Читать онлайн Джатаки. Сказания о Будде. Том III бесплатно

JĀTAKA TALES OF THE BUDDHA

An Anthology

Volume III

Пересказ Кэна и Висакхи Кавасаки

Иллюстрации Н. А. П. Г. Дхармавардены

Редактор Шаши Мартынова

© 2009, 2012, 2017 Ken and Visakha Kawasaki

© М. Немцов, Перевод, 2025

© ООО ИД «Ганга». Издание на русском языке, 2025

202. Царевич Железного Дома

Ayoghara Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о Великом Отречении.

– Бхикху, – сказал Будда, – не впервые Татхагата отрекся от мира. Давным-давно он поступал так же.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, его старшая царица в предыдущей жизни была второй женой человека, чья первая жена была бесплодна. Когда вторая жена родила сына, бесплодная жена преисполнилась неизбывной ревности. Умирая, бесплодная жена высказала ужасное пожелание переродиться так, чтобы суметь пожрать детей своей соперницы. Желание ее осуществилось, и родилась она яккхини, зависть свою не забыла.

Вскоре после того, как царица родила первого сына, яккхини пробралась во дворец и выхватила младенца из рук царицы. Та попыталась крикнуть:

– Яккхини схватила моего сына! – но, не успели слова вылететь у нее изо рта, яккхини заглотила младенца, словно нежный росток зеленого лука, и сбежала. Весь двор пришел в ужас, а царь не имел ни малейшего понятия, как ему оберечь царицу от яккхини.

Когда царица родила в следующий раз, царь расставил воинов вокруг ее опочивальни, но яккхини легко проникла туда под видом благожелательницы. Подобравшись ближе к ложу, она вернула себе свой настоящий облик, схватила новорожденного, сожрала его и вновь сбежала.

Царица забеременела в третий раз, и царь спросил у своих советников, как защитить ребенка после рождения. Один сказал, что яккхи боятся пальм, и предложил окружить царицу пальмовыми листьями. Другой сказал, что яккхи не могут войти в дом, выстроенный из железа.

Царю эта последняя мысль понравилась, и он призвал к себе кузнецов. Повелел им выстроить дом в приятном месте посреди города. Здание должно было стать красивым и удобным жилищем со столбами и множеством покоев, но его следовало соорудить целиком из железа. Когда кузнецы завершили свою работу, царь повелел обставить весь дом мебелью и осветить его тысячей масляных ламп.

Роды у царицы приближались, и царь сопроводил ее и нянек в железный дом, удобно устроил ее в нем и запер его. Вокруг дома он выставил плотную стражу. Когда ребенок, на самом деле бывший Бодхисаттой, родился, он оказался наделен всеми благоприятными знаками, и назвали его Айогхарой, Железным Домом. Никто о том не ведал, но яккхини уже к тому времени умерла, пока несла воду для Вессаваны[1], и царевичу уже ничто не угрожало.

В детстве царевича Айогхару держали в железном доме. Ему никогда не разрешали выходить из покоев и даже искусству и наукам учили внутри.

Однажды царь спросил придворных, сколько лет его сыну, и те ответили, что ему только что исполнилось шестнадцать.

– Чудесно! – ответил царь. – Он силен, хорошо образован и готов стать героем! Определенно, он теперь способен защитить себя даже от тысячи яккхинь! Вообще-то, друзья мои, он настолько взрослый, что может царствовать. Пускай же станет он царем вместо меня!

Царь повелел привести в порядок весь город и украсить его к церемонии возведения на престол и празднованию. Государственного слона обрядили в великолепный чепрак и поставили перед дворцом. Из железного дома вывели царевича и сопроводили во дворец. Царедворцы облачили его в прекраснейшие торжественные одежды, и сам царь помог ему взобраться на великолепного слона.

Придворные сказали царевичу:

– Ваше высочество, сделайте круг по городу и познакомьтесь со своими верными подданными. Поглядите на свое наследство и возвращайтесь поклониться царю Каси. Сегодня вы получите белый зонтик и станете нашим царем!

Великим шествием царевич Айогхара церемониально обошел вокруг города. Впервые в жизни увидел он улицы, дома, лавки и рынки, из которых состоял оживленный город Варанаси. Он проезжал мимо множества прекрасных парков, озер и садов. Пока он ехал и его приветствовали толпы радостных людей, царевич размышлял: «Шестнадцать лет отец держал меня взаперти в этом железном узилище. Ни разу не давал он мне взглянуть на этот прекрасный город. Интересно, почему ко мне так относились?»

Он подозвал одного своего прислужника и спросил:

– Господин, каков мой порок, что заставил отца моего шестнадцать лет держать меня в узилище?

– Мой повелитель, – ответил прислужник, – никогда не было в вас никакого порока. Двоих ваших старших братьев пожрала яккхини, как только родились они. В том железном доме отец поселил вас ради вашей защиты. Тот железный дом спас вам жизнь!

Царевич размышлял дальше: «Десять долгих месяцев я был заточен во влажной темнице утробы моей матери. Затем на шестнадцать лет меня заточили в этот унылый железный дом без малейшей возможности даже одним глазком выглянуть наружу. Пусть и избежал я гибели от яккхини, все равно неминуема для меня старость и смерть. Какое мне дело до царского чина? Зачем мне желать престола? Если стану я царем, дворец будет для меня еще одной темницей, из которой я никогда не смогу убежать. Сегодня же обязан я отречься от всего этого и попросить у отца разрешения уйти».

Шествие вернулось во дворец, и царевич сошел со слона. Вступил он во дворец и поклонился отцу своему. Царь воззрился на пригожего сына с большой гордостью и приязнью.

– Возьмите сына моего, – велел он своим министрам, – посадите его на груду драгоценных каменьев, окропите водой из трех витых раковин и воздвигните над ним белый зонтик царства. Поклонимся ж нашему новому царю!

Стоило министрам приблизиться, как царевич Айогхара воздел руку и произнес:

– Отец, я не желаю иметь ничего общего с царствованием. Не желаю быть царем. Молю вас позволить мне оставить Варанаси и сделаться аскетом в Химавате.

Внезапная эта просьба потрясла царя.

– О чем это ты? – спросил он. – Зачем тебе покидать свое царство, сын мой? Почему желаешь ты сделаться аскетом?

– Ваше величество, – ответил царевич, – десять месяцев был я узником во чреве моей матери. Шестнадцать лет был узником в вашем железном доме. Для меня это было все равно что ад Уссада. Возможно, яккхини мне больше и не грозит, но я по-прежнему не защищен от старости и смерти. Дворец я рассматриваю как еще одну тюрьму и еще один ад. Я устал от существования. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Государь, ваше могущественное воинство, ваши слоны и кони отнюдь не спасут от наступления смерти. Прочих врагов вы, быть может, избежите, однако недруг старения и смерти восторжествует даже над величайшей военной силой. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Рушатся горы, пересыхают океаны и даже звезды остывают. Со временем все заканчивается ничем. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Стихии жизни постоянно распадаются и растворяются. Юные, старые или зрелые, все мужчины и женщины падают, подобно созревшим плодам с отрясаемого дерева. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Всего мгновенье – и вот уж миновал самый расцвет жизни. Когда жизнь пролетает мимо столь стремительно, радость и любовь – лишь вспышки на пороховой полке. Случаются и пропадают они быстро, и доверять им вовсе не стоит. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Даже преступник способен отыскать способ остановить царское наказание, но руку смерти не остановить никому. Богатые, бедные, сильные, слабые – смерть не щадит и не чтит никого, ко всем относится одинаково. Жонглер и фокусник применяют ловкость рук, чтобы обмануть взор наш, но никаким трюком не обмануть смерть. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Великие лекари прошлого, Бхога, Ветарани и Дхаммантари, могли лечить болезни и даже умели исцелять от ядовитого укуса змеи. Где они теперь? Неспособные исцелить от укуса смерти, и сами они мертвы. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Есть хорошо обученные заклинаниям и способные делаться незримыми. Но для взора смерти не стать незримыми даже им. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… Ничто не грозит лишь тем, кто праведен в жизни. Хорошо прожитая святая жизнь способна защищать и благословлять. Праведник счастлив и в этом мире, и в следующем. Человек неправедный мыкает горе в обоих. Именно поэтому желаю я сделаться аскетом… А потому, государь, оставьте, прошу вас, царство свое себе. Я не желаю ни части его. Даже пока я с вами говорю, всё ближе подбираются старость и смерть.

И после этого, словно молодой лев, что вырывается из золотой клетки, царевич отбыл прочь.

– Я тоже больше не желаю никакого царства! – вскричал царь, следуя за сыном.

Как только царь удалился, царица, придворные, брамины, ремесленники, домохозяева и все остальные жители также ушли аскетами в Химават.

Сакка отправил Виссакамму строить скит для царевича Айогхары. Чтобы вместить население Варанаси, скит был двенадцати йоджан длиной и семи йоджан шириной, он был снабжен всем необходимым для аскетической жизни. Остаток дней своих Айогхара наставлял других в законе и медитации на Четыре брахма-вихары. Все в скиту убереглись от перерождения в аду, а некоторые даже переродились на небесах Брахмы.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время родители мои были царем Брахмадаттой и его царицей, мои последователи – жителями Варанаси, сам же я – мудрым Айогхарой.

203. Пятая заповедь

Kumbha Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о Висакхе и пяти сотнях ее подруг, которые крепко пили.

Однажды Висакху пять сотен ее знакомых женщин пригласили на празднество в городе.

– Это празднество пьянства, – ответила Висакха. – Я не пью.

– Хорошо, – сказали женщины, – ступай тогда делать подношение Будде. А мы насладимся празднеством.

Наутро Висакха услуживала Будде и всему ордену бхикху у себя в доме и совершила великое подношение четырьмя принадлежностями.

В тот день она проследовала в Джетавану предложить благовония и красивые цветы Будде и услышать учение. Хотя другие женщины уже вполне напились, отправились они с нею. Но даже в воротах самого́ монастыря продолжали они пить. Войдя в зал, Висакха почтительно поклонилась Будде и с уважением села обок его. Ее пятьсот спутниц же не блюли достоинство. Казалось, они вообще не замечают, где оказались. Даже перед Буддой кто-то пританцовывал, кто-то пел, кое-кто спотыкался спьяну, некоторые же грызлись промеж себя.

Чтобы привлечь их внимание, Будда испустил из бровей своих темно-синее сияние, и все вдруг потемнело. Женщины пришли в ужас от страха смерти и тут же протрезвели. Затем Будда исчез с сиденья своего и встал на вершине горы Синеру. Из завитка белых волос между бровей он испустил луч света – такой яркий, как будто восходила тысяча лун и солнц.

– Почему смеетесь вы и увеселяетесь, – строго спросил он, – вы, кто вечно горит и окружен тьмой? Почему не ищете вы света?

Слова Будды коснулись умов их, ставших теперь восприимчивыми, и все пятьсот женщин достигли первого пути.

Будда вернулся и сел в своих покоях. Висакха еще раз поклонилась ему и спросила:

– Достопочтенный господин, каково происхождение этого обычая – пить хмельное, уничтожающее скромность человека и стыд его?

В ответ на вопрос Висакхи Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, в Химават из своего родного города в Каси отправился охотник по имени Сура.

В том отдаленном лесу росло необычайное дерево, чей ствол достигал в вышину роста человека с руками, вытянутыми высоко над головой. Из того места расходились три ветви, образуя дупло размером с большой бочонок для воды. Когда б ни шел дождь, дупло это заполнялось водой. Вокруг дерева росли горькая слива, кислая слива и перечная лоза. Некоторые спелые плоды слив и семена перечной лозы падали прямо в то дупло. Поблизости на клочке земли рос дикий рис. Попугаи срывали метелки риса и садились на дерево есть его. Некоторые рисинки тоже падали в воду. От жара солнца плоды, семена и зерна бродили, и жидкость в дупле становилась кроваво-красной.

В жаркую пору сюда слетались попить стаи жаждавших птиц. Быстро пьянея, они необузданно взмывали вверх – и вновь пьяно падали к подножию дерева. Немного поспав, они просыпались и улетали, весело щебеча. То же самое происходило с мартышками и другими животными, умевшими карабкаться на деревья.

Охотник за всем этим наблюдал и недоумевал: «Что же находится в том дупле? Ядом быть оно не может. Иначе птицы и животные умирали бы». Он выпил немного жидкости и опьянел так же, как и они. Пока пил, у него возникло сильное желание поесть мяса. Он развел костерок, свернул шеи нескольким куропаткам, белкам и другим существам из тех, кто без сознания лежал у подножия дерева, и запек их на углях. Набивая себе рот одной рукой, он пьяно размахивал другой.

Пока он пил и ел – вспомнил аскета по имени Варуна, жившего поблизости. Желая поделиться с аскетом своим открытием, Сура наполнил бамбуковую трубку пьянящей жидкостью, завернул немного печеного мяса и отправился к лиственной хижине аскета. Добравшись до нее, предложил аскету немного напитка, и оба они со вкусом хорошенько поели и попили.

Охотник и аскет осознали, что на этом напитке им можно обогатиться. Разлили его в большие бамбуковые трубки, укрепили их на шестах, закинули эти шесты себе на плечи и понесли в пограничное селение ближайшего царства. Оттуда отправили они сообщение царю, что прибыли винокуры. Когда призвали их, они взяли хмельное с собой в столицу и угостили им царя. Тот сделал два-три глотка и опьянел. Через несколько дней он выпил все, что принесли те двое, и спросил, есть ли еще.

– Да, государь, – ответили они.

– Где? – спросил царь.

– В Химавате.

– Ступайте и принесите, – велел царь.

Сура и Варуна вернулись в лес, но вскорости поняли, насколько хлопотно возвращаться в горы всякий раз, когда питье у них заканчивается. Они приметили всё, что падало в дупло, и собрали необходимое, чтобы можно было варить хмельное прямо в городе. Горожане начали пить, забыли о работе и обеднели. Город вскоре стал походить на город-призрак.

К этому времени двое винокуров уже уехали оттуда и обосновались в Варанаси, откуда отправили послание царю. Тамошний царь тоже призвал их к себе и предложил им поддержку. По мере того как привычка к питию распространялась, все обычные предприятия хирели, и Варанаси впал в такой же упадок. Затем Сура и Варуна отправились в Сакету, а оставив впоследствии и Сакету, перебрались в Саваттхи.

В то время царя Саваттхи звали Саббамитта. Он принял двоих торговцев и спросил, чего они желают. Они попросили основных продуктов в больших количествах и пятьсот крупных кувшинов. Когда всё смешали, смесь эту они поместили в кувшины и к каждому привязали по кошке, чтобы сторожила кувшины от крыс.

Забродив, жидкость потекла из кувшинов наружу. Кошки с удовольствием лакали крепкий напиток, стекавший по бокам кувшинов, после чего совершенно опьянели и улеглись спать. Пришли крысы и обглодали им уши, носы и хвосты.

Люди царя этому поразились и сообщили правителю, что кошки, привязанные к кувшинам, все умерли, попив сбежавшей из кувшинов жидкости.

– Эти люди наверняка готовят отраву! – заключил царь и тут же велел казнить обоих. Когда Суре и Варуне рубили головы, последними словами их были:

– Государь, это же хмельное питье! Оно вкусное!

Казнив торговцев выпивкой, царь повелел разбить все кувшины. К тому времени, однако, воздействие хмельного прекратилось, и кошки принялись весело играть. Стражники сообщили об этом царю.

– Если б это была отрава, – сказал царь, – кошки бы умерли. В конце концов, это и впрямь может быть вкусно. Давайте-ка попробуем.

Он повелел украсить город и возвести во дворе шатер. Уселся на царский престол под белым зонтиком и в окружении своих министров приготовился пить.

В тот миг, обозревая мир, Сакка задавался вопросом:

– Кто исправно заботится о своих родителях? Кто ведет себя хорошо в мысли, слове и деянии?

Увидев царя, сидящего в своем царском шатре и готового испить варево, он подумал: «Если царь Саббамитта отведает этого питья, сгинет весь мир. Сделаю же так, чтобы он его не пил».

Сакка тут же преобразился в брамина и, неся на ладони кувшин, полный питья, возник в воздухе перед царем.

– Купите этот кувшин! Купите этот кувшин! – вскричал он.

Царь Саббамитта увидел его и спросил:

– Откуда ты, брамин? Кто ты? Что это у тебя в кувшине?

– Слушайте же! – ответил Сакка. – В кувшине этом не твердое масло, не жидкое, не патока и не мед. Слушайте же, какие несчетные пороки содержит в себе этот кувшин… Кто б это ни выпил, несчастный глупец, утратит он власть над собою, пока не станет спотыкаться на ровном месте и падать в канаву или выгребную яму. Под его воздействием он станет есть такое, к чему в здравом уме никогда и не прикоснулся б. Купите его, прошу вас. Он продается, этот худший из кувшинов!.. Содержимое этого кувшина отвлечет разум человека, пока не станет он вести себя, как животное, отчего у врагов его будет причина над ним смеяться. Он заставит человека глупо распевать и танцевать перед собравшимися. Купите, прошу вас, это чудесное питье ради того непристойного веселья, которое приносит оно… Даже самые робкие теряют всякую скромность, отпив из этого кувшина. Даже самый стыдливый способен позабыть о хлопотах одевания и бесстыже бегать нагишом по всему городу. Когда же устанет, он счастливо приляжет отдохнуть где угодно, не ведая опасности или приличий. Такова природа этого напитка. Прошу, купите его. Он продается, этот худший из кувшинов!.. Из него напиваясь, человек утрачивает власть над своим телом, шатается, как будто не может стоять, дрожит, дергается и трясется, словно деревянная кукла, управляемая чужой рукой. Купите мой кувшин. Он полон вина… Человек, пьющий из него, уязвим для всякой опасности, поскольку расстается со здравым смыслом своим. Сгорает насмерть в собственной постели, становится жертвой шакалов, тонет в луже, оказывается в заключении или нужде – нет такого бедствия, к какому не приведет питие этого… Влив в себя это, люди ложатся без чувств на дорогу, мараются собственной рвотой и облизаны бывают собаками. Женщина может так опьянеть, что привяжет любимых своих родителей к дереву, мужа своего подвергнет поношеньям и в слепоте своей даже обидит или бросит своего единственного ребенка. Вот каков товар, который содержит этот кувшин… Мужчина, попив из этого кувшина, способен поверить, будто весь мир принадлежит ему, а сам он не обязан уважать никого. Купите этот кувшин. Он до краев наполнен крепчайшим питьем… Пристрастившись к этому напитку, целые семьи высочайшего разбора транжирят свое состояние и губят свои имена. Купите этот кувшин, государь. Он продается… В кувшине этом жидкость, развязывающая язык и запутывающая ноги. Она творит смех и плач без причины. Она притупляет взор и вредит уму. Она делает человека презренным… От питья этого возникает вражда. Друзья станут ссориться и драться. Даже древние дэвы подвержены были ему и утрачивали свои небеса из-за выпивки. Купите этот кувшин и отведайте вина… Из-за этого напитка ложь изрекается с удовольствием, а запретные деяния исполняются с радостью. Ложное мужество приводит к опасности, и обмануты оказываются друзья. Человек, пьющий это, осмелится на любой подвиг, не сознавая, что обрекает себя этим на ад. Попробуйте это питье, государь. Купите мой кувшин… Тот, кто изопьет это варево, преступать заповеди станет в помыслах, словах и деяньях. Увидит он добро как зло, а зло как добро. Даже самый скромный человек, напившись, поведет себя непристойно. Мудрейший станет глупо лепетать. Купите этот прелестный напиток и пристраститесь к нему. Вы привыкнете к дурному поведению, ко лжи, к оскорбленьям, грязи и позору… Сильно напившись, люди подобны становятся волам, поверженным наземь, рушатся и лежат грудою. Никакая человечья сила не справится с ядовитой силой выпивки. Купите мой кувшин… Короче говоря, если выпьете это – уничтожите любую добродетель. Этот напиток прогонит стыд, разъест хорошее поведение и убьет доброе имя. Он осквернит и затуманит разум. Если способны позволить себе выпить этой опьяняющей жидкости, государь, купите мой кувшин.

Услышав все это, царь осознал все то горе, что будет вызвано питием хмельного. Чрезвычайно возрадовавшись тому, что избежал этой опасности, он пожелал выразить благодарность.

– Брамин! – воскликнул он. – В заботе обо мне ты превзошел даже моих мать и отца. В благодарность за твои превосходные слова позволь подарить тебе пять наилучших деревень, сотню прислужниц, семьсот коров и десять колесниц с чистопородными лошадьми. Ты великий учитель.

– Как царю дэв, – ответил Сакка, являя свою личность, – мне не нужно ничего. Можете оставить себе свои деревни, слуг и скот. Наслаждайтесь вкусной пищей и довольствуйтесь сладкими лепешками. Восхищайтесь истинами, что я вам проповедовал. Так останетесь вы безупречны в этом мире и снищете достославное небесное перерождение в следующем.

С теми словами Сакка вернулся в собственное царство.

Царь Саббамитта дал обет воздерживаться от хмельного и повелел разбить кувшины. С того дня держался он заповедей и щедро оделял подаяньями. Прожил он добрую жизнь и действительно переродился в небесах.

Позднее, однако, привычка пить хмельное распространилась по Джамбудипе, и от нее пострадали многие.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Ананда был царем, сам же я – Саккой.

204. Благородный слон о шести бивнях

Chaddanta Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о бхикхуни.

Однажды молодая бхикхуни, происходившая из хорошей семьи Саваттхи, отправилась вместе с несколькими другими бхикхуни послушать учение Будды. Его любезность и красота произвели на нее большое впечатление, и ей стало интересно, не была ли она связана в Буддой в предыдущей жизни. Тотчас припомнила она, как в прежней жизни Бодхисатта был великим белым слоном Чхаддантой, а она – его женой. Вспомнив это, бхикхуни очень обрадовалась и рассмеялась вслух. Затем осознала, что немногие женщины хорошо расположены к своим мужьям, и ей стало интересно, какой женой была она сама. По мере того как прояснялась в ней память, она припомнила, что таила на него тогда обиду и в другой жизни отправляла охотника его убить. Припомнив все это, она поддалась печали и разразилась слезами.

Будда увидел это и улыбнулся. Когда собравшиеся бхикху спросили у него, почему он улыбнулся, Будда ответил:

– Бхикху, эта молодая сестра заплакала, припомнив обиду, которую причинила мне.

И по их просьбе он рассказал им эту историю из прошлого.

Давным-давно в золотой пещере на западном берегу озера Чхадданта в Химавате жило стадо из восьми тысяч царских слонов. Бодхисатта в то время родился сыном царя слонов, и его назвали Чхаддантой. Он был чисто-белым, а когда вырос совсем, сделался великолепен: хобот – что серебряный канат – и шесть красивых бивней, испускавших лучи шести цветов. Когда умер его отец, Чхадданта стал царем, а двух его старших цариц звали Маха-Субхадда и Чулла-Субхадда.

В пору дождей все слоны оставались в золотой пещере, но в жаркую пору Чхадданте очень нравилось стоять со своими царицами у подножия большого баньянового дерева, росшего в северо-восточном углу озера, где от воды дул остужавший ветерок.

Однажды, пока царь Чхадданта был возле баньяна, один из его последователей сказал ему, что деревья в большой роще сала зацвели, и он отправился туда с обеими царицами. Пока те паслись, Чхадданте случилось боднуть дерево сал тяжелым своим лбом. От этого ветви громадного дерева сотряслись, и Чулла-Субхадду, стоявшую с подветренной стороны, осыпало сухими веточками и мертвой листвой, покрытой рыжими муравьями. Маха-Субхадду, стоявшую с наветренной стороны, осыпало цветками, пыльцой и зелеными листиками. Увидев Маха-Субхадду всю в золотой пыльце, Чулла-Субхадда подумала: «Очевидно же, что он предпочитает ее. Осыпает ее цветами и пыльцой, а сухим веточкам, мертвой листве и рыжим муравьям позволяет падать на меня!» От этого чувства развилась обида, которую она затаила на Чхадданту. «Я с ним посчитаюсь!» – безмолвно поклялась она сама себе.

В другой день стадо слонов вошло в озеро купаться. Сперва два молодых слона натирали Чхадданту кореньями. Затем купали двух цариц. Наконец все остальное стадо омылось, поиграло в воде и собрало лотосов и водяных линий, чтобы украсить Чхадданту и цариц.

Один слон сорвал необычайный стебель лотоса с семью совершенными цветками и предложил его Чхадданте, который окропил себе им лоб и поднес Маха-Субхадде. От этого Чулла-Субхадда обиделась только сильнее.

В той части Химавата жила еще и община из пяти сотен паччекабудд, которых Чхадданта частенько навещал, чтобы им поклониться. Однажды Чхадданта предложил им трапезу из стеблей лотоса, окропленных нектаром. В то же время Чулла-Субхадда им дала спелых плодов, которые собрала сама. Делая свое подношение паччекабуддам, она пылко пожелала переродиться царскою дочерью, чтобы выйти замуж за царя Каси. «Когда стану я старшей царицей, – подумала она, – попрошу царя отправить охотника с отравленной стрелой убить этого слона. И тогда месть моя будет сладка!»

Дав этот жестокий обет, Чулла-Субхадда прекратила есть и зачахла до смерти. А потом и впрямь переродилась дочерью царя Мадды и получила имя Субхадда. Повзрослев, она вышла замуж за царя Каси и стала его старшей царицей. Припомнив свое былое существование, она осознала, что, поскольку все желания ее выполнялись, она теперь вполне способна осуществить свое возмездие. Натерла она тело себе маслом, надела измаранное одеяние и легла в постель, делая вид, будто больна.

Царь осведомился о том, где его старшая царица, и, услышав о том, что она занемогла, вошел в ее опочивальню. Сел к ней на ложе, погладил по спине и спросил:

– Несравненная моя царица, почему ты так бледна? Отчего чахнешь?

– Дорогой мой повелитель, был мне сон, из-за которого развилось во мне сильное желание, но знаю я, что оно недостижимо, поэтому я тут просто угасну.

– Дорогая моя, – ответил царь, – все, чем бы ни могли мы оделить, будет твоим. Прошу, скажи нам, чего желаешь ты так сильно. Уверен, мы это для тебя добудем.

– Государь, то, чего желаю я, добыть нелегко. Я сообщу тебе, но лучше будет, если скажу тебе об этом не сразу. Созови, прошу, всех охотников, и я объясню это при них.

– Сказано – сделано, дорогая моя! – ответил царь, в восторге от того, что просьба ее оказалась так проста. Он тут же созвал всех охотников Каси.

Когда собрались охотники во дворе, царь встал к открытому окну и позвал царицу:

– Подойди, дорогая моя! Вот наши храбрые охотники – собрались по твоему желанию. Они умелы в выслеживании, яростны в схватке и все верны мне.

Царица посмотрела в окно и крикнула:

– Охотники! Во сне видела я громадного белого слона о шести сияющих бивнях. Так силен был сон мой, что теперь должна я обрести эти бивни. Если кто-то из вас сумеет принести мне эти прекрасные бивни, я буду жить! Если же нет, я умру. Ничто другое не сможет спасти мою жизнь!

Во дворе зароптали голоса. Никто из охотников никогда не видал слона о шести бивнях и даже не слыхал о таком. Они выбрали из всех одного и через него спросили царицу, не явилось ли ей также во сне, где такого слона можно найти.

Царица Субхадда оглядела всех охотников и, вспомнив свое предыдущее рождение, заметила одного, кто в прошлом тоже был врагом Чхадданты. То был сильный и жестокий человек, прямо-таки великан, по имени Сонуттара. Лицо его было обезображено шрамами, а зубы пожелтели. «Вот кто сумеет совершить то, чего я хочу», – подумала царица. Она показала Сонуттару царю и попросила соизволенья поговорить с ним наедине. Царь на это согласился и позвал того во дворец. Царица завела Сонуттару в покои на самом верхнем уровне дворца, распахнула северное окно и сказала:

– Прямо на севере, за теми вон семью горными хребтами, ты отыщешь золотой утес. В утесе том есть огромная золотая пещера. Под утесом, у красивого озера, растет громадный баньян. В том краю обитает стадо из восьми тысяч царских слонов. Они свирепы и внушительны. Если эти слоны увидят человека – нападут и уничтожат его.

Услышав это, Сонуттара испугался. Он предположил, что царицу могли б удовлетворить золото, жемчуга или бирюза, а не слоновая кость.

– При чем тут слоновая кость! – возразила царица. – Мотив мой совсем не в этом желании! Это касается злопамятства! Меня обидели, и я желаю возмездия! Принеси мне бивни вожака этого стада – и получишь в награду пять отборных деревень!.. Друг-охотник, – продолжала она, – в моей предыдущей жизни была я одной из старших цариц того царского слона. Совершая подношение неким паччекабуддам, я пожелала себе сил на то, чтобы убить этого слона о шести бивнях и заполучить его бивни себе. Дело вовсе не во сне, что был мне, – исполнить нужно саму действительность. Могу тебя заверить, что ты преуспеешь. Ступай и ничего не страшись!

– Да будет так, ваше высочество, – ответил Сонуттара, немало приободрившись от царицына объяснения. – Скажите мне в точности, как отыскать того зверя, которого вы так сильно ненавидите, и как его пленить, – и я это сделаю!

– Царь слонов купается каждый день, – начала она, припоминая подробности своей прежней жизни, – в одном месте – в озере у баньяна. Попасшись немного под баньяном, он со своей возлюбленной спутницей идет туда купаться. Когда б ни было это возможно, этот царский слон также ходит почтительно кланяться аскетам в желтых одеяньях и паччекабуддам.

– Ваше высочество, – ответил Сонуттара, – я все понял в совершенстве. Я убью того слона и принесу вам его бивни.

Восхитившись решимостью Сонуттары, царица дала ему тысячу монет и сказала:

– Ступай домой и подготовься к путешествию. Я снабжу тебя всеми орудиями, что тебе понадобятся. Будь готов выступить к золотому утесу через семь дней.

И царица тут же взялась за дело. Созвала кузнецов и повелела им выковать для Сонуттары особые железные орудия. Наказала им сделать топор, лопату, бурав, молоток, резак для бамбука, серп, посох с кончиком из алмазного шпата, колышек и крюк-кошку о трех концах. Им она сообщила точные размеры каждого орудия и велела управиться за шесть дней. Призвала кожевников и велела изготовить мешок размерами примерно с крупный водяной котел, купол, чтоб спускаться по воздуху с высоты, и сколько-то разнообразных веревок и ремешков. Им она тоже велела приготовить все за шесть дней.

Кузнецы и кожевники закончили свои труды во благовремении и доставили сработанное во дворец. Царица уложила орудия в кожаный мешок и собрала пропитание, какое понадобится Сонуттаре в его путешествии.

На седьмой день Сонуттара вернулся во дворец и почтительно встал в присутствии царицы. Та показала ему на мешок и произнесла:

– Друг, в этом мешке все орудия, что понадобятся тебе в путешествии.

Крепкой своей рукой Сонуттара поднял этот мешок, словно тот нисколько не тяготил его, и повесил себе на бедро. Нести всю пищу царица отдала прислужникам охотника.

Сонуттара поклонился царю и царице и пустился на колеснице в путь, сопровождаемый прислужниками. Добравшись до границы Каси, слуг он отправил обратно, а дальше двинулся сам, взяв себе в проводники несколько местных жителей. Достигши джунглей, он и этих людей услал и еще дальше пошел один. Серпом он прорубал себе путь сквозь заросли высоких трав и камышей. Дойдя до чащобы терна, тростника и бамбука, он пустил в ход бамбуковый резак. Если чаща оказывалась для него слишком густа, чтобы ее рубить, он мастерил из бамбука лестницу и взбирался наверх. С большой сноровкой укладывал он куски расколотого бамбука поверх нее и полз дальше, таща за собой старые куски и укладывая их впереди, покуда не перебирался на другую сторону. Порой джунгли оказывались настолько густыми, что даже змея не могла в них проползти. В таких случаях он валил деревья топором. К самым крупным приходилось сперва применять бурав. Чтобы не тонуть в трясинах грязи и зыбучих песках, он пускал в дело доски так же, как применял и бамбук, чтобы перебраться через заросли. Он сработал грубую лодку и греб на ней через затопленные водой трясины.

Достигши первой великой горы, Сонуттара приделал веревку к кошке и закинул ее как мог высоко. Когда та зацепилась надежно, он взобрался по веревке. Железным посохом с кончиком из алмазного шпата он пробуравил отверстие в горном склоне и вбил в это отверстие колышек. Затем встал на него и забросил кошку снова. Это проделывал он вновь и вновь, пока не перевалил за вершину.

Спускался с нее он примерно так же, сидя в мешке и сам себя опуская, разворачивая веревку так же, как паук выпускал бы свою нить. Наконец он позволил кожаному куполу поймать ветер и слетел вниз мягко, словно птица.

Пересекши множество разных местностей, включая шесть горных хребтов, он наконец взобрался на вершину золотого утеса. Вдали увидел он громадное баньяновое дерево. Под ним заметил чисто-белого слона о шести бивнях и его царицу в окружении огромного стада царских слонов, готовых сражаться. Перед ним лежало прекрасное озеро Чхадданта, а у баньяна он увидел приятную заводь для купания.

С этой вершины он некоторое время понаблюдал за слонами, чтобы хорошенько познакомиться с их обычаями и перемещениями.

Спускаясь в джунгли, он срубил четыре дерева, чтобы сработать из них крепкие столбы, и еще одно, чтобы сделать доски. Когда слоны отправились купаться, он вытащил лопату и принялся копать квадратную яму – достаточно большую, чтобы самому в ней спрятаться, в том самом месте у баньяна, где всегда стоял царь слонов. Выкопанную землю он тщательно разбросал по воде, чтобы куча ее не была заметна. В каждом углу ямы он положил по камню, чтобы служили основаниями для столбов. Веревками он привязал эти столбы, а сверху настелил доски, чтобы получилась крыша. С одной стороны он оставил проход для себя. Кроме того, он проделал небольшое отверстие для стрелы. Наконец, все доски присыпал слоем земли и листвы. Над этой ямой он трудился всю ночь. На рассвете, когда все было готово, он надел желтое одеянье аскета, взял лук и одну отравленную стрелу и спустился в яму.

Когда над головой у него прошествовал громадный белый слон, Сонуттара выстрелил этой отравленной стрелой, и Чхадданта вскричал от боли. Стадо переполошилось и побежало, круша деревья и топча траву в своем бегстве. Обезумев от боли, Чхадданта огляделся, готовый затоптать своего обидчика, но, заметив желтое одеянье, тут же сдержал свой гнев и опустился на колени в знак почтения. В то же время он осознал, что человек, которого он видит, и выпустил стрелу, а потому провозгласил:

– Тот, кто запятнан злом, чужд правде и праведности, не имеет права носить желтые одежды. Лишь тому, кто отрекся от зла и поддерживает правду и праведность, следует осмелиться и надеть такое одеянье. Зачем ты ранил меня? – спросил он у Сонуттары. – Действовал ли ты по своей воле или кто-то другой дал тебе это злое задание?

– Меня сюда прислала Субхадда, царица Каси, – раздобыть твои шесть сияющих бивней, дабы удовлетворить ее к ним тягу.

Чхадданта тут же распознал дело рук своей бывшей жены Чулла-Субхадды.

– На самом деле царицу не интересуют мои бивни, – сообщил он Сонуттаре. – Она прислала вас сюда потому, что хочет меня убить! У меня есть громадное сокровище слоновой кости, которое я мог бы отдать вам, но эта жалкая самка вместо этого желает моей смерти. Ну же! Отпилите мне бивни! Передайте этой гадине – пускай радуется, и дайте ей понять, что тот, кого ненавидит она, мертв.

Несмотря на мучительную боль, Чхадданта лег на бок, чтобы охотнику легче было срезать его бивни.

Сонуттара выкарабкался из ямы и взял пилу. Он подошел к слону, однако Чхадданта больше походил на гору, чем на животное, и охотник, хоть и был человеком крупным, не сумел дотянуться до бивней с земли. Он взобрался по серебряному хоботу и встал на лбу у Чхадданты. Но и оттуда не удалось достать до бивней, и Сонуттара спрыгнул слону в рот, пнул его в челюсть и врезался ему в плоть своей зазубренной пилой. Рот Чхадданты наполнился кровью. Сонуттара переходил с одного места на другое, пилил там и тут, старался отыскать нужный угол, под которым резать, но ему никак не удавалось. Боль, которую доставлял он Чхадданте, была непереносимой мукой, но великий слон претерпевал ее безропотно.

Наконец он вскричал охотнику:

– Господин, неужто не можете вы просто отрезать бивни?

– Нет! – просто ответил Сонуттара.

– Ладно, – слабым голосом сказал Чхадданта. – Я уже слишком ослаб, чтобы поднять хобот, но если вы мне его поднимете и дадите ухватиться за ручку пилы, я сделаю это сам.

При помощи человека Чхадданта взял хоботом пилу и стал водить ею взад и вперед, пока бивни не отделились.

Когда все шесть великолепных бивней легли наземь, Чхадданта сказал:

– Не поймите меня неверно, друг. Я отдаю вам эти бивни не потому, что не ценю их, и отдаю я их не потому, чтобы стать Саккой, Марой или Брахмой. Для меня бивни всезнанья в сто тысяч раз дороже этих – из слоновой кости. Пускай же это похвальное деяние позволит мне достичь всеведенья!

Хотя сила Чхадданты быстро убывала и голос его сделался почти неслышным, он тихонько спросил:

– Сколько времени ты добирался сюда?

– Семь лет, семь месяцев и семь дней, – ответил Сонуттара.

– Властью этих бивней, – сказал ему Чхадданта, – ты достигнешь Варанаси за семь дней. Ступай быстро, и тебе ничто не будет грозить. Прощай.

Сонуттара поспешил прочь, и, не успели Маха-Субхадда и все остальное стадо вернуться, как Чхадданта скончался. Найдя его тело, все восемь тысяч царских слонов горько зарыдали. Скорбно двинулись они торжественным шествием к обители паччекабудд и объявили:

– Достопочтенные господа, благородный слон, которому такую радость доставляло снабжать вас необходимыми принадлежностями, убит отравленной стрелой, а его прекрасные бивни отпилены. Придите, просим вас, и посмотрите на тело его, пока мы его не сожгли.

Пятьсот паччекабудд прибыли как раз вовремя, когда двое молодых слонов поднимали тело Чхадданты. Они так умело управлялись с ним, что казалось, будто их царь отдает паччекабуддам свою последнюю дань. Затем они возложили царское тело на погребальный костер, и паччекабудды пели всю ночь, пока тот горел. Когда же пламя наконец погасло, стадо выкупалось и торжественно вернулось с Маха-Субхаддой во главе к ним домой, в золотую пещеру.

Как и обещал ему Чхадданта, Сонуттара вернулся в Варанаси всего за семь дней. Когда его ввели к царице, он сказал:

– Вот бивни, ваше высочество. Зверь, на которого вы были обижены, мертв.

– Ты уверен, что он умер? – спросила царица.

– Да, ваше величество, – заверил ее Сонуттара. – Я сам убил его отравленной стрелой.

Она приняла у него эти несравненные бивни, по-прежнему испускавшие шестицветные лучи света, и возложила их себе на колени. Пристально глядя на них, припомнила она того, кто в прежнем существовании был ей мужем, и подумала: «По моему наущению этот жестокий охотник принес бивни, отпиленные у благоприятного слона, которого он истребил отравленной стрелой!» Вдруг ее переполнила скорбь – до того громадная, что она не смогла ее выдержать. Ум ее совершенно погрузился в горе. Сердце бедной дуры не выдержало, и она скончалась, не сходя с места.

* * *

Завершив эту историю, Будда учил Дхамме, множество обрело первый путь, а вскоре после та бхикхуни сделалась архатом. Затем Будда определил рождение:

– В то время эта бхикхуни была царицей Субхаддой, Девадатта – жестоким охотником, сам же я – благородным Чхаддантой.

205. Во всем виноват царь

Gandatindu Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о царе Косалы.

Однажды царь Пасенади навещал Джетавану, и Будда ему давал совет.

– Государь, – сказал он, – царю надлежит править своим царством с праведностью. Если царь безнравствен, безнравственны и придворные чиновники, и народ страдает. Человек нечестивый может принимать взятки, но никакая взятка не способна отложить смерть. Никто не может избежать смерти, а в том, что касается перерождения, человека могут поддерживать лишь его собственные праведные деянья. Даже когда в мире не было Будды Сасаны, царь, внявший этому мудрому совету, правил праведно и переродился на небесах.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Кампилле правил Паньчала, все царство Уттарапаньчала было в ужасном состоянии. Царь правителем был неправедным, с дурными привычками. Царские министры тоже были нечисты на руку, и народ невыносимо страдал под гнетом чрезмерных податей. Жители, опасаясь, что, если станут они содержать свою собственность хорошо, с них возьмут еще больше податей, дома свои довели до запустения. Там, где прежде были процветавшие деревни, теперь оставались только убогие хижины.

Каждый год на на празднестве царь Паньчала делал щедрые подношения дэве одного особенного дерева тиндука, росшего сразу за городом. Тот дэва, хорошо осведомленный о положении в стране, жалел народ и желал ему помочь. «Царь этот ужасен! – думал он. – Его царство стремительно разваливается, и лишь я могу его исправить. Поскольку он меня почитает щедрыми подаяниями, я должен дать ему добрый совет».

Тем вечером дэва воздвигся в воздухе у изголовья царского ложа и облекся красивой аурой. Царя поразил яркий свет, и он спросил, кто это.

– Государь, я – дэва дерева тиндука. Я пришел дать вам совет.

– Что же за совет есть у вас для меня? – спросил царь.

– Государь, из-за вашего пренебрежения царство стремительно движется к краху. Если продолжите и дальше действовать в том же духе, что и сейчас, вскоре у вас не будет ничего, чтобы оставить сыновьям. Потеряв владения, с ними утратите и доброе имя. Весь мир станет вас презирать. Мало того, беспечные цари не только теряют свои царства, но и перерождаются после смерти в аду. Прилежание ведет на небеса, а вот леность ведет в ад. Если примете эту истину, возможно, измените и свою удачу. Вы обязаны исправиться и сохранить свое царство.

Дэва исчез, но царь остался глубоко этим потрясен. Он определенно верил в то, что дэва говорил про небеса и ад, но толком не знал, действительно ли с его царством все обстоит так скверно. Он решил выяснить это самостоятельно. Наутро передал он власть над царством своим министрам, а сам, переодевшись обычным странником, ушел из столицы в сопровождении лишь одного советника-брамина.

Неподалеку от города они пришли в деревню, где почти все дома выглядели пустыми, вокруг них были нагромождены колючие кусты. Они увидели одного старика – тот тащил вязанки колючих сучьев. Как только жена и дети его вышли из дому и отступили подальше, он запер дверь и обложил дом теми сучьями. После этого вся его семья поспешила прочь, в лес. Царь и советник его сели посмотреть, что будет дальше. Немного погодя явились солдаты и принялись прочесывать улицы, а судебные чиновники – обходить дом за домом. Вечером, как только солдаты и чиновники удалились, жители возвратились из леса. У своей двери старик наступил на острую колючку и проткнул себе ногу. Он сел на ступеньку и, вынимая колючку, громко проклинал царя.

– Так же, как страдаю я от этой колючки, – кричал он, – пусть царя поразит стрела – и возопит он от боли!

Брамин подошел туда, где сидел старик, и сказал:

– Любезнейший, ты стар и глаза твои слабы. Какое отношение имеет колючка, поранившая тебя, к царю?

Старик сердито ему ответил:

– Из-за царя мучусь я от боли. Каждый день нас преследуют царские сборщики податей. Избежать их мы можем, лишь прячась весь день в лесу. Поскольку нам вдобавок очень досаждают воры, мы вынуждены защищать наши дома тем, что разбрасываем повсюду эти колючки.

– То, что старик говорит, – правда, – сказал брамину царь. – Это и впрямь моя вина. Я должен вернуться и править справедливо.

Дэва остался доволен, заслышав это, но ему хотелось, чтобы царь научился большему, а потому он вынудил брамина возразить.

– Государь, – произнес брамин, – не спешите. Давайте изучим положение еще.

Царь согласился на это, и они отправились к другой деревне. В одном доме увидели они старуху, которая говорила двоим своим взрослым дочерям, что им в лесу слишком опасно, а потому за дровами она сходит сама. Царь посмотрел, как старуха карабкается на дерево, чтобы наломать сухих веток, но та, к несчастью, не удержалась и упала с дерева. Лежа на земле и корчась от боли, она громко костерила царя:

– Ох, когда ж умрет этот царь? Пока он жив, моим дочерям не выйти замуж!

Брамин подошел к ней и сказал:

– Любезнейшая, ты несправедлива! Уж не станешь же ты рассчитывать на то, что царь примется искать мужа для каждой незамужней молодой женщины в его царстве?

Бедная женщина ответила с негодованием:

– Слова мои истинны и справедливы. Мы, простой народ, беззащитны, нам не дают покоя воры, и нас притесняют сборщики податей. В такие времена и речи быть не может о замужестве для бедных девушек. Нет мужей, которые бы их защитили, они несчастны, и мы все горе мыкаем!

Услышав это, царь подумал: «Она очень верно говорит».

Далее подошли они к земледельцу, пахавшему свое поле. Когда поворачивал он в конце поля, лемех плуга ударил волу по ноге. Осматривая окровавленную ногу вола, земледелец вскричал:

– Да свалит же царя вражеское копье так, как моего бедного вола ранил этот лемех!

Брамин подошел к нему и сказал:

– У тебя нет причины сердиться на царя. Ты же сам пахал, поэтому ты и виновен.

– Сержусь я на царя по веской причине, – пылко ответил земледелец. – Мы, простой народ, беззащитны. По ночам на нас нападают воры, а днем нас преследуют сборщики податей. Сегодня люди царя даже забрали у меня сверток с обедом, поэтому моя кухарка готовит мне второй обед. Уже поздно, а она мне еще ничего не принесла. Я так ослаб от голода, что оступился, и теперь вол мой ранен.

– Он прав! – сказал царь.

Рано следующим утром пришли они к другой деревне, где увидели, как скотовод доит корову. Вдруг норовистая корова лягнула скотовода, сшибла его наземь, опрокинула его скамеечку, перевернула ведро и разлила молоко.

– Да пусть же царь падет в сражении! – громко выругался этот человек. – Пускай сразит его меч точно так же, как меня повалил пинок этой клятой коровы!

Брамин подошел к скотоводу и сказал:

– Любезнейший, коровы часто лягаются, когда их доят. Какое отношение это имеет к царю? Зачем поносишь ты его?

– Царь тут явно виновен, – стоял на своем животновод, – ибо беззащитный народ в его царстве страдает от жестокого гнета. Часть молочных коров у нас отобрали. Других нам пришлось продать, чтоб заплатить подати. И вот теперь я пытаюсь доить корову, которая не привыкла к тому, чтобы ее доили! Наша повседневная жизнь пришла в расстройство, а во всем этом виноват царь!

– Он говорит правду, – сказал царь брамину, когда они сворачивали на тропу к большой дороге, ведшей назад в Кампиллу.

По пути обратно в столицу, проходя через еще одну деревушку, услышали они жалобный коровий рев. Пойдя на звук, наткнулись на безутешно мычавшее животное. У нее было много воды и травы, но она не паслась и не пила. Расстроившись от ее страданий, какие-то сельские мальчишки кричали:

– Пусть царь будет бездетен! Пусть рыдает и стонет он – совсем как эта несчастная корова, оплакивающая своего мертвого теленка!

Брамин к ним подошел и сказал:

– Мальчики, когда животное отбивается от стада и мычит, выражая беспокойство свое, какое отношение имеет это ко дворцу? Почему поносите вы царя?

– Царское нарушение тут очень ясно, брамин, – резко ответили мальчишки. – Нас вечно угнетают царские сборщики подати, которые забирают все, что пожелают, с полнейшей безнаказанностью. Какие-то люди царя только что убили пегого теленка этой бедной коровы и содрали с него шкуру, чтобы сделать из нее ножны. К чему убивать здорового новорожденного теленка лишь для того, чтобы сделать ножны?

– Мы были неправы, – сказал царь. – Вы говорите правду.

Немного погодя подошли они к пересохшему пруду, где вороны убивали своими острыми клювами лягушек и пожирали их. Дэва сделал так, чтобы царь и его советник понимали речь лягушек.

– Да чтоб царя и всю его семью убили в бою и съели, – кричала одна большая лягушка, – совсем как нас, несчастных лягушек, пожирают злобные вороны!

– Лягушка! – выкрикнул брамин. – Нельзя ждать от царя, чтобы он оберегал каждое существо в своем царстве. Уж точно царь не виноват в том, что вороны едят живых, как вы, когда им выпадает случай.

– Вы слишком уж льстите царю, – ответила лягушка. – Если бы правитель был праведен, его владения были бы мирны, счастливы и процветали. Вороны б наслаждались подношениями, оставляемыми в местных храмах, и им не нужно было бы убивать нас, несчастных лягушек.

Брамин и царь грустно покачали головами и сказали друг другу:

– Все существа, вплоть до лягушек, проклинают нас!

Потрясенные этим откровением, царь и его советник быстро вернулись в Кампиллу. Царь вознамерился отказаться от своих вредных привычек и править отныне праведно. При своем дворе он призвал всех прекратить жульничество и жить добродетельно. С тех пор, последовав совету дэвы дерева тиндука, царь и все придворные посвятили себя щедрости и прочим достойным деяниям.

* * *

Завершив рассказ, Будда еще раз сказал царю Пасенади:

– Государь, царю надлежит отринуть зло и править своим царством с праведностью.

Затем Будда определил рождение:

– В то время я был дэвой дерева тиндука.

206. Укрощение красавицы

Kusa Jātaka

П ребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о неумиротворенном бхикху.

Однажды, пока бхикху этот ходил в Саваттхи, собирая подаяние, встретил он красивую женщину и сделался ею одержим. Обуянный страстью, он совершенно запустил себя. Стал носить грязное одеяние, отрастил ногти и волосы. Он чах и желтел, покуда не стали выпирать на нем вены. Похоже было, что у него желтуха, он ослаб и заболел. Точно так же, как дэва, близящийся к концу своего небесного существования, являет пять ясных знаков, с бхикху, которому грозит опасность отринуть свою практику, происходит то же самое. Небесная гирлянда дэвы вянет; у бхикху увядает вера. Одеяние дэвы марается; нравственность бхикху пятнается. Тело дэвы утрачивает красоту; неумиротворенность бхикху искажает его черты. Тело дэвы пропитывается по́том; бхикху погрязает в разврате. Дэве более не в радость его небесная обитель; бхикху более не восторгается одиночеством. Когда все эти несчастливые признаки стали очевидны у того бхикху, друзья отвели его к Будде.

Он признался Будде, что неудовлетворен, и Будда сказал ему:

– Бхикху, не будь рабом страсти. Это коварная женщина. Одолей свою страсть к ней и снова услаждайся Дхаммой и Послушанием. В прошлом, из-за того что один мужчина влюбился в женщину, отринул он свой духовный поиск и провел всю свою жизнь, погрязши в мире.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Кусавати[2], столице царства Малла, правил Оккака, его царственной супругой была Силавати. Правил царь праведно, но у него не было детей. Жителей тревожило, что без наследника царство в опасности. Когда собрались они и пожаловались царю, тот открыл дворцовое окно и сказал:

– Никто в царстве не бесчинствует. Правлю я хорошо. Почему упрекаете меня за злодеянье?

– Государь, – ответил выбранный представитель, – никто не бесчинствует, но нас беспокоит, что без наследника, которому престол достанется по праву, может явиться какой-нибудь чужак и захватить царство. Мы побуждаем вас приложить все усилия, какие в вашей власти, чтобы произвести на свет сына, который станет править вашим царством после вас.

– Что же мне сделать? – спросил царь.

– Государь, – ответил выбранный человек, – перво-наперво неделю напролет ежедневно отправляйте на улицу кого-нибудь из дворцовых танцовщиц. Объявите, что их представление – религиозное деяние, разрешенное благочестием. Если какая-то из них понесет и родит сына, его и можно будет назначить наследником престола.

Царь внял совету и выбрал нескольких самых красивых и соблазнительных танцовщиц, но ни одна из них не понесла.

Далее собрание горожан предложило отправлять на улицу каких-нибудь высокородных придворных женщин, и царь на это согласился, но опять ни одна не понесла.

Собрание горожан тогда предложило отправить на улицу самых сановных женщин из гарема, и царь согласился, но ни одна из них не понесла тоже.

– Увы! – отчаялся царь. – Похоже, у меня никогда не будет сына!

Жители опять взволновались перед дворцом, требуя, чтобы царь сделал что-нибудь, чтобы произвести на свет наследника престола.

– Прошу вас! – взмолился царь. – Я отправлял без счета женщин из дворца на улицы, но ни одна из них не понесла. Что еще могу я сделать?

– Государь, – ответил избранник, – наверняка ни одна из этих женщин не располагала достаточными заслугами, чтобы зачать сына. Есть, однако, во дворце одна добродетельная особа. Вы обязаны теперь послать на улицы царственную супругу, саму царицу Силавати. Уж она-то понесет сына точно!

Не видя иного решения, царь согласился на это требование. Семь дней провозглашал он под барабанный бой, что в определенный благоприятный день царица Силавати будет спускаться на улицу ради религиозной церемонии, чтобы произвести на свет наследника. Все мужчины, желающие поучаствовать, должны собраться перед дворцом.

В назначенный день в ожидании царицы собралась большая толпа мужчин, свежевыкупанных и красиво одетых. Каждому не терпелось заняться с царицей любовью ради исполнения своего долга перед царем.

Когда прекрасную царицу в роскошном одеянье из шелка сносили на изящной тахте по ступеням дворца, мраморный трон Сакки проявил признаки накаливания. Сакка тут же осознал, что это происходит из-за великой добродетели царицы, так крепко желавшей сына.

– Выполню ее пожелание! – объявил он. – Кто же достоин быть ее сыном? – задумался он. – Конечно, им должен стать Бодхисатта, приближающийся к концу своего существования в Таватимсе!

Хотя Бодхисатта рассчитывал на перерождение в высших небесах, Сакка его убедил ради благосостояния мира вместо этого отправиться в царство людей, чтобы царица Силавати понесла им, и он сделался наследником престола царя Оккаки.

А чтобы ни один мужчина не воспользовался добродетельной царицей, Сакка, приняв обличье пожилого брамина, возник посреди той толпы крепких мужчин. Увидев его, все остальные расхохотались. Они насмехались над его преклонным возрастом и дешевой одеждой и спрашивали, чего ради он вообще сюда явился.

– Что вы ко мне придираетесь? – отвечал им Сакка. – Может, я и смахиваю на старика, но страсть и мужская сила мои по-прежнему здоровы и сильны. Вот увидите, что я достойнее любого из вас!

Применив свою сверхъестественную силу, Сакка выбрался в передние ряды толпы и в тот же миг, когда царская тахта коснулась земли, взял царицу за руку и увел ее прочь.

– Посмотрите на этого старого брамина! – закричали некоторые мужчины. – Что он делает?! Куда он уводит царицу?! – кричали другие. – Позор ему! Почему не ведет он себя сообразно своему возрасту?! – кричало еще больше народу.

Все разъярились от того, что им отказали в усладах, но приходилось признать: царицу увлекли прочь. Глядя из дворцового окна, царь тоже увидел, как царицу уводит старый брамин, и ему это чрезвычайно не понравилось.

Стремительно сбежав с царицей за городские ворота, Сакка вызвал появление дома. Дверь этого дома стояла открытой, и царица заметила внутри груду сучьев.

– Это и есть твой дом? – презрительно спросила она, все еще веря, что перед ней старый и бедный брамин.

– Да, госпожа, – тихо ответил Сакка. – Раньше я пребывал в нем один, но теперь нас двое! Прошу вас, отдохните пока на этом ложе из сучьев, а я принесу немного риса, чтобы поесть.

Он легонько коснулся ее рукой, отчего все тело ее охватил божественный восторг, и она лишилась чувств. Сакка тут же перенес ее в Таватимсу и бережно уложил на божественную тахту у себя в великолепном дворце. На седьмой день пробудилась она и, узрев вокруг себя великолепие, осознала, что пленил ее вовсе никакой не старый брамин, а сам Сакка.

Когда открыла она глаза, Сакка сидел у подножия великолепного кораллового дерева в окружении небесных музыкантов. Поднявшись с тахты, царица Силавати подошла, приветствовала его и почтительно села сбоку.

– Силавати, – произнес Сакка, – я предлагаю вам милость. Выбирайте то, чего желаете больше всего!

– Государь, – ответила та, не колеблясь, – даруйте мне сына.

– Разумеется, госпожа, – сказал Сакка, – но не только одного; я дарую вам двоих сыновей. Один из них будет уродлив, но мудр, а другой будет пригож, но туп. Какого желаете вы родить первым?

– Прошу вас, первым дайте мне мудрого, ваше величество, – попросила она.

– Даровано, – сказал Сакка и дал ей веточку травы куса, небесное одеянье, сандалового дерева, цветок с кораллового дерева и лютню под названием Коканада.

– Ваше высочество, – сказал Сакка, – вам пора возвращаться во дворец.

Он перенес ее в царскую опочивальню, уложил рядом со спящим царем и бережно коснулся пальцем. От этого касания в утробе ее зачался Бодхисатта.

Царица Силавати немедленно поняла, что она в тягости. Проснувшись, царь удивился при виде нее и спросил, как она вернулась.

– Обратно меня принес Сакка, государь.

– Своими собственными глазами видел я, как тебя уводит старый брамин. Почему ты пытаешься обмануть меня этими разговорами о Сакке?

– Поверьте мне, государь, – стояла на своем она. – Брамин этот и был Саккой, и он взял меня в Таватимсу.

– Дорогая моя, – возразил царь, – как же мне поверить такой невероятной истории?

Царица Силавати показала ему траву куса и сказала:

– Это было подарком Сакки.

– Дорогая моя, – сказал царь, – трава куса растет в Джамбудипе повсюду.

– Ну так взгляните тогда вот на это! – произнесла она, откидывая покрывала. – Одеяние это было тоже подарком Сакки.

Царь был ослеплен.

– Дорогая моя! – воскликнул он. – Уж точно лишь Сакка мог подарить тебе такое изысканное одеянье. Прошу меня простить!

Помолчав, он сказал:

– Но вопрос остается. Ожидаешь ли ты ребенка?

– Да, ваше величество, – объявила она, – я в тягости наконец-то, и будет сын!

Услышав это, царь сделался так счастлив, что лишился дара речи. Поспешно занялся он тем, чтобы устроить царицу поудобнее. Призвал к себе слуг и велел предоставить все для заботы о беременной царице и ее еще не рожденном сыне.

После десяти лунных месяцев царица Силавати разродилась сыном. Царь и царица назвали его Кусой в честь травы, что получила она от Сакки. Как Сакка и предсказывал, мальчик оказался до крайности некрасив. Пока царевич Куса еще ползал, царица родила и второго сына. Этот мальчик был очень пригож, и его назвали Джаямпати.

Прождав наследника так долго, царь прилагал все усилия к тому, чтобы мальчиков хорошо растили и обучали как полагается. Конечно, царевич Куса, оставаясь некрасивым, был так умен, что ему вообще никакие учителя не требовались. У него имелось врожденное свойство овладевать любым знанием и любым навыком без усилий. Джаямпати же, напротив, хоть и становился, казалось, с каждым днем все пригожее, оказался неспособен ничего выучить или овладеть каким бы то ни было навыком даже с лучшими учителями.

Однажды, когда Кусе исполнилось шестнадцать, царь Оккака объявил царице:

– Дорогая моя, мы стареем. Мне хотелось бы уйти на покой и вручить царский зонтик твоему старшему сыну. Как только он женится, можем устроить крупное празднество, чтобы отметить его возведение на престол. Прошу, узнай у своего сына, есть ли такая царевна, которой он благоволит. Давай возьмемся за поиски подходящей невесты для него и привезем ее в Кусавати, чтобы она стала его царицей.

Царица Силавати с готовностью согласилась и отправила доверенную служанку обсудить это с царевичем. Узнав о царском намерении, царевич Куса подумал: «Я уродлив. Никакой красивой царевне не захочется становиться моей невестой. Кого бы ни привезли сюда мои родители, она бросит на меня один взгляд и сбежит! Это приведет в ужас мою семью и навлечет стыд на все царство. Поскольку я никогда не смогу жениться, мне и царем быть не следует! В конце концов, что значит для меня домашняя жизнь? Я стану исправно заботиться о своих родителях, пока они будут живы, а после их кончины отвергну мир и сделаюсь аскетом!» Вслух же он произнес служанке:

– Прошу, передай моим родителям, что я не желаю жениться. Нет нужды у меня ни в царстве, ни в каких празднествах. Когда родители мои скончаются, я оставлю Кусавати и поведу жизнь аскета.

Служанка повторила это сообщение царю и царице, но они чрезвычайно расстроились и отказались принимать его решение. Через несколько дней царь попросил сына передумать, но царевич остался непреклонен. Трижды умолял царь позволить им выбрать ему невесту и принять престол, и трижды отказывался царевич Куса. Когда царь попросил в четвертый раз, царевич подумал: «Едва ли прилично так твердо противиться пожеланиям родителей. Посмотрим, удастся ли мне найти способ все обставить так, будто я не столь упорно отказываюсь им повиноваться». Он призвал к себе царского златодела, дал ему много золота и заказал сделать золотой образ прекрасной женщины.

Как только златодел ушел, царевич Куса взял такое же количество золота и сработал подобную же статую сам. Была она не только совершенно как живая, но и молодая женщина, которую изображала она, была несравненной красоты. Изваяние одел он в тонкие ткани и поставил его в своих покоях.

Когда златодел с гордостью принес дело рук своих, царевич Куса его раскритиковал и велел человеку принести статую из царевичевой спальни. Златодел пошел к покоям и открыл дверь. Увидев статую, он тут же закрыл дверь от смущенья, решив, будто вторгся к дэви, ожидавшей предаться усладам с царевичем.

– Ваше высочество, – прошептал царевичу златодел, – у вас в покоях вас дожидается прекрасная дэви. Я не осмелился войти внутрь.

– Друг, – промолвил царевич со смехом, – это всего лишь статуя. Ступай обратно ко мне в покои и принеси ее мне.

Удостоверившись, что его собственная статуя совершенна, царевич велел изваяние похуже отнести в хранилище. Слугам велел он обрядить прекрасную статую в шелковое сари и поместить ее в повозку. Затем отправил ее к царице с таким посланьем: «Дорогая матушка, это изваяние той женщины, которая станет моей невестой. Когда ты ее найдешь, я на ней женюсь». Он был уверен, что его родителям нипочем не отыскать женщину такую прекрасную, как эта статуя, и был доволен, что ему больше не придется отвергать их предложение.

Царица созвала советников и сказала им:

– Мой старший сын, который станет царем, был даром Сакки и обладает великой заслугой. Он должен иметь царицу, достойную его!

Показав им золотую статую, она произнесла:

– Вот образ женщины, которая станет его невестой. Наверняка она царевна. Провезите эту золотую статую по всем царствам Джамбудипы. Когда обнаружите женщину, которую она изображает, вручите эту статую ее отцу и скажите: «Царь Оккака желает, чтобы ваша дочь вышла за его старшего сына и стала царицей Маллы». Как только вернетесь с известием, мы с царем сами отправимся улаживать этот брак.

Советники разместили золотое изваяние в закрытой повозке и выехали из Кусавати с большой свитой. В каждом царском городе, который навещали, они одевали статую в изысканное шелковое сари, окутывали гирляндами, ставили на золотой постамент рядом с тропою к водоему. Сами же советники незаметно располагались поблизости, чтобы слышать, о чем говорят люди, проходя мимо.

Статуя была настолько поразительной, что ее замечали все, но никто и помыслить не мог, что это не настоящая женщина. Некоторые дружелюбно обращались к ней, а другие шептались, чтоб она не услышала.

– Посмотрите на эту юную женщину. Она же похожа на дэви!.. Чего она тут ждет?.. Интересно, откуда она… Жаль, что в нашем городе с нею некого сравнить!

Слыша подобные замечания, советники понимали, что возможных соискательниц тут не найдется. Как только темнело, они возвращали изваяние обратно в закрытую повозку и переезжали в следующую столицу.

В скитаньях своих они достигли Сагалы, столицы Мадды. Золотую статую поставили, как и прежде, и отошли в сторону наблюдать и слушать.

У царя Мадды было восемь необычайно прелестных дочерей, из них старшей и несравненно прекрасной была царевна Пабхавати. Была она такой красивой, что тело ее лучилось пленительным сиянием. У царевны имелась горбатая нянька, которая была ее особой прислужницей. В тот вечер нянька и восемь служанок отправились с котелками за водой для купания царевны и мытья ее волос. По пути к водоему нянька заметила золотое изваяние и, решив, будто перед нею сама Пабхавати, воскликнула:

– Посмотрите на эту непослушную девушку – послала нас за водой, а сама поспешила к водоему впереди нас!

Подскочив к изваянию, она вскричала:

– Только взгляни на себя, ходишь тут без призора! Твой отец будет в ярости!

Она вытянула руку и шлепнула статую по щеке – и в мягком золоте образовалась вмятина. Потрясенно обнаружив, что это всего лишь статуя, она засмеялась.

– Посмотрите, что я натворила! – закричала она служанкам. – Думала, что это моя непослушная дочка, вот и шлепнула ее. А это просто статуя, и теперь я вижу, что она и близко не так прекрасна! Я ее поломала и притом руку ушибла!

Советники быстро окружили няньку, и один спросил:

– Госпожа, вы утверждаете, будто ваша дочь красивее этого изваяния?

– Да, утверждаю, молодой человек! Впервые увидев эту статую, я решила, что это моя дочь. Конечно, под «моей дочерью» я имею в виду самую старшую царскую дочь. Она самая прекрасная женщина во всей Джамбудипе, а эта статуя хоть и сделана из чистого золота, с нею никак не сравнится!

Советники с восторгом поняли, что их долгое странствие, похоже, завершается успешно. Статую они поместили обратно в закрытую повозку, отвезли ее во дворец и попросили царя принять их. Приветствовав его, они сказали:

– Ваше величество, царь Оккака желает, чтобы ваша дочь, царевна Пабхавати, вышла замуж за его старшего сына и стала царицей Маллы. Мы готовы предложить вам эту золотую статую в подарок от царя.

Царь понимал, что союз с царем Маллы окажется ему крайне выгоден, а потому был счастлив принять их предложение. Советники объявили, что им нужно вернуться в Кусавати, но пообещали, что сами царь и царица вскоре прибудут обо всем договариваться. Оказав им щедрое гостеприимство, царь их отпустил.

Царь Оккака и царица Силавати были вне себя от радости и тут же с огромной свитой отправились в Сагалу. Когда прибыли они, их встретили с большими почестями и пышно развлекали. Царица Силавати тревожилась за будущее своего сына и попросила увидеться с невесткой. Пабхавати, великолепно обряженная, явилась и приветствовала свою свекровь. Едва завидев царевну, царица подумала: «Что за поразительно прекрасная молодая женщина! Если она увидит моего некрасивого сына, то наверняка сбежит. Я должна отыскать способ удержать ее, несмотря на все его уродство». Вслух же она произнесла:

– Государь, моя невестка вполне достойна моего сына. Мы довольны, но у нас в царской семье есть традиция. Если ваша дочь не прочь соблюсти эту традицию, мы возьмем ее с собой в Кусавати.

– Что ж это может быть за традиция? – поинтересовался царь.

– У нас в семье, – ответила царица, – мужчине и женщине, а в этом случае – царю и царице – не дозволяется видеть лиц друг дружки, пока женщина не понесет. Традицию эту нужно неукоснительно соблюдать. Конечно, есть надежда, что надолго это не затянется.

– Дорогая моя Пабхавати, можешь ли ты принять это условие? – спросил у своей дочери царь.

– Да, отец, могу, – ответила она.

Оба семейства были до крайности довольны. Царь Оккака и царица Силавати раздали множество богатых даров родителям Пабхавати и сопроводили ее в Кусавати, который достославно украсили перед восшествием на престол и царской свадьбой. В ознаменование этого события всех узников по всему царству выпустили на волю. В конце празднования Кусу провозгласили царем, а Пабхавати стала его царственной супругой.

Кусе и Пабхавати, вынужденным следовать хитроумному замыслу, не дозволялось видеть друг дружку. Каждый вечер, когда царица Пабхавати забиралась на ложе, гасили свет, и в опочивальню входил царь Куса. Ночь они проводили вместе, но перед самой зарей ему приходилось ее покидать. Через несколько дней Куса сказал матери, что хочет увидеть Пабхавати, но та ему отказала, напомнив, что царица еще не понесла. Вновь и вновь умолял он, и наконец из материнской нежности она уступила.

– Завтра переоденься махаутом и жди в слоновнике, – сказала она. – Я приведу туда Пабхавати, и ты сможешь исподтишка наглядеться на нее, сколько сердце пожелает. Однако ты должен быть очень осторожен, чтобы она не поняла, кто ты такой!

Очень воодушевленный, Куса с готовностью на это согласился.

Назавтра, как и было обещано, Силавати предложила Пабхавати сопроводить ее и осмотреть царских слонов. Ведя Пабхавати через слоновник, царица-мать показывала невестке каждого зверя и сообщала его имя. Когда они миновали то место, где в соломе сидел Куса, он швырнул кусок засохшего слоновьего навоза, и тот попал Пабхавати в спину. Она тут же повернулась, явив свое лицо полностью, совершенно сияющая, несмотря на свой гнев. Осознав, кто кинул в нее грязью, она сердито нахмурилась.

– Я заставлю царя отрезать тебе руку! – закричала она.

Силавати постаралась утешить невестку, поглаживая ее по спине, и обе женщины быстро ушли из слоновника.

Кусе, плененному красотой Пабхавати, захотелось увидеть ее снова, поэтому он сказал матери, что будет ждать в конюшне. Когда его мать завела туда царицу, Куса опять применил ту же уловку с куском сухого навоза, и отозвалась на это Пабхавати точно так же, как и в прошлый раз. Силавати вновь попробовала ее утешить, и они обе поспешили прочь.

Назавтра Пабхавати сказала своей свекрови, что ей не терпится увидеть Кусу, но Силавати отказала ей, напомнив, что она еще не понесла. Пабхавати умоляла ее вновь и вновь, и Силавати наконец уступила:

– Ладно, завтра по городу пройдет царское шествие. Можешь остаться у своего открытого окна. Увидишь, как царь сидит на своем царском слоне.

Силавати призвала обоих своих сыновей и устроила так, чтобы пригожий царевич Джаямпати, обряженный в изящные одежды, разместился на царском сиденье на слоне, а царь Куса, переодетый махаутом, расположился у него за спиной. Когда шествие миновало дворец, она сказала Пабхавати:

– Узри всю славу своего повелителя!

Вперившись в Джаямпати, Пабхавати пробормотала:

– Ах, и впрямь! У меня такой муж, который меня достоин!

В то же время царь Куса, не отрываясь, взирал на свою изящную царицу. Воодушевленный ее сияющим лицом, он принялся бурно подавать ей знаки. Когда шествие миновало, царица-мать спросила Пабхавати, действительно ли та разглядела своего супруга.

– Да, госпожа, разглядела, но тот уродливый и неотесанный махаут, которого мы видели в слоновнике и конюшнях, сидел у него за спиной. Казалось, что он мне машет. Почему такому невзрачному существу позволяют сидеть так близко от царя?

– Желательно, дорогая моя, за спиной царя иметь стражника, – объяснила царица-мать.

«Этот махаут слишком дерзок! – подумала Пабхавати. – Он вообще ведет себя не как слуга! Интересно, не царь ли он Куса на самом деле? Он определенно отвратителен с виду, а если он и впрямь царь, мне потому-то и не дают на него взглянуть!»

Чтобы проверить свое подозрение, она отправила свою няньку вслед за шествием, чтобы выяснить, где сидит настоящий царь, спереди или сзади.

– Дорогая моя, – спросила нянька, – но как же мне это определить?

– Тот, кто спустится со слона первым, наверняка будет царем, – сказала ей Пабхавати.

Нянька поспешила прочь и увидела, как Куса сходит со слона первым, Джаямпати – следом.

Спускаясь, царь Куса заметил, что за ним внимательно наблюдает горбатая женщина, и догадался, зачем она здесь. Он ее подозвал и строго велел не выдавать его тайну. Вернувшись в покои своей госпожи, нянька сообщила:

– Дорогая моя, пригожий мужчина, сидевший впереди, спустился первым.

Пабхавати ей поверила и успокоилась.

Шли дни, а царская пара в дневные часы по-прежнему была в разлуке. Куса еще раз умолил свою мать разрешить ему повидать Пабхавати. Не в силах отказать ему, Силавати согласилась на такую встречу в царском саду. На следующий день Куса спрятался за особенно крупным цветком лотоса и стал ждать. Вечером Силавати повела Пабхавати осматривать сад и показывать ей разные деревья и цветы. Когда дошли они до пруда с лотосами, где цвели цветы пяти оттенков, вода показалась Пабхавати такой манящей, что царице взбрело на ум искупаться, и она со своими прислужницами вступила в воду. Там она заметила великолепный цветок лотоса и протянула руку, чтобы его сорвать. В тот же миг Куса оттолкнул цветок в сторону и схватил Пабхавати за руку. Увидев его лицо, она завопила:

– На помощь! Меня поймало чудище!

Царь закричал в ответ:

– Я царь Куса! – и она лишилась чувств.

Когда упала она, Куса выпустил ее руку и убежал. Придя в себя, Пабхавати задумалась: «За руку меня схватил царь Куса. Я слышала его крик. Это был то же самый человек, кто швырял в меня навоз в слоновнике и конюшне. Он сидел за спиной того пригожего человека на шествии и насмехался надо мной! Должно быть, он встретился с моей нянькой и велел ей не сообщать мне правду. Он уродлив и отвратителен! Я не стану связываться с таким отвратительным и несносным мужем! Больше ни мгновенья тут не останусь. Постараюсь отыскать способ выйти замуж вообще за кого-нибудь другого!»

Она повелела советникам, приехавшим с нею из Сагалы, приготовить ее колесницу.

– Уезжаю сегодня же! – сказала им она. – Я должна отсюда сбежать!

Когда царю Кусе об этом сообщили, он подумал: «Пускай едет! Если постараюсь ее здесь удержать, у нее разорвется сердце. Я отыщу способ вернуть ее!»

Пабхавати вернулась в отчий дворец в Сагале, а Куса остался коротать одинокие ночи в Кусавати[3].

Кусу так обуяло горе, оттого что Пабхавати оставила его, что прислужники его не могли смотреть ему в глаза. Без ее лучистой красоты дворец казался ему заброшенной тюрьмой. Весь день он томился в своих покоях и стонал:

– Вот она уже достигла границы; вот она уже вернулась в Сагалу.

Не в силах выдержать эту разлуку, он отправился к матери и объявил ей:

– Дорогая матушка, я намерен вернуть себе Пабхавати. Пока не возвращусь я, тебе надлежит править вместо меня.

Наутро его мать приготовила вкусной еды на дорогу и сложила ее в золотую миску. Отдавая ее сыну, она предупредила его, что женщины могут быть коварны, поэтому надлежит быть осторожным. Куса поклонился матери и торжественно произнес:

– Если еще останусь жив, мы с тобой увидимся снова!

Вооружившись пятью видами оружия, он положил лютню Кокабанду, полученную от Сакки, в суму вместе с тысячей монет и отправился в путь.

Будучи сильным и крепким, Куса к полудню прошел пятьдесят йоджан, остановился пообедать, прошел еще пятьдесят йоджан и к ночи достиг ворот Сагалы. Устав после трудного путешествия, он искупался и освежился, прежде чем войти в город. Как только миновал он городские ворота, силой его добродетели Пабхавати обеспокоилась. Не в силах усидеть на диване, она встала и легла на пол.

Пока бродил он по улицам, его заметила одна местная женщина и пригласила отдохнуть у себя в доме. Она вымыла ему ноги и предложила постель, чтобы отдохнул он, пока она приготовит ему поесть. Довольный ее любезным гостеприимством, он дал ей тысячу монет. Оставив оружие и суму у нее в доме, он отправился со своей лютней к слоновнику.

– Если вы мне разрешите здесь остаться, – предложил Куса махаутам, – я стану играть вам музыку.

Те с готовностью согласились и предоставили ему уголок, где можно будет ночевать. Хорошенько отдохнув, он сел, заиграл на лютне и запел. Музыка божественной лютни наполнила город, и все услышали ее. Как только донеслась она до Пабхавати, та подумала: «Эта музыка не может звучать ни от какой лютни, кроме его! В Сагалу искать меня пришел царь Куса!»

Царя зачаровала эта музыка, и он подумал: «Я должен взять этого музыканта своим придворным певцом! Завтра же пошлю за ним!»

Куса, однако, почувствовал, что выбрал не то место. «Если останусь здесь, – подумал он, – мне никогда не удастся даже мельком увидеть Пабхавати!»

На рассвете он позавтракал в едальне, отыскал мастерскую царского горшечника и нанялся к нему в подмастерья. Однажды он принес в мастерскую большую корзину глины, и ему позволили лепить собственные горшки. Куса был до того одарен от природы, что, сев за гончарный круг, быстро налепил всевозможных горшков – как больших, так и маленьких. Один изысканный горшок он сработал специально для Пабхавати – украсил его причудливыми фигурами, которые могла узнать лишь она одна. К тому времени, как закончил он работу, в мастерской скопилось множество горшков. Когда все их глазуровали и обожгли, горшечник взял некоторые, включая тот особенный, и отнес их во дворец.

Царь бросил на горшки один взгляд и спросил, кто их слепил.

– Я, государь, – ответил горшечник.

– Не пытайся меня одурачить! – воскликнул царь. – Я видел твою работу и вполне уверен, что не ты делал эти горшки. Кто?

– Вообще-то, государь, их сделал мой подмастерье, – признался горшечник.

– Твой подмастерье? – рявкнул царь. – Да тебе следует звать его своим учителем! Научись у него своему ремеслу, и отныне пусть все горшки для моих дочерей делает он.

Царь вручил горшечнику мешок денег и сказал:

– Отдай эти горшки моим дочерям, а твоему умельцу – тысячу монет.

В покоях царевен горшечник передал горшки и промолвил:

– Ваши высочества, все они были сделаны для вашего удовольствия.

Когда он отдавал Пабхавати особый горшок, она узнала на нем собственное изображение и портрет своей горбатой няньки, и тут же поняла, кто его изготовил. Она сердито вернула посуду горшечнику и вскричала:

– Я этого не желаю! Унеси его и отдай кому-нибудь другому!

Сестры засмеялись и принялись ее подначивать.

– Должно быть, ты думаешь, будто его сделал царь Куса! – сказали они. – Его сделал горшечник, глупая! Он красивый! Ты должна его сохранить!

Пабхавати не сообщила им, что ей известно о том, что Куса сейчас здесь, и горшок изготовил именно он.

Пока Куса ждал возвращения горшечника, он понял, что снова оказался не в том месте, чтобы увидеть оттуда Пабхавати. Горшечник отдал Кусе деньги и сказал ему, что царь остался премного доволен его работой и повелел ему делать все горшки для царевен, но Куса извинился и сказал, чтобы горшечник оставил все деньги себе.

Он ушел и нанялся подмастерьем к царскому корзинщику. Быстро овладев этим новым ремеслом, Куса сплел несколько корзин для царевен. Затем он изготовил роскошный веер из пальмовых листьев для Пабхавати, на котором изобразил ее саму в виде царицы, стоящей под белым зонтиком в пиршественном зале во дворце у Кусы.

Корзинщик взял корзины и веер Кусы во дворец, и царь откликнулся на них точно так же, как это произошло с горшечником. Корзинщику он дал мешок денег и сказал:

– Отдай корзины моим дочерям, а этому умельцу – тысячу монет. Отныне пусть делает все корзины для моих дочерей.

Едва увидев веер, Пабхавати швырнула его наземь и воскликнула:

– Я этого не желаю! Унеси его и отдай кому-нибудь другому!

Сестры ее, разумеется, не узнали изображенную на нем фигуру и принялись подначивать Пабхавати точно так же, как и прежде. И вновь она скрыла от них то, что знала сама.

И вновь Куса почувствовал, что он оказался не там, где нужно. Корзинщику он велел оставить деньги себе и ушел.

Потом сделался он подмастерьем царского садовника. Быстро выучившись искусству плетения гирлянд, Куса наделал для царевен всевозможных цветочных украшений. А затем изготовил великолепную гирлянду для Пабхавати, в которой изощренно изобразил и себя, и ее.

Садовник отнес их все во дворец, и царь отозвался на них так же, как это было с горшечником и корзинщиком. Садовнику он вручил мешок денег и сказал:

– Отдай гирлянды моим дочерям, а этому умельцу – тысячу монет. Отныне все гирлянды моим дочерям пускай изготовляет он.

Пабхавати, едва увидев красивую гирлянду, швырнула ее наземь и воскликнула:

– Я этого не желаю! Унеси ее и отдай кому-нибудь другому!

Конечно же, сестры ее не узнали фигуры и стали подначивать ее точно так же, как и прежде. И вновь Пабхавати сохранила в тайне то, что она знала.

А Куса опять почувствовал, что он не в том месте. Садовнику он велел оставить себе деньги, а сам ушел.

Далее он стал подмастерьем царского повара. Однажды, когда тот уходил из кухни, чтобы отнести царю приготовленную пищу, Кусе он дал кость лишь с одним ошметком мяса на ней и велел ее приготовить. Не мешкая Куса принялся варить эту кость в особой смеси трав и пряностей, и восхитительный аромат стряпни разнесся по всему городу. У самого царя потекли слюнки, и он спросил у повара, не готовит ли тот в кухне еще мясо.

– Нет, государь, я дал своему подмастерью кость, чтобы он ее приготовил. Должно быть, запах именно этого вы и чувствуете.

Царь повелел принести это блюдо ему на стол. Лишь малая ложка отвара, попавшая на кончик царского языка, пробудила все вкусовые сосочки! Тонкий вкус привел царя в такой восторг, что он дал повару тысячу монет и сказал:

– Отныне я хочу, чтобы твой подмастерье готовил всю пищу для меня и моих дочерей! Блюда можешь доставлять мне на стол, но пусть твой подмастерье сам носит пищу царевнам.

Услышав это, Куса возрадовался. «Наконец-то, – подумал он, – я смогу увидеть Пабхавати».

Повару он сказал, чтобы тот оставил все царские деньги себе.

Отдав царскую еду повару, Куса нагрузил блюда для царевен на подносы, подвешенные на коромысла, и направился к покоям царевен. Пабхавати увидела, как он взбирается туда со своей ношей, и подумала: «Ну и ну! Слугой работает! Такой труд совершенно не подобает царю! Глаза б мои на него не глядели! Как же его отогнать? Ненавистна одна мысль о том, чтобы с ним заговорить, но если я промолчу, он здесь останется и будет на меня глазеть».

Она оставила дверь приотворенной и громко произнесла:

– Куса, не подобает тебе заниматься этим черным трудом! Возвращайся в Кусавати и веди себя по-царски! Терпеть не могу твою уродливую рожу! Ступай прочь!

Куса не обратил внимания на ее слова. Подумал он только об одном: «А! Я преуспел в том, что она со мной заговорила! Я услышал прекрасный ее голос!» Стоя у двери, он опустил коромысло и сказал:

– Прекрасная Пабхавати! Должно быть, я лишился рассудка! Вот скитаюсь я один-одинешенек лишь затем, чтобы завоевать твою любовь! Околдован я чарами твоей красоты, и моя родная земля меня больше не радует! Покинул я Маллу ради Мадды, чтобы бросать на тебя взгляды!

«Сколько б я ни оскорбляла и ни поносила его, – подумала Пабхавати, – он старается завоевать меня! Как бы ни старалась я его уязвить, он пытается заслужить мою любовь! А если он провозгласит: „Я – царь Куса!“ – и возьмет меня за руку? Кто сумеет остановить его? Надеюсь, что никто больше его пока не услышал!» Она поспешно захлопнула дверь и заперла ее. Куса поднял коромысло и отнес всю еду в покои других царевен. Пабхавати отправила за своей долей няньку, но, поняв, что пищу готовил сам Куса, сказала:

– Сама ешь ее. Я не стану есть то, что он приготовил. Мне можешь отдать свою еду. А теперь, ради небес, никому не проболтайся, что Куса здесь!

Немного погодя Куса вновь вскинул коромысло на плечи и отправился в покои царевен за пустой посудой. Его очень огорчило, что дверь Пабхавати плотно закрыта и увидеть ее ему не удастся. Ему хотелось выяснить, осталась ли у нее хоть малейшая искра приязни к нему, поэтому, проходя мимо двери Пабхавати, он намеренно споткнулся, и вся посуда попадала с оглушительным грохотом. Он громко застонал и рухнул прямо под дверью.

Услышав такой шум и его стоны, Пабхавати открыла дверь. Увидев, как лежит он под тяжестью коромысла посреди разбитой посуды и объедков, она подумала: «Вот величайший правитель во всей Джамбудипе каждый день страдает от боли ради моей любви! Он не привык к такой черной работе. Должно быть, он упал под этим тяжким бременем. Бедняга! Дышит ли он? Жив ли он еще?» Вдруг озаботившись, Пабхавати нагнулась над ним проверить. Приоткрыв один глаз, он набрал в рот слюны и плюнул ей в лицо.

– Ничтожество! – вскричала она, выпрямляясь и удаляясь к себе в покои. – Ты мерзейшее создание на всей земле! Давай, обольщай меня и дальше, царь, но твоя любовь не будет взаимной!

Поскольку Куса был до беспамятства влюблен в Пабхавати, ее оскорбленья скатывались с него, как капли воды с листа лотоса. Вообще без всякой обиды он провозгласил:

– Если мужчина не может владеть той, кем дорожит, не имеет значения, любят его или не любят.

– С таким же успехом можешь пытаться долбить камень хрупкой деревяшкой или ловить ветер сетью, – отвечала ему она, – как и ухаживать за неуступчивой женщиной!

– Дорогая госпожа, – вкрадчиво ответил царь, – по вашему прекрасному лицу можно решить, что вы добры и кротки. Действительно ли вы жестокосердны как камень? Вдумайтесь, насколько далеко зашел я, чтобы завоевать вашу любовь. Отчего ж не получил я от вас ни слова привета? Когда вы хмуритесь мне с угрюмым своим видом, я всего лишь низменный подмастерье повара, но если вы улыбнетесь мне снова, я опять стану царем Кусавати, а вы сами – моей царицей!

«Человек этот невыносимо упрям и цепок! – подумала Пабхавати. – Как же мне от него избавиться? Нужно сочинить что-нибудь такое, что отгонит его прочь». Вслух же она сказала:

– Куса, выслушай меня, пожалуйста. Всем известно, что предсказания гадальщиков верны. Когда ты делал мне предложение, я справилась у знаменитых предсказателей в Мадде, и они мне ответили: „Если выйдешь замуж на царя Кусу, тебя разрежут на семь кусочков!“ А потому я умоляю тебя оставить меня в покое.

– Дорогая госпожа, – отвечал ей Куса, – я тоже спрашивал у гадателей в моем собственном царстве, и все они предсказали, что у прекрасной Пабхавати не будет другого мужа, кроме львоголосого Кусы! Я и сам умел в чтении знамений, а потому совершенно с ними согласен! Следовательно, ваше сопротивление тщетно!

Захлопнув дверь и запершись в своих покоях, Пабхавати простонала:

– Ни стыда ни совести! Пускай остается или сбега́ет! Мне все равно! Не желаю больше иметь с ним никаких дел!

И с тех пор она тщательно старалась, чтобы ему не досталось ни единого мимолетного взгляда на нее.

Он же и дальше трудился на кухне, но работа его сделалась утомительной. Каждый день после раннего завтрака он рубил дрова, мыл посуду и на коромысле таскал ведрами воду. Он по-прежнему готовил разнообразные кушанья и доставлял их царевнам, но они относились к нему как к поваренку, кем для них он и был. Надеясь хоть мельком увидеть Пабхавати, когда проходил мимо ее двери каждый день, он подвергался нескончаемой хуле.

Однажды мимо двери кухни проходила горбатая нянька, и он ее окликнул, но та, опасаясь вызвать гнев своей хозяйки, сделала вид, будто его не услышала, и поспешила прочь. Куса побежал за нею, пылко ее зовя. Наконец она повернулась и рявкнула:

– Хватит мне досаждать! Я вас не знаю и не стану слушать ничего, что б вы ни сказали мне!

– И вы, и госпожа ваша очень упрямы, – ответил ей Куса. – Я здесь так близко к ней, однако мне не сообщают даже о ее здоровье.

– Что ж, – лукаво сказала она, – сколько это для вас будет стоить?

– Госпожа! – с улыбкой воскликнул Куса. – Если я сделаю вам подарок, сумеете ли вы смягчить Пабхавати и позволите ли мне ее увидеть?

– Такое б я сумела, государь.

– Если вы и впрямь способны ее смягчить, я выправлю вам спину, а еще подарю прелестное золотое ожерелье. То есть если удастся вам убедить тонкочленную Пабхавати возложить на меня любящую руку, рассмеяться от радости при виде меня, просто мне улыбнуться, молвить мне хоть слово или просто хотя бы взглянуть на меня, я с радостью отдам вам это золотое ожерелье!

Старая нянька улыбнулась Кусе и промолвила:

– Ступайте своей дорогой, государь. Через несколько дней я доставлю вам Пабхавати. Сами увидите, что́ мне под силу!

Старая нянька подумала немного и измыслила уловку, которую, как она считала, ей удастся осуществить. Однажды, тщательно прибравшись в покоях у Пабхавати, она поставила себе стул за дверью. Возле стула разместила табурет, покрытый накидкой, для царевны. Усевшись на нем, она позвала:

– Выйди, дорогая моя, позволь мне расчесать тебе волосы и проверить, не завелись ли там гниды. Сядь сюда и положи голову мне на колени!

Нянька расчесала царевне волосы, немного царапнула кожу и тихонько воскликнула:

– Ох, поглядите-ка на вшей!

Вшей с собственной головы она пересадила в волосы царевны и выбрала их оттуда. Держась и дальше своей уловки и бережно расчесывая волосы, медленно и плавно пела она:

– Есть очень мудрый. И богатство его велико. Любовь его верна и вечно бессмертна. Когда просит он всего лишь об улыбке, отчего Моя Госпожа сомневается? Лишь за взгляд одним глазком трудится он низменным поваром на кухне!

При этих словах Пабхавати вскочила и принялась разъяренно орать на свою няньку. Готовая к такому повороту, нянька схватила царевну за шею, впихнула ее в покои, захлопнула дверь и оставила царевну взаперти.

За дверью Пабхавати продолжала ругаться.

– Ты мерзостная горбатая рабыня! – кричала она. – Да тебе нужно вырезать язык за то, что осмелилась так со мною разговаривать!

Не отпирая дверь, старуха ответила:

– Пабхавати, ты никчемное испорченное дитя! Да, ты прекрасна, но что хорошего твоя смазливая мордашка кому-то принесет? Ты намерена всю оставшуюся жизнь провести в отцовом дворце? Ты никогда не сможешь выйти ни за кого другого замуж, глупая ты женщина! Подумай о царе Кусе! Не смотри на его лицо или фигуру! Восхитись его славой, его богатством, его властью и его царством! Восхитись его голосом, одновременно сладким и глубоким, как у льва! Восхитись множеством его умений и его мужеством! Восхитись мудростью его и его добродетелью! Не важно, как он выглядит. Ты должна уважать и ублажать его за то, что он хороший человек, который очень тебя любит!

Пабхавати отказывалась ее слушать.

– Кривобокая ты ведьма! – кричала она. – А ну давай потише! Я не желаю, чтобы все об этом слышали! Вот поймаю тебя и тогда проучу как следует!

– Я обращалась с тобою очень хорошо, госпожа, – ответила нянька. – Я еще не сообщала твоему отцу, что царь Куса здесь, но, возможно, именно это мне и надлежит сегодня сделать!

– Нет, прошу тебя! – прошептала Пабхавати, внезапно оробев. – Не говори царю, что Куса здесь, – взмолилась она.