Читать онлайн Жизнь после апокалипсиса. Рассказы бесплатно

Глава 1

ПОСЛЕДНИЙ ПАРОМЩИК

Часть 1. Груз, который пахнет прошлым

Всё, что требовалось для выживания, это не смотреть на берега.

Леонид, которого на обеих сторонах Енисея знали как Карго, знал это как закон: берега лгут. Они могут выглядеть мирными – старые сосны, проржавевшие баржи, покинутые причалы. Но это мираж. Тот, кто слишком долго смотрел на западный берег, где ещё стояли обугленные каркасы городов, неизбежно заражался тоской. А кто долго смотрел на восточный, на синюю тайгу, где строился новый «чистый» мир, тот заражался надеждой.

Оба вируса – смертельны.

Поэтому его глаза смотрели только на воду: тяжёлую, сентябрьскую, цвета черного олова. Она была честной. Она либо несла тебя, либо топила. Третьего не дано.

«Прошлое», его буксир, стонал под ним. Семьдесят тонн дизельной стали и бессонных ночей. Он стоял у развалин старого речного порта, последней работающей точки на западном берегу, которую поддерживали несколько человек с автоматами и очень толстым слоем цинизма. Здесь, среди обломков бетонных плит, Леонид брал свой единственный доход: перевозку.

Груз был разным: топливо для генераторов Восточного Берега, медикаменты, которые не достались Западу, или просто старый хлам, который имел ценность из-за своей редкости. Людей он не брал. Это было его второе правило после «Не смотри на берега».

В этот вечер грузом была медь. Десять паллет старой проводки, добытой из какого-то городского архива. Пахло жжёной изоляцией и безнадёгой. Леонид как раз заканчивал крепление последних строп, когда услышал шаги. Не шарканье мертвецов – эти он слышал за полкилометра, – а твёрдые, уверенные шаги, которые знали, куда идут. Шаги живого человека.

Он выпрямился, хрустнув поясницей.

– Ты опоздал, – сказал он, не оборачиваясь, к человеку, стоявшему за его спиной. – Причал закрывается до утра. И даже тогда… я не беру попутчиков.

– Я не попутчик, Леонид, – ответил женский голос. Тихий, но с ржавым, как старый якорь, тембром. – Я твой клиент. И у меня есть груз.

Он обернулся. Сердце сделало петлю и упало.

Это была Анна.

Прошло… сколько? Десять лет? Пятнадцать? Её лицо было похоже на старую фотографию, которую долго держали под водой. Те же острые скулы, те же глаза цвета пожухлой листвы, но теперь в них не было юношеского огня – только холодная, изношенная решимость. Она была одета в толстый, слишком чистый, рабочий комбинезон и держала в руке тяжёлый, старый кожаный дипломат.

– Анна, – выдохнул он. И сразу вернулся к железу. – Я не беру людей. Ты знаешь правила.

– Я знаю твои правила, – она сделала шаг вперёд, и её глаза остекленели. – Но я помню, как ты их нарушал. Десять лет назад. И знаешь, что? Ты выжил.

Это был прямой удар. Она говорила о том дне, когда он был не Карго, а просто Леонидом, и когда она была той, кто нарушила свои правила, чтобы спасти его от первого приступа «вируса тоски». Он сглотнул.

– Время другое.

– Груз другой, – парировала она.

Она кивнула в сторону привезённого ею старенького, но надёжного джипа, припаркованного в тени прогнившего склада. Рядом с ним, на транспортной тележке, стоял гроб.

Это был не обычный, а транспортировочный гроб, обитый тёмно-синим пластиком, усиленный металлическими скобами и, главное, обшитый свинцом. Гроб был массивным, тяжёлым, с трудом вмещался на тележке. Он выглядел как банковский сейф, а не как последний приют.

Леонид подошёл, чтобы оценить вес. Он поднял край, и даже притом, что это был лишь край, ощутил тяжесть. Килограммов триста.

– Что это? – спросил он, отходя. – Тело?

– Тело моего отца, – ответила Анна, её голос не дрогнул. – Учёного. Он умер три недели назад на Западе. Его последняя воля: похоронить его на Восточном Берегу. На семейном участке, где нет… беспорядка.

– Он пахнет не смертью, – Леонид принюхался. Пахло свежим металлом, озоном и чем-то неуловимо больничным. – Он пахнет контрабандой.

Анна открыла дипломат. Внутри лежали не деньги. Там были аккуратно сложены золотые слитки, но не они привлекли внимание. Рядом с ними лежала консервированная еда. Десятки банок: тушёнка, сгущёнка, сайра. Запечатанные, свежие, с ещё не выцветшими этикетками. Годовой запас. Возможно, больше. Сокровище в этом мире.

– Это задаток, – сказала она. – Бери всё. И я докину ещё столько же, когда мы сойдём на Восточном Берегу. Никто не узнает. Я тебе доверяю.

– Я тебе не доверяю, – Леонид посмотрел на неё жёстко. – Свинец нужен для радиации. Или для того, чтобы не просвечивал сканер. На Восточном Берегу жёсткий контроль. Что ты на самом деле везёшь?

Анна сделала глубокий вдох. Похоже, она ожидала этого.

– Внутри не просто отец. Там его последние исследования. Образцы тканей, данные. Он не хотел, чтобы они попали… не в те руки. Я клянусь, Леонид, это единственный шанс для нас. Для нового мира.

Она смотрела прямо, без истерики, но с той холодной мольбой, которая всегда была у неё в глазах. Слишком идеальная ложь.

– Если я тебя обману, ты можешь выбросить его в реку, – добавила она. – Я не буду сопротивляться. Дай мне дойти до середины.

Леонид молчал, глядя на тёмный, пугающий гроб. Внутри него могло быть всё: от противоядия до биологической бомбы. Он знал, что этот груз стоит больше, чем вся его жизнь на плаву. И он знал, что, если Восточный Берег обнаружит, что он перевёз что-то подобное, его законы будут написаны пулей.

Но там, внутри тяжёлого, громоздкого металла, была тайна. Тайна, которая могла объяснить что-то о прошлом. А его буксир назывался «Прошлое» не просто так.

– Где ты прятала это всё время? – спросил он, кивая на консервы.

– Это часть наследства. Западный Берег не контролирует каждый заброшенный склад.

Леонид подошёл к тросу и крюкам. Его правила, два десятилетия правил, рушились перед запахом этой консервированной еды и тем, что за этим стояло: надеждой, что за этими банками стоит нечто большее, чем просто выживание.

– Давай затягивай его. Но ты будешь спать в рубке, – его голос был сухим и жёстким. – И если я услышу хоть слово о содержимом, кроме того, что ты сказала, я забуду твое имя.

Анна кивнула.

– Мы отплываем прямо сейчас. До полуночи должны пройти опасный поворот.

– Нет. Мы отплываем, когда я закончу.

Он взял лебёдку и начал прицеплять крюки к гробу. Груз был тяжёлым. Невероятно тяжёлым. Когда гроб наконец оказался на палубе, Анна отошла, скрестив руки на груди. Её взгляд не отрывался от свинцового саркофага.

«Внутри не просто тело», – подумал Леонид, чувствуя, как его правила утонули в чёрной речной воде. «Внутри что-то живое. Или что-то, что должно оставаться мёртвым».

Он завёл двигатели. Рокот буксира был грубым и успокаивающим. «Прошлое» тронулось. Они вышли из полуразрушенного порта, оставив позади запах ржавчины и гниющего дерева.

Впереди был Енисей. Широкий, как морской пролив. Ночь была безлунной, только звёзды светили на тёмной воде. И посреди этой воды, где не было ни мертвецов, ни живых, а только река и тайна, Леонид чувствовал, как страх, рождённый не от укуса, а от выбора, начал медленно подниматься из трюма его буксира.

Анна сидела в рубке, глядя на грохочущий стальной ящик. Она не спала.

Часть 2. Три дня изоляции и Железобетонная Логика

Леонид не спал. Это не было подвигом, это была его работа: он был машиной, привязанной к штурвалу. Он не мог позволить себе роскошь сна, когда под ним лежали тонны контрабанды, а на корме – тайна, оббитая свинцом.

Они шли уже больше суток. Река сменила свой цвет с оловянного на цвет мокрого угля.

Над головой, в стекле рубки, висели звёзды – чужие, равнодушные. Они казались ближе, чем Анна, сидевшая на койке за его спиной. Она не пыталась заговорить. Просто сидела, скрестив руки, её взгляд был прикован к приборной панели. Вся её энергия была направлена на то, чтобы выглядеть абсолютно нормальной, и это нервировало больше, чем крики мертвецов.

Леонид поправил карту. Линии на ней были не просто изгибами русла, а маршрутами выживания.

«Три дня, – думал он, сверяясь с медленными, ползущими стрелками. – Три дня, чтобы пройти расстояние, которое до Апокалипсиса занимало меньше суток».

Он знал, что это нужно объяснить. Не Анне, которая знала, как устроена жизнь после распада, а себе. Чтобы не сойти с ума от тишины и её присутствия.

Во-первых, скорость. «Прошлое» – не гоночный болид, а упрямый тягач. Груз меди и прочего хлама, плюс этот проклятый свинцовый гроб, замедляли ход до мучительных $10\text{ км/ч}$. Во-вторых, безопасность. Прямые, быстрые фарватеры давно перекрыты: либо минными заграждениями «чистого» Востока, либо, что ещё хуже, сборищами заражённых, которых старые плотины и навигационные сооружения собирали в плотные, непроходимые массы. Леонид шёл по «Пути Паромщика» – цепи малозаметных, извилистых проток и узких русел, петляющих между островами, где его старое судно могло скрыться от патрулей, а его гул не привлекал внимание берегов.

И, наконец, цель. Им нужен был не центральный порт, а заброшенный причал у старого метеоцентра в тайге, куда отцы-основатели Восточного Берега ещё не успели дотянуть свои контрольные щупальца. А это – крюк. Большой, медленный, неизбежный крюк.

Леонид отложил карту. Логика была железобетонной. Если бы он плыл быстрее, он бы уже плыл по дну.

К середине второй ночи тишину прорвал звук, который Паромщики боялись больше, чем голодного мертвеца: скрежет металла.

Это не был звук буксира, это был звук погоды. Леонид вышел на палубу и взглянул вверх. Небо, чистое час назад, теперь было затянуто толстыми, чёрными тучами, которые неслись с такой скоростью, что казались живыми. Они были низко, тяжело, и несли с собой не просто дождь, а гнев стихии.

– Надвигается, – глухо сказал он, поворачиваясь к Анне, которая вышла следом.

– Вижу, – её голос был совершенно ровным.

– Это не просто дождь. Это шторм. Он придёт с северо-запада, будет бить в борт. Ты должна помочь мне закрепить всё, что движется.

Он начал нервно проверять крепления медного груза. Медь была его хлебом.

– Груз закреплён, – Анна указала на свои, казалось бы, идеальные узлы. – Но я беспокоюсь не о меди.

Она подошла к свинцовому гробу. Он стоял на палубе, обмотанный толстой, корабельной цепью, которая, казалось, еле держала его вес.

– Он слишком тяжёлый. В такую качку его может сорвать.

– Я сделал, что мог, – прорычал Леонид, чувствуя, как его нервы напрягаются. – Он твой, ты и думай.

– Нужно его опустить, – быстро сказала она. – Есть трюм, где раньше был склад провизии. Он в центре, там качка меньше.

Леонид посмотрел на гроб. Он был слишком широк.

– Не войдёт.

– Войдёт. Если я помогу.

Анна не просила, она требовала. И её требование было логичным. Если гроб сорвётся, его вес в качке может пробить борт «Прошлого». Тогда утонут все: и медь, и тайна, и они сами.

– Хорошо. Делай, – он махнул рукой. – Но не трогай крышку.

Спустя час они вдвоём, используя лебёдку и ручные тали, медленно опускали гроб в узкий люк старого провизионного трюма. Это была борьба человека и металла против времени. Каждая минута была на счету. Река уже начала шевелиться, волны били в борт, раскачивая судно.

Наконец, гроб встал на дно трюма. Он занял всё пространство. Анна и Леонид спустились следом. Трюм был низким, тесным и пах керосином, старым брезентом и… чем-то ещё.

Анна присела, чтобы осмотреть гроб. Из-за качки он немного сдвинулся, и один из сварных швов, который держал металлическую ленту, казалось, треснул.

– Чёрт, – выругалась она.

В этот момент за бортом раздался грохот. Это был не гром, а звук сильного ветра, который ударил в судно, заставив «Прошлое» содрогнуться. Свет в трюме погас – старый генератор, видимо, не выдержал. Они остались в темноте. В абсолютной, маслянистой темноте, нарушаемой только скрежетом корпуса.

Леонид инстинктивно выхватил фонарь, закреплённый на поясе. Луч света упал на гроб.

Анна, воспользовавшись темнотой, уже протягивала руку к тому месту, где шов треснул.

– Остановись! – крикнул Леонид. – Я сказал – не трогай!

– Он протекает! – выпалила она, её голос был на грани срыва.

Её рука уже была там. Она потянула за треснувший шов, и под его давлением, небольшая, но заметная трещина в свинцовой обивке расширилась.

И тут же, из этой щели, в тесный трюм просочился запах. Не керосин, не гнилая речная вода. Это был запах, который Леонид знал. Запах, который нельзя забыть.

Запах, который всегда предшествовал Апокалипсису. Холодный, металлический, едкий и влажный, как старый морг.

И вместе с запахом, из глубины гроба, до них донёсся звук.

Это был не стук. Не скрежет. Это был слабый, но отчётливый, утробный вздох.

Леонид направил фонарь прямо ей в лицо.

– Это не труп, Анна, – его голос был ледяным. – Что там внутри?

Анна подняла глаза, и впервые за эти два дня её маска треснула. В её глазах была не решимость, а панический ужас.

– Он… он живой. Но не дышит. Это не заражённый, Леонид! Это его эксперимент. Он Пациент Ноль!

Гроб, в котором лежала надежда человечества, затрясся. Снаружи бушевал шторм, а внутри, в темноте, просыпалось Прошлое.

Часть 3. Вскрытие в трюме

Леонид не тратил времени на осмысление слова «Пациент Ноль». Слово «бомба» было понятнее. И эта бомба только что зашевелилась.

Внешний шторм достиг пика. Казалось, река вышла из себя: «Прошлое» не плыло – его подбрасывало, как щепку. Скрежет металла, стук волн, вой ветра снаружи заглушали даже грохот его собственного сердца.

Свет фонаря, который держал Леонид, прыгал. Он видел Анну, её лицо было мокрым не то от пота, не то от брызг.

– Ты лгала мне, – прохрипел он, не сводя взгляда с гроба, который теперь вибрировал.

– Я говорила правду о захоронении! – крикнула Анна, перекрикивая стихию. – Мой отец, профессор Соколов, хотел, чтобы его исследования были в безопасности! Он не хотел, чтобы военные…

Не договорила. Гроб, словно живое, неуклюжее животное, покачнулся на волне, ударившись о стальной борт трюма. Свинец издал сухой, неприятный звук.

– Держи его! – рявкнул Леонид.

Они вдвоем, согнувшись, кинулись к гробу. Вес был невероятный. Это не просто тяжесть тела; это была тонна свинца, стали, инерции и отчаяния. Волны накатывали, судно кренилось, и каждый раз, когда гроб сдвигался, раздавался новый, пугающий скрежет.

– Мы не удержим! – Анна уперлась плечом, но ее отбросило. – Он пробьет корпус!

Леонид отбросил фонарь на пол трюма – пусть светит, куда хочет. Он схватил со стены ржавый, но крепкий рычаг лебедки – единственный доступный инструмент.

– Я должен его заклинить! Ищи клинья!

Он видел, как трещина на боку гроба, там, откуда пахнуло «моргом», расширилась. Теперь это была не просто щель, это была зияющая, черная улыбка. И изнутри этой улыбки доносилось не только дыхание. Послышалось царапанье.

Пациент Ноль, не способный двигаться, пытался сообщить о себе.

– Нет клиньев! Только старая ветошь! – Анна схватила охапку грязного брезента.

– Бесполезно!

Леонид, прицелившись, вогнал рычаг лебедки в узкое пространство между гробом и стальной балкой перекрытия. Он нажал всем весом. Металл заскрипел. Рычаг держал, но ненадолго. Каждая следующая волна грозила вырвать его из пазов.

– Он просыпается, Леонид! – кричала Анна. – Чем дольше он в стрессе, тем хуже!

– Он уже проснулся! – отрезал Паромщик.

Он быстро прикинул. Гроб был закреплен слишком слабо. Но если он откроет его, то сможет обмотать тело дополнительными цепями и закрепить его уже внутри трюма, используя внутренние распорки. Это безумие. Это самоубийство. Но это единственный способ избежать дыры в корпусе.

– Мы открываем крышку! – выкрикнул он.

Анна замерла, её глаза расширились:

– Ты… ты с ума сошел? Если там вирус, который активируется…

– Если он пробьет корпус, вирус нам будет безразличен! У него есть защёлки?

Анна кивнула. Свинцовый саркофаг был запечатан на шести массивных стальных защёлках, расположенных по периметру крышки. Они были рассчитаны на то, чтобы удерживать давление, но не на то, чтобы противостоять сибирскому шторму.

Леонид взял кувалду, которую всегда держал наготове.

– Ты начинаешь с носа, я – с кормы. Открой защелки. Я обмотаю его внутри. У нас есть ровно минута.

Они приступили. Анна била по замкам с отчаянной точностью, Леонид – с животной силой. Шум ударов кувалды сливался с шумом бури.

Щёлк! – первая защелка сорвалась.

Щёлк! – вторая.

На четвертой защелке грохот снаружи стал невыносимым, и «Прошлое» накренилось. Леонид поскользнулся на мазутном полу, ударившись головой о переборку. В глазах потемнело. Он услышал, как Анна вскрикивает, и увидел, что пятая защелка сорвалась.

Гроб распахнулся.

Не полностью, но достаточно, чтобы в свет фонаря, лежавшего на полу, хлынул холодный, едкий пар. Запах морга усилился стократно.

Анна отшатнулась, прикрывая лицо рукой. Леонид, несмотря на боль, поднялся и направил луч фонаря внутрь.

Там лежал Человек. Не мертвец. И не зомби.

Это был мужчина средних лет, лысый, с лицом, которое в мирное время могло быть добродушным. Он был абсолютно голым, его кожа имела восковой, белый оттенок. Он был обвязан десятками тонких проводов и катетеров. И он был прикован к подложке гроба мощными медицинскими ремнями.

Его глаза были широко открыты. Они были желтоватые, воспаленные и совершенно безумные.

Он был живым, но его разум уже умер.

Самое страшное: его рот был зашит толстыми, чёрными нитками. Это была не дань медицине. Это было предотвращение укуса.

Пациент Ноль не мог кричать. Он мог только хрипеть и дергаться.

– Цепи! – заорал Леонид, выбрасывая кувалду.

Он бросился к ящику с цепями. Анна, преодолевая ужас, подскочила к гробу, пытаясь хотя бы придержать крышку.

Но было поздно.

Огромная волна, самая сильная за ночь, ударила «Прошлое». Судно накренилось почти на сорок пять градусов.

Гроб, освобожденный от замков, сдвинулся. Крышка откинулась. И в этом крене, прикованное тело внутри него заскользило.

Оно было привязано к подложке гроба, но не к самому буксиру. Тяжесть свинцовой подложки и тела внутри, сорвавшейся с места, ударила в борт трюма.

БА-А-А-Х!

Это был звук, который не заглушить ни штормом, ни страхом. Глухой, страшный звук рвущегося металла.

На палубу трюма хлынула холодная, маслянистая речная вода.

Леонид замер. Он не смотрел на Пациента Ноль. Он смотрел на воду.

– Мы тонем, – сказал он. Это была не эмоция, а констатация факта.

Анна, прижавшаяся к гробу, чтобы не упасть, внезапно повернулась к нему.

– Нет! Не тонем! Ты закрываешь трещину! Я закрепляю его!

Она схватила конец стальной цепи и, не глядя на дергающегося, безумного человека в гробу, набросила цепь на его грудь, затягивая её. Она действовала инстинктивно, как хирург, который оперирует собственный страх.

Леонид взглянул на рвущуюся дыру, из которой хлестала вода. Он был Паромщиком. Он знал, что делать.

– У меня есть сварочный аппарат, – сказал он, хватая фонарь. – Но нужно отключить питание на главном рубильнике. Иначе он взорвется от воды.

– Где он? – крикнула Анна.

– Наверху. Рядом с рубкой! Ты иди. Я буду держать тело!

Анна не раздумывала. Она знала, что этот гроб пробьет борт снова, если его не обездвижить. Она выскочила из трюма, вскарабкиваясь по скользким ступенькам наверх, навстречу пику шторма.

Леонид остался один на один со свинцовым саркофагом. Он положил руки на крышку гроба, пытаясь её закрыть.

Пациент Ноль дернулся. Его безумные глаза, лишённые зрачков, сфокусировались на лице Леонида. Он не мог укусить, его рот был зашит. Но он мог смотреть.

И в этом взгляде не было вируса. Была только одна, абсолютная, страшная правда:

Он хотел, чтобы Леонид его убил.

Часть 4. Молчаливая Правда Пациента Ноль

Речная вода была ледяной. Она хлестала через рваную рану в стальном борту, заливая трюм. Уровень поднимался быстро, покрывая мазутный пол. Леонид, стоявший по щиколотку в этой мёртвой воде, чувствовал, как холод забирается под куртку, но ему было некогда дрожать.

Он прижал всем своим весом тяжелую свинцовую крышку к гробу, с усилием нагибаясь. Его спина стонала от напряжения, но он знал: если он отпустит, гроб сдвинется. Если гроб сдвинется, он ударит снова. Если он ударит снова – «Прошлое» отправится на дно.

Пациент Ноль, вскрытый и прикованный, был прямо под его лицом. Расстояние между ними – не больше полуметра.

Его глаза. Они были единственной живой вещью в этом восковом теле. Желтоватые, с воспалёнными капиллярами, они смотрели на Леонида с интенсивностью, которая прожигала насквозь. Это был не тупой, голодный взгляд зомби. В нём была мысль. Яркая, безумная, но абсолютно целенаправленная.

Леонид был на реке всю свою жизнь. Он сталкивался с утопленниками, с пьяными дебоширами, с бандитами, но никогда – с таким взглядом. Это был взгляд человека, который проиграл, но не сдался.

Пациент Ноль дернулся. Его пришитый рот растянулся в беззвучной гримасе, которая не была ни криком, ни угрозой – скорее просьбой. И эта просьба была понятна без слов: Закончи это. Дай мне утонуть.

– Нет, – прохрипел Леонид, упираясь в крышку. – Ты будешь жить. Ты должен жить.

Леонид не верил в спасение мира. Он верил в логистику и правила. И сейчас правило было одно: довезти этот проклятый груз, чтобы получить оплату и продолжать плыть. Спасение мира было проблемой Анны.

Но Пациент Ноль не хотел, чтобы его спасли. Он снова дернулся, и на этот раз не из-за качки. Это было целенаправленное движение, попытка напрячь тело и снова сдвинуть тяжелую подложку.

– Тихо! – Леонид ударил его по плечу. Удар был сильным, но тело было холодным, как мрамор.

Глаза Пациента Ноль сузились. В них появилась обида. Он пытался передать: Я не хочу быть ключом. Я не хочу быть лекарством. Я хочу быть просто мертвецом.

Он напрягся снова, и на этот раз Леонид почувствовал: внутри тела, прикованного к гробу, работала огромная, безумная воля. Это было почти самоубийство силой мышц, попытка порвать ремни, чтобы в гробу началось движение, которое приведет к окончательному разлому корпуса.

Леонид понял, что его сила не поможет. Нужно было навязать свою волю.

Он отпустил крышку. Оттолкнулся от гроба, нашел под водой второй, короткий рычаг и кинулся к трещине.

– Ты хочешь умереть? – тихо спросил он у Пациента Ноль, который снова дернулся, ожидая нового удара. – Ладно. Но не за мой счет.

Леонид начал забивать второй рычаг в трещину. Это была отчаянная попытка временной остановки течи, которая не имела смысла, но позволяла ему сосредоточиться на работе.

Пока он бился с водой и железом, его периферийное зрение фиксировало движение в гробу. Пациент Ноль, видя, что крышка открыта, не пытался вырваться. Он пытался… показать.

Он напряг шею и его голова, прижатая к подложке, немного сдвинулась. В этом движении не было агрессии. Это было указание. На провода.

Провода, которые опутывали его тело. Они шли от его груди, от головы, от конечностей и входили в специальный отсек в гробу, где, видимо, находились системы жизнеобеспечения или регистрации данных.

«Там ложь, Паромщик», – казалось, говорили его безумные глаза. «Не в теле. В записях».

Леонид выбил рычаг. Вода перестала хлестать, она начала сочиться. Это дало им несколько минут.

Он посмотрел на приборный отсек. Там, за плексигласом, мерцал тусклый зеленый светодиод. От него шли провода к телу. Именно эти провода Анна, должно быть, называла «последними исследованиями».

Леонид потянулся к отсеку. Крышка была на винтах. Он не успеет её открыть.

В этот момент над ними раздался резкий, металлический щелчок.

Щелчок рубильника.

Тишина. Затем, с запозданием, заработал генератор. Свет вернулся, заливая трюм желтым, мерзким светом. И в этом свете Леонид увидел не только судорожно дергающееся тело в гробу, но и красную кнопку рядом с приборным отсеком.

Надпись на кнопке: «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ / АННУЛЯЦИЯ ДАННЫХ».

Пациент Ноль напрягся последний раз. Его глаза умоляли: Нажми.

– Я не буду нажимать, – сказал Леонид. Он поднял кувалду. – Ты едешь на Восток. Ты часть груза.

Он закрыл крышку гроба и, используя оставшиеся цепи, которые Анна успела приготовить, начал с животной силой обматывать саркофаг, затягивая цепь так, чтобы она врезалась в свинец.

Когда он закончил, гроб был обездвижен. Пациент Ноль был заперт в грохоте своих собственных мыслей, в тесной темнице света и цепей.

Сверху раздался голос Анны:

– Свет есть! Иди сюда!

Леонид поднялся, опершись о стену. Его руки дрожали от холода и напряжения.

Он вылез из трюма. Снаружи бушевал дождь, но ветер стихал.

Анна стояла в рубке, её лицо было бледным и грязным, но в глазах снова горела решимость.

– Я сейчас заварю трещину. А ты объяснишь мне, почему ты не убил его, когда у тебя был шанс, – сказала она.

– Ты объяснишь мне, почему на этом гробе есть кнопка «Уничтожение данных», – ответил Леонид. – И почему твой отец, учёный, хотел, чтобы его исследования были аннулированы в случае опасности.

Леонид взял сварочный аппарат. Ответ крылся не в теле. Ответ был в данных. А шторм еще не закончился.

Отлично. Пришло время, когда слова могут быть опаснее кувалды.

Часть 5. Железо и Цифры

Леонид работал быстро. Сварочный аппарат шипел и плевался огненными искрами в дождливую ночь. Заваривать пробоину в таком крене было самоубийством, но выбора не было. Он работал, не позволяя себе думать о безумных желтых глазах, запертых внизу. Он был Паромщиком. Его задача – починить корпус и плыть дальше.

Через двадцать минут трещина была заварена не идеально, но герметично. Вода в трюме осталась, но её приток остановился. «Прошлое» выстояло.

Он вернулся в рубку, пахнущий озоном, мазутом и сигаретным дымом – он выкурил полпачки, пока работал. Анна принесла ему кружку горячего, жуткого на вкус чая. Она была сухой, спокойной и снова полностью собранной. Маска вернулась на место.

– Объяснения, – сказал Леонид, садясь на свое капитанское место и глядя на реку, которая наконец начала успокаиваться.

Анна стояла, опираясь о приборную панель.

– Мой отец, профессор Соколов, не искал лекарство. Он искал причину. Он считал, что вирус – это не биологическое оружие, а активатор. Он активирует… определённый нейронный код, который есть у всех. Код, который превращает страх в агрессию, а самосознание – в животный инстинкт.

– А Пациент Ноль? – спросил Леонид, обжигая губы чаем.

– Это сам Соколов.

Леонид поставил кружку. Чай расплескался.

– Твой отец. В гробу. Зашитый рот. И ты везешь его, чтобы похоронить.

– Это не гроб, Леонид, это криокамера. Он не мертв. Он в состоянии, которое он называл «Обратный Сон». Он ввел себе экспериментальный коктейль. Он хотел испытать активацию вируса в контролируемых условиях. Он хотел найти «точку невозврата».

– И он её нашёл?

Анна кивнула.

– Нашёл. И понял, что его исследование, его записи – это бомба. Это не лекарство, а инструкция. Инструкция, как можно вызвать активацию сознательно. Если эти данные попадут военным Восточного Берега, они не станут искать спасение. Они станут искать контроль.

Леонид посмотрел на красную кнопку. «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ / АННУЛЯЦИЯ ДАННЫХ».

– Почему он не уничтожил их сам?

– Он не успел, – Анна подошла к столу, где лежал её дипломат. Она открыла его. Золото и консервы были на месте. Но теперь она достала оттуда маленький, запечатанный пакет. Внутри был флеш-накопитель.

– Это всё. Все его наблюдения, графики. Он успел вытащить диск из аппаратуры до того, как его тело вошло в полный «Обратный Сон». А кнопка в гробу… это ловушка. Если бы военные нашли его, они бы попытались его оживить, чтобы получить данные. А нажатие кнопки только бы доказало им, что данные существуют, и что их нужно искать где-то ещё. Это отвлечение.

Леонид взял флешку. Она была горячей на ощупь.

– И ты хочешь, чтобы я это доставил? Чтобы я рисковал своей жизнью и своим судном ради набора нулей и единиц, которые могут нас всех взорвать?

– Я хочу, чтобы ты доставил это людям, Леонид. Не генералам. Есть сеть ученых, которым мой отец доверял. Они находятся дальше в тайге. Это не армия, это не правительство. Это последний шанс использовать информацию не для контроля, а для понимания.

– А ты?

– Я остаюсь с ним, – Анна посмотрела на люк, ведущий в трюм. – Мой отец умирал, но он не был зомби. Он сделал это, чтобы дать мне время. Он – заложник истины. Я не могу его бросить.

Леонид почувствовал гнев. Холодный, ясный гнев.

– Ты просила меня перевезти гроб, чтобы похоронить. Ты врала. Ты просила меня перевезти надежду. Ты тоже врешь. Ты просишь меня перевезти ответственность. А я Паромщик, а не спаситель.

– Я помню тот день, Леонид, – тихо сказала Анна. Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни лжи, ни расчета. – Ты тогда нарушил правила, чтобы спасти меня от самой себя. Я думала, ты не изменился.

Это был новый удар. Справедливый.

Леонид опустил взгляд на флешку. Он мог выбросить её в реку прямо сейчас. Сделать вид, что ничего не было. Доставить медь, получить свои консервы и плыть дальше.

Но он снова вспомнил безумный взгляд в гробу. Взгляд, умолявший: Закончи это.

– Он хочет умереть, – сказал Леонид, кивая в сторону трюма. – Я это видел.

– Значит, он хочет, чтобы его правда дошла, – Анна подошла ближе. – Он не хотел, чтобы его мучения были бессмысленны.

Леонид принял решение. Он знал, что оно нарушит все его правила и, возможно, станет его последним рейсом.

– Хорошо. Я тебя не брошу. Мы идём до конца.

Он взял флешку и спрятал её в самый потайной карман своего рабочего комбинезона. Не потому, что не доверял Анне. Потому что не доверял данным в чужих руках.

– Но, если эти твои учёные попытаются сделать из этой правды новое оружие, – он поднял взгляд. – Я вернусь. И сделаю то, о чем просил твой отец. Я нажму кнопку.

Он развернул «Прошлое» к восточному берегу. До финала оставалось менее суток.

В тишине рубки, где теперь слышался только рокот двигателя, Анна снова заговорила. Её голос был совсем тихим, как речная вода в штиль.

– Леонид. А ты не думал… что эта твоя рутина Паромщика. Это твоё правило – не смотреть на берега. Это тоже твой «Обратный Сон»? Твой способ не видеть, что происходит вокруг?

Он не ответил. Просто стоял и смотрел вперёд. Впереди была тайга, ложь и, возможно, последняя правда, которую он когда-либо услышит.

Отлично. Напряжение нарастает до самого конца. Цена правды всегда высока, особенно когда за ней охотятся.

Часть 6. Берег, который смотрит в ответ

Остаток пути прошёл в давящей тишине. Река текла, шторм ушёл на восток, оставив после себя лишь низкие облака и ощущение надвигающейся беды. Леонид гнал «Прошлое» на максимальной скорости, которую мог выжать из старого буксира, но знал, что этого недостаточно. Три дня пути, три дня неизвестности, и теперь финал зависел не от его правил, а от чужих планов.

Анна сидела рядом, её взгляд был прикован к флешке, которую Леонид спрятал. Она не просила её вернуть, не пыталась отобрать. Просто смотрела, словно пытаясь прожечь взглядом его куртку.

Рассвет занялся медленно, окрашивая небо в грязно-желтые и серые тона. Они входили в ту узкую протоку, которая вела к тайному причалу. Леонид знал это место: заброшенная фактория, старая лесопилка, давно покинутая, но с причалом, достаточно глубоким для «Прошлого».

Он замедлил ход. Протока была узкой, поросшей кустами, но прямо впереди, сквозь утренний туман, он увидел то, чего боялся больше всего.

На причале, возле старого, полуразрушенного амбара, стояли люди. Не двое, не трое. Их было не меньше дюжины. И это были не учёные.

Это были военные. Восточного Берега. В полной экипировке, с автоматическим оружием, направленным прямо на «Прошлое».

– Чёрт, – выдохнул Леонид.

– Они нас ждали, – Анна села прямо. В её голосе не было удивления, только горькое смирение. – Кто-то их навел.

Буксир медленно подошел к причалу. Стволы автоматов двинулись, отслеживая их.

Из группы военных вышел человек. Он был в форме с нашивками майора. Его лицо было жестким, бритым, а глаза – холодными, как речная вода в феврале.

– Добро пожаловать, Паромщик, – голос майора был ровным, без эмоций. – И вам, мисс Соколова. Приятно познать вас лично. Я Майор Глебов, Служба Безопасности Восточного Берега.

Леонид заглушил двигатель. Гул буксира стих. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая только скрипом волн о причал.

– Вы ждали меня, – сказал Леонид.

– Мы ждали вашего груза. И вашу пассажирку, – Глебов кивнул на Анну. – Профессор Соколов был очень ценным активом. Очень жаль, что он решил… так поступить.

– Он не предавал, – Анна вышла из рубки, подняв руки. – Он спасал.

– Спасал от кого? От нас? – Глебов усмехнулся. – Его «Пациент Ноль» и его «исследования» представляют угрозу. Мы знаем, что там внутри. Мы знаем, что вы везете.

Леонид почувствовал, как флешка в его кармане обжигает кожу.

– Не думаю, – сказал он. – Думаю, вы знаете только то, что вам рассказали.

Глебов шагнул вперед.

– А теперь, Паромщик, передайте нам содержимое буксира. Начнём с гроба.

Леонид посмотрел на Анну. Её глаза умоляли: Не отдавай.

Но он был Паромщиком. И у него было правило: груз должен быть доставлен.

– Хорошо, майор, – Леонид поднял руки. – Но я хочу, чтобы вы поняли. Этот груз… он особенный.

Он начал медленно спускаться с рубки. Анна двинулась за ним.

– Где остальное? – Глебов указал на Анну. – Нам нужна флешка. Все данные.

– У меня ничего нет, – Анна покачала головой.

Леонид спустился на палубу. Он встал рядом с гробом, цепи на котором блестели в тусклом свете.

– Откройте люк, – приказал Глебов.

Леонид подошёл к люку трюма. Он не смотрел на военных. Он смотрел на Анну, а затем – на небо.

– Послушайте, майор, – сказал Леонид, открывая люк. – Внутри – не просто тело. Это Пациент Ноль. Он жив. И он не хочет быть инструментом.

Военные замерли. Они ожидали услышать о вирусе, о бомбе, но не о воле объекта.

Из трюма потянуло знакомым, едким запахом морга.

– Что вы несете? – Глебов напрягся.

– Правду, майор, – Леонид вытащил флешку из кармана. Он держал её открыто, чтобы все видели. – И эту правду нельзя использовать как оружие.

Он сделал шаг назад от люка.

– Анна, – сказал он, его голос был громким и четким. – Это твой отец. Это его выбор. Что мы делаем?

Анна взглянула на майора, затем на люк, где, в темноте, был заперт её отец. В её глазах была борьба.

– Мой отец, – сказала Анна, её голос был твёрд. – Мой отец хотел, чтобы его работа была аннулирована, если она попадёт не в те руки.

Леонид кивнул. Он помнил безумный взгляд, молящий о покое.

Он бросил флешку на палубу. Затем, резко развернувшись, он прыгнул обратно в рубку. Военные не успели среагировать.

Глебов закричал:

– Остановить его!

Но Леонид уже был у приборной панели. Его рука метнулась к большой, яркой, красной кнопке. Той самой, на которой было написано: «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ / АННУЛЯЦИЯ ДАННЫХ».

– Нет! – закричала Анна.

Леонид нажал кнопку.

Внутри буксира, глубоко в трюме, раздался гул. Низкий, мощный, нарастающий звук. Звук, похожий на последний вздох мира.

И в этот же момент, из-под крышки люка, где только что стоял Леонид, повалил густой, белый, едкий дым.

Не просто дым. Это был нейтрализующий газ, разработанный Соколовым, чтобы уничтожать органические образцы и все электронные данные, находящиеся в аппаратуре криокамеры. Это был самоуничтожающийся протокол.

Глебов и его солдаты отшатнулись, кашляя. Дым обволакивал буксир.

– Что вы натворили?! – заорал Глебов.

– Я доставил груз, майор, – Леонид вышел из рубки, его лицо было спокойным. – И выполнил волю покойного.

Флешка, которую он бросил, лежала на палубе, но теперь она была бесполезна. Газ действовал мгновенно, разрушая любую электронику.

Анна стояла, глядя на дым, который поднимался из трюма, скрывая гроб и её отца. Она не плакала. Она просто смотрела, как её надежда и её груз исчезают.

– И что теперь? – спросила она.

Леонид пожал плечами.

– Теперь, майор, вы можете забрать свой пустой гроб. И свои пустые данные.

Военные, оправившись от шока, двинулись к буксиру. Их автоматы снова были подняты.

– А ты, Паромщик, – Глебов посмотрел на Леонида. – Ты пойдёшь с нами. И расскажешь нам всё.

Леонид посмотрел на Енисей. Река текла, как и всегда. Ему было нечего рассказывать. Его груз был доставлен. Его правила были нарушены, но он выжил.

Он шагнул навстречу военным.

– Я Паромщик. Я не предаю свой груз. И я не предаю свои правила. Даже когда их нарушаю.

Он понимал, что для него этот рейс был последним. Но по крайней мере, он сделал выбор. И этот выбор был его, а не чьей-то другой правдой.

Река несла дым на восток, в новый, «чистый» мир. Дым, который пах проигранным сражением, но не сданной войной. Дым, который скрывал последнюю правду Пациента Ноль.

Конец рассказа

Глава 2

АУКЦИОН ЗАБВЕНИЯ

Глава 1. Сортировщица чужих жизней

Мир не рухнул с грохотом, как обещали в кино. Он не сгорел в ядерном пламени и не утонул в криках. Он просто прокис.

Запах пришёл первым. Сладковатый, липкий дух гниющей органики, который не выветривался даже на морозе. Потом пришла тишина. А потом мы привыкли. Это, пожалуй, было страшнее всего – то, как быстро человек привыкает жрать консервы с истекшим сроком годности и спать, обняв монтировку.

Евгения Громова стряхнула пыль с пластикового пакета. Внутри лежал детский ботинок. Один. Левый. Красный, с потертым носом.

– В утиль, – бросила она, не поднимая глаз.

Пакет шлепнулся в корзину с надписью «БИО/МУСОР».

– Ты даже не посмотрела, Жень, – просипел старик Михалыч, сидевший напротив. Его пальцы, замотанные грязным бинтом, дрожали над старым тостером. – Там внутри, может, золото спрятано. Люди сейчас хитрые, всё прячут.

– Золото не греет, Михалыч. А ботинок один. Никому не нужен. Следующий.

Палатка Сортировки в секторе «Зона-2» продувалась всеми ветрами. Это было самое престижное место работы для тех, кто не умел стрелять и был слишком стар для размножения. Мы были стервятниками. Патрули «Чистильщиков» притаскивали из внешнего периметра мешки с хабаром – вещами тех, кто не успел, не добежал или просто сдох от гриппа в первую зиму. Наша задача была отделить полезное от сентиментального.

Полезное – это батарейки, спирт, антибиотики, инструменты.

Сентиментальное – это фотоальбомы, дипломы, игрушки, письма. Это шло в печь. Топливо для генератора.

Женя взяла следующий предмет. Старый планшет. Экран разбит паутиной трещин, но корпус цел. Она нажала кнопку питания. Мертв. Перевернула. На задней крышке маркером выведено: «Свойство Маши К.».

Палец Жени замер на букве «К».

Память – сволочь. Она всегда бьёт под дых, когда не ждешь.

Кирилл.

Ему было четырнадцать. Возраст, когда прыщи на лбу кажутся катастрофой, а конец света – чем-то вроде приключения в компьютерной игре. Она помнила его спину. Узкие плечи в синей ветровке. Он уходил в толпу на вокзале, а она кричала ему стоять. Но она не бросила коробку. Коробку с грифом «Совершенно секретно / Архив №4». Ей сказали, что эти документы спасут страну.

Страны больше нет. Коробка сгнила где-то в кузове грузовика. А Кирилл…

– Громова! – резкий голос от входа заставил её вздрогнуть.

Женя подняла голову. В проёме палатки, на фоне серого дождя, стоял человек, который не вписывался в этот пейзаж.

На нём было пальто. Не с чужого плеча, не рваное, не засаленное. Кашемировое, темно-синее пальто, которое сидело идеально. Ботинки были чистыми. В мире, где грязь была агрегатным состоянием асфальта, чистые ботинки выглядели как оскорбление.

За его спиной маячила тень – огромный мужик в тактическом обвесе, лицо скрыто балаклавой. Охрана.

– На выход, – сказал человек в пальто. Голос у него был мягкий, бархатный. Так раньше говорили дикторы новостей, сообщая о курсе валют.

– Смена не закончена, – буркнула Женя, хватаясь за очередной пакет. Ей не нравились чистые люди. От них всегда пахло проблемами.

– Для вас, Евгения Павловна, смена закончена навсегда.

Она замерла. Он назвал её по имени-отчеству. Здесь так не делали. Здесь были клички: Хромой, Рыжий, Училка. «Евгения Павловна» умерла пять лет назад.

– Кто вы?

– Меня зовут Аркадий. Но в определенных кругах меня знают как Аукциониста. – Он сделал шаг вперед, и запах дождя смешался с запахом дорогого парфюма. – Вы же архивист, верно? Высшая категория, специализация – структурирование данных в кризисных ситуациях.

– Я мусорщица, – Женя встала, вытирая руки о фартук. Тряпка оставила на ткани серые разводы. – Если вам нужно найти антиквариат для вашего бункера, идите к перекупщикам. Я работаю с трупами вещей.

Аркадий улыбнулся. Улыбка у него была профессиональная, выверенная до миллиметра, но глаза оставались холодными, как лед в морге.

– А я работаю с трупами надежд, Евгения. И мне нужен ваш талант. Не для того, чтобы рыться в помойке, а чтобы найти иголку в стоге сена размером с город.

Он достал из внутреннего кармана конверт. Плотная, белая бумага. Женя не видела такой бумаги с Долгой Зимы. Он протянул конверт ей.

– Что это?

– Аванс.

Женя взяла конверт. Пальцы не слушались. Она открыла его, ожидая увидеть талоны на еду, может быть, ампулы с морфием – самую твердую валюту.

Внутри лежала фотография. Глянцевая, 10 на 15.

На фото был перрон. Толпа, размытая в движении. Серые лица, перекошенные страхом. А в центре, в фокусе, стоял мальчик. В синей ветровке. Он смотрел не на поезд. Он смотрел прямо в объектив камеры наблюдения.

В его глазах не было страха. В них была злость. И он сжимал в руке что-то маленькое, черное.

– Снимок сделан камерой наружного наблюдения вокзала «Северный» за три часа до герметизации города Р-17, – тихо сказал Аукционист. – Ваш сын не погиб в давке, Евгения. Он сел в поезд. Но поезд не уехал.

В ушах у Жени зазвенело. Кровь отхлынула от лица. Мир вокруг – грязная палатка, Михалыч с тостером, дождь – всё исчезло. Остались только глаза сына на снимке.

– Он жив? – её голос сорвался на хрип.

– Вряд ли, – честно ответил Аркадий. Никакой жалости. Просто факт. – Р-17 закрыли наглухо. Газ, потом оцепление. Но ваш сын, Кирилл Громов, был вундеркиндом. Он взломал локальную сеть вокзала перед смертью. И он украл кое-что, принадлежащее моим… клиентам.

Аркадий подошел вплотную.

– Мне не нужен мальчик, Евгения. Мне нужна флешка, которую он сжимает в кулаке. Она где-то там, в мертвом городе, среди миллионов тонн бетона и тысяч «Гнилых». Никто не знает этот город так, как его знаете вы – вы ведь составляли план эвакуации архивов, верно? Вы знаете, где он мог спрятаться. Вы знаете, как он мыслил.

– Вы хотите, чтобы я пошла туда? – Женя подняла на него глаза. Впервые за годы в них появился не страх голода, а что-то острое, опасное.

– Я предлагаю сделку. Вы находите носитель. Я даю вам возможность похоронить сына. По-человечески. Не в общей яме. И… – он сделал паузу, – я расскажу вам, почему коробка с архивом, которую вы спасали вместо него, была пустой.

Женя сжала фотографию так, что глянцевая бумага хрустнула. Коробка была пустой? Все эти годы…

Ложь. Вокруг была одна сплошная ложь.

– Когда выезжаем? – спросила она.

– Сейчас, – Аркадий кивнул охраннику. – Фокс проводит вас. Одевайтесь теплее, Евгения Павловна. В Р-17 очень тихо, но очень холодно.

Она сняла грязный фартук и бросила его в корзину с надписью «БИО/МУСОР». Туда, где ему и было место. Вместе с её прошлой жизнью.

Глава 2. Архитектура Тишины

Граница между миром живых и миром мертвых выглядела скучно. Это была не огненная река, а трехметровый бетонный забор с мотками «егозы» наверху. Вдоль периметра через каждые сто метров стояли красные таблички: «КАРАНТИННАЯ ЗОНА Р-17. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ».

Предупреждать было некого. С этой стороны никто не хотел туда, а с той стороны никто не хотел обратно. Кроме нас.

Мы стояли в шлюзе – узком бетонном коридоре между внешним и внутренним периметром. Воздух здесь был другим. Сухим, стерильным, с металлическим привкусом.

– Проверка снаряжения, – голос Фокса прозвучал глухо из-за подшлемника.

Виктор, он же Фокс, был похож на инструмент. Сжатый, функциональный, лишенный лишних деталей. Никаких украшений, никаких татуировок на видных местах. Только потертый «Калашников» с глушителем, обмотанный тряпками, чтобы не звякал о разгрузку, и глаза – пустые и внимательные, как объективы камер.

Женя поправила лямки рюкзака. Он был легким, но давил на плечи тяжестью ответственности. На ней были мягкие ботинки с войлочной подошвой – «тихоходы». Штаны из плотной ткани, которая не шуршит при ходьбе.

– Инструктаж короткий, архивариус, – Фокс не смотрел на неё, он проверял затворы на шлюзовой двери. – В Р-17 свои правила. Это не дикие пустоши. Здесь нет бродячих стай. Здесь есть «Стоячие».

– Я слышала о них, – тихо сказала Женя.

– Слышать и видеть – разные вещи. Они впадают в стазис. Экономят энергию. Стоят, как манекены, месяцами. Пока не услышат звук или не почуют резкое движение воздуха.

Он повернулся к ней, и его взгляд стал тяжелым.

– Радиус реакции – пятнадцать метров на дыхание, пятьдесят на шаги, триста на голос. Если ты чихнешь, мы трупы. Если споткнешься – мы трупы. Если начнешь истерить – я сам тебя пристрелю, чтобы не мучилась. У нас нет права на ошибку. Мы идем по коридору смерти. Твоя задача – смотреть под ноги и думать головой. Моя задача – сделать так, чтобы нас не сожрали. Вопросы?

– Мой сын, – Женя сглотнула. – Если он там… он тоже «Стоячий»?

Фокс помолчал секунду. В этой паузе не было сочувствия, только оценка.

– Если он там, Евгения, то он уже не твой сын. Он часть ландшафта. Не ищи его лицо в толпе. Ищи флешку.

Он нажал рычаг. Гидравлика зашипела, и тяжелая гермодверь поползла в сторону.

Перед ними открылся город.

Р-17 не был разрушен. Это пугало больше всего. Женя ожидала увидеть руины, воронки от взрывов, баррикады. Но увидела музей.

Широкий проспект уходил вдаль, обрамленный высотками из стекла и бетона. Светофоры не работали, глядя на пустую дорогу черными глазницами. Машины стояли в пробках – сотни, тысячи машин. Ржавые, покрытые толстым слоем серой пыли, на спущенных шинах. Двери некоторых были распахнуты, словно водители вышли на минуту купить сигарет.

Скелеты в машинах сидели, пристегнутые ремнями безопасности. Порядок даже в смерти.

– Двигаемся вдоль стены, – шепнул Фокс. – В тень.

Они вошли в город. Тишина здесь была физической величиной. Она давила на уши, густая и ватная. Единственным звуком было собственное сердцебиение Жени, которое, казалось, грохотало, как барабан.

Они прошли два квартала без приключений. Город казался вымершим. Но потом они вышли к площади перед зданием городской администрации.

– Стоп, – Фокс поднял кулак.

Женя замерла, прижавшись к холодной стене банка.

Площадь была заполнена.

Сотни фигур. Мужчины в деловых костюмах, женщины в легких пальто, подростки в ярких куртках. Они стояли. Не лежали, не сидели. Стояли.

Они застыли в неестественных позах: кто-то с поднятой рукой, кто-то полуобернувшись. Головы опущены, руки висят плетьми. Их кожа стала серой, пергаментной, плотно обтягивающей черепа. Одежда висела на иссохших телах мешками.

Они были похожи на терракотовую армию, только сделанную из гнилого мяса.

Ветер лениво пошевелил полу пиджака одного из мертвецов. Тот не шелохнулся.

– «Собрание акционеров», – едва слышно прошептал Фокс. – Центр города. Они всегда скапливаются у власти.

Он жестом показал: Обходим. Медленно.

Они двинулись по дуге, стараясь держаться от края толпы метров на тридцать. Женя старалась не смотреть на лица, но профессиональная привычка брала свое. Она замечала детали. Бейджик на шее женщины: «Марина, Старший Менеджер». Дорогой кейс, валяющийся у ног мужчины. Детская коляска, перевернутая, пустая.

Внезапно нога Жени наступила на что-то хрупкое.

Хрусть.

Звук был негромким. Как будто кто-то разломил сухую ветку. Это была пластиковая бутылка из-под воды, скрытая под слоем пыли.

Вся толпа на площади – сотни голов – дернулась одновременно.

Это было самое жуткое, что видела Женя. Не рык, не бросок. Просто синхронный поворот голов в их сторону. Сотни мутных, белесых глаз уставились на источник звука.

Тишина стала звенящей.

Фокс замер, превратившись в статую. Он медленно, очень медленно поднял палец к губам. Не дыши.

Мертвецы ждали. Они ловили вибрацию.

Женя почувствовала, как по спине течет холодный пот. Легкие горели, требуя воздуха, но она зажала рот рукой.

Секунда. Две. Десять.

Один из «Стоячих», стоявший ближе всех – парень в курьерской форме – сделал шаг. Его суставы сухо щелкнули. Он повел носом, втягивая воздух.

Фокс медленно потянулся к ножу. Стрелять нельзя – эхо разбудит весь квартал.

Но ветер переменился. Порыв сквозняка ударил из переулка, погнав по асфальту обрывок газеты. Газета прошуршала мимо мертвеца.

Он дернулся за ней, потеряв интерес к Жене. Остальные головы медленно, рывками, опустились обратно. Стазис вернулся.

Фокс выдохнул. Он схватил Женю за плечо и жестко потянул в переулок, подальше от площади.

Когда они оказались в относительной безопасности, за мусорными баками, он прижал её к стене. Его глаза были бешеными.

– Ещё один звук, – прошипел он ей прямо в ухо, – и я оставлю тебя здесь. Ты поняла?

Женя кивнула. Её трясло. Но сквозь страх пробивалась мысль. Холодная, аналитическая мысль.

– Они не просто стоят, – прошептала она, когда дыхание выровнялось.

– Заткнись.

– Нет, послушай. Они стояли лицом к Администрации. Все до единого. А тот, в форме курьера… у него на поясе была рация. И у полицейского в третьем ряду.

Фокс нахмурился.

– И что?

– Они не просто реагируют на звук, Виктор. Они ждут сигнала. Они выстроились так, словно ждут эвакуации или приказа. Это не хаос. Это… построение.

Фокс посмотрел на площадь.

– Это бред. Мозги сгнили пять лет назад.

– Мозги сгнили, но рефлексы остались. Если Кирилл знал это… если он понял алгоритм… он не пошел бы домой. И не пошел бы к эвакуационным пунктам, где толпа.

Женя достала из кармана карту города, которую дал ей Аукционист.

– Ты сказал, мы идем к его квартире?

– Да. Сектор 4, улица Ленина.

– Нет, – Женя уверенно провела пальцем по карте. – Мы не пойдем туда. Там тупик и смерть. Кирилл был хакером. Он искал «норы». Места, где есть кабели, но нет людей.

Она ткнула пальцем в серую зону на карте, помеченную как промзона.

– Нам нужно сюда. Старый узел связи «Телеком-С». Под землей. Толстые стены, автономные генераторы и прямой доступ к магистральным сетям. Если он хотел сохранить данные и выжить – он пошел туда.

Фокс скептически посмотрел на карту, потом на Женю. В ней что-то изменилось. Испуганная мусорщица исчезла. Перед ним стоял профессионал, который решал задачу.

– Если мы пойдем туда и там пусто, – сказал Фокс, снимая с предохранителя автомат, – нам не хватит фильтров, чтобы вернуться.

– Если мы пойдем в квартиру, мы найдем только пыль. Я знаю своего сына. Он не прятался под кроватью. Он прятался в Сети.

Фокс помолчал, взвешивая риски.

– Веди, архивариус. Но если ошиблась – сдохнешь первой.

Они свернули с маршрута, углубляясь в темные переулки Р-17, туда, где тени были гуще, а тишина – еще опаснее.

Глава 3. Следы на пыли

Промзона встретила нас запахом мокрой ржавчины и химикатов. Здесь здания были скелетами: обвалившиеся крыши цехов, трубы, торчащие как сломанные кости. «Стоячих» здесь было меньше, но они были другими. Если в центре они носили костюмы, то здесь это были рабочие в грязных робах и касках. Они сливались с серым бетоном, и заметить их можно было только по неестественной неподвижности.

– «Телеком-С», – прошептала Женя, указывая на приземистое, похожее на бункер здание без окон. – Узел магистральной связи.

Фокс оценил обстановку через прицел.

– Парадный вход завален. Видишь?

Женя прищурилась. У массивных стальных дверей лежала гора тел. Не аккуратная, как на площади, а хаотичная свалка. Словно кто-то пытался войти, но умер прямо на пороге.

– Минное поле? – спросила она.

– Нет. Растяжки, – Фокс указал на едва заметную леску, блеснувшую в тусклом свете. – Кто-то очень не хотел гостей. Твой сын умел ставить ловушки?

– Он учился по видео в интернете, – сердце Жени пропустило удар. Это был его почерк. Параноидальный, тщательный. – Он там.

– Если мы полезем через главный вход, мы либо взорвемся, либо нашумим так, что сбежится вся промзона. Есть другой путь?

Женя закрыла глаза, вызывая в памяти схемы БТИ, которые она изучала десять лет назад при инвентаризации госсобственности. Старые советские нормы.

– Кабельный коллектор, – сказала она, открывая глаза. – Такие узлы всегда строили с резервным каналом для охлаждения серверов. Вентиляционная шахта должна выходить на северную сторону, к реке. Там решетка, но она на болтах, а не на сварке.

Мы обошли здание по широкой дуге. Женя оказалась права. В зарослях пожухлого, черного от копоти кустарника прятался бетонный короб вентиляции. Решетка была на месте, но один из болтов был аккуратно выкручен, а потом вставлен обратно. Смазанный маслом.

Знак.

– Я пойду первой, – сказала Женя.

– С чего бы? – Фокс нахмурился.

– Там узко. Ты со своим разгрузочным жилетом застрянешь и создашь шум. А я пролезу. Я открою тебе гермодверь изнутри.

Фокс смерил её взглядом. В его глазах читался расчет: сбежит или нет? Но выбора не было.

– У тебя десять минут. Если не откроешь – я взрываю решетку гранатой. И мне плевать, кто там сбежится.

Женя кивнула и скользнула в темное, пахнущее пылью и машинным маслом чрево шахты.

Ползти было больно. Бетон царапал колени, пыль забивалась в нос. Женя старалась дышать через раз, чтобы не чихнуть. В темноте она нащупывала путь руками.

Метр. Два. Пять.

Впереди забрезжил тусклый свет. Шахта выходила прямо под потолок технического этажа. Женя осторожно выглянула.

Это была серверная. Ряды черных шкафов с мигающими красными огоньками – резервное питание все еще работало. Гул кулеров создавал монотонный белый шум, который глушил мелкие звуки. Идеальное укрытие.

Но главное было не это.

Главным был быт.

В углу, между двумя гудящими серверами, был расстелен спальный мешок. Рядом стояла газовая горелка, стопки книг (бумажных книг!), пирамиды пустых банок из-под энергетиков.

И стены.

Стены были исписаны маркером. Формулы, стрелки, карты, даты. Это был не просто бункер выжившего. Это был штаб аналитика.

Женя спрыгнула на пол. Ноги отозвались гулом, но шум вентиляторов скрыл звук удара.

Она подошла к «гнезду» Кирилла.

На столе лежала открытая тетрадь. Последняя запись датировалась тремя годами позже начала эпидемии.

«Они не умирают от голода. Они вообще не умирают. Я видел, как они меняют друг друга на постах. У них есть иерархия. Проект "Жатва" – это не зачистка. Это замена.»

Женя провела рукой по странице. Три года. Он жил здесь три года. Один. В темноте. Слушая гул серверов и шаги мертвецов наверху.

Она подошла к массивной двери, ведущей наружу, и нажала кнопку разблокировки. Замки щелкнули. Дверь со скрежетом отворилась, впуская Фокса.

Он вошел быстро, ведя стволом автомата из стороны в сторону. Увидев пустой спальный мешок, опустил оружие.

– Пусто, – констатировал он. – Где флешка?

– Он жил здесь долго, – тихо сказала Женя. – Очень долго.

– Мне плевать на его биографию. Ищи носитель.

Женя вернулась к столу. Она знала Кирилла. Он никогда не оставлял важное на видном месте. Она начала осматривать аппаратуру.

Взгляд упал на старый, разобранный системный блок, стоявший на боку. Внутри него, среди пыльных плат, что-то блеснуло.

Флешка. Примотанная синей изолентой к жесткому диску. Грубо. Надежно.

Женя потянулась к ней.

– Стой! – рявкнул Фокс.

Женя замерла в сантиметре от системного блока.

Фокс подошел ближе, светя фонариком.

– Смотри, – он указал на тонкую, как волос, проволоку, идущую от флешки к связке каких-то цилиндров под столом. – Если бы ты дернула, мы бы тут остались навсегда. Самодельная бомба.

– Он боялся, что её найдут, – прошептала Женя.

– Он был умным сукиным сыном, твой пацан, – в голосе Фокса впервые прозвучало что-то похожее на уважение. – Отойди. Я разминирую.

Пока Фокс возился с проводами, Женя отошла к стене, исписанной маркером. Её взгляд зацепился за одну фразу, обведенную в красный круг.

«Мама, если ты читаешь это – не верь тишине. Тишина – это когда они слушают».

– Готово, – сказал Фокс, выпрямляясь. В руке он держал маленькую черную флешку. – Дело сделано. Уходим. Аукционист будет доволен.

– Подожди, – Женя схватила со стола тетрадь сына. – Я возьму это.

– Рюкзак не резиновый, – бросил Фокс, но спорить не стал.

В этот момент гул серверов изменился. Он стал выше, тоньше. А потом, с резким щелчком, в здании погас свет. Даже аварийные лампы.

Полная темнота.

И в этой темноте, где-то над их головами, в вентиляционной шахте, через которую пролезла Женя, раздался звук.

Шрк. Шрк. Шрк.

Звук тела, ползущего по металлу.

Фокс замер.

– Ты закрыла решетку за собой? – его шепот был еле слышен.

– Я… я прикрыла её. Но не закрутила болт. У меня не было инструмента.

Шрк. Шрк.

Звук приближался. И он был не один. Кто-то полз следом.

– Они нашли лаз, – Фокс щелкнул переключателем на приборе ночного видения. – Твой «тихий» вход стал нашей ловушкой. У нас гости.

Он навел автомат на вентиляционное отверстие под потолком.

– Бери ноутбук, если он работает. Нам нужно знать, что на этой флешке, прежде чем мы её отдадим. Возможно, это единственное, что спасет нам жизнь, когда мы выйдем отсюда.

– Мы не выйдем через вентиляцию, – сказала Женя, чувствуя, как холодный ужас сжимает желудок. – А дверь завалена трупами снаружи.

– Значит, будем искать третий выход, – Фокс оскалился в темноте. – Добро пожаловать в ад, Евгения Павловна.

С потолка, из черного квадрата шахты, упала первая капля густой, темной слизи. Прямо на раскрытую тетрадь Кирилла.

Глава 4. Взрыв Архива

Напряжение было осязаемым, как ток. В полной темноте, освещаемой лишь зеленым светом прибора ночного видения Фокса, Женя ощущала себя слепой.

Шрк. Шрк. Шрк. Звук в вентиляции усилился.

– Они лезут. Двое, возможно трое, – прохрипел Фокс. – Готовься.

– К чему? – Женя инстинктивно прижалась к ряду серверных шкафов.

– К шуму.

Фокс сделал несколько быстрых шагов, подтащил тяжелый металлический стул и поставил его прямо под отверстием. Он прицелился.

Секунда тишины.

Из отверстия вывалилось первое тело. Это был рабочий в оранжевом жилете. Его конечности были неестественно вытянуты, словно суставы размякли. Стул не выдержал удара и с грохотом отлетел.

Бах! Бах!

Два коротких, приглушенных хлопка. Пули из глушителя вошли в голову «Стоячего». Он рухнул. Но звук падения и выстрелов, даже тихих, был катастрофой.

Второе тело, ползущее следом, замерло на краю отверстия. Оно издало сдавленный, булькающий звук – не рык, а скорее помехи, как старая рация.

– Они знают, где мы! – рявкнул Фокс. – Хватай комп!

Женя, подхватив ноутбук и зажимая тетрадь сына под мышкой, поняла. Они не реагировали на звук, они наблюдали. И этот звук, созданный выстрелами и падением, был их сигналом.

Она подбежала к гермодвери, через которую они вошли.

– Они там! – крикнул Фокс, стреляя в третьего, который уже свесился из шахты.

– Значит, мы выходим через главный вход! – Женя посмотрела на Фокса. – Тот, что завален трупами и растяжками!

– Ты спятила! Мы не прорвемся!

– Мы не прорвемся тихо, но мы прорвемся громко! – в её голосе звенел отчаяние, смешанное с логикой архивиста. – Если они охраняют узлы связи и реагируют на шум, значит, мы должны их перегрузить!

Женя схватила обмотанную синей изолентой самодельную бомбу, которую Фокс снял с флешки. Она была маленькой, но начиненной взрывчаткой и гвоздями.

– Тут есть электричество? – крикнула она.

– Только резервные батареи для серверов!

Женя обвела глазами помещение. Десятки серверов, шкафы с документацией, запасные части. Всё, что нужно для создания хаоса.

Её взгляд упал на ряды металлических стеллажей, уходивших в глубину помещения. Это был архив. Тысячи папок с пометкой «Резервное копирование».

– Фокс! Прикрой меня!

Она бросилась к архиву.

– Что ты делаешь?! – он пристрелил еще одного «Стоячего», который уже полз по потолку.

– Я создам коридор забвения!

Женя нашла самый высокий и неустойчивый стеллаж. Она начала с силой дергать его на себя. Её тонкие руки не слушались. Она била по металлическим стойкам ногами, плечом.

– Помогай! – крикнула она Фоксу.

Фокс, видя, что бой уже проигран на уровне скрытности, с диким рыком бросил автомат и рванул к ней. Вдвоем они навалились на стеллаж.

Со скрежетом, который пробил барабанные перепонки, стеллаж рухнул.

Вслед за ним посыпались десятки соседних. Помещение взорвалось бумагой. Тяжелые тома, папки, перфокарты, металлические картотеки – всё это обрушилось на пол с оглушительным, хаотичным шумом.

Это был не просто грохот. Это был взрыв.

Звук был настолько хаотичным и громким, что даже Женя закрыла уши, чувствуя, как внутри неё дрожит все.

Главное: шум был не локальным. Он эхом разнесся по кабелям и трубам далеко за пределы Узла.

В ту же секунду из всех отверстий поползли «Стоячие». Они не шли. Они рвались к источнику звука. Четверо вывалились из вентиляции, двое – из технического коридора. Они столпились у завала из папок, вгрызаясь в бумагу и металл, пытаясь уничтожить причину шума.

– Вот и всё, – выдохнул Фокс, схватив автомат. – Они сошли с ума.

– Нет, – Женя схватила бомбу и подбежала к главному входу. – Они просто заняты.

У главного входа, заваленного трупами, была маленькая, притороченная к стене труба. Женя примотала к ней бомбу.

– Фокс, отойди!

Она зажгла фитиль зажигалкой. Не было времени ждать.

Она отбежала к углу, пригнулась. Фокс прикрыл голову руками.

Через две секунды раздался взрыв.

БА-БАХ!

Бомба, начиненная гвоздями, прорвала тонкий металл трубы и расчистила часть прохода.

Шум был невыносимым. Теперь, когда сработала взрывчатка, Женя поняла: всё. Теперь они бегут от всего города.

– Выход! – Фокс рванул первым, перепрыгивая через горящие папки.

Они выскочили на улицу. Воздух был морозным, но свежим.

В ответ на взрыв тишина лопнула.

Со всех сторон доносился нарастающий, хрустящий, нечеловеческий грохот. Это не было рычание. Это был звук тысяч сухих, гниющих суставов, которые двигались, скрежетали по асфальту и бетону.

Женя не стала смотреть назад. Она бежала, как могла, с ноутбуком в руках и флешкой, зашитой в воротник куртки.

Фокс бежал рядом, прикрывая её огнем. Он стрелял в воздух.

– Зачем? – крикнула Женя, обгоняя его. – Ты тратишь патроны!

– Чтобы они шли за нами, а не за городом! – крикнул Фокс. – Мы должны увести их от Узла!

Они бежали по пустым, заваленным машинами улицам. Город, который был музеем, превращался в мясорубку. С крыш, из окон, из-за углов – отовсюду вываливались «Стоячие». Они не были быстрыми, но их было слишком много. Тысячи.

– Периметр! – крикнула Женя. – Иди по проспекту!

– Мы не успеем!

– Успеем! – Женя вдруг остановилась. Она нашла то, что искала. – Видишь грузовик? Цистерна!

Они оказались у старой, заброшенной бензоколонки. На подъезде стояла цистерна с полупустым баком.

Женя не была механиком. Но она была архивистом. Она знала, как устроены системы.

– У него должен быть резервный генератор для подкачки!

Фокс выстрелил в замок люка. Женя нашла рубильник.

Вжжжж!

Древний дизельный мотор чихнул и завелся. В то же мгновение по пустым улицам города разнесся вой сирены. Самой громкой сирены, какую только могла создать старая система оповещения.

– Что ты сделала?! – кричал Фокс, закрывая уши.

– Кирилл написал в тетради: «Когда они слушают, дай им нечто, что они не смогут переварить». – Женя указала на приближающуюся орду. – Мы не можем уничтожить их всех. Но мы можем перенаправить их!

Тысячи «Стоячих» мгновенно изменили курс. Они больше не шли за людьми. Они, как единый организм, рванули к цистерне, источающей оглушительный, нарастающий вой. Они вгрызались в колеса, в металл, пытаясь заставить его замолчать.

– Бежим! – крикнул Фокс, хватая Женю за руку. – Пока они заняты!

Они оставили позади грохочущий грузовик, окруженный живым, гнилым морем. Зомби были не голодны. Они были одержимы тишиной. И Женя дала им идеальную цель.

Им оставалось всего несколько кварталов до точки выхода. Они выбежали на шоссе, откуда увидели тусклый свет фары – там их ждал транспорт Аукциониста.

– Ты молодец, – выдохнул Фокс, переводя дух. Он смотрел на Женю не как на груз. Как на странное, нелогичное, но эффективное оружие.

– Я просто использовала логику моего сына, – ответила Женя. Она посмотрела на Фокса. – А теперь ты сделаешь то, о чём я тебя попрошу.

Она прижала к груди ноутбук, в котором была вся правда об «Аукционе Забвения». И о Кирилле.

Глава 5. Цена Памяти

Холод. Это было первое, что почувствовала Женя, когда они перелезли через бетонный парапет периметра. Не физический холод Р-17, а холод металла в руках Фокса, который тут же наставил на неё автомат.

– Флешку, – сказал Фокс. Никаких эмоций. Сделка есть сделка.

– Сначала Аркадий, – Женя не шелохнулась. Её глаза, опухшие от усталости и пыли, смотрели прямо в зеленую линзу его прибора ночного видения.

В этот момент из темноты подъехал черный, бронированный внедорожник. Дверь открылась, и на свет вышел Аукционист. Он не потрудился одеться теплее, и его кашемировое пальто выглядело абсурдно роскошным на фоне ржавых колючек и грязи.

– Рад видеть, Евгения Павловна, – Аркадий улыбнулся. Его улыбка была такой же безупречной, как и его ботинки. – И Фокс, спасибо за оперативность.

– Она у неё, – Фокс держал Женю под прицелом.

Аркадий медленно подошел к Жене. Он не боялся её, потому что видел в ней лишь измотанного курьера.

– Ты нашла не просто флешку, верно? Ты нашла ответ. Я вижу это по твоим глазам. Они больше не ищут. Они знают.

– Вы знали. Вы все знали, – голос Жени был хриплым. – Вы знали, что это не вирус. Это «Жатва».

Аркадий пожал плечами, как будто речь шла о просроченном платеже.

– Не я, Евгения. Но мои клиенты. Ты же знаешь, что случилось с миром? Власть потеряла контроль. Перенаселение, ресурсы, идеология… А потом природа, или Бог, или что там у нас, подбросила идеальное решение. Вирус, который убивает хаотично.

Он наклонился к ней.

– Но мои клиенты решили, что хаос – это неэффективно. Им нужен был порядок. Нужна была «хирургическая зачистка» нелояльных и бесполезных районов. Они использовали вирус, чтобы снести систему, а потом наложили на него управляющий сигнал. И всё. Удобно. Дешево. И главное, никто не обвинит людей.

– И вы продаете их воспоминания? – Женя усмехнулась. Смех вышел горьким.

– Я продаю им чистое алиби, – Аукционист выпрямился, оглядывая темный горизонт. – Флешка твоего сына – это не просто доказательство. Это первоисточник. Если она попадет в руки выживших, их новый, безопасный мир рухнет. Люди не могут жить, зная, что их бросили умирать не ради хаоса, а ради экономической целесообразности.

Он протянул руку.

– Отдай. Я обещал тебе память. И я сдержу слово.

Женя почувствовала, как пальцы Фокса сжимаются на рукоятке. Она не могла достать флешку, пришитую к воротнику, под прицелом.

– Вы не просто продаете воспоминания, Аркадий. Вы их редактируете.

Она включила ноутбук. Его экран загорелся в темноте, как маленький, слабый маяк.

– Я открыла личные файлы Кирилла. За три года в бункере он не просто искал, он документировал. Он писал о вас. О том, как вы, будучи пиарщиком правительства, помогали создать историю о «случайном, природном апокалипсисе».

Женя перелистнула файл, показывая Аукционисту крупным планом его собственное фото из старого журнала с подписью: «Герой, управляющий кризисом».

– И в конце… – Женя сглотнула. – Он оставил видеообращение. Личное.

– Выключай это! – Аркадий сделал шаг, и впервые в его голосе проскочила паника.

– Вы обещали мне правду, – Женя посмотрела ему прямо в глаза. – Правда – это не то, что вы разрешите мне увидеть.

Она нажала «Play».

На экране появился Кирилл. Он был исхудавшим, с длинными волосами, но в его глазах горел тот же огонь, что и на фотографии.

– Мам. Я знаю, что ты видишь это. Я знаю, что ты спасала не меня, а ту пустую коробку. Ты верила в Систему. А они знали, что я найду правду.

Он посмотрел в камеру.

– Правда в том, что эти люди, эти «Аукционисты» … они не продают память. Они продают забвение. Они хотят, чтобы вы забыли, что они вас убили.

Кирилл вдруг улыбнулся, устало и гордо.

– Флешка – это не главное. Главное то, что ты поняла. Ты всё ещё можешь выбрать. Не верь тишине, Мам. Шуми.

Видео оборвалось.

Наступила мертвая тишина, которую даже Аукционист не смог контролировать.

Его безупречное лицо исказилось. Это был не гнев. Это была потеря контроля. Женя нашла его уязвимость – его прошлое.

– Он лжец! Он сумасшедший ребенок! – рявкнул Аркадий, отталкивая Женю.

Фокс, который должен был пристрелить Женю при первой же команде, не шевелился. Он смотрел на ноутбук.

– Он сказал про «пустую коробку», – тихо сказал Фокс, обращаясь не к Аукционисту, а к темноте. – Твои клиенты уничтожили архивы, Аркадий. Не вирус.

– Это не имеет значения! – Аркадий пытался вырвать у Жени ноутбук.

Женя увернулась, и в этот момент она приняла решение.

Она не могла победить Аукциониста силой. Но она могла уничтожить его бизнес.

– Я сделала выбор, – сказала она. Она взяла ноутбук и флешку, зашитую в воротник. – Я не отдам вам ни то, ни другое.

– Ты умрешь, Женя. И ты умрешь бессмысленно! – кричал Аркадий.

– Нет, Аркадий. Я умру с правдой.

Женя сделала шаг назад и, не раздумывая, ударила каблуком по ноутбуку. Экран лопнул, жесткий диск раскололся. Она уничтожила всю информацию.

– Ты! – взвыл Аукционист, кидаясь на неё.

– Стой! – громыхнул Фокс.

Он наконец сделал выбор. Не в пользу Аукциониста и не в пользу Жени. А в пользу молчания.

Фокс развернул автомат. Но не на Женю. На Аркадия.

– Сделка окончена, – его голос был пуст. Он не собирался защищать Женю, но он не собирался допустить, чтобы этот человек продолжал свою торговлю ложью. – Ты меня использовал. А теперь ты угрожаешь моей цели.

Аркадий замер.

– Фокс, ты забыл, кто твой хозяин?

– Я забыл, кто твой клиент, – Фокс нажал на спусковой крючок.

Глушитель сработал дважды. Чисто. Эффективно.

Аукционист Аркадий рухнул в грязь. Его кашемировое пальто быстро впитывало черноту и кровь. Его глаза смотрели на звёзды – последний раз в жизни, не видя ничего, кроме идеального, пустого неба.

Фокс повернулся к Жене. Она стояла, сжимая в руке осколки ноутбука и флешку, которую всё ещё не смогла достать.

– Выбор сделан, Евгения, – сказал он, опуская автомат. – Теперь ты – носитель. А я… я – свидетель. Я не буду тебя убивать. Но я не буду тебя и защищать.

– Почему? – прошептала Женя.

– Потому что я был в том отряде, который должен был уничтожить те архивы. И я не хотел умирать за их ложь. Ты права. Тишина – это когда они слушают. И теперь ты шумишь.

Он развернулся и, не оглядываясь, ушел в темноту. Он оставил её одну.

Женя осталась стоять над телом Аукциониста. Её месть была холодной и не принесла облегчения. Сын мертв. Правда на флешке. И теперь ей не к кому идти.

Она потрогала воротник. Флешка. Доказательство того, что мир пал не из-за зомби, а из-за людей, которые знали цену выживания.

Ей нужно было выжить. И ей нужно было найти, кому рассказать эту правду. В мире, который не хотел её слышать.

Эпилог. Начало пути

Женя Громова шла по грунтовой дороге, подальше от Зоны-2. Она не знала куда. Она была пешкой, вырвавшейся из игры.

Она остановилась на рассвете. Солнце лениво пробивалось сквозь облака.