Читать онлайн Аромат идеала бесплатно

Вместо пролога

– Зажги свечу и посмотрись в зеркало.

– Там всего лишь стареющая женщина.

– Замечательная женщина с признаками старости и тоски. Но ты отличаешься кое-чем от других женщин твоего возраста.

– На меня некому смотреть с восхищением?

– Некому смотреть с печалью. Может быть, красота и ушла. Она вообще недолговечна. Мужчине не всегда нужна красота, как и мудрость. В этом мужчина сродни темному ангелу, заглядывающему тебе через плечо. Мужчина ищет в женщине не красоту. Она ускользающая, понимаешь? Ее можно искать всю жизнь, но так и не найти. И не ум. И даже не нежность.

– А что же?

– Особенность, индивидуальность. Неповторимость. То, за чем можно побежать, не оглядываясь. То, ради чего можно положить голову на плаху.

– Но какое это имеет отношение ко мне?

– Ты все еще не поняла. Твоя особенность не в красоте. Ты была не слишком красивой и в молодости. Кроме глаз, в которых бушуют вселенные, люди ничего и не замечали. Ничего больше и не нужно было.

Вообще-то у женщины нет возраста. Мужчина, который это понимает, уже больше, чем животное. И даже больше, чем человек. В нем просыпается дьявол, который один постиг премудрость красоты.

А красота переменчива. Она похожа на увядшую розу.

Нет ничего прекраснее запаха розы поздней осенью. Последней розы. Когда отцвели все другие цветы, опали листья. А те, что остались, сияют золотом и пахнут тленом. Все уже спит или почти спит. Только она, странная поздняя роза, такая поблекшая, осунувшаяся от первых утренних морозов, все еще стоит, гордая, потрепанная и умирающая.

Она пахнет так сладко, что в груди болит, так тревожно, что ощущаешь приближающуюся беду. Ее тонкий аромат вызывает слезы, а сморщенные опадающие лепестки – печаль.

Но мне не жаль ее, девочка. Я люблю ее больше других цветов. Я забыл о них о всех. О горячем лете и утреннем дожде. Об ароматах сада, пахнущего яблоками, медом и полынью. О пестрых бабочках, гордых гусеницах и беспокойных пчелах. О зеленой, пахнущей росой, траве. Я забыл о них. Все потеряло смысл. Все утратило значение. Я стал этой розой. Я слился с ней, растворился в ее жизни, отдав ей свою.

Я чувствую горький запах осени и холод рассвета, который укорачивают жизнь еще на один день. Я считаю рассветы, как когда-то считал только годы. Я слышу тихие шаги садовника, вижу его задумчивые глаза, когда он склоняется над нами, печально качая головой. Он даст нам отцвести, а потом срежет. Он тоже чувствует этот запах. Стоит, подолгу вдыхая его вместе с запахом горечи и прелых листьев. Но, как бы он не был терпелив, он все равно придет, чтобы убить. Он убьет нас обоих, но мне будет больнее, чем тебе, потому что я возьму твою боль.

Я возьму твою боль и превращу ее в новый рассвет, новую зарю, которая никогда не угаснет. В розовые краски на лазоревом, в желтое и золотое, ослепительно белое и глубокое синее.

Мы вырастем в далекой стране, где травы нежно-голубые, а небо высокое и синее. Где белого больше, чем золотого. Где нет никаких других цветов. Я создал этот мир для тебя. Тебя одной.

Мир, где я смогу любить тебя.

Где тебе никогда не будет больно.

Где нет садовника и нет докучливых насекомых, портящих твою красоту.

Где нет морозов и въедливых туманов.

Где дождь сладкий как мед.

Где ангелы и светила придут, чтобы посмотреть на тебя и поклониться тебе.

Они будут петь тебе песни и рассказывать сказки.

Они станут танцевать вокруг тебя, когда тебе будет весело, и плакать с тобой, когда ты будешь грустить.

Они будут любить тебя.

И никто никогда не упрекнет тебя в том, кем ты была.

Я искупил тебя.

Я вошел в твою жизнь, чтобы сделать ее своей. Я читал в твоих глазах то, что никто никогда не мог прочесть, и твоя тайна давно стала моей тайной.

Не бойся ничего.

Жизнь пройдет, но она всего лишь жизнь эмбриона, который еще не родился. Твои морщины ничего не значат для меня, как ничего никогда не значила твоя красота.

Я вижу, как сияет свет, как струится в прохладном воздухе аромат, как умирает моя печаль, такая давняя, такая древняя, такая неистребимая. Она так давно со мной, что стала частью меня. Она почти превратилась в отчаяние, когда я встретил тебя.

И она растаяла скорее, чем первая изморозь на траве.

Глава первая. Комната с синими цветами

Часть 1. Женское начало вечности

– Не делай этого.

– Почему?

– Это слишком тяжелое испытание. Ты к нему не готова.

– Я не понимаю.

– Ты еще мало знаешь, и правда может причинить тебе вред.

– Я постараюсь выдержать.

– Твой мир изменится. Все твои знания и представления о нем изменятся безвозвратно.

– Но мне нужна правда. Я не могут так больше. И готова принять то, что она несет с собой.

Молчание.

Темнота.

Небольшая темная комната возникла из пустоты. Я не видела стен, но чувствовала их. В центре на большом прозрачном кубе стояла высокая ваза из матового белого стекла с темно-синими цветами. Они казались совсем простенькими, эти цветы на изящных, с множеством темных листьев, высоких стеблях. Похожие на нераспустившиеся лилии, они густым синим облаком нависали над кубом.

Я потянулась к ним и коснулась хрупких головок. Цветы начали раскрываться медленно и грациозно, наполняя комнату хрустальным синим светом. Они только напоминали лилии. Это были чужие цветы. Они не принадлежали ни одному из миров, которые я знала. От них исходило прохладное чувство отстраненности, ни доброе, ни злое. Я не почувствовала ответного трепета, когда касалась их.

Цветы были другими, и я не понимала их.

Едва я отошла от куба, во мраке, плавающем за пределами комнаты, загорелась белая звезда. Свет, сначала далекий, стремительно ширился, наконец, вспыхнул, совершенно ослепив меня. Он погас также внезапно, как возник, оставив после себя синий туман, в котором плавали искры белого. Одна из стен комнаты превратилась в темно-синий кристалл, излучающий свет— всего лишь тонкая преграда, отделяющая меня от правды, которую я искала.

Я вошла в синеву. Она закружилась, раздела и поставила меня обнаженной и беспомощной перед тем, что скрывалось за нею. Я погрузилась в незнакомый мир, который не оттолкнул, а обнял меня.

– Кто ты? – спросила я синеву.

– Ты зовешь меня правдой, другие зовут Идеалом. Второе мне больше подходит. Я —то, к чему стремятся все, кого ты знаешь.

– У тебя женский голос.

– Все, что создает и рождает в этом мире, имеет женское начало. Это признак не пола, а состояния. Создавать что-либо новое, изменять и совершенствовать —дело женского начала.

– Мой Отец – мужское начало.

– Но создала его я, как и всех, подобных ему. Слово «душа» тоже женского рода, потому что она рождает чувства, изменяя себя. А ведь душу создал твой Отец.

– Мой Отец, его братья… Они ищут тебя и надеются, что когда-нибудь это произойдет, и они станут счастливыми.

– Этого никогда не случится.

– Но почему? Почему ты отталкиваешь их?

– Дело не в этом. Мы никогда не поймем друг друга, никогда не найдем общего языка. Я – другая, не такая, как они. Все их представления о мире, чувствах, таких, как добро и зло, доброта и жестокость, сострадание и ненависть для меня не существуют и ничего не значат. А мои представления, мои цели ничего не значат для них. Это похоже на отношение между травинкой и солнцем. Травинка живет солнечным светом, но солнцу нет до нее никакого дела. Оно излучает свет не потому, что он нужен травинке, а потому, что этого требует его существование. Его потребность – излучать свет. Моя потребность —рождать новые миры и новые жизни, таких как твой Отец и похожих на него. Или убивать их, чтобы родить новых существ и новые миры.

– Почему ты говоришь со мной, а не говоришь с ними?

– Конечно, ты еще мала, но ты не такая, как они. У тебя есть Отец. Но есть и я.

– Ты моя мать?

– Я —твоя мать. Но не только это. Ты – часть меня, точнее сказать, моя копия. Я словно раздвоилась, и теперь не одна, а нас двое. Это я отправила тебя в мир, где ты родилась.

– Зачем?

– Чтобы ты уничтожила его.

– Я должна буду убить этот мир? А мой Отец? И остальные…Как я могу?

– Они умрут, но ты снова возродишь их, только они станут иными и будут жить в другом мире.

– То, что ты говоришь, мне тяжело принять. Зачем мне другой мир? Я не могу найти себе места даже в этом.

– Потому что он тебе чужой. Кроме того, твой Отец чересчур балует тебя. Ребенок, который играет со спичками, может привести к пожару. Ты создаешь вокруг себя пустоту, потому что он тебе все позволяет. Твои прихоти несут гибель и разрушения, и тебя боятся, потому что не знают, что от тебя ждать.

– Ты хочешь изменить это?

– Я не стану вмешиваться, раз он считает это правильным. Он не дорожит этим миром, который все равно идет к гибели.

– Но я никому не хочу зла, и не стремлюсь к злому.

– Тебе следует знать еще кое-что. И белый король, и черный король —одиозные фигуры. Они всего лишь фигуры на шахматной доске, где есть только один игрок —твой Отец. Он играет сам с собой, переставляя королей и пешек, и разворачивает доску, когда приходится делать очередной ход. Он —единственный, кто действительно играет. И он хочет научить играть тебя. Только твой Отец знает, почему белые отступают, а черные наступают.

– А ты можешь сказать?

– Об этом тебе лучше спросить у него.

– Он не говорит.

– Вероятно, считает, что ты еще к этому не готова. Поэтому понемногу приучает тебя к правде.

– Но ты ведь знаешь, можешь сказать?

– Знаю, конечно. Черный король не боится жертвовать собой и своими пешками. А белый король не хочет жертвовать своими. Для черного короля безразличны не только чужие души, но и своя собственная. Он стремится получить то, чего желает, любой ценой, даже ценой собственной жизни. Белый король не может отдать ни одной души из тех, которые надеются на него, и защищает их до последнего. Поэтому он тесним на шахматной доске черным королем.

Теперь ты понимаешь? В этой игре нет места человеку, человеческой душе. Это игра ангелов. Но для того, чтобы фигуры на доске ожили, чтобы они говорили, действовали, воевали, отстаивали свои позиции, нужно еще кое- что. Как ты считаешь, действительно ли любовь, чувства управляют этим миром?

– Да, я так думаю.

– Ты ошибаешься. Этому миру нужна жертва и жертвенник, на котором ее принести. И эта жертва – души человеческие, а жертвенник – шахматная доска. Души приносятся в жертву, и их кровь, падая на доску, орошает с ног до головы королей и пешек, и они оживают, начинают говорить и двигаться. Это единственное, для чего существуют души человеческие, единственное их предназначение.

– Но зачем Отцу эта игра?

– Он хочет узнать, кто выиграет партию. Для него обе стороны имеют равные шансы. Он говорит черному королю то же, что говорит белому, и оба короля знают о том, что он их любит. Ни один не имеет преимущества перед другим. Эта шахматная партия идет в одной лишь маленькой вселенной, частичке мира твоего Отца. В каждой такой частичке идет своя шахматная партия, потом победители играют с победителями – такой себе шахматный турнир мирового масштаба. И любопытно узнать, кто же все-таки окажется лучшим.

– Что теперь со мной будет?

– Ничего. Я буду присматривать за тобой. Ты еще мала и не знаешь, как пользоваться своей силой. Я дам тебе защиту.

– От чего?

– Ты чересчур чувствительна и болезненно воспринимаешь окружающим мир. Моя защита сохранит твои чувства, но снизит восприимчивость.

Что-то вспыхнуло, и я снова оказалась в комнате с цветами. Рядом со мной возник прозрачный, в человеческий рост, куб. Внутри куба загорелся свет, и я увидела, что там рождается живое существо. Потом прозрачные стенки медленно растворились в воздухе, остался только темный шершавый кокон, повторяющий очертания человеческой фигуры. Куски кокона, словно части темного дерева, стали опадать, внутри загорелсяя золотой свет. Потом свет стал медленно гаснуть, застывая на человеческой фигуре.

Существо имело сходство с человеком, но лицо только отдаленно напоминало человеческое. Оно подняло голову и посмотрело на меня. Потом оно заструилось, стало менять облик, обретая формы и черты тех, кого я знала и помнила, лица ангелов и демонов, людей и других существ. Это странное существо читало в моей душе, как в открытой книге, всю мою жизнь, и проживало ее вместе со мной.

Мне стало неловко. Я не чувствовала к нему никакой симпатии.

– Его зовут Ас. Он теперь всегда будет с тобой. Он станет охранять и защищать тебя.

– У меня много друзей, они делают то же самое.

– Не то же самое. Они – только присягнувшие. У них есть свои представления, и они могут самостоятельно действовать без твоего ведома. Ас —твой и только твой слуга. Он знает только тебя и будет слушать только тебя.

– Но как он поладит с остальными?

– Не волнуйся.

– Он не такой, как они.

– Это и хорошо.

– Я устала. Но мне нужно так много узнать у тебя.

– Мы еще увидимся, а о том, что тебя волнует, ты можешь спросить своего Отца.

Синяя комната и синие цветы исчезли. Я собирала себя по кусочкам на любимом берегу.

– Отец?

– С тобой все в порядке. Просто ты немного устала.

– Ты все знаешь.

– Конечно. Тебе нужно подружиться со своим новым знакомым.

– Он кажется таким чужим. Мне неуютно рядом с ним.

– Постарайся поговорить и понять его. Он здесь.

– Где?

– Иди вдоль берега и увидишь его.

Он поднял меня, мой Отец, поставил на ноги и отряхнул брызги с моей одежды. Я чувствовал его доброту, любовь и жалость. Так поправляют одежду и волосы, расправляя складки покрывала, и целуют любимое дитя. Я была снова рядом с ним. И я любила его.

Успокоенная, я пошла вдоль берега к одинокой фигуре, сидящей у кромки прибоя. Мужчина увидел меня и поднял смеющееся человеческое лицо. Большие ясные глаза, светлые вьющиеся волосы, молодое сильное тело – он был красив и легок, и в нем не осталось ничего от существа из синей комнаты. Я молча села рядом с ним на теплый песок. Он расправил складку на пушистом белом свитере и стряхнул пушинку с тонких светлых брюк.

– Я приобрел облик человека, – сказал Ас, – думаю, тебе он будет наиболее приятен.

– Ты в самом деле теперь всегда будешь со мной?

– Это так.

– Кто ты? Ангел?

– Нет. Твое представление об ангелах очень поверхностное. Ангел —широкое понятие. Если ты хочешь сравнить меня с ними, то я более всего похож на тех из них, кто в состоянии самостоятельно развиваться, мыслить и совершенствоваться.

– Первородные?

– Да.

– Ты родился, как они?

– Как и они, я родился взрослым. И это большое благо по сравнению с человеческой душой.

– О чем ты говоришь?

– Родиться взрослым – значить проснуться однажды с грузом знаний и мудрости, которые ты приобрел без боли и ошибок, шишек и страданий, которые сопровождают человека по пути к взрослению. Можно идти вперед без груза досадного и печального опыта, который превращает ребенка во взрослого. Это очень трагическая судьба – человек обречен стать взрослым, перерасти в себе ребенка.

– Но он действительно не может оставаться ребенком.

– А что делает ребенка взрослым? Горестное знание об ошибках, обидах и предательстве мира, в котором он живет. Он понимает, что мир не так хорош, как ему казалось, и это разочарование, горькое понимание, приводит его к взрослению. Но если бы в мире было меньше боли, злобы, печальных истин, если оградить от всего этого ребенка, вырастет ли он в том смысле, что станет ли взрослым? Он вырастет физически, но останется ребенком, которого не коснулась мрачная сторона жизни.

– Значит, ангелы рождаются взрослыми.

– У ангелов нет детства, но ангелы все разные. У каждого свой опыт и свое назначение.

– А каково твое назначение?

– Защищать и охранять тебя. И говорить с тобой, рассказывать тебе то, что ты должна знать, учить тебя управлять своей силой.

Он встал, стряхивая песок с брюк, и засмеялся, заражая меня своей светлой радостью. С удивлением я заметила, что лед между нами растаял. Он мог стать мне братом или другом, если бы я не знала, кто он на самом деле. Но теперь это не имело значения.

– Тебе надо возвращаться, а я пойду знакомиться.

– С кем?

– С твоими друзьями, теми, кто идет с тобой, сопровождает тебя в дороге. Нам ведь придется проводить вместе много времени, и я хочу подружиться с ними.

Часть 2. Я— тишина

Тихий мелодичный звон миллионов хрустальных капель.

Стеклянный дворец, легкий, изящный и хрупкий возник из пустоты. Я долго шла по узким извилистым коридорам, стараясь не касаться тонких стен, которые, казалось, могли рассыпаться от моего прикосновения. Они ни вели никуда, переплетаясь бесконечным кружевом хрусталя и света, и я подумала, что заблудилась. Неожиданно лабиринт закончился просторным светлым помещением. За моей спиной с тихим шорохом задвинулась прозрачная перегородка – я оказалась взаперти.

Комната представляла собой стеклянный конус, в высоких стенах которого имелось множество углублений разной величины и формы. Сверху лился ярко-белый свет. Центр комнаты занимал светло-коричневый круг.

Я стала на круг, не задумываясь. Только я это сделала, стены комнаты начали вращаться ярусами, причем в разные стороны. Пол тоже пришел в движение. Круг, на котором я стояла, поворачивался в одну сторону, остальная часть пола – в другую. Движение ускорилось, мир замелькал и закружился. Когда круг приподнялся над уровнем пола, с потолка, едва касаясь стен, по незаметному желобу стала спускаться огромная, сверкающая радугой, прозрачная змея. Она мягко обвилась вокруг основания круга, укладывая кольца друг на друга, сокращая их диаметр. В какой-то момент я увидела ее плоскую голову – и живой конус сомкнулся надо мной.

Наступили мягкие голубые сумерки. Сказочный замок за моей темницей рухнул с печальным звоном. Я вслушивалась в этот звон, сначала оглушительный, потом тихий, плачущий, пока не наступила тишина. В этой тишине не было ничего, кроме голубого света, который, медленно разгораясь, набирал синевы. Стены стали отступать, раздвигаться. Новый мир принимал меня, открывая все новые и новые пространства, давая возможность полюбоваться им. Я понимала, что за окружающими меня стенами все осталось по-прежнему, но это новое, незнакомое влекло и завораживало.

Синий-синий свет.

– Мама?

– Да. Мы ведь не договорили с тобой.

Синева расступилась. Исчезли потолок, пол и стены моей темницы, а синева все расступалась и расступалась, бесконечная и грациозная. Каждая ее частица сияла чисто и глубоко, разреженная и наполненная одновременно. Эта материя отличалась от материи нашего мира – в ней отсутствовала пустота и совсем не было смерти.

– Какая ты?

– Хочешь знать, из чего я состою? Или что я есть? Я не слово, и не желание, и даже не чувство. Я не ненависть и не любовь, хотя меня заинтересовала любовь и некоторые другие ощущения, которые ты принесла с собой. Мне хочется подобрать определение, понятное тебе. И это определение —тишина.

Я —тишина, и это моя суть, то, что лежит в основе меня. Тишина и одиночество —из них родилась я, потом уже твой Отец и его братья, и другой мир.

– Значит, их мир – не единственный?

– Это не так. Их мир – единственный, если можно так выразиться.

– А ты —то, что его породило.

– Я то, что его породило.

– А что определяет твою суть?

– Мою суть? Глубокий эгоизм. Удивлена? Что же может определять существо, единственное в своем виде? Я – одна. Я – единственная. Так о ком же мне заботится, как не о самой себе?

– Я не понимаю тебя. Разве ты ничего не чувствуешь по отношению к тем, кого создала? Ни любви, ни привязанности, ни заботы?

– Ничего. С какой стати? Сегодня они есть, а завтра их не будет. На их смену я создам других. Почему я должна заботится о них, какая мне от этого польза?

– Ты могла бы многому научиться у них. Несмотря на то, что они твои создания, они не такие, как ты.

– А ты —мое дитя —тоже не такая, как я? Разве я не создала тебя своей копией?

– Я не могу быть такой как ты. Этом мир – мой дом. Там мой Отец, и я люблю Его. Он научил меня всему, что я знаю и умею. И Он научился любить. Почему бы и тебе не последовать Его примеру?

– Ты хочешь попытаться научить нас понимать друг друга? Стать мостом, соединяющим нас?

– Разве это невозможно?

– Не знаю.

– Ты говоришь: «Не знаю»?

– Это не искусственный мир, не физический мир, в котором слова и поступки предрешены заранее. Здесь нет ничего, связывающего чувства и желания, нет определенной, четко ограниченной дороги, по которой должно идти. Здесь ничего не предрешено. Я говорю: «Не знаю», потому что не предвижу своих чувств и поступков.

Ты будешь приходить ко мне. Нам нужно о многом поговорить. Я хочу, чтобы ты рассказала мне обо всем, что испытала и чувствовала, что происходит с тобой и вокруг тебя. Я хочу, чтобы ты рассказала мне о любви, о боли, доброте и сострадании – чувствах, которые наполняют мир, в котором ты живешь. И еще о красоте. И смерти. Может быть, я смогу понять, что такое любовь, и тогда тебе не придется терять тех, кого ты любишь. Я не стала бы помогать распускаться цветку, если бы не видела правды в твоих словах.

Вспыхнул свет. Раскрылись темно-синие лепестки.

Часть 3. Творцы совершенного

Темная башня плавала в тумане. Я коснулась пальцем серого камня, мшистого, зеленоватого от сырости и очень старого. Части кладки, неодинаковые, неровные, так плотно прилегали друг к другу, что выглядели единым целым. Башня оказалась частью какого-то строения, от нее стена разбегалась под прямым углом и исчезала в тумане. Вдоль стены тянулась каменная дорожка, но она оказалась слишком узкой, чтобы идти по ней. Кроме того, то, что жило за стенами, могло быть древним и опасным.

Отвернувшись от башни, я посмотрела по сторонам. Сооружение располагалось в центре равнины, покрытой высокими холмами со странными, одинаково круглыми, вершинами. Они одиноко возвышались над туманом, который накрывал равнину плотным одеялом и переливался желтым, голубым, лиловым, кирпичным и зеленым. Над всем преобладал жемчужно-серый. Смешиваясь с другими цветами, он превращал равнину в нежную, мерцающую перламутром, радугу. Неожиданно краски вспыхнули и засверкали ярко и весело – в разреженные волны радужной реки упали первые капли утреннего света.

Утренний свет.

Завороженная, повинуясь голосу красок, я шагнула в сторону холмов. Неожиданно кто-то окликнул меня сзади. Вздрогнув, я оглянулась. На каменной дорожке стояла белая фигура, слишком яркая в этом мире полутонов.

– Ты уйдешь даже не узнав, что там, за стенами? – произнесла фигура тихим, но очень ясным голосом.

Я и не подумала отвечать. Отуманенная музыкой красок, я неосторожно потянулась к капюшону белого плаща.

– Нет, нет. – Фигура поспешно отстранилась. – Этого не надо.

Я не видела ни лица, ни глаз своего собеседника, поэтому доверилась не зрению, а чувству. Ангел держал в руках сребристый предмет с округлыми изгибами.

– Возьми это.

Он протянул мне предмет.

– Похоже на коромысло.

– Я знаю. Женщины твоего народа носят на таком воду. Кое-кто использует его как бремя, одевая на шею. Но у него есть и другое назначение. – Я молчала, ощупывая гладкую, шириной с человеческое запястье, гнутую поверхность. – Иди за мной.

Мы сделали всего несколько шагов вдоль стены, когда перед нами выросли ворота. Впрочем, вряд ли можно назвать воротами огромное каменное сооружение в форме круга, в центре которого сходились острые треугольные пластины из серого металла. Ангел коснулся каменной кладки ворот, пластины разошлись от центра к краям и исчезли в стене. Внутри круга танцевал серый вихрь, плотный, как резина. Ангел отошел в сторону, и я шагнула вперед, прижимая коромысло изогнутой частью к себе. Небольшие округлости по краям коромысла, которые в человеческом варианте являлись бы крючками для ведер, вошли в какие-то пазы в каркасе ворот. Послышался отчетливый щелчок – и меня потянула внутрь с огромной силой. Если бы не коромысло, за которое я держалась как за перила, вихрь, вероятно, убил бы меня.

Когда движение прекратилось, я обнаружила, что стою в громадном пустом холле. Здесь господствовал серый цвет— сквозь густой туман едва различались колонны, широкая лестница и плиты пола из грубого темного камня. Мой провожатый тоже находился здесь, сияя как электрическая лампочка. Он взял у меня коромысло-ключ и положил его в углубление в стене, которое тут же закрылось.

– Что теперь?

– Иди по лестнице. Наверху тебя ждут.

– Кто ждет?

– Иди, и да сбудется то, что должно сбыться.

Молча выслушав странное напутствие, я пошла по лестнице, которая вилась вдоль стены. Меня смутили ее странные ступени с очень широким шагом – подняться, сделать четыре шага, снова подняться, сделать еще четыре шага, и так далее. Я поднималась очень медленно, озабоченная лестницей, и не смотрела по сторонам. Лестница закончилась узким мрачным коридором. Влево и вправо расходились залы, тонущие в темноте, а впереди светился прямоугольник открытой двери. Я пошла вперед и спустя мгновение оказалась на балконе, за которым переливался яркий золотой свет.

У перил стояла фигура в белом. Я замешкалась у входа – по обе стороны двери возвышались огромные статуи из светло-серого камня. Левая изображала человеческое существо в высоком прямоугольном головном уборе, которое сидело, подогнув под себя ноги. В руках статуя держала голубя с хвостом павлина. Правая представляла человека, закутанного в широкий плащ с капюшоном, который протягивал вперед правую руку тыльной стороной вверх. Я заглянула в неплотно сжатый кулак – в центре ладони темнел круглый знак с какими-то символами. Обе статуи, высотой в два человеческих роста, были выполнены так искусно, что я поначалу приняла их за живые существа.

Пока я рассматривала статуи, существо молчало. Но едва я ступила на гладкий пол балкона, оно заговорило:

– Иди вперед. Тебя уже ждут. Все давно собрались.

Гулкий и низкий голос отскакивал от пустоты и не поглощался ею.

–Ты проводишь меня?

– Я только вестник, предупреждающий. Ты пойдешь одна.

Существо указало на сияние.

Наученная опытом посещения подобных мест, я подошла к перилам и, не очень удивившись, прошла сквозь них. Золотой свет стал менее ярким, превратившись в слабое свечение. Я стояла в огромном зале из пористого серого камня перед широким коридором, из которого лился свет, на этот раз белый. Выход из зала перегораживала толстая цепь, висящая на стержнях, венчаемых круглыми шарами. Я сняла с шара одно из звеньев, осторожно положила цепь на пол и пошла вперед.

Коридор привел меня в маленькую комнату, выложенную светлым камнем, в которой едва помещались двенадцать существ. Они сидели на широких белых скамьях – шестеро у одной стены, шестеро у противоположной. Посередине оставался узкий проход, где я едва могла пройти, не задевая сидящих. Под черными плащами с широкими рукавами и низко надвинутыми капюшонами угадывалась белые одежды, плотно облегающие все тело, в том числе голову. Их поразило какое-то горе – некоторые тихо плакали, закрыв лица руками. С трепетом вступив на черную дорожку из ворсистого материала, начинавшуюся у входа, я неловко прошла мимо них к арочному проему в другом конце зала.

Дорожка привела меня в темный коридор. Почти сразу я повернула налево и стала подниматься вверх по широкой витой лестнице, очевидно, не знакомой с законами притяжения.

На очередном повороте я приостановилась – на каждой ступеньке по обеим сторонам лестницы стояли высокие воины. Их черные акетоны и широкие брюки были изготовлены из той же ткани, что и дорожка, а лица скрывали черные маски. Завидев меня, воины подняли широкие изогнутые мечи и направили их в мою сторону. Сначала мне показалось, что они не пропустят меня. Поколебавшись, я пошла вперед. По мере моего приближения, воины разворачивались в мою сторону, сгибая в локте руки, держащие мечи, а когда я прошла мимо первых из них, то услышала лязг за спиной. Оглянувшись, я увидела, что они опускают мечи, перекрещивая их друг с другом. Я прошла несколько этажей под странную песню мечей. Наконец, дорожка закончилась у высокой белой двери. Я открыла ее и вошла в ослепительный свет.

В белом зале находились ярко-золотые существа. Я не могла определить их форму, она постоянно менялась.

– Подойди, – сказал низкий мелодичный голос, и я, совершенно ослепленная, пошла ему навстречу.

– Протяни руки, – продолжил голос, и я без всякого возражения протянула руки.

Кто-то взял мои руки в свои. Я почувствовала мягкость ладоней, которая ударила меня сквозь миражи, и, коснувшись моего физического тела, заставила содрогнуться. Тот, кто никогда не путешествовал вне пространства и времени, не поймет, что так поразило меня. Прикосновение теплых ладоней соединило видимое и невидимое. Оно было реальным в нереальном мире снов, в котором я бродила.

– Это она, – сказал низкий голос, мягко и сильно сжав мои руки, и все вокруг зашумели.

Существо отпустило меня, наступила тишина. Пол в центре зала стал расходиться, обнажая древнюю квадратную плиту с орнаментом в виде треугольников. Ни о чем не спрашивая, слишком ошеломленная и уставшая, чтоб удивляться, я стала в ее центре. Плита раскрылась и поглотила меня. Я опускалась еще несколько раз, переходя из коридора в коридор. Наконец, открылась последняя дверь, и я шагнула в темноту.

Из полумрака выплыла небольшая комната. Вокруг продолговатого, отполированного до блеска, черного стола стояли темно-синие стулья с высокими спинками. Нижняя часть спинок состояла из того же материала, что и ножки, а верхняя часть – из какого-то радужного поля. Все стулья оказались заняты, за исключением одного. Я не могла рассмотреть сидящих за столом. Глупо полагаться на зрение там, где им никто на пользуется, на ощущения там, где в них нет необходимости.

– Подойди, – сказал далекий и холодный голос.

Так взрослый человек, никогда не имевший своих детей, пытается говорить с ребенком, стараясь не испугать его.

– Одного из нас сейчас нет, – продолжил другой голос. – Ты можешь сесть на его место.

Я отрицательно покачала головой.

– Если он вернется, ты освободишь его.

– Я не стану садиться на место, которое мне не принадлежит.

– Он не обидится.

– Это не имеет значения.

– А что имеет?

– Право сидеть за этим столом. Я его не заслужила.

– Так ты не сядешь?

– Нет.

Кто-то поставил сзади меня легкий серебристый табурет на высоких ножках.

– Вот, садись, – сказал голос, – мы сделали его для тебя.

Я взобралась на табурет.

Пока я усаживалась, они молчали, вероятно рассматривая меня. Тихий свет лился ниоткуда, охватывая полированный стол, странные стулья и причудливую игру теней и света, которая их заполняла. Сидящие за столом струились и менялись, таинственным образом переговариваясь между собой. Я чувствовала их связь и разговор, но была благодарна им за молчание.

– Как тебя зовут, ребенок? – спросил первый голос.

– Соуни.

– Давно ты носишь это имя?

– Я узнала его недавно.

– От кого?

– От своей матери.

– А как называют тебя еще?

– Мотыльком света.

– Кто зовет тебя так?

– Мой Отец.

– А как он зовет тебя еще?

– Милая или дитя.

– Любимая?

– Иногда.

– А зовешься ли ты золотоглазая?

– Это часть моего имени. Моя мать называет меня так. Соуни, золотоглазая.

– А как тебя зовут в последней жизни?

– Лариса.

Голос помолчал. Потом продолжил:

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

– Нет.

– А чего ты ищешь?

– Не знаю. Это трудно. Может быть, счастья. А вообще дорогу.

– К чему?

– К идеальному, совершенному.

– Это люди стремятся к совершенному, тратя на это свою жизнь. Но ты же не человек. Как и мы. Иначе бы тебя здесь не было. Если только за этим дело, ты можешь получить то, чего ищешь. Мы —Творцы совершенного. Наш Отец создал нас для этого.

– Вы несете совершенное в миры, которые Он создал?

– Каждый мир получает то, что ему предназначил Отец. Ту цель, то главное, к чему он стремится. Любовь или красоту. Или доброту.

Или сострадание. Или мудрость. Многое другое. Но эта цель всегда одна, и смысл жизни живущих во вселенной существ сосредоточен именно вокруг этой цели.

– И вы приносите ее во вселенную? Но как вы это делаете?

– Мы – то, что в твоем мире зовется Святой Дух, жизненная сила, наполняющая каждое живое существо. Она может поглощаться живым существом, рождая новые ощущения, чувства, новый свет, или вытесняться из вместилища, которое у вас зовется душой. Принимая или отвергая жизненную силу, живое существо вносит что-то новое в совершенное или уничтожает его.

– Ваш отсутствующий….

– Товарищ? В одной из вселенных. Это обычно длится несколько мгновений.

– Несколько мгновений?

– Именно столько существует вселенная. Здесь все течет совсем по-другому. Наш товарищ вернется либо обновленным, сильным и счастливым, либо уставшим, измученным и удрученным. Лучшее поднимает совершенное, худшее убивает его.

– Вы говорите о совершенном. Но не об идеальном.

– Это не одно и то же. И тебе известно это. Мы позвали тебя не для того, чтобы это обсуждать.

– А зачем?

– Мы хотим открыть тебе твою судьбу.

– Вы сделаете то, чего я напрасно добиваюсь от Отца и своей матери?

– Ты здесь для того, чтобы узнать ее.

Я молчала. Он тоже молчал. Наконец, он заговорил:

– Каким ты видишь это место?

Я описала его так, как уже это сделала.

– Попробуй увидеть его в реальном свете. Прикоснись к столу.

Потянувшись, я коснулась рукой стола. Вспыхнул свет. Стол засветился белым, золотым и перламутровым, воздух ожил и затанцевал золотниками, стены стали сначала розовыми, потом голубыми, а затем прозрачными. Я увидела бездну и пространство за бездной. Фигуры за столом не стали более четкими, но налились ярким золотом, сгустившимся до полужидкого состояния. Они стали светом и силой. И они были прекрасны.

– Твоя судьба – видеть, знать и поглощать жизнь, – заговорил голос. – Твоя судьба – дорога домой. Это долгая, очень долгая дорога. Она только начнется у порога смерти. Когда ты покинешь свое нынешнее тело, твою тюрьму, то вступишь на нее. Ты пойдешь туда, куда никто из нас не может пойти. Есть души, способные вместить в себя целый мир. Но не ты.

Ты можешь вместить в себя гораздо больше. Твой мир и живущих в нем существ. Твое солнце. Твою вселенную. Все вселенные, созданные твоим Отцом. Все, что создано его братьями. Их вселенную. И вселенную, создавшую их вселенную. И дальше. Миры, неизвестные нам. Ты все это пройдешь, поймешь, узнаешь. Живые существа созданы для разных целей.

Но главная их цель – продолжение жизни. Иногда рождается такое существо. Оно идет вперед, собирая и принимая все самое лучшее и самое худшее, осмысливая, любя, страдая. Оно доходит до конца дороги, чтобы принести с собой все прожитое миром. И чтоб родить новый мир, который будет лучше старого. Чтобы все начать сначала. Так обновляется жизнь. Так она движется вперед. И потому никогда не умирает. – Голос умолк. Потом добавил: – Мы завидуем тебе.

– И жалеем тебя, – сказал кто-то.

– И жалеем, – продолжал первый голос. – Мы завидуем твоей чистоте и твоей силе. И жалеем тебя. Из-за боли, которую тебе придется испытать, из-за одиночества, которое будет твоим спутником.

Ты будешь дарить другим счастье, оставаясь несчастливой.

Ты будешь дарить другим любовь, но сама испытаешь только ее бремя, потому что любящие тебя будут ревнивы, требовательны и жестоки.

Ты будешь сострадательна, и станешь страдать от боли, которую ничем не утолишь.

Мы не знаем, что ты найдешь в конце дороги, и обрадует ли тебя твой дом.

Мы только знаем, что тебе уготовано построить новый дом и продолжить жизнь, чтобы она не умирала.

Я молчала, оглушенная.

– Ты еще вернешься сюда, – сказал другой, незнакомый высокий голос. – Мы научим тебя всему, что знаем сами.

Я встала.

– В таком случае сохраните мой стул. Тогда вам не придется делать для меня новый.

Часть 4. Зеркала правды

Хранителей зеркал правды я помню не так отчетливо, как хотелось бы. У меня не хватило смелости описать сразу нашу встречу, и теперь память играет со мной злую шутку, стирая подробности. Остается только суть.

Дорога начиналась в глубине ада. Я стояла на крошечном пятачке света, плавающем в вязкой темноте. Высокое, худое существо в широком черном балахоне, похожее на летучую мышь, испуганно жалось рядом.

– Кто ты? – спросила я.

– Мой Господин поставил меня охранять это место.

– Ты демон?

– Нет, я не демон. Скорее, что-то вроде исследователя.

– И что же ты исследуешь?

– Это место.

– Что здесь исследовать? Разве это не часть ада?

– И да, и нет. Никто не осмеливается выйти за пределы круга, а тот, кто выходит, исчезает безвозвратно. Даже мой Господин никогда не спускается сюда. Поэтому не жди, что он отправится с тобой. На твоем месте я бы тоже не пошел.

Я молчала, глядя в темноту.

– Ты в самом деле не знаешь, что там?

– Никто не знает.

Я шагнула вперед.

Темнота сжала меня железными тисками, вглядываясь тысячей невидимых глаз. Я чувствовала непохожесть существ, живущих в ней, но эта чуждость не пугала, а привлекала. Потом я подумала о солнце, тепле, добре, ласковых руках – и свет полился из моих ладоней. Сначала только огонек, слабенький, как пламя свечи, потом он загорелся ярким золотом. Я потянулась к темноте доверчиво и без страха. Я давала, и она брала и этот свет, и доброту, и благожелательность. Я ничего не потребовала взамен – и она отступила, растворилась в голубом свете.

Зал, в котором я оказалась, состоял из миллионов зеркал, от совсем крошечного, меньше ладони, до огромного, во всю стену. Эти зеркала, скрепленные между собой, создавали коридор, в котором я отразилась миллионы раз от стен, пола и потолка.

Странное дело, впервые за многие годы, проведенные в поднебесье, я увидела себя и поняла, какого цвета в этом мире мои глаза и волосы. Я почувствовала мягкость кружева платья, коснулась голубизны покрывала с золотыми цветами, вышитыми на тонкой, словно паутинка, ткани, увидела тонкий обруч диадемы в сиянии камней, свои руки и лицо, отразившееся в миллионах других лиц, как две капли воды похожих на мое.

И, устыдившись, спрятала лицо в ладонях.

– Ты красива, – сказал тихий низкий голос, – красива и чиста, как вода в горном ручье. И не нужно этого стыдиться.

Никогда, никогда мне не забыть этого чувства. И никогда уже не испытать ничего подобного. По крайней мере, не на Земле, в теле женщины возраста поздней осени. Но какое это имело отношение сейчас, к тому, что я чувствовала и видела, к девушке, которую показали мне зеркала.

– Ты ищешь правду, – говорили голоса, – или ее видимость?

– Зачем мне искать видимость?

– Потому что никто не ищет неприкрытую обнаженную правду. Правда, скрытая ложью, более распространена в мире, откуда ты пришла.

– Почему вы здесь? Почему скрываете ее в темноте от всех?

– Это не так. Мы ни от кого не скрываемся. Никто не хочет приходить сюда, чтобы обнажить истинную суть своей души. Кому хочется увидеть, что прячется в ее глубине? Кто в состоянии выдержать подобное потрясение и не потерять рассудок или жизнь? Все живущие сторонятся правды и боятся ее. И тем более, наших зеркал.

– Ваших зеркал?

– Зеркал правды. Ты однажды видела одно из них. Но то зеркало показывало правду о судьбе вселенной, а эти зеркала скажут правду о тебе самой.

– Я хочу их увидеть.

– И заглянуть в них?

– И заглянуть в них.

– Тогда пойдем.

Я шагнула – и очутилась в небольшом темном зале с черными зеркалами. Фигурка девушки, отражаясь в их глубине, казалась маленькой и зыбкой, словно отражение не приближалось, а удалялось от меня.

– Встань на серебряный круг.

Две зеркальные плиты в центре зала раздвинулись, и снизу поднялся, оставаясь чуть ниже уровня пола, серебряный круг. Я встала на него без возражений, но и без желания. Торжественность, мрачность этого места делали все происходящее похожим на сказку, волшебный сон. Круг вспыхнул. Зеркала отразили свет, он вернулся ко мне, поглотив мой собственный, и снова отразился в зеркалах. Мир снова вспыхнул – и исчез.

Я блуждала в лабиринте чувств, одних чувств, без памяти, прошлого, и вдруг услышала разговор.

Синее. Голубое и синее. И родное.

– Мама?

– Ты слишком близко к сердцу принимаешь беды этого народа, пусть даже выросла среди них. Твой отец дал тебе частицу себя. И я не возражала, что ты будешь немного не похожа на меня. Но я ощущаю твою боль, а это уже слишком. Тебе не должно быть больно.

– Но я люблю их. И жалею.

– Что значит эта любовь? Это твой отец придумал ее?

– Ее создали люди.

–Ничтожные короткоживущие существа. Как они могли создать что-нибудь стоящее?

– Но они создали любовь. И она прекрасна. Пусть она длится недолго и быстро умирает, но то короткое мгновение, пока она существует, наполнено невыносимым, до боли, счастьем. И это мгновение она горит ярче, чем звезды, которые ты зажигаешь.

– Если это так, тогда возвращайся и познай любовь. Научись любить, и если сумеешь, тогда, может быть, все изменится. И мир никогда уже не будет прежним.

Свет потух. Разговор угас. Но шум, который возник после того, как я вернулась в свое нормальное состояние, становился все сильнее. Зеркальный дворец рушился. Он рассыпался на части, словно зеркала кто-то разбирал по одному.

– Что происходит? – кричала я сквозь грохот, но никто не отвечал мне.

Зеркальный мир распался и в одно мгновение исчез, испарился, оставив после себя только темноту.

– Нам пора, – шептали далекие голоса. – Пришло время выполнить то, что нам предназначено.

– Отец! Куда они?

– Не волнуйся, милая. Они понесли свои зеркала во все мои миры, живым и мертвым, чтобы показать то, что видели.

– Мой разговор?

– Да, и то, что видели.

– Но я его совсем не помню. Не помню, когда говорила с нею.

– Ты многое не помнишь и многое забыла. Но теперь ты знаешь, чему я должен был научить тебя.

– Ты должен был научить меня любить?

– Да, милая. И научиться сам.

Часть 5. Хранители ключа

Темнота. Глубокая, как полуночный сон.

– Стой, стрелять буду!

– У тебя что же, есть ружье?

– Нет у меня никакого ружья.

– Зачем тогда говоришь?

– Так положено говорить тем, кто охраняет. Разве не так в твоем мире?

– Наверное. Но тебе не обязательно повторять подобное. Где ты?

– Здесь.

– Я тебя не вижу.

– Сойди с креста, тогда увидишь.

Я опустила глаза и поняла, что стою в центре мерцающего креста, единственного светлого пятна в кромешной темноте.

– Как ты живешь здесь без света?

– А что такое – свет?

– Свет? – Я растерялась. —Это нечто, противоположное твоему миру. В нем сосредоточено тепло, доброта, чистота, сила.

– У меня тоже есть сила, и эта сила поможет высосать из тебя свет. Сойди, сойди с креста.

– В твоих словах злоба и еще что-то важное. Жажда. Чего ты жаждешь?

– Тебя.

– На что я тебе?

– Мне не нужен свет, как и тем, кто живет в твоем мире, неуклонно погружающемся в темноту. Темнота уютнее и надежнее света. Можно натыкаться друг на друга, пожирать друг друга, впиваться в горло другому, забирая его жизнь – темнота все скроет, никого не выдаст. Сойди, сойди с креста.

– Мне кажется, я знаю, кто ты.

Огромные зеленые глаза открылись и уставились на меня с насмешкой.

– Я тоже знаю тебя. Но не думаю, что ты хорошо знаешь меня. – Глаза холодно вспыхнули. – Сойди с креста, и ты поймешь.

Вместо того, чтобы поддаться этому властному зову, я сделала то, что делала всегда – подчинилась внутреннему голосу. Я легла на крест спиной и закрыла глаза. Крест вспыхнул – и убил демона. Я почувствовала это сразу —темнота стала пустой, безжизненной.

Я поднялась и осмотрелась. В нескольких шагах от меня горел прямоугольный контур. Дверь приоткрылась, и узкий золотой луч ворвался в темноту. В его слепящем свете существо казалось почти прозрачным.

– Входи, – сказал голос. – Ты та, кого мы ждем.

Я сошла с креста и, пройдя несколько шагов по пустоте, вошла в золотое марево.

Новый мир ощущался как некое пространство, замкнутое само на себя. Он не казался бесконечным, и все же был огромным. И чужим. Невозможно описать это чувство несхожести. Оно приводит в состояние глубокого шока, гнездящегося глубоко внутри. Это не страх перед неизвестностью. Это непонимание и неприятие чего-то, что противоречит твоей природе.

И все же этот мир был красив. Я стояла в центре зала, состоящего из полупрозрачных плит. В дальней его части вилась двойная лестница, которая наверху заканчивалась круглой площадкой. Подняв голову, я увидела купол потолка, выложенный таким же золотистым камнем. Этот строгий тихий зал казался необыкновенно торжественным, почти мрачным.

Все ступени лестницы и площадку занимали человеческие фигуры, но с таким же успехом это могла оказаться только форма, приятная для моего восприятия. Они не имели одежды и лиц – только ровное теплое золото. Я чувствовала, как они пристально, с болью, изучают меня. Я была источником и центром этой боли. Никаких других чувств – только боль и суровая решимость, и еще непонятное смирение.

– Ты пришла, – сказал голос, состоящий из множества голосов, – и, значит, можешь взять то, что тебе принадлежит. Можешь взять ключ.

– Я не ощущаю потребности брать у вас что-либо, – ответила я, —может быть, еще не пришло время.

Я почувствовала, как они переглянулись между собой.

– Ступай за нами, – сказал многоголосый, – ступай за нами, ребенок, не ставший взрослым.

Они поднялись по ступеням и исчезли в глубине площадки, за которой открывались бесконечные залы. Я молча пошла следом. Фигуры ждали меня в большом темном зале. Их оказалось больше, чем я предполагала. Я воспринимала их единство, быть может, потому что их чувства и мысли, нацеленные на меня, имели общую направленность.

– Ты возьмешь ключ и оставишь его здесь. И мы тоже останемся здесь, как и в прежние времена.

– Я не понимаю.

– Ты все поймешь.

– Значит, вы не покинете этого мира?

– Нет. Мы останемся здесь, как того хотела твоя мать.

– Кто вы?

– Мы больше, чем боги, но меньше, чем люди.

– Вы больше, чем мой Отец?

– Мы стоим выше, чем он. Мы служим твоей матери. Что же касается богов, которых ты знаешь… Кроме бессмертия им нужно иметь смирение перед тем, что никогда не произойдет. Смирение и покой компенсируют отсутствие надежды, потому что каждый должен выполнить свое предназначение. Мы выполняем свое, и ты должна выполнить свое. Иди и возьми ключ. Мы охраняем его и должны отдать тебе.

– Почему вы уверены, что это я?

– Потому, что ты здесь. Иди.

Молчаливая толпа расступилась.

Я стояла у черной воды, по поверхности которой, словно листья, плавали золотые капли. У края площадки покачивалась маленькая золотая лодка с загнутыми носами. Двое существ стояли в лодке, и одно из них протянуло мне руку. Я подала свою, как всегда, окутанную покрывалом, но оно неторопливо сбросило прозрачную ткань и сжало мою ладонь сильными пальцами. Меня коснулось чужое тепло, и это неожиданно успокоило меня. Я почувствовала больше, чем сказали бы слова, и больше, чем могла понять. Прозрение пришло неожиданно. Я не могла ошибиться – я ощущала родство, племя, общую кровь. Я не была здесь чужой.

Совершенно успокоенная, я вошла в лодку и встала посередине. Один мой провожатый стал на носу лодки, второй – за моей спиной. Я не видела, чтобы они гребли – лодка без малейшего усилия скользила по черной воде, на которой пламенели золотые капли. Светлые залы остались позади, вместе с ними исчез свет, но ощущение замкнутого пространства осталось.

Наконец, лодка коснулась бортом преграды. Стоящая на носу фигура подала мне руку, помогая подняться на какое-то возвышение. Оно оказалось нижней ступенькой деревянной лестницы, уходившей отвесно вверх. Узкие дощечки из старого дерева скреплялись между собой витыми веревками.

– Ступай, – тихо сказал один из моих спутников, – мы подождем.

Я стала пониматься вверх, пока лестница не закончилась. Меня окутала плотная и вязкая темнота. Далекий и чистый звон колокола, который начал звучать, едва я встала на лестницу, здесь слышался громче. Неожиданно я почувствовала нечто, скрывающееся в темноте. Я протянула руку, коснувшись чего-то плотного и упругого, и, уже не о чем не думая, шагнула с последней ступеньки.

Я вошла в мир, где звенел колокол, словно с улицы в просторный светлый дом. Колокол умолк, но его серебристый чистый голос все еще жил здесь. Вокруг меня переливался плотной массой серебристо-серый свет.

– Кто ты? – спросила я.

–Я – ключ, открывающий все двери. Но я ищу только одну дверь, к которой нет ключа. А кто ты?

– Может быть, я —дверь.

– Я расскажу тебе, кто я. Только сначала ответь, кто есть ты?

Я вздохнула.

– Я сама думаю об этом. У меня есть мать, которая говорит мне, что я – ее копия. У меня есть отец, который говорит, что он мне приемный.

Но, на самом деле, я не знаю, кто я. Я много путешествую, много вижу, многому научилась. Но я так и не нашла ответы на свои вопросы. Я знаю, что ищу, но, наверное, этого мало.

Среди волн серого и серебряного открылось отверстие, откуда хлынул ослепительно белый свет.

– Войди, – сказал голос.

Я потянулась к этому сиянию. Никогда прежде я не испытывала такой холодной радости, такой звенящей чистоты. Свет окутал меня, вспыхнул и рванулся внутрь, в глубину, о которой я даже не подозревала. Он наполним меня ярким холодом, в котором исчезли чувства, мысли, знания, я сама. Это выглядело как смерть, но не было ею. Это скорее походило на глубинное зондирование, как будто кто-то зажег внутри меня лампочку и бесстрастно и добросовестно рассматривает. Что он искал? Дверь, от которой нет ключа?

Неожиданно что-то произошло. В слепящей пустоте я увидела дорогу, и рванулась к ней, разрывая и разрушая. Я подошла к границе своего «я» и остановилась. За гранью, в свете чистого золота с примесью нежно-розового, плавал огромный розово-золотой шар. Он сиял спокойно, сильно и властно. Все, что пряталось в глубине моей души— страсть, жажда, желания – все это он имел, все получил.

– Кто ты? – спросила я.

– Я— это ты, – ответила женщина. – Я—твое будущее, а ты —мое прошлое.

– Я стану тобой?

– Когда повзрослеешь.

– А что случилось с миром? Где боги?

– Богов больше нет.

– А что же есть?

– Есть я и мир, который я построю.

– Значит, это правда. Я скоро должна родиться.

– Ты уже родилась. Теперь тебе предстоит вырасти и многому научиться.

Я потянулась к своему «я», но свет вспыхнул, обжег меня холодом и стал покидать мою душу.

Я вышла в прозрачную мглу и упала в нее, потеряв ощущение времени.

«Ты возьмешь ключ и оставишь его».

Что значит для этого мира стать взрослым?

Часть 6. Белая гора

Лицо выплыло из сумрака, рождающегося при переходе, расплывчатое и зыбкое. Потом сумрак сменил яркий свет, в котором проявилась высокая прямая фигура в светящемся белом плаще.

– Проснулась? – спросила фигура участливо. – Очень хорошо.

– Мне кажется, я знаю тебя, – ответила я, вглядываясь в своего собеседника. – Мы виделись недавно. Ты был с теми, кто держал свет в круге.

– Да, я один из них, – ответил он слегка обиженно, – хотя говорить «один из них» не принято в нашем мире. Каждый из нас индивидуален, у каждого есть свое предназначение.

– Как тебя зовут?

Он назвался.

– Гор? – переспросила я.– Так звали одного из древних земных богов.

– Нет. Горп, – поправил он, – глухая «п» в конце. Если ты готова, нужно идти. Нас ждет очень дальняя дорога.

Он протянул теплую сухую руку, совсем не похожую на человеческую.

– Прежде чем мы пойдем, не могла бы я взглянуть на твое лицо?

Он повернулся, откинув капюшон. Я увидела нежный овал, мраморную кожу и бездонные прозрачные глаза ребенка. Все остальное скрывал каскад густых прямых, с серебристым отливом, недлинных волос.

– Сейчас не время, – сказал он, надевая капюшон, – мы погорим позже о моей несхожести с тобой. Но в мире, где я рожден, многие функции организма человека не нужны, и, значит, понятия о красоте другие.

– Ты не человек. Но и не ангел.

– Это так. Но нам нужно торопиться.

И он увлек меня за собой. Когда глаза немного привыкли к свету, я начала различать окружающие меня предметы. Сначала мне показалось, что мы идем по поверхности золотой воды, но, коснувшись ее пальцами, я ощутила прочность камня. Разбегаясь, золотая рябь поднималась стенами, нависала потолком. Не жидкость, не газ, не материя – вещество казалось живым, гибким и текучим. И коридор, у которого мы остановились, выглядел слишком узким для двоих.

– Я пойду впереди, а ты иди за мной, – сказал Горп. —Но не оглядывайся ни в коем случае, чтобы ни случилось. Обещай мне.

Я обещала. Мы пошли по тонкому лучу, и золотое море расступалось перед нами. Внутри него кипела жизнь, и, едва за моей спиной сомкнулись прозрачные стены, эта жизнь проявила себя.

– Эй, Горп! – кричали жизнерадостные голоса. – Посмотрите только! Кого это ты привел с собой?!

Из стен и потолка потянулись мягкие руки, которые трепали мои волосы и ощупывали одежду, но ни разу не коснулись ни рук, ни лица.

– Куда ты ведешь ее, Горп?! – веселились голоса. – Разве ты не знаешь предсказания?

– Потому и веду, что знаю, – отвечал мой спутник.

Голоса несколько поутихли, но их любопытство только возросло. Казалось, меня оглядывают и ощупывают тысячи невидимых существ.

– Да прекратите же! – возмутилась я. – Оставьте меня в покое.

– Отстаньте от нее, – пробурчал мой спутник, не оборачиваясь.

Он шел уверенно и спокойно, и я едва поспевала за ним. Свет впереди стал ярче, сменил структуру и цвет, с золотого на белый.

–Ты думаешь, это она? – спрашивали и спрашивали голоса, но теперь совсем тихо, почти шепотом. – Ты уверен?

– Я знаю, – отвечал Горп.

Стены коридора отступили так же неожиданно, как и появились. Белый свет, жесткий и слепящий, заливал все вокруг. Перед нами лежало озеро. Оно казалось, спало, неживое, неподвижное, стеклянное. Его поверхность покрывало какое-то вещество, похожее на лед.

– Вот мы и пришли, – сказал Горп, не отрывая взгляда от горизонта. – Тебе нужно перейти озеро. Видишь, там. – Он указал рукой на едва заметную точку. – Белая гора. Это и есть цель твоего путешествия.

Почти у самого горизонта поднималась невысокая круглая гора. Несмотря на чистые краски озера, гора казалась еще более белой.

– Я не пойду с тобой.

В голосе Горпа звучали восхищение и ужас. Удивленная, я повернулась к нему. Он стоял, опустив голову, пряча глаза.

– Кто-нибудь проходил озеро? – спросила я, начиная прозревать.

– Нет.

– А пытался?

– Да, – ответил он тихо.

Я не чувствовала ни страха, ни обиды от осознания того, что меня отправляют в путешествие, из которого я могу не вернуться. Странное дело, этот холодный белый свет был близок мне. Он не сжигал, а согревал. Я чувствовала и понимала его.

Меня больше не интересовал Горп.

Нагнувшись, я приложила ладонь к поверхности озера, пытаясь ощутить свойство, суть. Едва я это сделала, лед задрожал. В нем появилась маленькая круглая полынья, а по всей поверхности озера пошли трещины. Лед ломался и таял, и очень скоро вода заиграла нежным серебром с вкраплением золотого. Я не думала, как перейду озеро, а просто встала на его поверхность. Она оказалась неожиданно упругой, пружинистой, словно резина.

– Мне неудобно идти. – Я обращалась к живому существу, которое несколько мгновений назад было мертвым озером. – Я могу упасть. Нельзя ли сделать поверхность более твердой?

– Как хочешь, – ответил голос из глубины и света, и поверхность стала

более устойчивой.

Я пошла, ощущая тепло под ногами.

– Прости, – заговорила я, – ты ведь не озеро.

– Нет, – ответило существо.

– Ты был мертв?

– Нет, я родился в то мгновение, как ты коснулась меня. Прикосновение – основа жизни вечности. От прикосновения рождается жизнь и от прикосновения она умирает. Твой Отец, прикоснувшись, оживил души человеческие и дал им свободу. Прикосновением Он оживляет мертвую плоть, создавая из нее ангелов. Прикосновением Он убивает. Так устроена вечность, так был создан и Он сам.

– Это похоже на чудо.

– Ты уже пришла.

Я стояла внутри горы. Белый камень казался единым монолитом, в котором были выточены изысканные залы с полированными полом и потолком. Сверху, словно хрустальные свечи, свисали тонкие звенящие кристаллы, заполняя все вокруг чистой нотой и прозрачным светом. Я коснулась белого камня – и гора умерла.

Я заблудилась там, где никто никогда не бывал.

Потерялась связь – время, материя, свет, суть перестали существовать.

Меня не стало, и все же я существовала. Я умерла, и я все же я жила. Мне нужно было уснуть, чтобы проснуться. И я уснула. Я спала. И во сне услышала песню Окуджавы. О женщине, о крыльях, о дальнем береге, синих маяках, любви и надежде.

Свет вспыхнул глубоко внутри меня. Какая-то часть моей души, спавшая до сих пор, проснулась, и это ощущение пробуждения наполнило меня восхищением и счастьем.

Я открыла глаза.

Гора исчезла.

Я находилась в мире прозрачном и бесконечном. Мои глаза не знали, какого он цвета, мои ощущения не постигали его глубины. Погрузившись в его чистую красоту, я испытала желание умереть или заплакать. Я потянулась к нему с восторгом и ужасом, с таким сумасшедшим ожиданием чуда, что моя жажда, так долго и неудержимо увлекавшая меня вперед на поиски счастья, умерла мгновенно. Мне больше нечего было искать.

В глубине бесконечности вспыхнули точки пульсирующего света.

Но я не знала этого света.

– Кто вы? – спросила дрожащим голосом, не имея сил ни вздохнуть, ни заплакать.

– Мы не можем сказать тебе этого сейчас. Мы не можем сказать и неправды, потому что никогда не делаем этого. Подожди немного. Скоро ты все узнаешь.

Какой-то предмет свернулся, темнея, у моих ног. Я его подняла.

– Что это?

– Ключ от вечности, возможность войти сюда. – И, претворяя мой немой скорбный вопрос, голоса добавили: – Тебе не нужен ключ, чтобы вернуться. Ты всегда сможешь найти дорогу. А сейчас тебе пора возвращаться. Ничего теперь не бойся. Все будет. Ты все сможешь, все преодолеешь и вернешься. Мы будем ждать тебя. Отлай ключ своему Отцу, когда почувствуешь, что готова сама и готов Он.

– Я не могу хранить его у себя, не отдавая ему.

– Понимаем. Тогда отдай ему ключ и скажи: «Ты можешь воспользоваться им, когда наше дитя умрет и снова родится, снова умрет и снова родится, когда подрастут ее крылья». А теперь возвращайся.

– Нет! – Мой молчаливый тоскующий горький крик рвался наружу.

Я не могла остаться и не могла уйти. – Позвольте мне войти хотя бы на мгновение.

– Это опасно. Может статься, ты не захочешь возвращаться.

– Я вернусь. Но мне надо увидеть.

– Ну что ж, входи…

Потом я шла обратно, обливаясь слезами, переполненная гнетущей тоской, замешанной на счастье. Слова звучали во мне, они звучат до сих пор. «Твой мир тесен и душен, он давит, не дает простора и свободы. Но теперь ты знаешь, что мы ждем тебя».

Я плелась сквозь золотой коридор, отворачиваясь от пытливых тоскующих глаз, вглядывающихся в мое лицо. Что они искали в них, там, за слезами? Мне было так жаль. Они не знали. Они не видели. Они не понимали.

Теперь я знала, как далека моя дорога. Но она перестала тяготить, ведь это была дорога домой.

Часть 7. Сад на краю вечности

Небольшой, неправильной формы, зал окаймляли высокие колонны из сверкающего серебристого вещества. Единственным его украшением являлся пол. Он состоял из бледно-желтых плит, которые переходили к центру в узор из яркого желтого, светлого оранжевого и теплого коричневого цветов. Этот узор – большой цветок, похожий на подсолнух—занимал большую часть зала. Нежный свет, излучаемый полом, заворожил меня. Я наклонилась, собираясь коснуться цветка, но голос остановил меня.

–Не касайся мира руками, – сказал Отец, —если не хочешь повредить его красоту.

–Что же мне делать?

–Просто стань в центре зала.

Я пошла по мягкому сиянию, не ощущая пола под ногами.

Это случилось, когда я стала в центр цветка. Мир поплыл и изменился. Из его глубины выплыли и заполнили все вокруг образы и сказочные сны. Цветок, похожий на подсолнух, поднялся и расцвел вокруг меня. Высокий, золотистый, с темно-коричневой сердцевиной, он пах медом и дурманом. Так пахнут ночные цветы душной июльской ночью. Я могла видеть и чувствовать его, но не могла дотронуться. Он был прозрачной дымкой, золотым облаком. Он существовал где-то за тонкой гранью, в другой мире, такой реальный и такой далекий, и мне не судилось коснуться его. Рядом с ним расцветали другие цветы, с широкими темно-зелеными листьями, вились лианы, стелились травы, пели разноцветные птицы, летали бабочки. Этот мир, наполненный теплыми красками и светом, причинял мне почти физическую боль. Красота, ничем не запятнанная, идеальная, но не мертвая картина, а настоящая, живая, коснулась меня и ранила душу.

–Это не голограмма, —сказал Отец. —Такого не умеют создавать люди. Они многое забыли и еще большего не понимают. Если хочешь, я сохраню это для тебя.

–Очень хочу. Этот зал прекрасен. Он вызывает чувство, которое я не могу понять.

–Людям оно не знакомо. Пойдем дальше.

Следующий зал немного испугал меня.

–Тебя пугает черный цвет. Напрасно. Я уже говорил тебе, он не имеет ничего общего с добром или злом.

Когда я вступила на черные зеркальные плиты, то увидела тысячи своих отражений – стены и потолок были выполнены из того же материала, что и пол.

–Подойди к центру.

Центральная часть зала расступилась, обнажив пустоту. За раскрывшимися, словно лепестки цветка, частями стен и пола жила чернильно-черная бесконечность космоса. В ее глубине вспыхнула серебристая точка. Она стала стремительно приближаться. увеличиваясь в размерах, пока не превратилась в огромный темно-синий цветок. Паутинки, из которых он состоял, рождали ощущение пушистости, округлости и мягкости, но сила, исходившая от него, показалась мне слишком грубой, безжалостной. Я отвернулась от цветка почти с неприязнью.

–Тебе не понравилось, —отозвался Отец. —Но это ничего. Ты привыкнешь со временем.

–Что это?

–Бессмертие. Любой человек отдал бы жизнь за право находиться здесь. Но нельзя отдать жизнь за бессмертие. Я все же сохраню этот зал для тебя. Пойдем дальше.

Из следующего зала лился ослепительный золотой свет, в котором все тонуло. Я вошла в него – и погрузилась в мир волшебной карусели. Что-то странное происходило со мной – я вплелась в этот волшебный мир и растворилась в нем. Дрожали разноцветные шары и ленты, кружились краски, сиял золотой свет. Следом неслись голоса, смех, обрывки слов и музыки.

Что такое настоящее счастье? И бывает ли оно?

–Счастье —это единение с миром, который тебя понимает. Который приходит в тебя и остается с тобой.

Это было почти больно…

–Мама.

–Да, дитя.

–Это так красиво.

–Это страшно. Мне было страшно, когда я приняла это. И я думаю, тебе тоже будет страшно. Только я приняла это гораздо позже, чем ты.

–Тогда почему…?

–Так рано? Мы так решили. Я и твой отец. Ты слишком быстро взрослеешь. Мы можем пропустить момент.

–Когда цветок раскроется?

–Когда он начнет благоухать.

–Мама?

–Ступай, ступай. Довольно переводить бумагу, которая когда-то была деревом, а, значит, жизнью. Дерево стало формой. И мои слова стали формой, и твои усилия вылились в форму. Из всего этого родились буквы в этой ненужной тетради.

–Почему ненужной?

–Ты обретаешь сосредоточенность, когда пишешь в ней. Другие люди могли бы обрести знания, но они слишком бесполезны для них. Ангелы обретут истину, но она слишком опасна для них. Поэтому я и говорю, что эта тетрадь никому не нужна —от нее больше вреда, чем пользы.

–А для меня?

–Ты найдешь свою сосредоточенность и без того, чтобы писать в ней. Скоро тебе не нужны будут слова. Знание расцвет в тебе, и ты ощутишь аромат рая, созданного тобой самой. Страшно другое —что этот аромат ощутят другие.

–И что будет потом?

Она не ответила.

Часть 8. Неизвестная вероятность

—Жизнь и смерть —не единственные формы существования.

–Отец?

–Ты знаешь о жизни и смерти тела, знаешь, как может умереть душа. Но это не единственные способы существования. Дай руку.

–Куда ты ведешь меня?

–Увидишь.

Сгустилось пламя, и пламя стало миром.

–Что ты чувствуешь?

–Необыкновенную легкость, покой, радость. И в то же время я слышу свое тело там, далеко, на Земле.

–Ты не живешь и не умираешь, когда путешествуешь, и это тоже форма существования. Но здесь, сейчас, это другое.

–Я в твоем сердце?

–В том, что люди зовут Богом. Там, где не может выжить ни одно живое существо.

–Твой сын?

–Ни одно из существ. Для них это смерть.

–Но я жива и чувствую себя прекрасно.

–Это не жизнь, а форма существования. Другая, не известная тебе вероятность.

–Здесь в самом деле никто не может находиться?

–Разве ты не знаешь, что даже одно мое дыхание может уничтожить вселенную? А ты находишься внутри меня. Пойдем.

–Я хочу побыть здесь еще немного. Мне так хорошо.

–Слишком хорошо, я думаю. —Он засмеялся. – Здесь пробуждается твоя чувственность, потому что сила жизни наполняет тебя, первородная сила, несущая энергию всему живому. Пойдем. Ты еще сможешь вернуться сюда.

–Этот белый свет… Это то, что я думаю? За ним —голубое. Почему ты подталкиваешь меня к нему, а не доводишь до порога?

–Мне нельзя идти туда…

Я стала между золотом и синевой —и упала внутрь.

Голубой глубокий туман плавал, словно вода, просачиваясь сквозь меня, обтекая, словно музыка.

Музыка… Но я действительно слышала музыку. Кто-то играл на флейте. Я приподнялась и с трудом села, опираясь о туман. Смешное существо, похожее на сказочного тролля, в лохмотьях, приплясывая, играло на флейте. Незатейливая мелодия с преобладанием низких звуков не раздражала, а успокаивала.

–Что он делает здесь?

–Я создала его, как в земных сказках.

–Пусть он исчезнет. Ему здесь не место.

–Почему?

Тролль исчез.

–Ты подглядывала.

–Это слово на очень звучное. Подглядывала… Звучит неважно. Наблюдала. Следила. Проводила разведку.

–Подглядывала.

–Ну, хорошо. Подглядывала.

–Зачем?

–Я беспокоюсь о тебе.

–Тебя волнуют мои проблемы?

–Ни одна из них.

–Тогда что?

–Подойди.

Я подошла к синей стене и вошла в нее. Синее-синее, живое, плотное, непрозрачное, окутало меня. Я погрузилась в него и утонула в нем. Что чувствует утонувший в море, когда понимает, что может дышать под водой?

–Что ты ощущаешь?

–Не знаю.

–Это тоже существование, одно из существований. Но оно не доступно никому, даже твоему Отцу.

–Что оно несет?

–Смерть для всего, чего коснется.

–Но почему я жива и ощущаю его? Почему я здесь?

–Потому что ты —мое дитя, и здесь ты родилась. Отсюда я отправила тебя в мир, где ты сейчас находишься, но, вероятно, сделала это напрасно.

–Почему?

–Я очень беспокоюсь за твою жизнь.

–Отец защитит меня.

–А если он не сможет этого сделать? Если он ошибается? Я приняла решение.

–Какое решение?

–Они все умрут.

–Мой Отец?

–Все, что я создала, и твой отец, и его братья.

–Нет. Прошу тебя, не делай этого.

–Что, по-твоему, лучше для твоего Отца —быстрая смерть или бесконечные мучения, которым я его подвергну, если он не убережет тебя?

–И что же будет потом? Мы останемся с тобой вдвоем —ты и я? Я возненавижу тебя и научу ненависти тебя. И что будет тогда с нами?

–Похоже, ты не оставляешь мне выбора. Твое чувство обиды и жалости останавливает меня. А, может быть, любви?

–Прости. Я не хочу с тобой ссориться. Я хочу, чтобы ты поняла. Я любою своего Отца. Я люблю своих родителей и своих друзей. И не хочу потерять их.

–Тебя бы следовало приструнить как следует. Ты и так получаешь все, что хочешь. Твой Отец избаловал тебя до крайности.

Я вздохнула, окунувшись в синюю-синюю красоту. Вопреки произнесенным словам, я чувствовала совсем другое. Не было ни гнева, ни обиды, ни раздражения. Только радость. Только покой. Кажется, я уснула. Мне снились синие сны.

–Я еще здесь?

–Ты спала. А я читала в твоей душе. Я обнаружила чувство, которое все объясняет.

–Какое чувство?

–Твою боль. Ты пережила много обид и предательства. Тебя продавали и покупали, отдавали в залог чужих страстей. Ты простила. Но не забыла.

–Это правда. Я не забыла.

–Я ощутила твою боль. Я поняла —ты простишь меня, но никогда не забудешь того, что я сделаю.

–Это правда.

–Тогда я отдаю тебе право решать, жить твоему Отцу и его миру, или умереть.

–Это невозможно.

–Теперь это твое решение, и судьба этого мира зависит от тебя. Я дам тебе силу смерти, которая очень напугает многих в твоем мире. Нет ничего страшнее синего цвета, знай и помни это. Не голубое, разбавленное переходом через пространственное существование, а синее, ничем не разбавленное. Мы скоро увидимся.

Она подтолкнула меня сквозь проход.

–Отец?

–Я здесь. Иди сюда, не дрожи. —Золотой свет окутал меня, баюкая. – Отпусти синее. Пусть оно распустится как цветок. Вот так. А теперь я дам тебе золотое. —Золотые искры вспыхнули, смешиваясь с синим, и синий свет засиял и заискрился, разбавленный солнцем и теплом другого мира. —Вот так. Теперь не страшно. Только немного больно.

–Тебе больно?

–Немного. Но я привыкну к этой боли, раз собираюсь воспитывать тебя.

–Мне очень жаль.

–Это ничего. Я приму от тебя все, что угодно, лишь бы ты была рядом со мной.

–Почему?

–Ты принесла изменение реальности, то, о чем я мечтал. Мир изменился и никогда уж не станет прежним. Даже если мы все умрем, ты сохранишь в себе мою любовь, и то, чему я научу тебя. И другой мир, который родится, будет лучше нашего.

–Ты знаешь.

–Да, знаю, и расскажу своим братьям.

–Но как они воспримут это?

–До сих пор они сторонились тебя, но близость возможной смерти заставит их изменится. Он перестанут бояться, зная, что их, возможно, ждет впереди.

Часть 9. Утренний туман

Я стояла в чернильно-черной пустоте и смотрела на пылающий горизонт. Его заслонял огромный странный крест. Он походил на букву «Х», два его конца опирались о землю, два смотрели в небо.

– Отец?

– Иди под своды креста. Но сначала скажи, что ты чувствуешь?

– Этот крест отгораживает меня и мир за моей спиной от того, что впереди. Я вижу за ним свет, не знаю, какой он, но чувствую – то, что за крестом, лучше того, что здесь.

– Ступай под своды.

– Вокруг него стена. Мне кажется, бетонная. Она не пропустит меня.

– Стена действительно очень прочная, но не для тебя.

Я коснулась плотной черноты и шагнула в нее. Стена пропустила меня без всякого сопротивления.

Серая плотная почва под перекладинами креста не была землей или песком, глиной или камнем. Она казалась сгустившимся туманом, в котором вспыхивали красные искры. Я подняла глаза и в падающем сверху бледном свете увидела, как грандиозен крест и как неимоверно огромны его перекладины.

– Что ты видишь?

– Тени, которые отбрасываю.

– Можешь сосчитать их?

– Их шесть.

– Это человеческие жизни, прожитые тобой. Я не дал тебе ими насладиться, забирая их у тебя в самом начале. Я опасался, что ты познаешь зло, или боль, или страдание, или любовь, и это сделает тебя слабой. Ты умирала в самом начале расцвета, не успев стать взрослой. Только однажды ты дожила до старости, но старости по возрасту, не по духу. Тот старик, кем ты была, не познал старости духа, потому что его отгораживали от мира стены монастыря. Это твоя последняя жизнь. Я не дал тебе счастья, но позволил испытать все чувства, от которых отгораживал все это время. Это место под крыльями креста – реальность, в которой ты живешь, физический мир. То, что за тобой – реальность духовного мира, где существует твоя душа, а то, что впереди – реальность мира, куда ты уйдешь.

Ты видишь перед собой всю свою жизнь такой, какой она была, есть и будет. Оглянись назад —этого нельзя делать, но я разрешаю. Посмотри.

Я оглянулась. Темнота жила. Невозможно сосчитать тех, кто стоял в ней и смотрел на меня. Всадники в черных доспехах, молчаливые и суровые, с трудом сдерживали черных коней с серебряными гривами. По правую сторону от черных всадников стояли шеренгами фигуры с белыми, как снег, головами, и бледными лицами, завернутые в белые, золотые, голубые и зеленые плащи. Небольшое пространство отделяло их от толпищ черных рыцарей и их черных коней, пеших всадников в лиловых, белых и серых плащах, громадных демонов, возвышающихся над толпой.

С удивлением, граничащим с ужасом, я всматривалась в устремленные на меня взгляды целого войска, растянувшегося до горизонта.

– Кто они?

–Те, кто следует за тобой. Тебя удивляет, что их так много? В том-то и дело. Именно поэтому твоя жизнь не имеет жизненной линии в судьбе твоего народа, твоей планеты и твоей вселенной. Они всегда идут за тобой. Они служат тебе и надеются на тебя. Они ждут, что ты спасешь их от гибели, к которой идет вселенная, когда возьмешь с собой.

– Возьму куда?

– Туда, вперед, в новую жизнь, новую реальность, куда ты уйдешь после того, как покинешь Землю. Я отдам тебе кое-что из прожитых тобой жизней, но немного – в основном, ты все забудешь. Я оставлю чувства, привязанности, любовь, которую ты испытала, память о тех, кого любила.

– И куда я уйду?

– Ступай вперед.

Я шагнула из-под креста.

– Что ты видишь?

– Только туман, который стелется над землей.

– Каким ты его ощущаешь?

Я прислушалась—и почувствовала запах мира, который еще не проснулся, мира, где еще не встало солнце. Он еще спит и не знает о скором рассвете.

– Ты поняла. Это утренний туман, за которым придет рассвет. – Он помолчал. Потом спросил: —Ты еще способна удивляться?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что правда —жестокая вещь.

– Думаю, способна.

– Ты готова?

– Да.

– Тогда туман сейчас развеется.

И я увидела мир рассвета…

Вечность не серая, не белая и не черная. Она прекрасна, а у прекрасного нет цвета. Она начиналась у моих ног. Исчезли небо, горизонт, земля. Исчезла память, и время стало только сном. Не осталось ничего, кроме вечности, струящейся, словно прозрачный перламутр, живой, благоухающей.

–У каждого из нас своя дорога, – сказал Отец, – только у тебя она отлична от прочих.

– Ты говорил, что не знаешь, куда ведет моя дорога.

– Я говорил неправду. Я знаю, куда она ведет, но не знаю, что тебя ждет в конце пути.

– Значит, тебе известна твоя судьба и судьба твоих братьев?

– Известна. Мы вернемся к началу такими же, как и были. К темноте, из которой вышли. В этом смысле мы ничуть не лучше тех живых существ, которых создавали сами. Мы думали, что у нас есть цель, стремления, которые придавали смысл нашей жизни. Но мы так и не смогли создать Идеала, к которому стремились, даже объединив свои усилия. Суть божественного – создавать идеальное, новый порядок вещей, новых существ, новые миры – не изменилась. То, что создало божественное, настолько выше нас по развитию и гораздо дальше от нас, чем создаваемые нами существа от своего создателя. То, что создало божественное, давно уже миновало в своем развитии стадию божественности, настолько давно, что это не укладывается в порядок чисел. Оно прошло после этого неисчислимое количество превращений.

Тот Идеал, к которому мы стремились, оказался недостижим даже для нас. И то, что из скопления случайностей среди нас родилось семя Идеала —не наша заслуга.

Ты примешь правду, когда освободишься от бесполезного ощущения, что не живешь, а спишь, что подобные разговоры —только части сновидений. Когда ты умрешь, то сначала освободишься от тела, а затем от божественного, заменившего в тебе человеческое – все это упадет с тебя как ненужная одежда.

– И что случится потом?

– Ты покинешь нас, уйдешь в вечность, которая лежит перед тобой.

– Это ты ее создал?

– Нет. Ее создашь ты сама. Это будет твоя собственная вечность.

– И что будет потом?

– Сколько частиц там, впереди? Ты пройдешь их все до одной, потому что каждая их них —вселенная, осмыслишь и впитаешь их. Ты перестанешь быть ребенком, взрослой, стариком и богом. Ты станешь чем-то новым, и это будет концом твоего пути.

– А вы? Все вы?

– Мы останемся, а ты уйдешь.

– Мне придется расстаться с тобой?

– Не сейчас. Не сразу.– Он замолчал. —Правда – горькое лекарство. Ложь —оружие этого мира, спасающее и убивающее. Один из моих сыновей спасает с помощью лжи, а другой сын убивает с ее помощью. Но ни один из них не использует в достаточной мере правду.

Правда —лекарство против верности. Познавший правду освобождается от верности женщине, долгу, вере, потому что правда снимает пелену с глаз. Живущие не могут выдержать ее отрезвляющей силы. Те, кто сохраняет после этого свои принципы —исключение. И мне пришлось сначала давать ее тебе по капле, но теперь капли слились в реку, и тебе придется принять ее.

Послушай, дитя мое. Когда ты покинешь меня, то пойдешь налегке. Ты мало возьмешь из моего мира, мира, который я создал, но зато самое лучшее. Ты научилась любви, состраданию, нежности и доброте. Ты научилась слышать музыку и соловьиное пение, ощущать свежий ветер, запах дождя, прикосновение любимых рук и мягкой кошачьей шерстки. Ты научилась видеть ласковые глаза, заглядывающие в твои. Это совсем немного, но это лучшее, что я имею.

Возьми это с собой в дорогу

Часть 10. Синие облака

– Каждый человек стремится умереть там, где родился.

– Что? Что ты сказал?

– Я говорю, что человек стремится вернуться в старости в то место, где когда-то родился. Таковы законы жанра.

– Жанра? Какого жанра?

– В котором я написал это произведение. Я, знаешь ли, написал книгу, в которой нашлось место для каждого. Я выписал истории, личности и характеры каждого существа, живущего в этой вселенной. Но это только один из законов.

– Существуют и другие?

– Разумеется. Тонкие линии судеб так переплетены, так связаны друг с другом.

Человек не может умереть раньше положенного срока, иначе судьбы других людей, с которыми он не встретится, изменятся тоже.

Он не может умереть позже, потому что встретит тех, кого не должен встретить.

Он должен выйти на улицу в определенный день или проснуться в определенное время.

– Ты говоришь о физическом мире.

– Не только о нем. Физическое и духовное – это части жизни вселенной, а я писал историю именно о ней. Физическое и духовное тесно связаны друг с другом и взаимно воздействуют друг на друга, как части одного цветка. Его корни – физическая жизнь – погружены в землю, а сам цветок – духовный мир —находится на поверхности. Цветок умрет, если корни не напитаются влагой и минеральными веществами, получаемыми из земли, но он не вырастет и не распустится без воздуха и солнечных лучей.

Человек, человеческая душа, живущая в физическом мире – это энергетическая батарея, дающая жизнь вселенной, питающая ее.

– Когда-то я тебя спросила, в чем смысл жизни человека, и ты ответил —в том, чтобы жить.

– Я это и имел в виду. Но ты никогда не видишь буквальности моих слов. Хотя, должен сказать, с возрастом уменьшается качество.

– Не понимаю.

– С количеством превращений. Не понимаешь? Человеческая душа проходит множество превращений и считается, чем больше раз она возвращается, тем совершеннее становится. Но это не так. Мудрость, опыт, пережитое – это все ничего не значит.

Самым совершенным остается первое воплощение, в котором я создал душу. Оно самое яркое, самое чистое, наполненное светом и высокой энергией, питающей вселенную. С каждым воплощением эта сила все более меркнет, энергия угасает, и в конце концов, она еле-еле тлеет. В таком состоянии душе сама нуждается в поддержке, подпитке, если хочешь. Она никак не может питать вселенную.

– Разряжается, как какая-то батарейка? Ты это хочешь сказать?

– А что в этом постыдного? Каждый выполняет свое предназначение. Кроме того, человек физический получает поддержку из духовного мира, от членов того рода, к которому принадлежит он сам.

– А ангелы, демоны?

– Ангелы. Демоны… Цветок не видит человеческих рук, которые его посадили и ухаживают за ним. Но он ощущает тепло или холод. Он не может цвести зимой или в суховей, без воды. Он не понимает, что его давят сапогом или вырывают с корнем – он чувствует только смерть.

Чтобы понять, нужно вернуться к самому началу.

Вот, смотри, книга, которую я написал. Книга о вселенной. Здесь все о каждом, его история с самого рождения и до смерти, вплетенная в линии, тонкие сияющие линии других историй. Книга, состоящая из слов и букв, где каждая буква – чья-то судьба. Когда я написал последние слова, я закрыл книгу и задумался. История имела свое начало и свой конец. Авторы редко ставят точку в своих историях. Но даже если они пишут: «Они жили счастливо и умерли в один день», – для меня это не конец, потому что это касается только физического мира.

– Значит, ты закончил истории и духовного мира?

– В тот момент, да. Но, послушай же. Я закрыл книгу и почувствовал, как мне скучно. Я подумал, что мои герои теперь живут в книге, которую я написал, без всяких усилий с моей стороны. Они не нуждаются больше во мне, как и я не нуждаюсь в них. Они могут верить в мое существование или нет, молиться мне или ненавидеть меня – это не имеет никакого значения. Я закончил книгу, и они идут к своему концу по пути, который я начертал для них.

И я подумал: «Что мне делать? Ведь переписать историю даже одного существа я не могу. Мне тогда придется переписывать или конец книги, или с середины, или всю книгу с самого начала».

И тогда я добавил в нее немного чудесного. Понимаешь? Я окропил книгу чудесным и написал несколько слов в конце, так, чтобы конец стал новым началом. Я написал: «И в конце было слово. И слово было Богом. И слово было Бог». Мне показалось, что герои моей книги могут упрекнуть меня в моей безапелляционности, в том, что я лишил их возможности стать лучше, чем они есть. И, в конце концов, я лишил и себя возможности найти Идеальное. И то чудесное, что я вложил в книгу, и мои слова в конце – все это дало возможность каждому существу переписывать самому свою историю во множестве ее вариантов. Таким образом, вся книга менялась несколько раз. Но знаешь, что произошло потом?

Я стал замечать, что некоторые буквы и слова начали каменеть. Мои герои повторяли свои истории, одни и те же истории. Постепенно теряя огонь, они становились безжизненными, и в конце концов, превращались в мертвые слова и буквы. Книга стала умирать, во многих местах превращаясь в труху, или камень, или пепел.

– И что случилось?

– Смотри, вот что случилось. – Огромный столб пламени взметнулся вверх и, коснувшись книги, поглотил ее. – Я сжег ее.

– Но некоторые слова и буквы были золотыми!

– Посмотри. – Среди пепла блестели золотые капли. – Я собрал их и перенес в другую книгу. Она не такая, как сгоревшая. Это моя книга. Книга о моей жизни. В ней множество книг, и каждая из них – попытка изменить все и все начать сначала.

– Но та книга, что сгорела…

– Посмотри вокруг.

Я стояла по колено в пепле на бесконечном поле, которому не было ни начала, ни конца.

– На пепле вырастают новые вселенные, и я пишу новые книги. Но не так как селекционер выращивает новые растения, просто выбирая лучшее и выбрасывая худшее. Мне нужно не просто вырастить зерно, а создать его, всю его структуру. Это должно быть принципиально новое зерно, потому что я никогда не повторяюсь.

– Это неимоверно скучно – быть богом. И, к тому же, утомительно.

Он очень долго смеялся.

– Вероятно, ты права. Но это не право выбора – быть или не быть богом. Это всего лишь состояние, которое и есть ты. С этим остается только смириться.

– И в этом селекционном отборе иногда вырастает новый бог?

– Иногда. Но это всегда только моя капля, понимаешь? Подлинник —это только я. Я один. Бледная копия, и не больше.

– Но как это происходит?

– Это не контролируемый процесс. Ты вообще представляешь себе, сколько комбинаций и вариантов, и не только в твоей вселенной? Я несколько раз разрушал до основания все вселенные, до пепла. Потом все начинал заново.

– Значит ли это, что твой мир, твои братья —это тоже написанная кем-то книга, и что автор, создавший вас, такой же селекционер?

– Именно это я и хотел сказать тебе.

– А вы знаете конец своей истории?

– Мы еще не дошли до понимания собственной смерти, и не знаем, есть ли она, если ты об этом. Но мы ощущаем пределы своего мира, обложку книги, если хочешь.

Давай деточка, иди вперед. Только осторожно, ты идешь по мне и причиняешь мне боль. Подойди к краю мира, в котором живешь.

– К краю тебя?

– Ты живешь во мне, как и мои дети. Но ты можешь выйти, потому что твоей истории нет в моей книге.

– Я не хочу делать тебе больно.

– Ты должна понять.

Я пошла, воспринимая золотое как глубокую прозрачную воду и, коснувшись края сознания, а не места, вышла в другой мир.

Он был огромен, и ощущение его громадности находилось внутри меня. Я почувствовала, мгновенно охватила и приняла его бескрайность. Я влюбилась в его нежную бледную красоту, словно смешанные дождем пастельные краски. И в его жителей, огромных золотистых существ, имеющих не форму, а концентрацию. Мне они виделись сияющими шарами, но это единственная близкая им форма, которую я могла понять. Я слышала каждого из них, каждого из миллиарда в миллиардной степени.

– Это просто невероятно! Разве вы знаете, где кончается ваш мир?

– Ты не там ищешь. Предел лежит не вовне, в внутри. Попробуй.

Я коснулась бледного пастельного света, в котором, растворяясь, плавали эти существа, и вдруг почувствовала, как прохожу сквозь него. Меня поглотила темнота, потом вернулся свет, но это был чужой свет.

Сжавшись, словно цыпленок, выбравшийся из безопасной скорлупы, я прислушалась. Не было ни холода, ни страдания – я была жива, только сильно напугана.

– А кто это здесь? – говорили далекие голоса насмешливо и весело. – Кто тут у нас? – В темноте и свете плавали и менялись формы и цвета, они клубились и отступали, оставляя ощущение прекрасной меняющейся радуги оттенков. – Мы узнали тебя, – пели они. – Узнали. Твоя дорога готова, но тебе еще рано идти по ней.

И тогда, поймав в себе ту страшную незнакомую силу, благодаря которой я провалилась сюда, я стала жестоко и бездумно ломать одну за другой перегородки миров, ища предела, конца, о котором мне говорил Отец.

– Остановись, глупая, – сказал тихий голос матери, и я заплакала от счастья и облегчения. – Тебе еще рано находиться здесь. Быстренько беги обратно.

Я помчалась сквозь перегородки в теплую безопасность Отца, за толстые стенки его мира.

И синие облака летели мне вдогонку.

Комментарий к первой главе.

– Мама?

– Я здесь. Синее на синем.

– Расскажи мне это снова.

– Сказку из снов? Звучащую как тысяча снов, сотканную из звезд, которые сверкают как драгоценные камни на шее прекраснейшей из женщин?

– Кто она?

– Это я.

– Расскажи.

– В сказке все просто. И все сложнее, чем кажется. Она живет образами, нанизанными на нити, словно жемчужины, и они должны быть идеальными, чтоб ожерелье засверкало. Ни единого изъяна.

– Но что для этого нужно?

– Слушатель. Такой же идеальный, как сказка. Такой, как ты, дитя.

– Разве никто не умеет слушать?

– Никто не может слышать, девочка.

– А мне? Ты расскажешь мне снова?

– Как я родилась из капли дождя, из слезинки на щеке ребенка? Я не помню начала. Я помню только ощущение света, тепла и восторга. Оттого, что живу, что мир прекрасен, и я существую в нем. Я помню руки матери, качающей колыбель. Да, милая, у меня она была. Все повторяется, хотя никогда не бывает похожим на свое повторение. В нас живет память других Ткущих, тех, кто были до нас. И мы несем в себе память для тех Ткущих, кто придет за нами.

Мы не воплощение друг друга, и не повторение друг друга. Мы, каждая из нас – новый виток мира, стремящегося к совершенству, векторный мир, векторная система ценностей, так и не понятая никем из живущих. То, что всегда стремится вперед, никогда не останавливаясь, никогда не возвращаясь назад.

Твоя тоска, твое желание найти что-то, чего ты не знаешь и чего никогда не видела —это тоска, заложенная в тебе от рождения множеством твоих предшественниц, Ткущих, создававших и разрушавших миры.

– Ты тоже была человеком?

– Когда-то. Давно. Но человек— всего лишь слово, отражающее образ. Живое существо, наделенное разумом и волей.

– И душой?

– Не сразу. И не всегда. В человека она привносится извне кем-то, создавшим его. Но так было не всегда. В те времена, когда я росла, душа зарождалась самопроизвольно, как дикий цветок, как капля меда, прихотливая и сладкая. Невозможно было предугадать, в каком живом существе она появится. Этот мед был разбрызган по многим мирам и вечным вселенным, которые не умирали по прихоти своего создателя. Мир был непредсказуем и прекрасен. И ужасен в то же время, потому что тоска одиночества живого существа, обладающего душой, среди подобных себе, но бездушных, существ, ни с чем не сравнима.

И что может душа в теле мотылька, живущего, пока не погаснет свет? И что значит душа в теле волка, который не может убивать? Мир был нерационален, но это был мир, в котором я выросла.

Я люблю его, люблю до сих пор, хотя его уже нет. Я распустила нити, и он умер вместе с остальными мирами. Хрустальный, чистый и звенящий, он все еще поет во мне. Может быть оттого я и не сержусь на тебя, когда ты разрушаешь все то, что я построила, мои законы и принципы, на которых держится сложный узор, который я выткала. А может быть, ты помнишь об этом, потому что хранишь в себе мою память?

Мне следовало прислушаться к своему чувству, а не к разуму. Логика не приносит счастья тому, кто ей следует. Но мне хотелось избавить новый мир от чувства тоски и одиночества. Мне хотелось, чтобы живое существо понимало такое же существо, одного вида и рода с ним, душа понимала и видела душу.

Я убрала стихию и создала рационализм. Математика заменила чувства, а физика воображение. Я создала законы для своих детей, а они для своих детей, а те—для своих. Родились многие миры, родился мир твоего Отца и подобных ему. Среди множества живых существ, которых он создал, царили порядок и логика. И, прежде всего, это касалось незыблемого правила —живое существо, достигшее ступени зрелости, достойно понимать подобных себе и находить среди них понимание.

Потом что-то случилось. Перестал сиять свет. Он стал тускнеть, исчез хрустальный чистый блеск, исчезла музыка. Живые существа замкнулись среди похожих на себя, там, где ощущали уют и покой. Создалась и утвердилась замкнутая система, замкнутый мир на себе подобных. Он сохранял свет внутри, боясь его потерять или растратить. Жизнь в таких системах стала двигаться по кругу. Повторялись лица и события, один род сменял другой, достигая какой-то точки, переходил в новое состояние, частично умирая, частично изменяясь.

На месте частей системы создавались новые миры, использовавшие уцелевшие обломки умерших миров и их представителей. То, что создавалось, было лучшим. Но то, что рождалось, может быть, могло стать еще лучше, если бы не сдерживалось в своем развитии устоявшимися принципами.

Умершая мораль переживала своих создателей.

Умершие истины навязывали вновь живущим.

Душа потеряла желание идти вперед, осталось только желание бегать по кругу.

Бег по кругу очень утомителен. Он рождает печаль и усталость, желание отдохнуть, найти пристанище и уют в каком-нибудь тихом месте, где не нужно бежать вперед, не видя цели. Ты замечала, как часто люди меняют свою цель, как легко отказываются от одной, если предоставляется более заманчивая другая? Это признак вырождения души. Не одной, целого поколения.

– Ты думаешь, что ошиблась в чем-то?

– Когда строила этот мир? Наверняка. Перекраивая ковер, придумывая новый рисунок, мастерице следует помнить, что красота, найденная ее родом, не должна умирать. Нельзя отбросить то, что создавалось потом и кровью, давалось страданием, пришло через боль. Я искала совершенства линий и покоя сердец, но создала упадочную культуру, грубое нагромождение праздных истин. Потерялся хрустальный свет, исчез тихий звон колокольчиков в серебряном лесу, перестала звучать музыка душ. А если и звучит, в ней больше печали, чем радости.

Как видишь, это печальная сказка. Я боюсь, что ошиблась, и боюсь, что точно это знаю.

– Мама, но в твоем мире столько света!

– Это только отблески того мира, что был на полотне, которое я распустила.

– Не говори так. Если родилась новая Ткущая, значит, мир стал совершеннее.

– Ты многого не понимаешь, девочка. Новая Ткущая может исправить ошибки, создать новое полотно, но только та, что ткала его, знает, удачным ли оно вышло. Я не настолько недовольна собой, как тебе кажется. Но я искала более идеального, и во многом ушла в тупик.

Векторный мир—мир, движущийся вперед. Он требует системы энергии, которая бы была неистребима, которая бы питала это движение, сгорала, а не консервировалась. Чтобы придать движение такой махине, как созданный мною мир, недостаточно силы, которая у меня есть. Я истратила ее в бесполезной гонке за совершенными истинами. Я старалась сохранить счастье, а создала несчастье. Я лишила себя и своих детей мечты.

А теперь полотно почти закончено. Скоро мне уходить. И у меня остались только темные нити.

– И что же дальше?

– Дальше только ты, дитя мое. Хватит ли у тебя воображения, силы и любви, чтобы, жертвуя одним, двигать этот мир вперед, во славу чего-то большего, чем просто счастье?

– Чего-то большего?

– Счастье не может существовать для тебя. Только для тех, кто пойдет за тобой.

– А что будет со мной?

– Не знаю. Твои воспоминания горьки, в них больше тьмы и печали, чем света и радости. Может быть, поэтому ты так любишь свет, тепло и хрустальный звон серебряного леса, где хранятся мечты? Тебе не страшно будет идти вперед, потому что у тебя остается надежда найти то, что ты никогда не имела. То, что никто из людей не имел. То, что я потеряла.

– Мама.

– Молчи, молчи, ребенок. Мои слезы горючи, но их никто не видит. Ты, ты одна их чувствуешь. И впервые я благодарна Тому, кто создал всех нас, что он дал мне надежду. Дал мне тебя. Дал перемену.

– Ты хранила молчание всю свою жизнь, не подавая голоса, ни даже видимости того, что существуешь.

– А теперь заговорила. Мои дети ничего не знали обо мне. Ты уже большая девочка и понимаешь, что есть наш мир. На определенном этапе взросления человеческое, ангельское, божественное и идеальное соприкасаются в едином поцелуе, и этот поцелуй рождает новое существо, соединяющее все эти сущности в еще одну, ту, что зовется Ткущая. Именно тогда рождается зачаток, зерно нового мира, который прорастает на перегное старого.

Тебе должно быть понятно теперь, почему нет смысла молчать.

Преграды рушатся. Боги умирают. Миры распадаются. Рождается хаос. И в этом хаосе единственно важным является новый фактор.

– Какой?

– Знание того, что все это не напрасно. Фактор надежды —единственное, что приобретает смысл, единственное, вокруг чего сосредотачиваются миллионы жизней. Эти миллионы миллионов, уверовавшие в свое бессмертие, в одночасье осознают, что оно – только результат вымирания, эволюционный тупик, замкнутое движение, ведущее к смерти. Осознав свою смертность, они становятся людьми, теряя божественную природу. Людьми в том смысле, что только человек знает, что значит быть смертным. Это другая психология, другой мир с другими законами. Это черный хаос, в котором каждый сам за себя.

– Почему ты говоришь так мрачно? Отец говорил мне…

– Я знаю. Во многом он прав. Но он еще не почувствовал всей глубины процесса падения. И, кроме того, у него есть смысл в жизни. Он любит и любим.

– А разве с этим не страшнее?

– Нет. Чувство самопожертвования, жизнь ради того, кого любишь, позволяет сохранить себя в любые времена, любые невзгоды. Ты устала?

– Я перестала понимать.

– Это ничего. Мы почти дочитали сказку.

– А какой же конец?

– Конечно, счастливый. Я хочу снова стать капелькой дождя. Или слезинкой на твоей щеке. Надеюсь, что ты не будешь против.

– Если ты этого хочешь.

– Я мечтаю об этом. Больше всего на свете я мечтаю снова увидеть хрустальный свет. Найди его. И верни его.

Не плачь. Никто из нас не умирает, пока мы живем в памяти тех, кто любит и помнит нас. Мне пора присоединиться к моим сестрам и моим матерям. Скоро, очень скоро зазвучат колокола в честь новой царицы.

Когда поднимается голубой свет, из глубины мира встает память.

И те, кто несет ее,

Те, кто умерли и уснули,

Те, кто ткали и устали,

Отдают свою силу и свой скипетр

Той, кто придет править вечно

В мире, где не будет войны и насилия,

Где свет будет вставать и садиться в свет,

Где каждый сможет измениться и стать цветком или радугой.

Это будет начало дороги.

Дороги без конца.

Глава вторая. Я нарисую для тебя рассвет

Часть 1. Белые волки

—Где я?

–Иди, не бойся. Ну, давай же.

Как ходят по перламутровой пустоте? Нежно-голубое, прозрачное, с вкраплениями белого света, изысканное и нежное. Лед? Вода? Густой воздух? Оно не было ничем, что моя человеческая суть могла принять. Оно казалось искрящейся рекой, прозрачные воды которой соединяясь с менее плотным небом. И все же я шла по этой странной субстанции. Она осторожно касалась меня, словно я хрустальная ваза. Или, может, просто боялась испугать? Этот чистый сверкающий мир казался идеальным.

–Сегодня будем пробовать рисовать, —сказал голос.

Обернувшись, я увидела высокую фигуру в широких серебристых одеждах, оставлявших открытыми только тонкие кисти рук. Высокий лоб, синие глаза, голубые волосы— я не знала этого мужчину.

–Кто ты? – спросила я немного угрюмо.

–Называй меня Кудесником, если хочешь.

–Я не умею рисовать.

–Это не сложно. Возьми краски.

Я осмотрелась —вокруг расстилалась все та же прозрачная глубокая голубизна.

–Здесь нет ни красок, ни мольберта.

–Разумеется, их нет. Ведь ты будешь рисовать на вечности. Все, что необходимо, находится внутри тебя. Загляни поглубже. И ты увидишь.

–Подожди, ты хочешь, чтобы я нарисовала…?

–Что-нибудь живое.

–Я это делала однажды. Нарисовала планету для белого кролика.

–И она великолепна. Что бы ты хотела нарисовать сегодня?

Я задумалась.

–Не знаю.

–Планету для райских птиц?

–Нет.

–Может, для бабочек?

–Не хочу.

–Или для слоненка?

Я отрицательно покачала головой.

–Это должно быть что-то такое, что трогает тебя, задевает твои чувства, понимаешь? Иначе картина не получится. Краски не лягут. Мир не будет гармоничен. Может, что-то пушистое? Котенок?

–Нет, не котенок. —Я вздрогнула и подняла глаза на горизонт. —Белый волк.

Ни о чем больше не думая, не рассуждая, я рванулась внутрь себя—и увидела.

Я увидела волка. Большой, снежно-белый, с яркими синими глазами, он стоял на холме. Внизу расстилалась равнина с травой цвета синей пыли. Далекие холмы переходили в высокие синие леса, а в белом небе полыхало ослепительное васильковое солнце. Я почувствовала, как по моей спине побежал холодок. Это ветер, свежий ветер… Я подняла голову —в небе, раскинув крылья, парили огромные белые птицы. Я посмотрела в сторону леса. Молодая олениха и двое оленят мирно паслись на островке лазурно-серой травы. Их пушистый белый мех вспушивал ветер.

–Хорошо, —услышала я голос Кудесника, —Но ведь волки —хищники.

–Эти нет, —ответила я, как будто знала это всегда. —Они питаются травой. У каждого вида—своя трава и свои места обитания, где она произрастает. Они не делят территории и пищу.

–Он одиночка?

–Нет, у него есть семья.

Я почувствовала радостное волнение —по залитой солнцем траве мне навстречу неслась белая волчица. А за ней —другие волки, молодые и взрослые. Моя стая.

Что-то горячее прокатилось волной по телу. Внутри меня вспыхнул ослепительный свет. Он полился волнами в мои руки, слово жидкое стекло —и через мгновение, вне себя от ужаса и восхищения, я держала в ладонях живой хрустальный шарик нового мира.

Белый и голубой свет коснулись моего склоненного лица. Я с восторгом всматривалась в маленькую белую фигурку, замершую на холме. Я вдруг почувствовала, как люблю этого волка, как мне дорог и близок этот голубой мир, с каким трепетом, какой нежностью я отношусь к каждой травинке и дождинке. Я задрожала. Мне казалось, я готова жизнь отдать за него. Это чувство было новым, незнакомым, пугающим и пленительным одновременно.

Слезы полились по моим щекам. Это были счастливые слезы.

–Ну что же ты, —отозвался Кудесник ласково. —Отпускай.

Я раскрыла ладони. Голубой шарик осторожно поднялся —и рванулся к горизонту. Через мгновение горизонт ярко вспыхнул, словно в небе загорелась новая звезда.

–Твой мир прекрасен, —отозвался Кудесник тихо. – Никогда не видел ничего подобного.

–Где он теперь? —спросила я глухо.

В груди болело, словно у меня вырвали кусочек сердца.

–В твоей вселенной. У него еще есть время, пусть и немного, пока вселенная будет существовать. —Кудесник рассмеялся. —Темный правитель будет беречь его как зеницу ока. Не позволит никому даже дышать в его сторону. Но сейчас к нему слетятся все, чтобы посмотреть и коснуться. Чтобы полюбоваться.

–Разве новый мир такая уж редкость в вечности? Вечные их строят миллионами.

Кудесник покачал головой.

–Это твой мир. Он —твое отражение. Твоя суть. Чистый, яркий и сияющий. Тот, кто его увидит, уже никогда не сможет забыть.

Часть 2. Маркетинговый ход

—Ну что ты, маленький? —спросил голос ласково и успокаивающе.

Рука мяла в ладони прозрачный шарик. Он напоминал резину или полужидкую субстанцию, похожую на густой кисель. Шарик весело залопотал, потом засмеялся.

–Хорошо, —сказал голос, —ступай.

Рука подбросила шарик в воздух —он вспыхнул и превратился в маленького мальчика лет пяти, светловолосого, с простой белой рубашке. Он весело рассмеялся и побежал по зеленому лугу, в солнечный день, где бегали такие же малыши—мальчики и девочки, разного цвета кожи и волос, по-разному одетые, но почти одного возраста.

–Что ты застыла? —спросил голос мягко— Входи, не стесняйся.

Я прошла сквозь преграду, отделяющую миры, и с наслаждением вдохнула мягкий воздух, пахнущий гвоздиками и сеном.

–Это очень особенный мальчик.

На меня смотрел высокий, болезненно худой человек, с белыми короткими волосами и яркими, словно воды Карибского моря, зелеными глазами. Темное загорелое лицо, тонкие руки с длинными пальцами, доброе печальное лицо, продолговатое, слишком большое для человека— я понимала, что внешность построена под меня. Но все равно, в ней проскальзывала та индивидуальность, которая изначально присуща живому существу и которую не спрячешь за чужой оболочкой.

–Чем он особенный? —отозвалась я, наконец.

–На него будут молиться несколько звездных скоплений, —ответил он, улыбаясь.

Мальчик тем временем схватил большой мяч и с упоением стал носиться с ним по лугу, подбрасывая в воздух.

–Почему?

–Он изобретет способ вернуть жизнь угасающим звездам, —ответил странный человек. —Когда в вашей вселенной начнут гаснуть одна за другой звезды, и она станет погружаться во мрак, он зажжет ни одну звезду. К сожалению, его знание не пригодится всем, но жители близлежащих звездных скоплений будут спасены от умирания в темноте и проведут остаток жизни вселенной с теплом и светом.

–Что это за место? —спросила я удивленно.

–Детский сад.

–Мне казалось, у Вечных достаточно опыта для выращивания человеческих душ.

–Не таких особенных, —ответил он. —Посмотри на того мальчика. —Он показал на хмурого мальчика в темном костюмчике, который ссорился с тоненькой светловолосой девочкой. Он отобрал у нее кусочек шоколадки или печенья. Девочка отошла в сторонку, опустилась на траву и заплакала. —Он напишет книгу, которая изменит мировоззрение цивилизаций и планет. Эта книга принесет смерть и разрушения, прольется много крови и слез.

–А девочка?

–О, она хороша. Конечно, не настолько как ты, но в ней много доброты и света.

Мальчик долго хмуро смотрел на отнятый кусочек шоколадки, потом подошел к плачущей девочке и сел рядом с ней. Перестав плакать. она подняла на него большие синие глаза, и он, вспыхнув, вложил в ее маленькую ручку темный кусочек. Девочка улыбнулась светло и ласково, и хмурый мальчик засиял ей навстречу.

–В конце жизни вселенной добро и зло должны научиться жить в мире, чтобы не заблудиться в хаосе, в который она окунется, —сказал человек тихо.

–Кто ты такой?

Я повернулась и наткнулась на внимательные зеленые глаза.

–Называй меня Воспитателем, —ответил он. —Я формирую и воспитываю особенных детей, которые меняют лица вселенных, создаваемых вечным миром.

–Ты мне так и не ответил, зачем это нужно.

–А, это просто, – ответил он. —Вечные слишком разбрасываются. Они строят миры. Бегут вперед к неизвестной мечте. Воюют или спорят между собой. У них много дел. Они не могут заниматься созданием только одного, пусть даже уникального, существа. Нужно потратить много времени и сил, чтобы воспитать и растить его, заниматься с ним. Понимаешь? Забросить все остальные дела и проекты, постоянно находиться рядом. Этому нужно посвятить всю свою жизнь. Посмотри туда.

Разговаривая, мы прошли цветущим садом и остановились недалеко от поляны, покрытой ярко-зеленой травой. На поляне юноши и девушки пятнадцати-шестнадцати лет играли в мяч. Вероятно, игру можно было бы считать волейболом, если бы мяч периодически не зависал в воздухе и не менял траекторию движения.

–Это мои воспитанники, —отозвался Воспитатель грустно. —Жаль, им так и не увидеть новые миры, для которых они предназначены.

–Почему? —спросила я, вглядываясь в его огорченное лицо.

–Вечные и Совершенные перестали создавать и строить. —ответил он. —К чему им это теперь? Пришествие идеального все изменило. Они знают, что вечность подходит к концу, что этого не изменить, так зачем тратить время не бесплодные метания и поиски идеала, когда он уже здесь, и создать что-то более прекрасное невозможно? Они замкнулись в своих мирах и наслаждаются тем, что имеют. Закончился безумный бег, и романтики превратились в циников.

–Это так неправильно, —заговорила я, лихорадочно размышляя. —Еще ничего не решено. Как можно быть настолько беспомощными и отчаявшимися?

– Они забыли, что такое препятствия, отучились преодолевать их. Они же вечные. Им все давалось легко.

–Послушай. —Я повернулась к грустному существу. –Я построила планету. Как ты думаешь, не захотели бы твои воспитанники жить на ней? Правда, если, конечно, им понравится быть белыми волками.

–О, планета белых волков! Я слышал о ней. Но она закрыта для доступа—мне так и не удалось повидать ее. —Он радостно улыбнулся. —Конечно, дитя мое. Они принесут чистоту и свет твоему миру. И, кроме того. —Он негромко рассмеялся. —Это отличный маркетинговый ход, как говорят земляне. Вечные, узнав, что ты приняла моих воспитанников, решат, что еще не все потеряно—и разберут всех до одного!

Часть 3. Город розовых крыш

—Что не так? —спросил парень обиженно. —Что тебе не нравится?

–Может быть, то, что ты висишь на дереве вниз головой?

В нескольких сантиметрах от меня раскачивалось человеческие лицо. Смышленые карие глаза рассматривала меня пристально и внимательно. Я решила поступить так же.

Немного краски не мешало бы добавить в цвет лица, но в целом парень мне понравился. Кудрявые волосы в нормальном состоянии, вероятно, доставали ему до плеч. Простой синий комбинезон и белая рубашка были испачканы в нескольких местах краской. Сложив руки на груди, он висел, словно груша. Я подняла голову – ноги цеплялись за толстую ветку старого дерева с очень темными широкими листьями.

–Мне так лучше думается, —не унимался парень.

Легко подтянувшись, он перекувыркнулся воздухе и ловко приземлился рядом со мной.

–Ну вот, —вздохнул он. —Опять шнурки развязались.

Он присел на корточки и стал завязывать шнурки на белых кроссовках, поглядывая не меня снизу вверх. Справившись со шнурками, парень выпрямился и, ничуть не смущаясь, принялся за старое— уставился на меня во все глаза.

–Кто ты? —спросила я. —Что это за место?

–Художник. А это место мы называем Городом розовых крыш.

–Почему?

–Понимаешь, город, в котором мы живем… У него крыши такого нежного-нежного розового цвета.

–Это вы его построили?

–Нет. —Он отряхнулся и поправил свою одежду. – Мы просто живем в нем. Пойдем, я тебе все покажу.

–Мы —это кто?

–Художники вечности.

Мы углубились в сумрак высоких деревьев, сквозь кроны которых пробивался свет, похожий на солнечный. Но только похожий —мне показалось, в нем слишком много золота и чистоты, не свойственной земному солнцу. Этот мир сам казался нарисованным. И очень талантливо.

–Никогда не слышала о вас.

–Это не принято обсуждать,—вздохнул он. —Чтобы стать художником вечности, нужно пройти довольно долгий путь. Большинство из нас рождаются как обычные люди. Это всегда художники—понимаешь? – те, кто держит в руках мольберт и краски. Те, кто рисует жизнь, которую видит вокруг себя. В какой-то момент все меняется —и мы оказываемся здесь, в Городе розовых крыш. Наша структура перестраивается полностью.

–Кем вы становитесь —людьми или ангелами?

–Ни тем и не другим. Мы становимся частью этого города, частью вечности.

Лес неожиданно поредел. Мы стояли на лугу, поросшем густой кудрявой травой, которая стелилась, словно ковер. За лугом начиналась река с темно-синей водой, через которую был переброшен изящный резной мостик. С противоположной стороны на высоком холме поднимался белый город. Высокие шпили его башен, золотисто-розовые, отделанные листовым золотом, ярко горели в свете невидимого солнца. Белые стены, украшенные ажурной лепкой, резные окна и двери, неширокие мощеные белым камнем улицы—этот город казался произведением искусства, сокровищем, которое только что достали из бархатной коробки.

–Где он находится? – спросила я с изумлением. – Я никогда не слышала о нем.

–Нигде. —ответил художник. —Город путешествует по вечности. Он только мираж, отражение. Его видят то тут, то там. Мы приходим, когда нужны и где нас ждут.

Он подал мне руку, и мы сбежали с холма. На лугу несколько молодых мужчин и женщин смешивали краски, но на подрамниках я не увидела полотен —они были пустыми. Заметив нас, художники повернулись в нашу сторону. В их взглядах, устремленных на меня, читались удивление и скрытая неприязнь.

–Не обращай внимания, —отозвался мой новый знакомый. —Они немного завидуют.

–Чему? —удивилась я.

–Нам нужно очень долго учиться, чтобы рисовать на вечности. А тебе это ничего не стоит.

–Учиться рисовать? Вы рисуете на вечности?

–Пытаемся, —отозвался высокий светловолосый парень в голубой рубашке и синих брюках. —Это происходит неожиданно и у каждого по- разному. Вдруг начинаешь чувствовать, что не нуждаешься в холсте, что хочешь рисовать иначе. Берешь кисточку и – вот уже цветок или листок оживают под твоей рукой. Ты понимаешь, что произошло нечто невероятное, грандиозное —и оказываешься здесь, в этом месте.

–Разве вечные миры не умеют так рисовать? —не унималась я. —Они ведь могут создать все что угодно.

Художники невесело зашумели.

–Мы закрашиваем пустоту, прорехи в ткани мира, —ответил мой знакомый. —Вечность начинает разрушаться, и живущие в ней панически этого боятся. Сквозь прорехи, пока небольшие, начинает просвечивать пустота, с которой никто не может справится. В этом случае они зовут нас, и мы рисуем на ней, понимаешь?

–Кажется, да.

–Что она здесь делает? —раздался за моей спиной резкий злой голос, и художники умолкли.

Высокий зеленоглазый парень лет тридцати, в серых брюках и какой же рубашке появился из-за деревьев. Его высокомерие и враждебность произвели на меня настолько неприятное впечатление, что я немедленно испарилась.

Но город преследовал меня, не отпуская. Я вернулась очень скоро. Поляна была пуста. Ну, почти пуста. Он сидел среди красок и мольбертов, зеленоглазый парень, опустив голову на скрещенные руки. Когда я появилась, он очнулся и посмотрел на меня виновато и с печалью.

–Прости, —сказал он глухо. —Я вел себя недостойно. Но иногда сложно принять простую истину, что ты не художник, а всего лишь подмастерье.

–Я не сержусь, —ответила я, усаживаясь рядом с ним. —Но мне не совсем понятно, о чем идет речь.

–Гений, создавший все это, создавший вечность—он и есть настоящий художник, —отвечал парень, сверкая глазами. —Но, как и у любой картины, у вечности тоже есть свой срок жизни. Мы можем только залатать прорехи, но это ненадолго, понимаешь? Они будут только расти, и в конце концов пустоту ничем не возможно будет закрасить. —Он замолчал, задумчиво рассматривая меня. —Ты бы смогла, но ты ведь не станешь этого делать.

–Нет, не стану, —ответила я, опустив глаза. —Я напишу новую.

Он кивнул, соглашаясь.

–Но любому художнику нужны подмастерья.

Я посмотрела на него с удивлением.

–Мы—твои подмастерья, —ответил он на мой немой вопрос. – Мы сейчас только учимся. Набиваем руку. Но скоро мы будем готовы идти за тобой. – Потом добавил умоляюще: —Не прогоняй. Позволь нам увидеть, как ты будешь рисовать вечность.

Часть 4. Источник нежности

Я шла по воде, прозрачной, мерцающей, бледно-голубой и бесконечной. Подо мной были километры бездны. Я чувствовала, как глубина поет, тихо, звеняще, как чистота впитывается в мою кожу, словно пигмент. Мягкий свет был чужим, убивающим, но он не обидел меня. Теплые волны мягко ласкали мои ноги, горизонт, более бледный чем вода, молчаливо сиял. Неожиданно в серебристой дымке я заметила далекий город с высокими белыми домами, и повернула к нему.

–Куда-то торопишься? —пророкотал голос в вышине.

Я подняла голову. Метрах в пяти надо мной висело улыбающееся лицо. Великан стоял очень тихо, не шевелясь, вероятно, поэтому, я его не заметила. Белокожий, в серебряных одеждах, прекрасно сложенный, он внимательно всматривался в меня. Я почувствовала не вражду, а легкий ненавязчивый интерес.

–Хочу увидеть город.

Я показала на горизонт.

–Это не так просто, как тебе кажется.

–Почему? Что это за место? Вечность?

–О, нет. —Он улыбнулся. —Вечность —это там. —Он указал рукой в сторону, откуда я пришла. Обернувшись, я увидела сверкающую золотистую стену, которая тянулась до горизонта. —Игрушка для ребенка. —А здесь жизнь. Настоящая. Не придуманная.

Он присел на корточки рядом со мной и протянул ладонь.

–Если хочешь увидеть город, идем со мной.

–Я могу сама дойти.

–Тебе только кажется, что город близко. Жизнь играет с твоим восприятием. Он словно мираж, то приближается, то отдаляется. Тебе придется идти не один человеческий век, чтобы добраться до него. Вот, посмотри.

Действительно, город неожиданно возник совсем рядом, белый, огромный, величественный. Я могла коснуться гладкого камня мостовой, но только я протянула руку— он снова стал только точкой на горизонте.

Вздохнув, я забралась в протянутую ладонь. Великан посадил меня на плечо и широко зашагал в сторону исчезнувшего белого миража.

–Наш мир устроен не так, как ты привыкла, —говорил он, пока городские башни медленно приближались. —Многие наши города стоят пустыми и молчаливыми. Строитель, создавший их, гениален, но он не может оживить то, что строит. Люди, животные и птицы, трава и цветы, облака и реки совершенны, но больше напоминают восковые фигуры. Они молчат и не двигаются. Цветы не распускаются. Дождь не идет, солнце не встает. Они только памятник жизни, но не сама жизнь.

–Я не понимаю, что с ними не так. Они мертвы?

–Нет, не мертвы. Строитель дал им жизнь, но не может дать смысла.

–О чем ты говоришь?

–О желании жить. Радоваться. Мечтать. Любить и ненавидеть. Идти вперед. Искать. Надеяться. Чтобы быть живым, недостаточно дышать. Посмотри.

Мы вошли в город. Мне показалось, что он мертв. Но, присмотревшись, я поняла, что молчаливые фигуры, которыми были заполнены улицы и площади, дышат, глаза смотрят. Мой спутник опустил меня на каменные плиты мостовой. Ветер чуть пошевелил белокурые волосы великана и побежал по зеленой траве. Я прошла к розовым цветам, которые росли на газоне рядом с большим раскидистым деревом с темно-фиолетовыми листьями. Они казались восковыми, сонными, неживыми. Головки поникли, лепестки не дрожали, он даже не пахли.

–Наш строитель строит, —заговорил великан, —но он не может дать живому существу желание жить. Для этого нужен другой источник. Тот, что рождает чувства, наполняет энергией и надеждой. —Он замолчал. Потом спросил: —Не хочешь попробовать?

–Но как? Я не умею.

–Иди-ка сюда.

Он осторожно поднял меня и через мгновение опустил в центре площади.

–Давай. Сияй.

Я оглянулась. Вокруг меня замер город. Площадь была забита детьми, мужчинами и женщинами, неподвижными и молчаливыми.

–Мне страшно.

–Подожди, я сейчас. —Он на мгновение исчез. —Вот. Возьми.

Мне в руки опустился маленький белый комочек. Котенок скрутился клубочком у меня на ладони. Он был теплым и живым, только вялым и безразличным. Я прижала маленькое пушистое тельце и заплакала.

Чтобы жить, нужно открыть глаза.

Чтобы любить, нужно чувствовать.

Чтобы двигаться вперед, нужна надежда.

Я склонилась над котенком и поцеловала маленькую головку. Яркие прозрачные волны странного чистого света рванулись откуда-то из глубины моей души, из уголка, еще не изученного мной. Я плакала не переставая. Этот чистый свет пробудил во мне что-то очень дорогое, важное, но настолько прекрасное, что оно могло выходить только со слезами.

Котенок открыл огромные синие глаза и мяукнул. Потом потянулся у меня на руках и довольно замурчал. Я вдруг услышала звуки голосов и почувствовала теплый ветер на лице. Потом мне в глаза ударил солнечный свет. Вокруг радостно засмеялись и заговорили люди. Запели птицы. Послышался лай собак. Я ощутила аромат цветов и дождя – и заплакала еще сильнее.

Я плакала от счастья. Это счастье было таким странным. Я дарила его. Оно рвалось изнутри, потому что ему было тесно во мне. Оно принадлежало не мне, а жизни, неумирающей и вечно новой жизни. И это чудо—дарить —было таком ошеломительным и ярким —что я заплакала еще сильнее.

Какая-то тень заслонила свет —передо мной стояла девочка лет пяти в нежно-сиреневом платьице.

–Это мой, —сказала она обиженно, притягивая руки к котенку.

Тот радостно пискнул и поспешил к хозяйке, которая, схватив его в охапку, быстро побежала к своей маме, красивой смеющейся женщине.

Чья-то гигантская фигура встала передо мной на колени, упираясь ладонями в белые камни мостовой. Надо мной склонилось прекрасное лицо, огромное, идеальное.

–Спасибо, —сказал мягкий звучный голос. —Спасибо, что разбудила нас.

Часть 5. Увидеть рассвет и умереть

—Ну, это не совсем то, что кажется, —возразил Кудесник.

Я смотрела из темноты как он шел по лазоревому рассвету, и у него под ногами распускались цветы. Шаг—прекрасный цветок. Еще шаг—еще цветок.

–Похоже на сказку о весне.

–Похоже, —согласился он, – но только и всего. Иди ко мне.

Мы пошли по вечности, дорогой из цветов.

–Любой волшебник может сделать то же самое, – заупрямилась я.

–А ты попробуй придумать то, чего нет.

–Не понимаю.

Синие глаза уставились на меня.

–Волшебник или маг ничего не придумывает. Он только извлекает из вселенной то, что уже существовало. Твоя вселенная много раз рождалась и умирала. В ней много всего можно найти.

–Ты хочешь сказать…

–Я хочу сказать, что придумать новое гораздо труднее, чем кажется.

–Но мы с тобой находимся не во вселенной, а в вечности.

–Ах, это… Вечность тоже не один раз создавалась, так что в ней можно найти все, что угодно. Никто здесь ничего не создает. Стоит подумать —и предмет или явление извлекается из копилки памяти вечности. Цветок или кролик, или новый мир —ей все равно.

–И как же нам поступить?

–Мы найдем место, где вечность прохудилась и видна пустота, та, которую закрашивают художники вечности. И ты попробуешь закрасить ее. О, вот подходящее место.

Просто перед нами на лазоревом и розовом темнели странные пятна, словно кто-то нарочно испачкал черной краской прекрасное полотно. Их оказалось на удивление много. В некоторых местах они слились в большие черные кляксы.

–Посмотри, как вечность прохудилась в этом месте. Просто-таки лезет по швам, —сказал Кудесник. —Ну, давай. Ступай. Попробуй.

–Я не могу закрасить это. Это работа Пустоты.

–Твой подруги тут нет, так что придется тебе сделать это самой.

Я прошла несколько шагов вперед и коснулась темного пятна. Собственно, оно не было пятном. Я видела, как в разорванное пространство сочится прозрачный мрак, неприветливый, холодный, убивающий этот мир. Я подумала, что могу позвать сквозь эту щелку Пустоту, но оказалось все гораздо проще. Строитель вечности всегда где-то рядом. Пустота услышала, мягко обняла меня— и прорези исчезли.

–Ну… Ты даже ничего не сделала, —отозвался Кудесник, скрывая дрожь в голосе. —Такое впечатление, что прорехи никогда и не существовало.

–Это Пустота. —ответила я. —Это она.

–Я догадался. —Он озадаченно замолчал. —Попробуй все же сделать что-нибудь сама.

–Да что же мне сделать?! —воскликнула я раздосадовано.

И упала на белую дорогу. Она вилась посреди поля, поросшего серо-голубой травой. Ей бы следовало уходить к горизонту—но на его месте зияла бездна. Кусочек поляны и дорога – вот и весь мир, который висел в бесконечной Пустоте.

Кудесник судорожно сглотнул.

–Что это такое? —спросил он дрожащим голосом.

–То, что ты хотел, —ответила я с досадой. —Совершенно новое, никем не созданное.

–Но вокруг Пустота, —отвечал он тихо. —Где же вечность?

–Там… Наверное…Впереди. —Я подошла к краю дороги, которая заканчивалась черными провалами, словно обрывок картинки на стене. —Видишь золотистое зарево?

Он встал рядом со мной, стараясь не касаться края странной реальности.

–И как нам теперь вернуться домой? – спросил он, помолчав.

–Вон, видишь?

Из темноты, стуча копытами, показался огромный белый конь в темно-коричневой упряжи.

–Забирайся, – сказала я.

–Я умру там, в пустоте, —ответил он.

–Нет, не умрешь, я поеду с тобой.

Он взобрался на коня и посадил меня впереди себя. Конь неторопливо побрел по бескрайнему черному ничто. Оно медленно строило нам дорогу, отгораживаясь от нас прозрачным и золотым, и Кудесник немного успокоился. Скоро под копытами застучала мостовая— мы вошли в тихий город. Высокие серые дома, молчаливые, с темными провалами окон, прозрачная ночь, заливающая улицы без единого проблеска света —этот город опустошал и пугал больше придуманных ужасов реального мира.

–Что это за город? —спросил Кудесник.

–Это город Хаоса, – ответила я. —Его настоящий дом. Хаос расположился на окраине вечности. Здесь ему никто не мешает.

Мы прошли сквозь череду улиц и площадей, и скоро увидели привычный золотисто-перламутровый свет на горизонте. Я попросила остановиться, соскользнула с коня и пошла навстречу рассвету. Потом села спиной к черному городу и стала смотреть как танцуют разноцветные радуги на горизонте. Кудесник неслышно опустился рядом.

Со мной что-то происходило. Что-то странное. Мне померещились цветы. Большие прекрасные цветы, которые переливались всеми красками рассвета. Они могли быть любого цвета, какого хотели, и всех оттенков сразу. Наверное, они живут на темной планете. Да, это планета, на которой нет солнца. Только прозрачная чистая ночь, замечательная тихая нежная ночь. Я вдруг стала таким цветком. Передо мной расстилались широкие луга, поросшие черной травой, а чуть дальше, за холмами, среди высоких деревьев мерцало большое озеро. Травы, цветы и деревья – они все говорили со мной, я слышала и понимала их. У меня еще была подруга. Да, конечно. Ведь я мужской цветок, и у меня есть подруга, женский цветок. Мы росли рядом, почти касаясь друг друга лепестками. Прозрачный перламутровый свет, льющийся из наших чашечек и головок других цветов, плыл над темной планетой, превращая ее в сказочный сон.

–Нам пора подумать о новом потомстве, —сказала я своей подруге. —Какого ты хочешь, чтоб оно было цвета? Может, нежно-голубого?

–Ах, я так устала, —вздохнула она. —Я хочу увидеть рассвет!

–Но, прошу тебя. Еще один раз! —попросила я, и мы переплелись лепестками, листьями и пыльцой.

Невесомые воздушные споры понеслись над темной травой и упали у круглого озера.

–Вот и все, —сказал моя подруга. —Рассвет.

Я вдруг поняла, что умру с рассветом. Наша жизнь—всего лишь ночь. Планета движется вокруг солнца по эллипсу, довольно долго, но, когда солнце всходит, цветы умирают. Потом придет ночь, распустятся их дети, они проживут счастливую жизнь, полную любви и прозрачных снов, чтобы умереть с рассветом.

Слезы покатились по моим щекам. Я держала в руках черный прозрачный шарик, внутри которого расцветала мечта. Я хотела быть этим цветком. Любить. Ощущать нежность от прикосновения любимого существа. Пусто даже так недолго, но быть счастливой. Прожить свою жизнь тихо, без печали, светло и радостно, и умереть с рассветом.

–Этот мир прекрасен, —сказал Кудесник хрипло, вытирая слезы. —Сегодня ты придумала не только планету, а целую солнечную систему. Маленькую звезду с одним спутником. Ну что же ты, отпускай.

Я разжала ладони.

На как же это больно!

Часть 6. Рисующие вечность

–Мне все это надоело!

Женский голос, резкий и тревожный, выдернул меня из утреннего сна. Девушка стояла у высокого арочного окна и смотрела как горят отблески света на бледно-розовых крышах.

–Довольно уже, Анна, —отвечал мужской голос недовольно. —Опять ты за свое.

–У меня ничего не получается!

–Ты просто устала.

Мужчина подошел к девушке и стал рядом с ней. В проеме окна четко выделялся его профиль с кудрявыми волосами и широкими плечами.

–Нет, нет, не надо. —Он попытался обнять ее, но она нервно отстранись. —Пока ты был рядом, у меня получалось, становилось все лучше и лучше. Теперь я совсем не могу рисовать. —Она повернулась и посмотрела ему в лицо. —Ты охладел ко мне.

–Прекрати, наконец. Что за глупости у тебя в голове!

В голосе мужчины чувствовались раздражение и нотки вины.

–Я хочу обратно, на Землю, —продолжала девушка. —Хоть в переходе рисовать. Лишь бы не здесь.

Мужчина сжал ее руки.

–Кем ты там будешь? Станешь снова писать чужие лица на улице, продавая рисунки за гроши?

–Да лучше там, чем с тобой! Ступай к своей Лике, ее воспитывай!

Девушка рванула руки и понеслась к выходу из комнаты – и увидела меня.

–Вы! —выдохнула она и замерла.

Мужчина, который бросился за нею, резко затормозил и растерянно уставился мне в лицо. Они оба показались мне молодыми, не старше двадцати пяти. Обычные, с человеческими лицами, несколько раскрасневшимися от недавней ссоры. Даже одежда – легкие свободные брюки и худи, белый девушки и серый юноши—ничем не отличала их от землян.

Я молча обошла их и остановилась у окна, за которым расстилался Город розовых крыш.

–Не говорите, пожалуйста, никому о том, что услышали, —Юноша оттаял и задвигался. —Он рассердится.

–Кто он? – спросила я, не оборачиваясь.

–Тот, кто построил этот город.

–Да какая разница! —воскликнула девушка раздраженно. Я слышала, как юноша что-то шепчет ей и пытается удержать. —Мы для него—никто. Он видит только ее и думает только о ней. Все надеялся, что она узнает и придет.

–И вот она здесь, —ответил ясный тихий голос.

Вздрогнув, я обернулась. В дверях стоял высокий белоголовый мужчина с серыми глазами. Широкий светлый балахон свободно падал до пола, но не мог скрыть его могучей фигуры.

–Ну что же ты, Анна, —заговорил он все так же спокойно и холодно. —Продолжай, я слушаю тебя.

Девушка вырвалась из рук юноши, но ничего не ответила.

–Хочешь вернуться на Землю? Пожалуйста, если тебе так угодно. Только ты проведешь остаток жизни в больнице для умалишенных.

–Почему это? —спросила девушка с вызовом, вздернув подбородок.

–Потому что ты никогда не сможешь уже рисовать так, как раньше. Ты станешь видеть вечность и рисовать ее везде —на лицах прохожих, на автомобилях, на стенах домов, воде и воздухе. Ты будешь не в состоянии пользоваться мольбертом. Ты станешь рисовать так, как рисовала здесь. Ты захочешь вернуться —и не сможешь этого сделать.

Он открыл проход, и я увидела кусочек оживленной улицы.

–Ступай, —сказал белоголовый мужчина.

–Не делай этого, прошу, – пробормотал юноша.

Он посмотрел на белоголового и тут же опустил глаза.

–Не волнуйся о своем доме или работе, —продолжал белоголовый холодно, буравя девушку глазами. —Ты вернешься в тот момент, из которого пришла сюда.

Девушка растеряно уставилась в проход. Она не хотела идти и не желала оставаться. Я подумала, что ее влюбленность в этого юношу сыграла с ней злую шутку.

–Иди.

В тоне белоголового человека послышались стальные нотки.

Девушка отчаянно посмотрела на юношу. Он стоял бледный, сжав руки, и молчал. Наконец, решившись, она шагнула в проход, потом резко обернулась и рванулась обратно—но отверстие уже закрылось. Мне показалось, я слышу, как она кричит там, далеко, на краю маленькой вселенной, но, может быть, это было только мое воображение.

–Ступай, Юрий, —сказал мужчина мягко, и юноша вышел из комнаты.

Мы некоторое время молча смотрели друг на друга. Чувствуя себя неловко под его взглядом, я отвернулась к окну

–Этот мир прекрасен.

Голос мужчины раздался рядом со мной. Мы стояли и смотрели на восход—какая ирония—как двое только что до нас.

–Это в самом деле ты создал? —спросила я. —Этот мир, солнце, город?

–Нет, не я, —ответил он. —Я просто был первым, кто появился здесь. Я—первый кто стал рисовать вечность. —Он невесело усмехнулся. – Первый художник, можно так сказать. Потом я стал собирать других.

–Но они люди. А ты—не человек.

–У людей очень высокая эмоциональность и чувствительность. А я—да, я не человек. —Он усмехнулся. —Ангелы более толстокожи. Ты меня совсем не помнишь?

–Нет, прости. От моей памяти мало что осталось.

–Да, знаю. С твоей памятью хорошо поиграли. Мы встречались в благословенном мире, когда ты жила там.

–Ты—первородный.

–Да. —Он замолчал. —Мы почти прибыли. Пойдем.

–Куда прибыли?

–В вечности появилась очень большая прореха. Вечный вне себя, на грани истерики. Тебе стоит посмотреть на это.

Небосвод вспыхнул, золотое потухло, его сменило лазоревое. В тот же момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Вечный. Он даже не удосужился принять какую-то приличествующую форму. Его золотая оболочка переливалась и плыла. Я чувствовала его страх и раздражение.

–А, и ты здесь! —вскликнул он, увидев меня. —Замечательно! Просто замечательно! Идемте же!

Он рванулся к выходу, и мы последовали за ним. Мы быстро миновали зеленый луг и рощу высоких деревьев. За ними привычная реальность резко обрывалась —город плыл в вечности, словно большой прекрасный корабль. Это зрелище так потрясло меня, что я какое-то время не слышала воплей Вечного. Наконец, что-то в его тоне вывело меня из ступора.

–Там что-то есть! —кричал он. – Смотрите! Из темноты на нас кто-то смотрит!

Я увидела, как в лазоревой пустоте образовалась прореха, сквозь которую кто-то пытается протолкнуться. Существо радостно заржало, увидев меня и рванулось, прорвав огромную дыру.

–Это мой конь! —обрадовалась я. —Я его придумала —и совсем о нем забыла.

Я растолкала изумленную толпу художников и ласково обняла свое сокровище. В пустоте он казался мне обычным, но здесь, на свету, я увидела, как он прекрасен. Его белая кожа мягко светилась, пушистые грива и хвост отливали серебром, золотистые глаза смотрели с восхищением и упреком.