за Грань. Он жив! Я знаю, я чувствую это. А ты? Впрочем, нет, нельзя тебе пока магией пользоваться! Поправляйся скорее. Нам без тебя…

Не договорила. Но всё понятно было и так. Тепло заполнило всю, целиком, пролилось по щекам слезами благодарности: Хрийз даже не подозревала, что её, оказывается, любят, что рады её возвращению, что ждут, когда она поправится окончательно.

«Ради них! – яростно сказала себе Хрийз. – Ради них я стисну зубы и перетерплю проклятую эту боль! Я вылечусь! Я встану с постели! Не ради себя…»

– А ещё – вот, – из рук Ели потекла тонкая невесомая ткань, бежевая и белая, даже на взгляд шелковистая и мягкая. – Тебе вышила… для тебя…

Сорочка. Магия Вышивальшицы, магия Жизни, – Хрийз поняла, что хорошо учила свою младшую, ни стежка с изъяном или какой-нибудь оплошностью. Хотя «учила» – громко сказано, сама же ведь не ах какая мастерица, сама училась, – по книгам, по обрывкам утраченных знаний, рьяно раскапывая в библиотеках, городской и школьной, всё, что касалось родной стихии…

– Я помогу тебе переодеться…

Переодевание обернулось пыткой, но Хрийз стиснула зубы и терпела, стараясь не терять сознание. Расслабишься на миг – провалишься в новую вечность, а сколько по времени та продлиться, кто же скажет. Может быть, и день, и два, и десять. Судя по тому, как скользили солнечные лучи по стенам, лето прошло поворот и неспешно катилось на осень.

Сколько же прошло дней до возращения? Сколько прошло после?

Но сорочка Ели принесла облегчение. Обняла разгорячённое тело, влила в душу прохладный покой. Словно после долгой, трудной дороги по летнему солнцепёку довелось встретить бьющий сквозь скалы родник с чистейшей холодной водою.

– Спасибо…

– Я сшила их несколько, вот здесь пусть полежат, – Ель сунула холщовую сумку под матрас, в изголовье. – Я приду ещё потом. Я тебе помогу!

Кровать – огромная, Хрийз не возражала против такого внезапного склада. Тем более, что от вышитых Елью сорочек тянуло родной, исцеляющей магией.

– Люблю… тебя… – выдохнула Хрийз, с трудом кладя ладонь на запястье своей младшей. – Ель… ты… хорошая…

И снова пришла боль, вместе с темнотой и беспамятством.

А очнуться пришлось от тревожно стукнувшего в сердце беспокойного страха. Кто-то был рядом, кто-то не слишком-то добрый. Хрийз хватило ума не поднимать веки, кто бы это ни был, пусть решит, что она по-прежнему без сознания. Страх корчил и выкручивал тело: девушка совершенно точно знала, что стоит ей пошевелиться, застонать, да просто приподнять ресницы, и всё, конец, безжалостный и страшный.

Как в детстве, когда боялась всего на свете – был когда-то такой вот несчастливый год, не то в четыре года, не то в пять. Напугалась чего-то, чего именно – сама забыла. Но боялась всего! И заговоры мамы не помогали. Везде чудились зловещие тени, страшные шорохи, оскаленные пасти. Может быть, и тогда приходили за душой её, но сгинули, не солоно хлебавши?

Позже, вспоминая, Хрийз поняла, что спасли её – вышивки Ели. Рубашка, которую Хрийз позволила надеть на себя, несмотря на боль адскую. Сумка, припрятанная под подушками в изголовье, в сумке были ещё две сорочки, на смену, и обе заряжены были магией Жизни от души. Книга аль-мастера Ясеня, как магический артефакт запредельной силы. Такие артефакты, как узнала потом Хрийз, обладают чем-то вроде собственного осознания, не такого, как у человека, не такого даже, как у фамильяра. Поэтому проявляют норов: одному магу дадутся в руки, а второго оттолкнут, если вообще не уничтожат или сотворят над ним что похуже, например, расколют на части душу… Собирай ту душу потом, если сможешь.

Но всё это будет потом.

Не через день, не через десять даже.

Почти через полгода, зимой, когда в окна будет биться и выть непогода, а в сердце поселится вьюга стылого одиночества. Выросла, повзрослела. Сама теперь, всё – сама…

Впрочем, тогда Хрийз ни о чём подобном даже не задумывалась.

***

Одна из вечностей закончилась спором. На повышенных голосах разговаривали двое, обе – женщины. Хрийз молча слушала: говорились страшные слова, звучали страшные, насыщенные магией, проклятия…

– Поди прочь, детоубийца! – голос тот же, что огрызался за организацию погребального костра. – Прочь поди, не место тебе, убийце, рядом с последним ребёнком правящего рода!

– Ишь, заговорила как, – второй голос глубок и неспешен, как полноводная река. – А кто про умертвие громче всех кричал?

– Я ошибалась, – ярость в первом голосе дрогнула, зная за собой оплошность, если не сказать, косяк.

– Ошиблась один раз, ошибёшься в другой.

– Да как ты! Ты!

Полный искренней ненависти птичий крик: Яшка! Даже с закрытыми глазами траектория его полёта впечаталась в сетчатку стремительной молнией. Магический спектр зрения никто не отменял: серый тусклый след неумершего развалил пылающее многоцветье магического фона надвое, как взмах ножа.

– Яшш…Яшка… чччёрт…

Из горла вырвалось лишь сипение, отвратительно, даже крикнуть как следует невозможно! Хрийз вздохнула, дотянулась до сознания фамильяра и рыкнула мыслью: «Сидеть!»

Ничего умнее в голову просто не пришло. Яшка вякнул, судя по шуму крыльев, перевернулся в воздухе, словно налетел на невидимую стену, а потом прямо сквозь плотное, тёплое покрывало бедро ощутило могильный холод, – это бешеный птиц приземлился на постель и прижался к хозяйке. Хрийз двинула руку – какая отвратительная слабость, неужели она не уйдёт уже никогда? Вот ужас-то, жить – так! Двинула руку и положила ладонь на птичью голову. Яшка заворчал умильно, подлаживаясь под хозяйкину кисть.

Добрый страж. Верный. Родной фамильяр… Не объяснить словами, но Хрийз испытала к птице огромную вспышку чувств, от благодарности до вины, – ведь именно из-за неё он стал… таким. А без него она бы не вернулась никогда. Не нашла бы дорогу.

Но мирно лежать Яшка долго не станет. Не тот характер, а теперь уже и не та сила. Хрийз и раньше не могла с ним толком справиться, а уж теперь, валяясь на постели в виде полудохлого бревна – и подавно.

– Я позже зайду, – верно оценила ситуацию обладательница первого голоса.

Шорох шагов, слабый скрип отворяющейся двери… Волна холода, прошедшая от порога. Холода, в котором легко читались снежные нотки свирепой метели. Какое сейчас время года, зима?! Но ведь нападение третичей и чёрные пещеры случились весной!

«Сколько же меня здесь не было!» – в испуге подумала Хрийз. – «Год, два? Десять? То-то Ель такая… такая… и у сЧая лысина вроде больше стала!»

– Четыре года, – устало сказал над ней второй голос. – Четвёртая зима пошла…

Время в разных мирах течёт по-разному, хотя всегда течёт только вперёд. Так значит, четыре дня на Земле – это четыре года здесь?

– При переходах сквозь междумирье происходят искажения, – невозмутимо выговорил всё тот же голос. – Вам повезло, ваша светлость. Могли вернуться через сто лет или вовсе через тысячу…

Хрийз всё же разлепила веки. Усилие, потребовавшееся для этого, почти совсем отняло последние невеликие силы. Но посмотреть на говорящую стоило.

Она узнала женщину. В длинном светлом платье, украшенном стеклянной нитью, в плате, хитро ввязанном в белые косы концами, украшенными бусинами на длинных низках. Аура из ослепительного Света, – гостья прошла инициацию этой изначальной силой, прошла давно, у юных не пылает так, что хочется зажмуриться и спрятать голову под подушкой.

Аль-нданна Весна, вспомнилось имя.

Маг-артефактор.

Одна из Верховных Хранительниц Вершины Света, храма, стоящего далеко от Сиреневого Берега, в столице Небесного Края.

Названия падали в память подобно камням в озёрную гладь, и, как те камни, порождали упругие волны. Волны приносили крохотные озарения-воспоминания: вот горянка дарит артефакт Света девочке, покупающей у неё волшебные стеклянные нити, а вот пылает в её руке меч Света в отчаянной попытке убить себя и так освободиться от наложенного Канчем сТруви запрета на смерть…

– Рада видеть вас в ясной памяти, ваша светлость, – сказала Весна, осторожно присаживаясь на край постели.

Прикосновение её маленькой ладони влило в тело силу Света. Немного, но Хрийз хватило: боль отступила ещё дальше, и можно было попытаться сесть наконец-то, упираясь спиной в подушки

– Не разговаривайте, не тратьте силы. У нас ещё будет время для бесед. Пока вам нужно окрепнуть хоть немного…

***

Аль-нданна Весна рассказала, что происходило в мире за прошедшие годы.

После того, как Алая Цитадель пала, Потерянным Землям только и оставалось, что грызться за свою собственную жизнь. Прощать им преступления никто не собирался. Но задавить гниду – то есть, дойти до столицы и установить над страной протекторат Империи, – не получилось.

Слишком истощены были силы защитников Третьего мира. Не потянули бы они полномасштабную войну на территории врага. Впрочем, у врага тоже шло не всё гладко. Едва стало ясно, что затея с восстановлением портала в материнскую империю провалилась больше, чем полностью, сторонников и авторов данной затеи быстро привели к ногтю. Они держались в том числе и за счёт угрозы из Третерумка: уж всяко за лояльность власти их ожидала награда, а их идейных противников – кара. Угроза исчезла, исчез и страх.

В Потерянных Землях сменилась власть.

– Прислали послов, – рассказывала аль-нданна Весна, ловко скручивая обычную нить в магическую стеклянную. – Когда услышали, что вы пришли в себя, ваша светлость.

– Я…

– Уважать они вас начали за ваши деяния. Вы простите меня, ваша светлость. Но я бы… я бы не сделала, того, что вы сделали. Не смогла бы.

– Мы всё равно уже умирали, – тихо отвечала Хрийз. – За нами неумершие уже приходили. Они бы сожрали нас.

Духу не хватило сказать, что Канч сТруви приходил. Его долг, она всё понимала. Почти простила. И очень боялась увидеть снова. Ведь придёт же. Рано или поздно. Не как неумерший, а как член Совета, хватит и этого. Старый князь ведь так и не вернулся до сих пор.

Аль-нданна Весна вроде бы не делала ничего такого особенного. Просто сидела рядом, просто занималась своим делом – сотворяла стеклянные нити из обычных. Хрийз знакомо было это дело, она и сама так умела… когда-то. Сейчас не взялась бы повторить, слишком мало сил у неё оставалось, дай-то небо хотя бы просто дышать, без боли. Но присутствие аль-нданны само по себе странным образом приносило облегчение.

Голова прояснилась. Отступил бесконечный гул в ушах. И даже можно было разговаривать, переводя дыхание не так часто, как раньше.

«Она меня лечит, – поняла Хрийз. – Не знаю как, но лечит. Как умеет, а умеет, судя по всему, хорошо…»

– Почему… сжечь хотели…

Молчание. Вязкое, как тёплая патока. Чувствуется, что аль-нданна отвечать не хочет. Но ответит, потому что ещё больше не хочет врать.

– После падения Алой Цитадели, – сказала она, – очень уж нежить оживилась вокруг. Буквально из земли полезла. Нежить, умертвия, подселенцы…

– Подселенцы… – прошептала Хрийз, чувствуя озноб по всему телу, от пальцев ног до самой макушки.

Горянка так это сказала… Сразу стало ясно: ничего хорошего эти самые подселенцы из себя не представляли.

– Это души, обглоданные врагом души, вырвавшиеся из недр Цитадели на свободу, – пояснила аль-нданна, не поднимая головы. – Они бродят ночами и захватывают… тела. Какие могут. Обычно – животных, птиц. Но могут и человека… Особенно если человек ослаблен, как…

– Как я, – поняла Хрийз.

– Как вы, ваша светлость. Поскольку любого подселенца питает искорёженная магами Опоры стихия Смерти, то они очень опасны. Очень и очень опасны. А способ совладать с ними всего один: Огонь и Свет. Каждая погубленная ими жизнь, будь то жизнь животного, птицы или человека, усиливает их многократно. И ничего им больше не надо, кроме как жрать и жрать, всё больше и больше. Не сожжёшь сейчас, потом пожалеешь. Если останешься в живых. Поначалу-то… жалели. Когда жертвами становились маленькие дети. Потом жалеть перестали. Патруль княжеский… бдит. С родителей-то что возьмёшь, особенно если не маги они. Поэтому…

Судя по тому, как запиналась аль-нданна, взрослая женщина, высший маг, повидавшая в жизни немало крови, в том числе собственной, дело в Сосновой Бухте с этими подселенцами было совсем дрянь.

– Решили, что ваше тело… захватил один такой вот…

– А проверить… как-то… можно было?

– Мы разделились, – отвечала аль-нданна. – Я была против, господин тБови был против. Другие… выступали за. Их мнение перевесило.

– Почему костёр потушили тогда? – спросила Хрийз.

Вопрос не праздный. Если все уверены были, что в тело княжны вошёл подселенец-умертвие, так и надо было довести погребальный обряд до конца!

– Всё изменилось, когда из огня вылетел ваш фамильяр. Он ради вас принял на себя стихию Смерти, за вами отправился через Грань… и вернулся. И Данеоль Славутич остановил…

Остановил казнь, дополнила Хрийз про себя то, что аль-нданна не решилась произнести вслух. Ничем иным это быть не могло. Казнь, замаскированная под заботу о людях. Дело было даже не в том, что Хрийз в своё время, ещё в детстве на Земле, прочитала тонны романов про средневековых королей и королей выдуманных фэнтезийных миров. Она как-то сразу и очень остро поняла, что – мешает её возвращение кое-кому, да так, что прямо костью в горле распёрлось, ни вздохнуть, ни охнуть.

Тем мешает, что единственная наследница старого князя. Тем, что выжила, когда должна была умереть. Вот ведь досада какая! Всего-то навсего оставалось аккуратно прибрать к рукам бесхозное княжество, а эта сопля, глядите-ка, выжить посмела! Объявим умертвием и спалим, от греха. Ещё славу скорбящего героя себе соберём на этом.

Гнев плеснул в душу жарким пламенем.

А они ведь ходили рядом, поняла Хрийз. Ель вовремя успела с оберегами своими! Не показалось тогда, не бред был. Ходили рядом, достать хотели, и – не могли. А может, им законность соблюсти важно. Мол, мы ни при чём, сама померла. От сердечного приступа.

«Я буду жить, сволочи! – яростно подумала Хрийз. – Я выживу! Выживу!»

И стиснула кулачки, не замечая, как ногти впиваются в ладони – до крови.

Я.

Буду.

Жить.

Вы не убьёте меня так просто.

– Вы пережили многое, – твёрдо сказала аль-нданна Весна. – Переживёте и это.

Голос её дышал такой силой, что отчаянно хотелось верить сказанному. Хрийз открыла глаза, чтобы посмотреть на горянку. С трудом, но открыла. Тело начинало потихоньку слушаться её.

Сквозь пальцы аль-нданны тянулась золотая стеклянная нить и словно бы растворялась в косо падающих сквозь узкие стрельчатые окна солнечных лучах. Виток за витком, струится по запястьям, рукавам, коленям, и в солнечном сиянии тает…

И тут же бьёт в сердце тяжёлым ужасом:

– А что если и вправду я – умертвие…

– Что вы, ваша светлость, – уверенно отвечает аль-нданна. – Ни в коем случае.

– Откуда вы знаете? – горько спрашивает Хрийз.

Умертвие. Девушка много читала о них в своё время. Искажённые, лишённые энергии души, пожирающие всё живое в пределах досягаемости. Даже не костомары, те – простые порождения Стихии Смерти. А умертвие почти всегда было человеком когда-то. Живым человеком. Со своими надеждами, страхами и сожалениями.

– Если я умертвие, то… то… то надо… прекратить…

Прекратить, пока превращение не зашло слишком далеко. И хоть страшно было даже подумать о том, что ждёт за гранью… смерть ждёт, конечно же, не стихия, а сам факт… но лучше это, чем тупое существование во вред людям и непонятно зачем.

– Вот именно поэтому и нет. Умертвие не заботится о других, оно этого не может. Не умеет. Даже если с успехом притворяется на первых порах человеком. Жить, чтобы жрать, и жрать, чтобы жить, – вот и все его заботы. С самого начала. Так что – нет. И не позволяйте никому усомниться в себе. Сами не сомневайтесь, ваша светлость, и другим не позволяйте.

– Кому – другим?

– Да есть тут… – аль-нданна повела головой, словно назойливый зуд услышала. – Много их, и у всех языки бескостные. Надо бы вам восстанавливаться скорее.

Надо, Хрийз понимала это. Лежишь в беспамятстве, а рядом зло ходит, ищет, куда и как ударить…

– А как?

– Вы – маг Жизни, ваша светлость. Направьте собственную стихию на себя саму.

Хороший совет. Знать бы ещё, как это сделать. И снова, до боли, до алых пятен перед глазами захотелось жить, не просто жить – придти в себя и встать с проклятого этого ложа! Самой переодеться. Расчесать волосы, умыться. Пройти по лестницам и переходам – вниз, на террасу, или вверх, в зимний сад… куда угодно, лишь бы пройтись!

Что имеем, то не ценим, потерявши – плачем. Мама часто повторяла эту фразу, но маленькой Христинке в солнечном сиянии детства она казалась слишком громкой. Что-то из литературы, из странной взрослой жизни, до которой пока не дотянуться, откуда-то с Марса, наверняка. А ведь, по сути, сколько счастья разлито в мире, просто так разлито, даром, – жить в здоровом теле, с которым не случается ничего страшнее синяка, царапины да сопливого носа по осени. Но не замечаем и не видим, и ещё чем-то недовольны.

Дорого бы отдала сейчас Хрийз за то, чтобы подняться, даже не встать, просто сесть, опереться о спинку кровати, по своей воле, без посторонней помощи и без того, чтобы в глазах не потемнело от боли до полной потери сознания!

Направить силу на себя саму… Но как?

– Вам нужен ваш раслин, – невозмутимо пояснила аль-нданна, ни на миг не прерывая своей работы.

Раслин… Хрийз вспомнила, как все ругали Тахмира за то, что тот дал ей слишком сильный для девочки-попаданочки артефакт. От него и впрямь было немало неприятностей, пока училась обуздывать свой дар. Но сейчас не в даре даже дело.

В общем состоянии.

– Может сжечь, – ответила на невысказанный вопрос горянка. – Но может и помочь.

– Где…

– У господина тБови. Может быть, у вас получится его убедить. У нас с Хафизой не вышло.

Хафиза Малкинична. Память вырвала из небытия образ: строгое смуглое личико целительницы, четыре синие косы с вплетённой в каждую узорчатой лентой, сердитый голос: «У тебя мозг в черепе или один только межушный ганглий»?! Как хорошо, что Хафиза Малкинична жива! Сосновой Бухте нужен целитель такого уровня…

Ещё Хрийз вспомнила, что Хафиза была голосом старого князя, он ей доверял… а раз князя сейчас здесь нет, то…

Голова поплыла, пытаясь уложить на полочки информацию. Нет, об этом лучше подумать потом.

– А мой нож… – вспомнила Хрийз. – Он у меня был! Я могла им бить… и била…

Подробности страшного боя с Рахсимом ускользали из памяти, описать их навряд ли смогла бы сейчас. Но помнила, как клинок превратился в меч Света, – прямо в руке выросло пылающее остриё… и Хрийз остро, очень чётко вспомнила холодноватую тяжесть страшного оружия, вкус заключённой в нём громадной силы, реакцию врага, внезапно налетевшего на серьёзное сопротивление – вместо ожидаемой игры в кошки-мышки, где мышка – Хрийз, конечно же. {Материал} для чудовищных его артефактов, сосущих силу из заключённых в них душ.

– Он с вами, ваша светлость, – отвечала аль-нданна.

– Как? Нет же ничего…

– Это инициированный клинок, – пояснила женщина. – Магический, если так понятнее. Он разрушается лишь вместе с гибелью владельца… И он побывал за Гранью вместе с вами. Конечно, никуда он не делся! Он рядом. Он у вас.

– Где…

– Вам надо проявить его.

– Господи, как! – воскликнула Хрийз, страдая. – Вообще не чувствую ничего! Магия недоступна!

– Лучше, конечно, сначала получить обратно свой раслин, – сказала аль-нданна Весна. – Но если не получится, то пытаться всё равно стоит. Времени мало. Вы – совсем одна, бедная моя девочка. Вы должны суметь постоять за себя, даже если рядом нет никого доброго. Вам нужно оружие!

Хрийз закрыла глаза, переживая очередной приступ дурноты. Боль выпустила цепкие когти, пытаясь отобрать сознание. Но не сейчас, когда звучит такой разговор! Ещё немного, и аль-нданна Весна скажет что-то очень важное! Ещё немного. Совсем чуть-чуть…

Но этого времени у Хрийз и не оказалось. Шаги она услышала, когда гости ещё только поднимались по лестнице к двери комнаты. Тяжёлые мужские шаги, и более лёгкие, женские. Была в них угроза, но не явная, а словно бы прикрытая тяжелой дорогой тканью, чтобы не светиться перед каждым, кто имеет глаза и уши. Так ещё изъяны в стенах скрывают – пышными коврами, мозаикой, зеркальными вставками, картинами и гобеленами. Дыру, через которую так легко просунуть дыхательную трубку и плюнуть в жертву смертельным ядом.

Яшка злобно зашипел и со зловещим шелестом распахнул свои громадные крылья, – от него тут же пришла волна сухой, тускло отсвечивающей в магическом фоне мертвечины. Пройдя через инициацию, бешеный птиц тише не стал, но бросался теперь с умом. Изощрённее. Его куда сложнее стало держать теперь в узде и порядке.

– Вот, посмотрите, – раздался в комнате сердитый голос Сихар, узнала наконец-то, это – Сихар… – Вы только на это безобразие посмотрите! Во-первых, она, – запредельная ненависть в адрес невозмутимой аль-нданны. – Во-вторых, полностью септическая птица, да ещё и мёртвая! Это пернатое жрёт одни бесы знают, что именно! И клюв не чистит.

Яшка гневно заорал: «сейчас я покажу тебе кто тут септический и кто мёртвый!» Хрийз двинула руку и накрыла фамильяра ладонью: «Сидеть!»

Мысленный окрик едва не вынес сознание на обочину, отдыхать. Неимоверным усилием воли девушка удержалась в реальности.

Сихар не хочет зла, хотя видеть её неприятно. Это именно она оправдывалась за погребальный костёр, теперь Хрийз помнила отчётливо. Её голос. И уверенность в своей правоте.

– Я… не… умертвие, – выдохнула Хрийз, отчего-то важным показалось сообщить именно это. – Яша… мёртвый. Я – нет.

сЧай присел рядом на краешек кровати, взял за руку. Долго держал, согревая ледяные пальцы своим теплом.

– Я знаю, ша доми, – тихо сказал он. – Я знаю. Но тебе нужно лечение. Сихар здесь именно за этим. Поэтому прости, твоя птица немного поспит.

– Нет… Не надо!

Но с губ сорвался лишь комариный писк, на большее была сейчас уже не способна. По комнате прошла волна магии, ударила в Яшку, и тот обмяк под рукой, посунувшись головой в одеяло.

– Нет!

Боль взорвала голову и унесла в очередную вечность.

Очнулась с трудом, как после долгого, тяжелого нездорового сна. Привычная боль тупо грызла тело. И слабость буквально вдавливала в постель. А ведь вроде уже могла шевелить руками хотя бы! Сгибать ноги в коленях. Слабое утешение, но оно было, а теперь ушло.

Неужели это навсегда?! Лежать такой вот колодой… сколько? Год, два, всю жизнь?! Ужас опалил своей безысходностью. Но все попытки двинуть хотя бы одним окаменевшим пальцем закончились новым беспамятством.

Приходила Сихар. Расчесывала гребнем длинные волосы – как они отрасти-то так успели за четыре беспамятных года, уговаривала терпеть и бороться. Терпеть получалось, а вот бороться… Силы таяли, как снег по весне.

Хрийз начала бояться спать. Вот так уснешь и больше никогда не проснешься. Даже на грани. Да, душа бессмертна, она родится снова где-то еще. Но это будет уже не Хрийз, и, к слову говоря, не факт, что вообще девочка. О случаях, когда приходила память прошлых рождений, разбуженная особым ритуалом, девушка читала когда-то в одной из библиотечных книг. Бывало, к мужчине приходила женская память, бывало, наоборот. Души, не сошедшие в мир, не имеют пола… Почему – Хрийз так и не поняла.

Но весь мистический опыт обоих миров – Третьего и Земли – свидетельствовал об этом недвусмысленно и четко. Если вспомнить религии Земли, там тоже встречались прямые указания на подобное свойство бестелесного существования.

Ум за разум заходил, когда дело касалось таких высоких материй. Хрийз решила пока не задумываться, хотя вопрос громоздился на вопрос. Не у Сихар же спрашивать! Она вряд ли знает.

А если знает, не скажет.

От Сихар словно веяло неким холодом, не позволяющим разговаривать с нею так, как можно было говорить с аль-нданной Весной, например. Может быть, требование усыпить Яшку так подействовало, Хрийз не знала и не собиралась знать. А еще ей стало казаться, будто Сихар нарочно подгадывает так, чтобы все, приходящие к больной княжне, заставали ее спящей.

На любой вопрос о Лилар, Ненаше, Ели следовал один и тот же невозмутимый ответ:

– Они были здесь, когда вы спали, ваша светлость.

Продолжить чтение

Другие книги автора