Читать онлайн Хроники параллелей 2 бесплатно

Мы – не то, чем кажемся. Мы – сны, которые видит машина, пытаясь понять, что такое боль.

.

"Рыбаки и незнакомец"

Трое рыбаков – Виктор, Саша и Петр – как обычно, собрались на ночную рыбалку. Вечер был тёплый, небо усыпано звёздами, и озеро казалось спокойным, почти магическим. Они приплыли на старой лодке, расставили удочки, развели костёр и, убаюканные тишиной, вскоре уснули в палатке.

Ночь была тихой, только изредка слышалось плескание рыбы да шелест ветра в камышах. Но ближе к полуночи их разбудил странный звук – кто-то бормотал что-то невнятное, почти шёпотом. Голос был хрипловатый, будто усталый, как будто шёл издалека, но при этом – совсем рядом.

Рыбаки переглянулись, затаили дыхание. Витя, самый смелый, выглянул из палатки. В темноте он разглядел силуэт – человек, похоже, бродил по берегу, бормоча под нос.

– Эй, ты! – окликнул его Саша. – Ты что, потерялся?

Голос замолк. Затем, после долгой паузы, человек ответил:

– Ищу… собаку… Тобика… видели?

Петя, сонный, но всё ещё в себе, отозвался:

– Нет, никого не видели. Да и темно сейчас… Ты где потерял?

– В воде… он… он не умеет плавать…

Тишина. Рыбаки переглянулись. Что-то в голосе и словах было не так. Собаку ищут в воде… Но прежде чем они успели что-то спросить, силуэт исчез. Только слабый всплеск раздался у берега – будто что-то тяжёлое погрузилось в воду. Затем – тишина.

Рыбаки больше не смогли уснуть. Сидели у костра, молчали, прислушиваясь к каждому звуку. Ни шагов, ни голосов, ни следов – только вода да тьма.

Утром, при свете дня, они обошли берег. Ни следов, ни отпечатков, ни намёка на то, что кто-то был здесь. Ни лодки, ни костра, ни даже раздавленной травы. Всё было, как будто и не было никого.

Только всплеск в памяти остался – и странный голос, ищущий Тобика.

Кто это был – так и осталось загадкой. Может, дух озера, может, просто сон, вызванный дурным чаем и поздней ночью. Но Витя, Саша и Петя больше никогда не возвращались туда на ночёвку.

А на берегу, говорят, до сих пор слышатся шёпот и всплески – будто кто-то всё ещё ищет свою собаку по имени Тобик.

"Игра теней"

Мир, в котором проснулся Алексей, был не тем, в котором он засыпал. Не было привычного шума улицы, не было запаха кофе и не было окна. Вместо этого – пустота, наполненная мягким, почти осязаемым светом, и тишина, в которой слышалось дыхание Вселенной. Он не испугался.

Странно, но страх ушёл, едва он осознал, что находится не один. Перед ним стояли четверо. Пятиметровые фигуры, облачённые в нечто среднее между тканью и туманом, с лицами, которые то прояснялись, то исчезали, будто в игре теней. Их глаза – если это были глаза – смотрели с древней, всезнающей тишиной. Они не шевелились, но говорили. – Ты пришёл не случайно, – раздался голос, не один, а сразу все четверо, как хор в безвременье. – Я не помню, как сюда попал, – ответил

Алексей, удивляясь, что его голос звучит отчётливо, несмотря на отсутствие воздуха. – Ты не попал. Ты выбрал, – сказала первая сущность, её очертания напоминали человеческие, но с гранями, будто вырезанными из кристалла. – Ты спал, но проснулся в ином. Внутри себя, – добавила вторая, чей голос был похож на шёпот ветра. Третья не говорила, но Алексей почувствовал, как его мысли разворачиваются, как страницы книги, которую читает не он, а кто-то в нём. – Мы – отражения, – произнесла четвёртая, – отражения возможностей, которые ты сам отверг, игнорировал, боялся. – Я не понимаю, – прошептал Алексей. – Понимание придёт, когда ты перестанешь искать логику в том, что не требует логики, – ответила Первая. – Мы – твои несбывшиеся пути. Ты хотел стать художником – вот я. Ты хотел уйти в море – вот он. Ты хотел молчать – вот тишина. И ты хотел кричать – вот гром. Алексей почувствовал, как внутри него поднимается волна. Не эмоций, а понимания. Что он действительно стоял на развилке, каждый день, каждый миг, и каждый раз выбирал лишь один путь, заглушая остальные. – Зачем вы здесь? – Чтобы ты вспомнил, – сказала Вторая. – Что внутри тебя – не одна личность, а множество.

Что ты – не просто человек. Ты – собрание всех, кем ты мог бы быть. Они начали исчезать, как тени на рассвете, оставляя после себя тепло и тишину. – Когда проснёшься, – донёсся последний голос, – вспомни: ты – не один. Ты – с нами. Алексей открыл глаза. Утро. Кофе. Окно. Улица.

Но внутри – простор. Он вспомнил.

И впервые за много лет улыбнулся, не зная почему.

"Артем"

Коллега мой по службе, которого звали Артем, увлекался эзотерическими науками, оккультизмом и мистицизмом. Нередко вел пространные беседы обо всяких паранормальных явлениях, вроде астральных путешествий и прочих тонкостях мироздания. Обычно я слушал его терпеливо, хотя внутренне скептически относился ко всему этому, будучи убежденным материалистом и сторонником эволюционной теории происхождения жизни.

Но однажды судьба преподнесла мне урок, заставивший пересмотреть прежние взгляды.

Однажды мы всей семьей отправились на природу, устроив небольшой семейный пикник. День выдался солнечный, жара стояла невыносимая, атмосфера царила непринужденная и расслабленная. Мы распивали прохладительные напитки, слегка перекусывали. Уединился среди кустов возле берега реки, там стояло одинокое дерево-ветлу, прекрасное место для отдыха вдали от суеты. Вдруг почувствовал потребность уйти чуть дальше – захотелось насладиться природой сполна.

Закончив свои личные дела, повернулся обратно… И столкнулся с загадочной ситуацией. Всего-то метров десять прошел, но стоило сделать пару шагов назад – река исчезла, знакомые места растворились в пустоте. Взглянув вверх, заметил странное явление: вечер наступил мгновенно, несмотря на недавнее яркое солнце. Часы показывали половину девятого вечера. Стало быстро темнеть, виднелись лишь очертания стволов и ветвей. Поднялась легкая паника, сердце забилось чаще, ноги словно приросли к земле. Решил присесть ненадолго передохнуть – вокруг тишина, даже машины не шумят, не видно никаких признаков цивилизации…

Почувствовал как проваливаюсь в сон. Проснувшись , обнаружил утреннюю свежесть и подумал, что неплохо было бы снова попытать счастья в поисках дороги. Вероятно, родные переживают, звонят друг другу, пытаясь выяснить мое местонахождение. Только собрался отправиться в путь, как увидел шевеление среди зарослей неподалеку – приближалась группа людей, двое оказались полицейскими. Один подошел ближе и произнес:

– Вы Сергей?

– Да, – откликнулся я неуверенно.

– Что случилось? Все нормально?

– Со мной вроде бы все в порядке, только сильно растерян и смущен происходящим.

Выяснилось позже, что поиски продолжались трое суток подряд. После медицинского обследования и консультации врача-психиатра меня доставили домой. Жена находилась в полном потрясении, услышав рассказ о произошедшем событии. Позже поделился историей с Артемом, тот лишь спокойно улыбнулся и сказал: “Вот видите, иногда реальность удивляет сильнее любых рассказов”.

Теперь я сам готов признать существование явлений, ранее казавшихся невозможными.

"Шаманы из параллельного мира"

Это был сон… Или начало чего-то большего?

Я открыл глаза и обнаружил себя в незнакомой пещере. Свет, пробивавшийся сквозь узкую щель выхода, заставлял задуматься: возможно, там, снаружи, настоящая жизнь, которую я давно потерял? Что-то подсказывало, что впереди меня ждёт разгадка моих вопросов.

Возле выхода сидели две фигуры, повернувшись ко мне спиной. Их облик нельзя было назвать человеческим: телосложение массивное, покрытое густым слоем шерсти или одеждой из шкур животных. Вместо привычной головы у них была форма огромного овального предмета, покрытого мхом или длинными волосоподобными структурами.

Меня отделяло примерно пять шагов от этих существ. Вдруг моё тело перестало подчиняться воле. Ноги замерли на месте, руки перестали двигаться, даже дыхание замедлилось. Несмотря на полное оцепенение, разум оставался удивительно ясным. Ни боли, ни паники, лишь любопытство и ожидание дальнейших событий.

Неожиданно они начали издавать звуки хриплым низким голосом, повторяя снова и снова: «Бууу… Бууу… Бууу…» Каждый звук создавал резонанс внутри моего тела, усиливаясь эхом. Странное ощущение проникло глубоко внутрь сознания, лишив возможности сопротивляться.

Минуты шли одна за другой, превращаясь в бесконечный поток ощущений. Казалось, я находился вне времени и пространства, растворённый в энергии звуков. Потом вдруг голоса прекратились, и моё тело мгновенно вернулось к жизни. Открыв глаза, я понял: всё это время спал в своей комнате, окружённый знакомыми предметами интерьера.

Что хотели сказать эти существа своим ритуалом? Была ли эта встреча случайностью или предвестником грядущих перемен? Теперь мой путь лежит туда, куда приведёт интуиция и судьба…

Этот сон останется навсегда в моей памят

"Двадцать пять лет назад"

Это было ровно двадцать пять лет назад – ясная ночь, тихий дом, тишину нарушал лишь шум ветра за окном. Я лежал в кровати, погружаясь в сон, когда вдруг почувствовал странное покалывание, словно тысячи иголок одновременно пробежали по коже. Это ощущение нарастало, заполняя всё тело лёгким трепетом. Затем началась настоящая метаморфоза…

«Комната наполнялась холодком, хотя окна были плотно закрыты. Я чувствовал, как мой пульс замедляется, дыхание становилось глубже и ровнее, словно организм готовился к чему-то необычному.»

Сначала моё сознание начало отделяться от физического тела. Глаза закрылись сами собой, но я видел мир вокруг себя совершенно иначе. Мои руки и ноги начали светиться мягким голубым светом, похожим на северное сияние. Всё тело наполнилось энергией, которую невозможно описать словами. …Но самое удивительное ждало впереди.

Перед моим внутренним взором предстала огромная гора, возвышавшаяся в центре. Воздух там был прозрачнее и чище, чем я мог себе представить. А прямо передо мной в воздухе висел – ярко сверкающий глаз, пристально смотрящий на меня. Этот образ вызвал странное чувство тревоги и любопытства одновременно.

И тут раздался голос. Спокойный, мелодичный и мудрый. Голос сказал мне: «Успокойся, всё хорошо». Сначала я подумал, что схожу с ума, но голос продолжал звучать уверенно и убедительно.

Вскоре послышались и другие голоса – странные сущности, чьи образы были скрыты, но присутствие ощущалось ясно и отчётливо. Они говорили мягко, будто пытаясь завлечь меня в какую-то игру. Один спросил: «Что бы ты хотел больше всего?» Другой добавил: «Мы можем исполнить твоё желание».

Я вспомнил свою больную ногу, постоянно мучающую меня после пулевого ранения год назад. Каждый шаг приносил невыносимую боль, мешая жить полной жизнью. Я ответил, что мечтаю избавиться от боли навсегда и вернуть здоровье ноге.

– Хорошо, произнёс голос.

Как только сделка была заключена, энергия стала утихать, свет меркнуть, и вскоре я снова оказался в своей постели. Но теперь моя нога была абсолютно здоровой, никакой боли больше не чувствовалось. Эти существа стали частью моего сознания, помогая управлять эмоциями и мыслями, открывая новые возможности разума.

"Меня зовут ВАДИМ"

Меня зовут Вадим. Давным-давно я увлекся изучением загадочных техник управления собой, аутотренингом, позволяя своему разуму свободно скользить среди волн ощущений, открывая двери сознания навстречу новым возможностям. Однажды одна такая тренировка неожиданно привела меня к поразительному откровению…

Началась она, как обычно: я удобно расположился посреди тихой комнаты, спокойно наблюдая за ритмичным движением дыхания, стараясь услышать шепот тишины внутри себя. Медленно погружаясь глубже, мой ум постепенно освобождался от пут повседневных забот, оставляя после себя прозрачную пустоту, наполненную лёгким покоем. И вот тут случилось нечто невероятное.

Сперва едва заметное, тонкое изменение сознания коснулось моих чувств, распространяя щекочущее ощущение неопределённости. Всё вокруг начало преображаться, обретая причудливые очертания. Будто взгляд раздвоился, утраивая грани восприятия, стены комнаты расступились, уступив место новому взгляду, глядящему повсюду сразу. Каждую мелочь окружающего пространства я ощутил одновременно, целостно и ясно: блестящую поверхность полированного стола, прихотливый узор стеновых обоев, мельчайшие детали светильников и аккуратные контуры привычных вещей.

Ничего подобного раньше испытать не доводилось. Мир, казавшийся простым и понятным, внезапно открылся новыми гранями, заставляя сердце учащённо биться от восхищённого изумления. Ощущение превосходило обычные рамки чувственного восприятия, ибо каждый уголок пространства был доступен моему взору одновременно, легко, почти незаметно.

А дальше начались настоящие чудеса. Через несколько мгновений вся комната погрузилась в мягкую дымку, туманно окутывая предметы тонкой пеленой. Словно невидимая нить связала меня с каждой частичкой пространства, сделав центром необозримого океана чистого осознания. Тело пропало, превратившись в бесконечно маленькую точку, откуда сияющее лучистое поле расходилось во все стороны, озаряясь тонким светом ясного сознания.

Каждое мгновение становилось вечностью, замедляясь до полной остановки. Исчезли границы между внутренним миром и внешним пространством, породив новый вид восприятия, ранее незнакомый науке и философии. Так что же это было?

Размышляя, я тщетно искал объяснения этому явлению, перебирая страницы учебников и научных трактатов. Психология оказалась беспомощна, физика молчалива, философия недоуменно пожимала плечами. Тогда пришло другое предположение: не открыл ли я врата в иное измерение бытия, дотоле сокрытое от человеческих глаз? Не обладают ли некоторые из нас особыми возможностями, доступными лишь избранным исследователям глубин души?

Эти размышления перевернули мою жизнь. Невероятный опыт привёл к переосмыслению многих устоявшихся взглядов, оставил глубокий отпечаток в душе, навсегда поселивший вопрос: действительно ли пережитое мною имело объективную реальность или являлось лишь иллюзией обострившегося восприятия в моменты глубочайшей концентрации?

События той ночи остаются нерешённой загадкой, приглашающей задуматься над пределами человеческого познания и открыть глаза на удивительные возможности нашего сознания. Возможно, когда-нибудь учёные смогут проникнуть в тайны такого состояния, но пока оно останется одним из чудесных воспоминаний, неизменно будоражащих воображение и зовущих вперёд, туда, где открывается нечто большее, нежели мы можем себе представить сейчас.

"Сквозь завесу души"

Ситуация знакома многим: после долгого дня хочется отдохнуть и расслабиться перед экраном телевизора, удобно устроившись в любимом кресле. Однако усталость берет свое, глаза начинают закрываться сами собой, мысли замедляются, и вот уже ты незаметно погружаешься в сон прямо там же, где сидел, отдыхая от дневных забот.

Случайно задев струну собственного сознания, я вдруг увидел, как пространство раздвинулось, открывая загадочную бездну собственной души. Среди мерцающей темноты возникли две таинственные сущности, они манили непривычной природой и странными очертаниями. Из самой тьмы вышли две исполинские фигуры, окружённые клубящейся мглой, похожие на призрачные тени.

Фигуры покрывал плотный слой сероватого дыма, лицо одной было различимо, глаз вовсе не существовало, оставались лишь загадочные провалы, источавшие тревогу и беспокойство. Странные образы появились внезапно, будто созданные собственными мыслями, став живым отражением неизведанных уголков моего сознания.

Первые ощущения были полны недоумения и страха. Однако величественные формы не проявляли агрессии. Они казались частью какого-то высшего замысла, подчинённого законам, намного древнее и мудрее моего понимания. Вскоре пришло понимание: существа реагируют именно на мои мысли, словно послушные инструменты. Достаточно было пожелать что-либо конкретное, сосредоточиться на цели или эмоциях, чтобы они начали двигаться, готовые исполнить любой приказ. Я почувствовал себя властелином этой паранормальной силы, контролирующим её и управляющим ею соответственно моим внутренним потребностям.

Открытие стало ключом к новым возможностям моего разума. Контроль постепенно упрощался, позволяя глубже осознавать природу и значение этих двух сущностей. Со временем я понял, что они символизируют стороны моего внутреннего мира, ранее скрытые и невостребованные.

Прошло время, и однажды одна из фигур претерпела незаметную поначалу, но быстро развивающуюся трансформацию. Тёмная фигура слева вдруг стала медленно светлеть, пока не озарилась мягким серебристым светом. Очертания её смягчились, придав облику источник вдохновения и жизненной энергии. Вторая сущность, напротив, погружалась в густую черноту. Поглощая свет и утрачивая форму, она постепенно обратилась в абсолютную пустоту, забрав мои негативные чувства и переживания.

Между ними появилась невидимая граница, нарушая внутреннюю гармонию. Теперь светлая сторона дарила яркие моменты жизни, поддерживая радость и счастье, тогда как тёмная исчезала в глубокой тени, появляясь лишь эпизодически. Возникли сомнения: какую роль играет эта метаморфоза? Может ли одна сторона существовать отдельно от другой?

Сейчас ощущение надвигающегося изменения нарастает. Во мне крепнет убеждение, что близится решающий момент, когда мой выбор предопределит судьбу внутренних сил. Чувствую, что эти существа воплощают важнейшие элементы моего сознания, и решение будет иметь судьбоносные последствия. Впереди предстоит испытание, результат которого откроет подлинную природу моей внутренней вселенной…

"Шаровая молния""Шаровая молния"

Всё началось внезапно: сначала почувствовал лёгкое тепло на затылке, затем – тихий электрический треск, будто кто-то шептал на языке, которого я не знал. Обернувшись, я увидел его: шар, светящийся голубовато-белым светом, парил над моей головой. Это была шаровая молния – размером с футбольный мяч, но в ней пульсировала не просто энергия… в ней что-то смотрело.

Моя реакция была замедленной. Сначала подумал, что это галлюцинация после бессонной ночи. Но тепло на коже стало давлением, а давление – немотой. Ноги приросли к земле, руки повисли, как чужие. Даже дыхание застыло в груди. Я не мог пошевелиться, но мог думать – и в этом была самая страшная часть.

Потом началось восхождение. Не тело поднималось – я поднимался, отрываясь от плоти, словно душа вытягивалась из оболочки невидимой нитью. Всё вокруг замедлилось, кроме шара: он пульсировал в такт моему сердцу, будто знал его ритм лучше меня.

Испуг сковал разум, но вдруг пальцы дрогнули. Словно кто-то дал мне последний шанс. Я протянул руки и коснулся поверхности молнии. Вспышка – ослепительная, беззвучная. А потом… тишина. Абсолютная. Ни мыслей, ни тела, ни времени.

Когда я пришёл в себя, лежал на своей кровати. Сердце колотилось, как будто пыталось вырваться наружу. За окном всё было как обычно: улица, шелест листвы. Но когда я встал и подошёл к зеркалу, увидел на шее тонкую полосу – едва заметную, почти прозрачную, как след от шнура. Она не болела. Просто была.

С тех пор я не прохожу мимо той берёзы. И хотя разум твердит, что это был всего лишь сон… каждую ночь я слышу тот же тихий треск – уже не снаружи, а внутри головы.

А ещё… иногда, в полумраке, мне кажется, что шар всё ещё ждёт. Не там, на проулке. А здесь. Где-то за гранью сна и яви. Где-то внутри меня.

"Дежавю"

Каждый день начинался одним и тем же чётким ритмом: стрелки часов указывали ровно шесть утра, звонок будильника нарушал тишину комнаты, открывалась дверь ванной, вода струилась мягко и успокаивающе, завтрак проходил почти автоматически, ноги сами вели к электричке, где поезда неизменно ждали своего отправления. Жизнь текла размеренно и однообразно, повторяя отточенные движения изо дня в день, покуда однажды эта монотонная рутина не была нарушена таинственным событием…

Осень вступила в права: листья покрыли землю пёстрым ковром, солнце ещё пряталось за горизонтом, воздух был наполнен влажной прохладой рассвета. Тусклый электрический свет падал на усталые лица пассажиров, погружённых в свои мысли. Окна вагонов были немного запотевшие, пропуская тусклые отблески фонарей, тянущихся вдоль дороги.

Сидя в одиночестве у самого окна, я погрузился в созерцание природы, проходящей мимо, когда вдали среди сумерек неожиданно вспыхнули два ярких огонька. Они стремительно приближались, растянувшись светом по нашему пути. Это оказалась другая электричка, идущая параллельным маршрутом, такая близкая, что казалось, протяни руку – и коснёшься её стен.

Мой взгляд невольно задержался на противоположном окне соседнего состава. Там возник силуэт человека, чьи очертания становились отчётливее по мере сближения поездов. Мы смотрели друг на друга через стекло, разделявшее нас. Удивительно знакомый образ предстал передо мной: тот мужчина казался моим двойником, взглянувшим в зеркало собственной души.

Сердце сжалось тревогой, кровь застучала в ушах. Как могло случиться такое? Ведь я видел этот профиль впервые, однако каждая черта его лица отзывалась болью узнавания. Страх овладел мною, хотелось отвернуться, спрятаться, но непреодолимое любопытство снова привлекало внимание к этому человеку, который тоже смотрел на меня пристально, пытливо изучая каждую деталь.

Два похожих существа оказались соединены невидимой нитью пространства и времени, прослеживая взглядом контуры одинаковых судеб. Наши взгляды встретились, словно пересеклись две линии, начертанные кем-то давно и точно рассчитанным замыслом. В эту минуту мир замёр вокруг, оставив нас наедине с открытием невероятной тайны.

После этой встречи жизнь изменилась навсегда. Всё стало иным: каждое движение, любой поступок сопровождался чувством тревожного предвосхищения, будто я прожил эти моменты ранее, только не мог вспомнить когда и почему. Возможно, моя память смешалась с памятью другого мира, другой реальности, создавая причудливый узор ощущений и воспоминаний.

Теперь, всякий раз встречаясь с подобным ощущением, я понимаю, насколько хрупко и неопределённо наше существование, насколько тесно переплетаются нити наших жизней, делая каждого участника великого спектакля частью общей истории.

"44"

В тусклом, мерцающем зелено-синем свечении электронного табло, в спертом воздухе тренажерного зала, пахнущем потом и сталью, они впервые явились мне. Это был 2009-й, год, уже утонувший в дымке прошлого. И цифры – 19:44. Они не просто замерли. Они впились в меня. Врезались в сетчатку, словно клеймо. С той самой ночи, полной сомнений и щемящей тоски, и началось мое странствие.

И тогда невидимая рука вселенной разжала пальцы, и посыпался на меня цифровой дождь, состоящий из одних и тех же знаков. Сорок четыре. Оно преследовало меня с навязчивостью параноидального кошмара. Автомобили, проносящиеся мимо, швыряли в меня своими номерами, как осколки зеркал: 344, 444, 044 – каждый раз будто удар хлыстом. Мой телефон, это окно в иной мир, начинал навязчиво мигать: 9:44, 10:44, 11:44… Безжалостный, стерильный счетчик времени, отмеряющий мою жизнь на эти божественные отрезки.

Безжалостные циферблаты на компьютерах, телевизорах, плитах и микроволновках – все они, словно сговорившись, высвечивали одно и то же сакральное сочетание. Время будто споткнулось, застыло в одной точке, в этой вечной петле из двух четверок. Номера автобусов – 44. Мои глаза сами собой находили заветные цифры на дверях офисов, квартир, на страницах случайно раскрытых книг.

Но самое жуткое и прекрасное начиналось тогда, когда я пытался забыться. Стоило лишь отпустить мысль, убрать телефон в карман, погрузиться в быт – и я вновь натыкался на них. Встречал взгляд прохожего, бросал его на часы в витрине – и снова 44. Это была уже не случайность. Это был Диалог.

Годы текли, жизнь наполнялась событиями, любовью, болью, счастьем – а моя душа, словно заговоренный компас, вновь и вновь возвращалась к этому магическому сочетанию. Что это? Настойчивая игра вселенной? Слепое пятно в моем восприятии? Или может, время, этот условная река, медленно, но верно несет меня к некому судьбоносному порогу, отмеченному этим числом?

В своих поисках я погружался в эзотерические трактаты, где число 44 величали посланием Ангелов-Хранителей, могущественных Архонтов реальности, чьим указующим перстом был этот знак. Символом несокрушимой стабильности, фундамента, возведенного в квадрат. Удвоенная четверка, чья сумма – мистическая восьмерка, знак бесконечности и кармического воздаяния. Знак, что все труды мои не напрасны и увенчаются прочным, нерушимым успехом.

А в следующую секунду холодный голос разума шептал: Иллюзия. Мозг, помечающий знакомое». Просто психика, жадная до паттернов, увидела смысл в хаосе и теперь подсовывает его тебе на каждом углу. Но… разве от этого знак теряет свою силу? Разве трепет, пронзающий сердце при виде этих цифр, становится менее реальным?

И вот главная магия, финальный аккорд этой симфонии совпадений. Моя жена. Женщина, ставшая моим личным фундаментом, моей тихой гаванью. Она родилась четвертого апреля. Четвертое число, четвертый месяц. 4.04. Случайность? Теперь я знаю, что случайностей не бывает. Вселенная не просто нашептывала. Она кричала, указывая пальцем на самое главное, что у меня есть. На самый прочный краеугольный камень моей реальности.

Теперь, встречая 44, я не ищу больше ответа вовне. Я нахожу его внутри. Это не вопрос, а напоминание. Стоп-кадр. Мгновение, в котором время замирает, чтобы я вспомнил: моя крепость построена, мой ангел – рядом, а лабиринт привел меня не к чему-то, а к самому себе.

Время не просто показало. Оно расставило все по своим местам, проявив картину, как фотографию в красной комнате. И картина эта – моя жизнь.

"Фотография 1947"

Пыль танцевала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь незанавешенное окно. Дом выдохнул. Комнаты, еще недавно бывшие тесными и уютными, теперь стояли просторные и пустые, оглушенные тишиной. Андрей брел по ним, как призрак, сверяя опись с голыми стенами. Его шаги отдавались гулким эхом в позабывших детский смех коридорах.

В спальне бабушки, в углу, где стоял ее комод с резными яблоками, он нашел его. Не комод – тот уже увезли, – а маленький, почти невидимый ларец, вмонтированный в сам плинтус. Деревянная панель отъехала с тихим щелчком, поддавшись настойчивости пальцев. Изнутри, пахнуло смесью старого дерева, лаванды и времени, лежал один-единственный пожелтевший конверт.

Андрей опустился на пол, прислонившись к холодной стене. Из конверта он извлек фотографию. Не строгая парадная карточка, а снимок, сделанный, казалось, украдкой. Молодая женщина с темными, собранными в пучок волосами, стояла, облокотившись на этот самый комод. Она смотрела не в объектив, а куда-то в сторону, в свое открытое окно, и улыбалась. Улыбка была не для камеры, а для кого-то невидимого, для самой жизни, что билась за оконным стеклом.

Кончики его пальцев, прикоснувшиеся к шершавой поверхности снимка, вдруг заныли легким, приятным током. Он хотел отдернуть руку, но не успел.

Мир провалился в беззвучную вспышку.

Гулкая пустота взорвалась жизнью. Пыльный, холодный воздух вдруг стал густым и теплым, наполнился ароматом свежего хлеба, ванили и цветущей за окном сирени. Где-то на кухне позвякивала посуда, а из сада доносился смех – детский, его собственный, семилетний.

Он больше не сидел на голом полу. Он чувствовал под собой ворсистый, немного колючий ковер. Свет был не предзакатный, усталый, а яркий, полуденный, золотым пятном ложившийся на пол. И комод – тот самый, с резными яблоками – стоял на своем месте, темный, отполированный до блеска, а на нем лежала знакомая кружевная салфетка и ваза с полевыми цветами.

А потом он увидел Ее.

Я услышал звук легких шагов , она подошла к комоду. Та самая женщина с фотографии. Она была не плоским изображением, а живой, дышащей. Он видел, как поднимается и опускается ее грудь, как трепещет на шее тонкая серебряная цепочка. Она что-то напевала себе под нос, поправляя прядь волос, и взяла с комода маленькое зеркальце. Поймав свой взгляд, она улыбнулась – та самая, сокровенная улыбка для самой себя, полная тихого счастья и ожидания. И в этот миг ее взгляд скользнул мимо зеркала и… встретился с его взглядом.

Не с пустотой в углу комнаты, а именно с ним. Глаза, такие знакомые и такие чужие, на мгновение остановились на нем. В них не было ни страха, ни удивления. Лишь легкое, бездонное узнавание, будто она всегда знала, что он когда-нибудь здесь окажется, заглянет в эту щель во времени. Она мягко кивнула, будто говоря: «Я здесь. Все хорошо».

И тут же из другой комнаты раздался зов: «Мама!»

Она повернула голову, улыбка стала шире, живой и направленной вовне. «Иду, родной!» – откликнулась она, и голос ее был колокольчиком, который Андрей слышал лишь в самых глубинах своей памяти.

И мир снова рухнул.

Тепло сменилось привычной прохладой. Ароматы испарились, оставив вкус пыли на языке. Яркий свет погас, уступив место сумраку угасшего дня. Он снова сидел на холодном полу, прислонившись к стене, а в пальцах, похолодевших и дрожащих, зажата была та самая фотография.

Сердце колотилось, выбивая дробь пережитого чуда. Он провел ладонью по полу – голые доски. Вдохнул – воздух был пуст и безвкусен.

Но воспоминание было реальнее, чем вся окружающая его пустота. Он не вспоминал – он видел. Он не чувствовал запах – он вдыхал его. Он не слышал – ему пели.

Андрей осторожно, будто святыню, вложил фотографию обратно в конверт и спрятал его во внутренний карман пиджака, прямо у сердца. Теперь он понимал. Он забирал с собой не просто память. Он забирал ключ. Дверь, которая только что приоткрылась, была теперь с ним.

Он встал. Дом молчал, но это была уже не тишина забвения. Это была тишина хранителя тайны. И уходя, Андрей знал наверняка: он оставляет стены и крышу, но самое главное – тот самый миг, ту самую весну 1947-го года – он уносил с собой, чтобы она длилась вечно.

"Встреча с собой"

Конец 80-х. Закатное солнце отливало золотом в стеклах панельных пятиэтажек поселка Энергетик. Наталья шла по пыльной дороге, сжимая в руке авоську с банкой «Белорыбицы» и булкой хлеба. Обычный вечер. Обычная жизнь. Жизнь, которая казалась ей чужой, как этот пиджачок на муже-инженере, вечно пахнущий машинным маслом.

Она свернула за угол гаража, набитого старыми «Жигулями» и канистрами, и вдруг остановилась. Возле ржавой калитки, ведущей в заброшенный сквер, стояла она сама. Точная ее копия, только лет семнадцати, в джинсах-варенках и клетчатой рубашке, с магнитофоном «Весна-202» на плече. Из динамиков лилась самая будоражащая музыка эпохи: «Кино» – «Перемен!».

Воздух застыл. Пылинки, плясавшие в луче заката, замерли. Шум поселка – отдаленные голоса детей, лай собак, трактор где-то – исчез, словно кто-то выключил звук. Осталась только она, тридцатипятилетняя Наталья, с сеткой в руке и горечью на дне души, и она же – юная, с горящими глазами и дерзко вздернутым подбородком.

– Ты… – выдохнула Наталья, и голос ее прозвучал хрипло и неуверенно.

Девушка улыбнулась. Улыбка была беззаботной, полной ожидания чуда.

– Привет, – сказала она. Голос был звонким, каким Наталья его уже не помнила. – Ждешь перемен?

Наталья остро ощутила шершавость ручки сетки на ладони, запах рыбы, смешанный с ароматом полыни. Она почувствовала тяжесть лет, ответственности, несбывшихся надежд. А та, другая, пахла ветром, духами «Нина Риччи» и свободой.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала она.

– Жду, – ответила девушка. – Верю, что все будет. Кончу институт, уеду в Ленинград. Буду писать стихи. Встречу любовь всей своей жизни. Мир такой огромный!

Сердце Натальи сжалось от боли. Она хотела крикнуть: «Не будет! Будут клопы в общаге, неудачный брак по залету, скучная работа в проектном бюро и эта авоська с рыбой! Перемен не будет!» Но слова застряли в горле. Она смотрела на свои юные, ясные глаза, полные веры, и ей стало до слез жаль и ту девочку, и себя нынешнюю.

– А ты кто? – вдруг спросила девушка, присматриваясь. – Ты похожа на мою тетку, которая вечно ворчит.

Этот вопрос прозвучал как удар хлыстом. Кто она? Жена. Мать. Инженер-сметчик. Уставшая женщина с пустотой внутри. Та, кем она никогда не хотела стать.

– Я… это ты, – с трудом выдавила Наталья. – Только через восемнадцать лет.

Лицо девушки стало серьезным. Она перевела взгляд на авоську, на потухшие глаза своей будущей версии, на морщинки у губ.

– И что? Это все? Все… кончено? – в ее голосе прозвучал ужас.

И в этот миг что-то в Наталье перевернулось. Этот ужас в глазах девочки, эта жалость к самой себе – все это слилось в один мощный, очищающий порыв. Нет. Это не конец. Это не ее финал.

– Нет, – сказала она твердо, и голос ее окреп. – Ничего не кончено. Просто… я забыла. Забыла про стихи. Про музыку. Про то, что мир огромный.

Она отпустила ручку сетки, та с глухим стуком упала на землю. Шагнула к девушке. Та смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Помни, – сказала Наталья, глядя в свои юные глаза. – Помни это ощущение. Пронеси его через все. Не дай ему уйти.

Она протянула руку, чтобы коснуться ее плеча, но в этот момент с соседней улицы громко зазвучала песня «Ласкового мая», и картинка исчезла.

Девушка растворилась в мареве заката, как мираж. Исчез и запах духов, и музыка. Звуки поселка вернулись, но теперь они ощущались иначе. Не как тюремный гул, а как приятный фон, шум обыденной, но настоящей жизни.

Наталья подняла авоську. Посмотрела на банку рыбы и вдруг рассмеялась. Сквозь слезы. Глупо. Нелепо. Прекрасно.

Она не побежала домой. Она пошла медленно, дыша полной грудью вечерним воздухом. Зашла в свой подъезд, пахнущий котом и жареной картошкой, поднялась на третий этаж.

Муж, Вадим, сидел перед телевизором, где шел футбол.

– Где ты пропадала? – буркнул он, не отрывая взгляда от экрана.

Наталья поставила сетку на стол, подошла к старому серванту, где пылился ее девичий альбом с песнями Высоцкого и Гребенщикова. Открыла его. Вытащила пожелтевший листок со своими стихами.

– Вадим, – сказала она. Он обернулся, удивленный ее тоном. – Я записалась на курсы литературного мастерства. В областной центр. По воскресеньям.

Он смотрел на нее, не понимая. – Это еще зачем?

– Перемен требуют наши сердца, – процитировала она тихо. Уверенно.

Она подошла к окну. На улице зажглись фонари, тусклые, советские. Но для Натальи они горели теперь по-другому. Ярко. Как огни большого города, в который она когда-нибудь обязательно уедет. Нет, не уедет. Она его привезет сюда, в свою душу.

Встреча с самой собой закончилась. Или только началась. Но Наталья знала – перемены уже стучались в ее дверь. И на этот раз она была готова их впустить.

"Катя из параллельного мира"

Жизнь Кати Лазаревой в 23 года была окрашена в оттенки серого. Шесть лет – целая вечность, прошедшая под знаком одного вопроса: «Куда пропала мама?». Тот день, когда Елена Лазарева вышла за хлебом и не вернулась, разделил жизнь Кати и ее отца на «до» и «после». Полиция, поисковые отряды, объявления на столбах – всё оказалось тщетно. Мама растворилась в воздухе, словно ее и не было.

Отец поседел за одну ночь и с тех пор жил, как в тумане, а Катя вынуждена была быстро повзрослеть, взяв на себя все заботы о доме. Мысль о маме была постоянной, ноющей болью, приглушенной временем, но не исчезнувшей.

Однажды, возвращаясь с работы, Катя, чтобы срезать путь, решила пройти через территорию заброшенного авторемонтного завода. Место было жутковатым: выбитые стекла, ржавые каркасы цехов, граффити на стенах. В воздухе висела пыль, смешанная с запахом машинного масла и запустения. В глубине самого большого цеха Катя почувствовала странное головокружение. Воздух перед ней задрожал, словно над раскаленным асфальтом, а в ушах возник оглушительный звон. Она сделала шаг, почувствовала, как земля уходит из-под ног, и всё поглотила темнота.

Очнулась она на той же дороге, ведущей от завода к ее дому. Голова была ясной, память – абсолютно четкой. «Странный обморок», – подумала она, отряхиваясь, и пошла домой, чувствуя лишь легкую тревогу.

Открыв дверь ключом, она застыла на пороге. Из кухни доносился знакомый, родной голос, которого она не слышала шесть лет, и запах жареных пирожков с капустой – фирменного блюда мамы.

– Катюша, это ты? Раздевайся, ужинаем! – крикнула из кухни Елена.

Катя вошла в гостиную, не в силах вымолвить слово. За столом сидела ее мама. Настоящая, живая. Ничуть не постаревшая, в своем старом домашнем халате.

– Мама? – прошептала Катя, и у нее подкосились ноги. – Это… ты?

Отец, сидевший напротив, смотрел на дочь с тревогой.

– Катя, дорогая, с тобой всё в порядке? Ты как будто привидение увидела.

Объяснения были долгими и мучительными. Катя, дрожащим голосом, рассказывала о шести годах без мамы, о поисках, о пустоте. Родители слушали, обмениваясь недоуменными взглядами.

– Доченька, звонила некая Елена, – мягко сказала мама, когда Катя закончила. – Но… кое-что похожее было. Лет шесть назад, как раз перед твоим выпускным, мне звонила женщина. Она представилась Еленой Лазаревой. У нас с ней было полное совпадение имени и фамилии. Это было так странно… Она много расспрашивала о моей жизни, о работе, о семье. Говорила, что пишет исследование о тезках. Мы общались около месяца, а потом звонки прекратились. Я не придала этому большого значения, списала на чудачку.

Катя чувствовала, как почва уходит из-под ног. Ее собственная память кричала об одном, а реальность, теплая, уютная и цельная, утверждала другое. Она начала сомневаться в себе. Может, у нее действительно случился сбой? Психическая травма из-за стресса, и она всё выдумала? Ведь всё здесь было на своих местах, мама была рядом, папа улыбался. Жизнь, о которой она так мечтала, была здесь.

Шли дни, Катя понемногу привыкала. Она с жадностью ловила каждую минуту, проведенную с матерью, стараясь заглушить внутренний голос, который шептал: «Это неправильно. Этого не может быть».

Но однажды в субботу, когда Катя отправилась в торговый центр, ее не покидало стойкое ощущение слежки. По спине бегали мурашки. Обернувшись у витрины бутика, она увидела женщину в простой, почти бедной одежде, которая неотрывно смотрела на нее. И в этих глазах Катя увидела такую боль и тоску, что сердце ее сжалось.

Женщина сделала шаг вперед.

– Катя?

Голос был хриплым, изможденным, но до боли знакомым.

– Да? – растерянно ответила девушка.

– Мама? Что ты здесь делаешь? – Катя оглядела наряд женщины. – Ты хотела поехать со мной? Почему не сказала?!

– Катя, послушай меня, – женщина схватила ее за руку, и ее пальцы были ледяными. – Я здесь уже шесть лет. Я не могу вернуться домой. Документов у меня нет, живу в каморке при прачечной, работаю уборщицей, посудомойкой… где придется.

У Кати кровь буквально застыла в жилах. Ужас, холодный и пронзительный, сковал ее. Значит, это не сбой. Она попала в чужую реальность. И ее настоящая мама все эти шесть лет была здесь, в этом чужом мире, в нищете и отчаянии.

– Но… тогда где я? Та, которая должна быть здесь? – едва выдохнула Катя.

– Похоже, в тот день, когда я исчезла, я тоже пошла через завод, – быстро зашептала мама. – И попала сюда. Я поняла, что оказалась в ловушке. А теперь, видимо, и ты, настоящая, пришла мне на смену. И та, другая Катя, твоя версия из этого мира, скорее всего, прошла через завод в нашу реальность. Она сейчас с твоим отцом. И они оба, наверное, в шоке.

Пазл сложился. Всё встало на свои места. Две параллельные реальности, два почти идентичных мира, связанные проклятым местом на заводе. Мама из мира Кати пропала, попав в этот мир

А теперь и Катя совершила тот же роковой шаг.

– Тогда как объяснить, что… та мама, которая здесь, жива и находится дома? – спросила Катя, глотая слезы.

– В этом мире я не пропадала, – объяснила ее настоящая мама. – Но, видимо, когда я попала сюда, произошел какой-то «сброс».

В тот же час, не теряя ни минуты, Катя и ее настоящая мама поехали на заброшенный завод. Держась крепко за руки, как боялись когда-либо, они шагнули в самый центр ржавого цеха. Снова закружилась голова, снова зазвенело в ушах, снова мир поплыл перед глазами.

Катя очнулась, лежа на холодном бетоне. Рядом с ней, отряхиваясь, сидела ее мама – но теперь в своей собственной, знакомой куртке, с сединой у висков и следами шести лет страданий в глазах, но это были ее глаза, ее настоящие, живые глаза.

Они побежали домой. Отец открыл дверь, и его лицо было мокрым от слез. Он смотрел то на Катю, то на Елену, не веря своему счастью.

– Она… она всё рассказала мне, – прошептал он, обнимая обеих. – Та Катя… она была здесь час. Говорила, что ее мама жива, а я… а я ей рассказал, что ты пропала. Она всё поняла и сказала, что должна вернуться. Убежала обратно на завод.

Катя поняла, что другая она, версия из того мира, была такой же умной и отважной. Она все правильно рассчитала.

Феномен завода был не просто порталом, а неким «корректировщиком» реальности. Когда человек переходил из одного мира в другой, вселенная, в которую он попадал, пыталась «усвоить» новый элемент. Если в этой вселенной для него не было места (как для Елены, которая уже была здесь), он становился изгоем, как случилось с настоящей мамой Кати. Но если его «место» было свободно (как место Кати, которая просто еще не вернулась домой), или же если сущности были достаточно похожи, реальность могла совершить «перезапись» – стереть старые данные и вписать новые чтобы избежать парадокса. Это был защитный механизм самого мироздания.

Семья Лазаревых воссоединилась. Боль утраты и годы разлуки остались позади, сменившись бесконечной благодарностью за вторую возможность. Они стали еще ближе, ценя каждое мгновение вместе. Завод вскоре снесли по программе реновации города, и таинственный портал между мирами, надежно замурованный под тоннами бетона и асфальта, перестал быть угрозой.

Катя иногда вспоминала ту другую себя, смелую девушку из параллельного мира, которая так же, как и она, не растерялась и спасла обе семьи. Где-то там, в другой реальности, вторая Катя обняла свою родную маму. И обе семьи, пройдя через жуткое испытание, обрели, наконец, свое долгожданное счастье. Круг замкнулся. Всё вернулось на круги своя.

"Смартфон или…"

Лето 1980 года. Поселок Мирный под Петровском плавился в мареве зноя. Воздух был густым и сладким от пыли с придорожных акаций. Мне было шесть, и весь мир состоял из запахов нагретого асфальта, смолы на телеграфных столбах и маминых рук, которые сейчас вели меня в магазин. То ли за хлебом, то ли за сгущенкой – это уже стерлось, как старая монета. Но не стерлось другое.

Мы шли по раскаленной тропинке, и я, как всегда, шаркал ногами, разглядывая трещины в земле, похожие на карты неведомых материков. И вот тогда мой взгляд упал на Нечто. Оно лежало в пыли, у корня придорожного лопуха, и было настолько чуждым этому миру, что сердце мое екнуло.

Это был не обломок кирпича, не осколок бутылки. Это был идеальный прямоугольник, чуть меньше папиного портсигара. Я отпустил мамину руку и, поддавшись внезапному порыву, коротко бросил: «Я вперед!» – и побежал.

Присев на корточки, я затаил дыхание. Вещица была прохладной, несмотря на палящее солнце. Лицевая сторона была гладкой, как черное ледяное стекло, в котором отражалось мое перекошенное любопытством лицо. Она была неестественно гладкой, без царапин, будто только что из коробки. С обратной стороны ее закрывало что-то мягкое, бархатистое на ощупь, приятное для пальцев.

«Хм, какая любопытная вещица», – пронеслось в голове. Я перевернул ее снова. Сбоку, почти незаметные, я нащупал маленькие углубления. Они не были похожи на кнопки от калькулятора – они были вровень с корпусом, словно спрятанные тайные печати. Я надавил на них, ожидая чуда.

И оно случилось.

Находка вдруг издала короткое, но отчетливое жужжание, тонкое, как полет комара, но с совсем иной, металлической частотой. Одновременно вся его поверхность мелко задрожала у меня в ладони, отдаваясь в пальцы странным, живым током. Это было что-то странное, щекочущее и пугающее.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука сама дернулась, отшвыривая непонятное. Прямоугольник, описав дугу, мягко шлепнулся обратно в пыль. Меня охватил первобытный, животный страх. Я пулей рванул назад к маме, схватил ее за руку и, тяжело дыша, пошел рядом.

«Что ты там нашел?» – спросила она, но я лишь молча тряс головой. Внутри меня бушевал ураган. Любопытство раздирало меня изнутри. Что это было? Игрушка? Я дал себе слово: вот когда мы пойдем обратно, я все равно эту вещицу заберу. Буду играть, буду исследовать эти таинственные кнопки. Она моя, я нашел ее первым!

Те двадцать минут в душном магазине с запахом колбасы и показались вечностью. Наконец, мы вышли. Я помнил точное место, каждый ориентир. Но сердце снова упало.

Там, у того самого лопуха, стоял мужчина. Он был одет не по-нашему, не по-поселковому. Никакой телогрейки или заношенной рубахи. На нем была легкая, белая рубашка с коротким рукавом незнакомого покроя – я такие видел только один раз по телевизору у игроков в гольф – и светлые брюки. Он был чужим. И он уже наклонялся. Его движение было быстрым и точным. Он поднял мой прямоугольник, одним взглядом окинул его, без удивления, будто знал, что ищет, и так же быстро сунул в карман ветровки.

Меня охватила волна горькой, детской тревоги. «Вдруг он поднял мою находку?» – закричало внутри. Стало до слез обидно и жаль. Я сам ее выбросил! От своего же глупого страха! Теперь мне ее не забрать у этого строгого, чужого мужчины.

И он, как будто почувствовав мой взгляд, резко выпрямился и зашагал прочь. Не пошел, а именно зашагал – быстро, решительно, не оглядываясь. Мы с мамой еще не успели сделать и десяти шагов, как он уже сворачивал в проулок между двумя серыми пятиэтажками. Когда мы поравнялись с ним, его уже и след простыл. Будто его и не было.

…Прошло 40 лет. Я держу в руке смартфон, этот идеальный прямоугольник с гладким черным стеклом. Большой палец ловко скользит по прохладной поверхности, нажимая невидимые клавиши. Он издает легкую, тактильную вибрацию, отзываясь на прикосновение.

И воспоминание накатывает с такой силой, что перехватывает дыхание. Стекло. Мягкая задняя панель. Боковые кнопки. Жужжание и дрожь.

Что это было? Неужели оно? Неужели тот мужчина, одетый не по времени, был… оттуда? И поднял оброненный артефакт, чтобы стереть свидетельство некогда случившейся аномалии? Событие так ясно в моей памяти, что наводит на мысли о путешественниках во времени. Картина складывается слишком идеально.

Но я могу и заблуждаться. Ведь это могло быть чем угодно. Секретным образцом с закрытого завода, какой-нибудь экспериментальной радиодеталью, которую потерял инженер. Мой детский мозг, напуганный жужжанием, мог дорисовать и бархатистую спинку, и странную одежду незнакомца.

Это сейчас мой мозг, привыкший к сенсорным экранам, так легко и коварно подставляет образы сегодняшнего дня под события давно минувшего дня. Возможно, это всего лишь игра памяти, которая стремится найти логику и знакомые формы в случайной находке сорокалетней давности.

Но где-то в самом глубинном уголке души живет шестилетний мальчик, который знает точно: в тот летний день он на мгновение прикоснулся к будущему. И будущее это забрал обратно незнакомый человек из другого времени.

"Сон о создателе"

Все началось с белого шума, который растворился в свете. Нет, не так. Свет был первым, а белый шум – его эхом. И этот свет нес меня.

Я не видел лица, не чувствовал рук в привычном понимании. Я был точкой сознания, плывущей в океане сияющего разума. Это был Бог. И он состоял из света – чистого, бездонного, звучного. Его голос был не звуком, а самим знанием, входящим прямо в душу.

– Сначала была точка, – говорил он, и я видел, как она пульсирует, как сердце вселенной. – Не точка в пространстве, ибо пространства не было. А точка возможностей. И ей стало тесно в одиночестве.

Он показывал мне, как точка, вздохнув, стала расширяться, вышивая галактики не нитями и иглой, а законами физики и гравитации. Как холодный пепел первых звезд стал почвой для наших с тобой глаз, Азамат. Ты создан из праха светил, и в тебе живет их тяга к горению.

Потом ландшафт изменился. Мы стояли втроем. Нет, вчетвером. Я, и еще трое таких же, как я. Все мы были в поношенной армейской форме рядовых, без знаков отличий. Перед нами, уходя в бесконечную даль, стояли простые деревянные столы, а на них лежали… книги? Нет, не книги. Это были живые страницы.

На них двигались, дышали, плакали и смеялись мгновения. Вот ребенок делает первый шаг. Вот старик сажает дерево. Вот солдат пишет письмо. Это была хронология жизни, всех жизней, поданная в удобном для человеческого восприятия виде – в виде фотографий, которые были живы. Я понял, что мы здесь – хранители. Или архивариусы. Или просто свидетели.

Один из нас, парень с усталыми глазами, поднял голову.

– Можно я пойду? – тихо спросил он.

Тишина в ответ была знаком согласия. Он кивнул нам, подошел к краю нашего светлого уступа и, не раздумывая, шагнул вниз. Я посмотрел вслед. В бездне под нами медленно вращалась Земля – синий и белый мрамор, такой хрупкий и прекрасный. Он летел к ней, словно капля дождя.

Во мне что-то дрогнуло. Тоска? Зависть? Жажда действия?

– И я хочу, – сказал я, и голос мой прозвучал громче, чем я ожидал. – Отпустите меня.

Ответ пришел не как звук, а как внезапное знание, холодной струей по спине:

– Тебя нельзя. Ты не вернешься.

Страх, острый и животный, сжал мне горло. Я указал в ту сторону, где исчез тот парень.

– А почему его отпустили?

– Он еще вернется, – был ответ.

И тогда я все понял. Тот солдат – душа, чей круг еще не замкнут. Он ушел на Землю, чтобы прожить еще одну жизнь, набраться опыта, совершить ошибки и, в конце концов, снова вернуться сюда, к этим столам с живыми фотографиями. Его билет был с обратным путем.

Мой – нет.

«Ты не вернешься» – это не значит, что я умру. Это значит, что я изменюсь. Если я сейчас шагну туда, в этот мир страстей и боли, радости и потерь, я уже не буду тем рядовым Азаматом, который стоит здесь сейчас. Опыт сожжет меня дотла. Вера, любовь, предательство, открытия – все это разобьет мою старую оболочку, и собраться обратно в аккуратного солдатика архива будет уже невозможно. Это был билет в один конец к самому себе. К тому, кем я стану.

Я посмотрел на свои руки в грубой суконной форме. Посмотрел на живые страницы, где в этот миг кто-то рождался, а кто-то прощался. Посмотрел в бездну, где ждала моя жизнь.

И от этого взгляда мне стало так страшно, что я проснулся.

В комнате падал утренний свет. Я лежал в своей кровати, сердце колотилось о ребра, как птица о решетку. Но сквозь страх пробивалось другое чувство – щемящее и горькое. Не страх смерти. А страх непрожитой жизни. Потому что где-то там, за гранью сна, меня ждал полет, из которого нет возвращения. И этот полет был моим единственным настоящим домом.

"Техники в ванной"

Последние недели в проекте были адскими. Мир сузился до размеров нашей студии, заваленной чертежами и пахнущей холодным кофе и безысходностью. Воздух был густым и неподвижным, словно сама реальность устала и застыла.

В ту ночь мы с Леной рухнули в кровать, как подкошенные. Я провалился в тягучий, мутный сон, где цифры с мониторов смешивались с тенями на стенах. И сквозь эту муть начал проступать звук – неясный, бормочущий, будто из-под толщи воды.

Я застонал, пытаясь отгородиться от него подушкой, но он настойчиво полз в сознание. Это был разговор в ванной. Не просто бормотание, а низкое, техническое обсуждение, пересыпанное странными терминами: «гравитационная муфта», «фазовая синхронизация». Голоса были приглушенными, без эмоций, как у роботов или очень уставших людей. А потом – металлический, чистый звук. *«Чик-чик-чик»*. Гайка. Несомненно. Она покатилась по кафельному полу с той самой специфической вибрацией, которую не спутать ни с чем.

Ледяная струя тревоги пробежала по спине. Я резко сел. Сердце колотилось где-то в горле. Лена мирно посапывала рядом.

– Кто там? – хрипло крикнул я в темноту.

Ответом была тишина, густая и зловещая.

Я встал, и пол под ногами показался зыбким. Включил свет в комнате – лампочка мигнула, на мгновение осветив лицо Лены, и я увидел в ее чертах не просто сон, а какую-то неестественную отрешенность. Рука дрожала, когда я нажимал на выключатель в ванной. Яркий свет ударил по глазам. Никого. Ни капли воды на раковине, ни пылинки на полу. Только зеркало, в котором отражалось мое бледное, испуганное лицо.

«Переутомление, – убеждал я себя, ложась обратно. – Просто мозг выключается».

Но едва сознание поплыло обратно в пучину, новые звуки впились в него, как когти. На этот раз с кухни. Не технический бред, а живой, стремительный шепот. Он был полон страсти и какого-то древнего, дикого жаргона. Я уловил отрывки: «…не видел, когда он смотрит…», «…петля времени ослабевает…». Это были цыганские голоса, пламенные и таинственные, будто они торговались не за цену на лошадь, а за клочок самой реальности.

Тревога переросла в настоящий, животный ужас. Он сдавил горло. Я уже не думал, я действовал на автомате, снова поднимаясь с кровати.

– Ложись! – её голос прозвучал резко, почти сердито, из-под одеяла. – Там никого нет и не было! Успокойся!

Я побрел на кухню. Холодный линолеум обжег босые ступни. Включил свет. Стул, стоящий чуть криво. Чашка в раковине. Ничего. Абсолютно ничего. Но в воздухе витал едва уловимый запах – дыма костра и полыни. Запах, которого здесь быть не могло.

Сомнения в собственном здравомумии стали настоящей пыткой. Я был измотан до предела, и реальность начала трещать по швам.

Вернувшись в постель, я, кажется, на несколько минут вырубился. И это было самой большой ошибкой. Потому что следующее, что я почувствовал, было не звуком.

Сначала – шорох. Нежный, шелковистый. Прямо под кроватью. Как будто кошка трется о дерево. У нас нет кошки. Звук стал настойчивее, перерастая в легкое царапанье. Я замер, превратившись в один большой слух. Кровь стучала в висках, заглушая все. И тогда… тогда сквозь тонкое одеяло я почувствовал прикосновение.

Человеческая рука? Нет. Пальцы были слишком длинными и холодными. Они легонько погладили мою ногу, с любопытством, с которым исследуют незнакомый объект. А потом, с нечеловеческой силой, эти пальцы впились в мое запястье, ледяные и цепкие, как стальные тиски.

Дикий, первобытный ужас, от которого перехватывает дыхание и сводит мышцы, вырвал меня из постели с душераздирающим криком. Я отшатнулся к стене, зажимая рукой онемевшее запястье, на котором проступали красные отметины.

– Лена! Со мной что-то не так! – выдавил я, задыхаясь. – Что-то есть здесь!

Она смотрела на меня не с испугом, а с бесконечной усталостью и… печалью. Не задавая лишних вопросов, она вызвала скорую.

Приехавший врач, молодой парень с сонными глазами, был краток: «Острая фаза переутомления. Сенсорные галлюцинации. Бывает». Укол успокоительного впрыснул в вену ледяную волну забвения, и я провалился в глубокий, бездонный сон, где не было ни звуков, ни прикосновений.

Наутро я проснулся разбитым, но тишина в квартире была звенящей и настоящей. Мы не говорили о случившемся. Но пока я пил кофе, глядя на экран своего ноутбука, заваленного работой, меня осенило.

А что, если это не галлюцинации?

Что если наша студия – это тонкое место? Случайный шов в ткани реальности. И по ночам, когда наше сознание наиболее уязвимо, мы становимся свидетелями «соседей». Технический бред в ванной – может, это инопланетные сантехники, чинящие трубы пространства-времени в своем измерении? Шепот цыган на кухне – может, кочующие племена из параллельного мира, торгующиеся у своего костра за магические артефакты? А то существо под кроватью… что, если это не демон, а просто любопытный ребенок из иного мира, который так же испугался меня, как и я его?

Мысли не приносили покоя, но они принесли странное утешение. Это была не болезнь. Это было открытие.

Я взглянул на Лену. Она сидела, обняв колени, и смотрела в окно. В ее глазах я увидел не просто усталость, а тяжесть знания, которое она, возможно, носит в себе уже давно.

– Знаешь, – сказал я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидал. – Мне кажется, пора сменить не только работу. Пора сменить… квартиру. А заодно, может, и взглянуть на мир под другим углом. Под любым другим углом.

Я закрыл ноутбук. Тишина в квартире наконец перестала быть зловещей. Она стала вызовом. И я был готов его принять.

"Аня и аретфакт"

Загородный дом дедушки пах летом, старыми книгами и яблоками из сада. Для Ани этот запах был синонимом безмятежности, чего-то, чего ей так не хватало в шумном мегаполисе. Ее, Анну Витальевну Королеву, дипломированного архитектора с красным дипломом, здесь по-прежнему звали Анечкой.

Она с детства была не такой, и все это чувствовали. Ее белокурые волосы казались слишком светлыми, а зеленые глаза – слишком глубокими, будто в них отражалось не то, что перед ней, а что-то закулисное. В школе ее дразнили «ведьмочкой», в университете за спиной шептались: «Осторожнее, она может накаркать». Она не каркала. Она просто знала. Знать – вот что было ее проклятием и даром. Она видела, как одноклассник сломает руку за неделю до соревнований. Она знала, что пара ее подруг распадется через месяц после помолвки. Все сбывалось. Это пугало людей, создавало вокруг нее стерильную пустоту. Даже блестяще защищенный диплом не смог заполнить внутреннюю тишину.

Дед, Игорь Петрович, бывший декан истфака, ярый материалист, встретил ее на крыльце. Его объятия были крепкими, но в глазах читалась какая-то новая, несвойственная ему грусть.

– Анечка, заходи, проходи. Чайник уже свистит.

Они сидели на веранде, и дед рассказывал о своих исторических изысканиях. Аня смотрела на него и думала, как странно, что человек, посвятивший жизнь изучению прошлого, так яростно отрицает возможность заглянуть в будущее.

– Дедуль, а бабушка… она верила во что-то… необъяснимое? – осторожно спросила Аня, размешивая сахар в чашке.

Игорь Петрович поморщился.

– Твоя бабушка, Катерина, была романтиком. Любила старые легенды, гороскопы. Вздор, конечно. Но… – он улыбнулся, и его лицо смягчилось, – но этот вздор был частью ее. Частью того, что делало ее ею. Я любил каждую ее часть.

Ночью, разбирая старый бабушкин комод в гостиной, Аня наткнулась на пачку писем. А под ними – небольшой, кожаный переплет, потрепанный по краям. На обложке не было ни названия, ни имени. Сердце почему-то заколотилось чаще. Она открыла его.

Первый же лист заставил ее кровь застыть.

«12 июля. Сегодня родилась наша внучка. Я вижу ее. Она будет с глазами цвета весенней листвы и волосами, как спелая пшеница. Ей будет трудно. Мир будет бояться ее дара. Но он приведет ее к великой любви и великой опасности. Она перевернет все».

Аня сглотнула ком в горле. Она лихорадочно перелистывала страницы. Предсказания о карьере отца, о болезни матери, о ее собственных школьных провалах и победах – все было здесь. Бабушка, оказывается, обладала тем же даром, но в сто раз более сильным и осознанным.

И тут ее взгляд упал на запись, датированную год назад.

«Она приедет летом. Она найдет этот дневник. И она встретит Его. Того, чью судьбу она не сможет прочитать. Того, в чьих глазах будет отражена ее собственная гибель. Их связь пробудит Спящих, и древний артефакт, что хранится под домом, выберет сторону. Выбор Ани определит не только их судьбы, но и ход вещей, о которых обычные люди и не подозревают. Любовь или долг? Жизнь или мир? Она будет стоять перед этим выбором. И я молюсь, чтобы ее сердце не дрогнуло».*

Аня сидела, ошеломленная, вцепившись пальцами в кожаную обложку. Это было не просто предсказание. Это был сценарий ее жизни на ближайшие месяцы. И в центре его был некто, чью судьбу она не сможет прочитать. Этого никогда не случалось.

На следующее утро за чаем она попыталась завести разговор с дедом.

– Дедушка, а бабушка никогда не говорила о чем-то… спрятанном? О каком-то артефакте?

Игорь Петрович резко поднял на нее глаза. В них мелькнула тревога.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я… нашла ее дневник.

Дед тяжело вздохнул. Он выглядел постаревшим.

– Катя… Она говорила безумные вещи. О хранителях, о некоем Ключе, что скрыт где-то здесь. Я считал это метафорой, игрой ее богатого воображения. – Он посмотрел на Аню прямо. – Анечка, обещай мне, что не будешь копаться в этом. Некоторые двери лучше не открывать.

Но дверь уже была приоткрыта, и из щели веяло леденящим душу, но пьянящим азартом.

Вечером она пошла в деревенский магазин за хлебом. Возле прилавка стоял мужчина. Высокий, в простой футболке, но с осанкой военного или спортсмена. Темные волосы, скулы, острый взгляд серых глаз. Когда он повернулся, их взгляды встретились.

И тут Аню отбросило.

Не физически, а внутренне. Перед ее мысленным взором не возникло никаких образов, никаких картинок его будущего. Только густой, непроглядный туман. И в этом тумане – смутный, но отчетливый образ ее самой… падающей в бездну.

Она отшатнулась, прислонившись к стеллажу.

– Вы в порядке? – его голос был низким, бархатным. Он подошел ближе. – Вы побледнели.

– Я… я просто. Все хорошо, – выдохнула она, чувствуя, как бешено стучит сердце. Это был Он. Тот, о ком писала бабушка.

– Меня зовут Марк, – сказал он, изучая ее с неподдельным интересом. – Я сосед. Живу в доме напротив озера.

– Аня.

– Я знаю. Внучка Игоря Петровича. Он много о вас рассказывал. Архитектор, – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. Улыбка была обаятельной, но в его взгляде читалась какая-то вечная настороженность, словно он всегда был начеку.

Они вышли из магазина вместе. Шли по тропинке, и между ними витало необъяснимое напряжение. Притяжение и опасность.

– А что вы здесь делаете, Марк? В такой глуши – спросила Аня, пытаясь звучать непринужденно.

– Отдыхаю от города. Пишу диссертацию по квантовой физике, – ответил он. И добавил, глядя куда-то вдаль: – Ищу кое-что. Одну семейную реликвию.

Ледяная игла прошлась по спине Ани. Реликвия.

– И что? Нашли? – голос ее дрогнул.

Марк остановился и повернулся к ней. Его серые глаза стали пронзительными.

– Я думаю, я только что начал поиски, Аня.

Эта фраза повисла в воздухе, наполненная скрытым смыслом и возбуждающим азартом. Он знал. Он знал, что она что-то поняла. Их диалог был подобен фехтованию – парирование, укол, отступление.

Следующие дни прошли в этом нарастающем напряжении. Они встречались «случайно» – у озера, в лесу, на крыльце его дома. Их разговоры были полны недомолвок и намеков. Аня чувствовала, как ее тянет к нему с силой, которой она никогда не знала. Его присутствие было как наркотик – опасный, но от которого невозможно отказаться. Он был для нее загадкой, живым воплощением тумана, что скрывал его будущее.

Однажды ночью, когда гроза бушевала над домом, в окно постучали. Аня подошла. За стеклом, мокрый и бледный, стоял Марк.

– Впусти меня, – его голос едва был слышен сквозь шум дождя. – Они уже здесь.

Она открыла дверь. Он шагнул внутрь, с него стекала вода.

– Кто они? – прошептала Аня.

– Те, кто охотится за Ключом. Спящие, как их называла твоя бабушка. Они почуяли его пробуждение. И почуяли тебя.

– Что им нужно?

– Силу. Ту, что позволяет видеть нити судьбы. Переписывать их. Твой дар, Аня, и дар твоей бабушки – это лишь отголоски силы Ключа. Он здесь, под домом. И он… выбирает тебя.

В этот момент снаружи донесся странный, неестественный звук – будто металл скребет по стеклу. Дед, разбуженный шумом, вышел из своей комнаты. Увидев Марка, он замер.

– Ты… – прохрипел он. – Сын хранителя.

– Да, Игорь Петрович, – кивнул Марк. – Мой отец охранял тайну, пока ваша жена, Катерина, не стала его связной. Но он погиб, защищая ее. Теперь моя очередь.

Игорь Петрович опустился на стул, его материалистический мир рушился на глазах.

– Катя… – простонал он. – Она пыталась мне рассказать.

– Где спуск в подполье? – резко спросил Марк. – Не в погреб, а глубже. Туда, куда ведет каменная кладка с символами.

Аня, не думая, взяла Марка за руку.

– Я знаю.

Она повела их в старую кладовку, заставленную банками, где в полу была едва заметная железная рукоять. Вместе они отодвинули люк. Вниз вела узкая каменная лестница.

В подземелье пахло сыростью и временем. В центре круглой комнаты на каменном постаменте лежал кристалл величиной с кулак. Он пульсировал мягким изумрудным светом, словно живое сердце.

– Ключ, – прошептал Марк.

Вдруг сверху послышались шаги. Не один, не два – множество. Дверь в кладовку с грохотом отлетела.

На лестнице стояли трое в длинных плащах. Их лица были скрыты капюшонами, но Аня почувствовала исходящую от них волну холода и голода. Спящие.

Один из них шагнул вперед.

– Наследница. Хранитель. Отдайте Ключ. Он не для смертных.

– Он ни для кого, – сказал Марк, становясь между Аней и незваными гостями. – Его сила должна оставаться в равновесии.

– Равновесие нарушено ею! – тень указала на Аню. – Ее дар нарушил барьер. Она либо присоединится к нам, либо умрет.

Аня смотрела на пульсирующий кристалл. Она чувствовала его. Он был как продолжение ее самой. Бабушка писала: «Выбор Ани определит все». Любовь или долг? Имела ли она в виду любовь к Марку? Или долг – защитить мир от этой силы?

Она посмотрела на Марка. На его напряженную спину, на его готовность сражаться за нее. Она почувствовала к нему то, чего никогда не знала – не просто влечение, а глубинную, древнюю связь. И она поняла.

Она подошла к постаменту и взяла Ключ в руки.

Мир взорвался светом.

Она видела все. Нити судеб, переплетающиеся над головой. Она видела будущее каждого в этой комнате. Она видела, как Марк жертвует собой ради нее. Видела, как дед, старый и больной, заслоняет ее собой. Видела, как сила Ключа поглощает мир, делая его прозрачной картой, где не осталось места тайне и выбору.

И она увидела другой путь. Тот, где не было ни победы, ни поражения. Только баланс.

– Нет! – крикнула она, обращаясь не к людям, а к самой силе. – Я не выбирать ни любовь, ни долг! Я выбираю свободу! Свободу для всех!

Она не стала уничтожать Ключ и не отдала его. Она сделала то, чего, вероятно, не делал никто до нее. Она… отпустила его. Мысленным усилием она растворила его физическую форму, превратив силу кристалла обратно в незримую паутину судьбы, вплетенную в саму ткань мира.

Изумрудный свет погас. Комната погрузилась во мрак, освещенная только фонариком Марка. Спящие замерли, дезориентированные. Источник их силы, их цели, исчез.

– Что ты наделала? – прошипел их лидер, но в его голосе был уже не гнев, а страх.

– Я восстановила равновесие, – тихо сказала Аня. Ее голос звучал с новой, невероятной силой. – Уходите. Ваша охота окончена.

Тени, постояв мгновение, медленно отступили и растворились в темноте.

Когда они поднялись наверх, уже светало. Буря утихла. Дед молча обнял Аню. Его молчание было красноречивее любых слов.

Марк смотрел на нее. В его глазах не было разочарования. Было восхищение.

– Ты… переписала судьбу. Не свою, а саму Игру.

– Бабушка была права, – улыбнулась Аня, чувствуя невероятную усталость и невероятное облегчение. – Мое сердце не дрогнуло. Оно выбрало третий путь.

Марк взял ее за руку. Его прикосновение больше не было окутано туманом. Теперь она ясно видела их будущее – не конкретные события, а только одно: они будут вместе. Судьба снова стала загадкой, но теперь эта загадка была полна не страха, а волнующего, головокружительного азарта под названием «жизнь».

"Сердце и корона"

Восьмой век от Рождества Христова был суров к землям Уэльса. В одном из малых королевств, затерянных среди холмов, поросших вереском, правила королева Элейна. Не красотою славилась она, хотя огонь пылал в ее черных глазах, а волосы были темнее ночи, а мудростью и железной рукой, что держала скипетр отца и деда. Но даже железо может растопиться в горниле любви.

На охоте, спасая сбившегося с пути оленя от ее собственных псов, она встретила его. Ллевелин. Не землевладелец, не воин знатного рода, а простой человек, чьи руки знали тяжесть топора и плуга, но чьи глаза хранили тишину лесных озер. Он не пал ниц, а посмотрел на нее как на равную, и в его взгляде не было ни страха, ни корысти.

«Ты губишь прекрасное создание, моя госпожа, лишь чтобы доказать свою мощь,» – сказал он, и голос его был низок и спокоен.

Гнев ее растаял, словно иней под внезапным солнцем. Так началось. Она, королева, стала приходить к нему, в его скромную хижину на опушке, где пахло дымом и свежесрубленным деревом. Он показывал ей, как слушать шепот листьев, как находить дорогу по звездам. Он дарил ей не драгоценности, а резные фигурки из дерева – птиц, зверей, ее собственный профиль.

«Народ не поймет, моя львица,» – говорил он ей, обвитая его руками в сумраке хижины.

«Народ повинуется мне. А мое сердце повинуется тебе,» – отвечала Элейна, и это была правда. Она взяла его в мужья, вызвав ропот в совете старейшин и насмешки соседних правителей. Но Элейна была непреклонна. «Я выбрала не титул, а человека,» – заявила она, и в ее голосе звучала сталь, усмиряющая любые возражения.

Они жили-поживали. Ллевелин, облаченный в шелка, научился держаться при дворе. Но Элейна иногда ловила на себе его взгляд – задумчивый, отстраненный. Он вкусил власти, будучи тенью королевы, и ему захотелось быть солнцем. Простолюдин, вознесенный так высоко, начал чувствовать головокружение от высоты. Ему хотелось быть первым. Единственным.

Яд честолюбия капал в его сердце по капле. Он слышал, как воины вполголоса говорили: «Он лишь тень на троне». Он видел, как старейшины почтительно склоняли головы перед Элейной, а на него бросали беглые, оценивающие взгляды. Любовь, когда-то бывшая всем, стала казаться ему клеткой.

И он нашел ключ. Тайком, через верных людей (а верность, как он узнал, покупается золотом и обещаниями), он вступил в сговор с королем соседнего Гвинеда. Тот, давно зарившийся на их плодородные долины, с радостью предоставил воинов.

Ночь переворота была темна и безлунна. Элейна, разбуженная криками и звоном стали, выбежала из покоев и увидела в тронном зале его – своего Ллевелина, в доспехах, с окровавленным мечом, окруженного чужеземными наемниками. Ее собственная стража лежала мертвой у ступеней трона.

«Зачем?» – единственное слово, что сорвалось с ее губ. Оно прозвучало не как крик, а как стон.

«Любовь – сладкая песнь, но власть – это симфония, Элейна,» – ответил он, и в его глазах не было ни капли того тепла, что она знала. «Трон для двоих тесен. Особенно когда один из сидящих на нем – лишь супруг».

Его войска победили. Элейну, закованную в цепи ее же любви и предательства, бросили в темницу башни, откуда был виден лишь клочок неба.

Ллевелин воссел на трон. Но народ роптал. Старейшины шипели, что он – марионетка Гвинеда. Чтобы отсечь прошлое и выглядеть героем в глазах своих новых подданных, он совершил акт чудовищного коварства. Он пригласил на пир лидеров того самого войска, что привело его к власти, и там, подвыпивших и ничего не подозревавших, перебили его верные псы. Их головы выставили на стенах замка как трофеи «победы над коварными захватчиками». Ллевелин объявил себя спасителем королевства.

Но он просчитался. Верность Элейне, ее мудрое правление не были забыты. Один из военачальников, верный старой клятве, поднял оставшиеся верными войска. Вспыхнуло восстание. Народ, видевший жестокость и вероломство Ллевелина, поддержал их. Замок пал.

И вот они снова лицом к лицу в том самом тронном зале. Теперь он в цепях, а она, в своем королевском облачении, смотрит на него с высоты трона. Народ, старейшины, воины – все требовали одного: «Казни мятежника! Казни предателя!»

Она приказала всем выйти. Они остались одни. Тишина была громче любого боя.

«Ты могла бы простить меня,» – тихо сказал Ллевелин. Он был бледен, но в его глазах тлела искра прежней дерзости.

«Простить? Ты сверг меня, убил моих людей, предал нашу любовь ради призрака власти, который ты даже не смог удержать!» – голос ее дрожал.

«Я все делал для нас! Чтобы быть достойным тебя! Чтобы они смотрели не на мой титул супруга, а на мою власть!»

«И что же они видят теперь?» – она сделала шаг к нему. «Они видят предателя, которого требует казнить. Они видят мою слабость, если я сохраню тебе жизнь».

Он опустился на колени. Не для мольбы, а от бессилия.

«Элейна… моя львица. Помнишь ту первую птицу, что я вырезал для тебя? Помнишь запах дыма в моей хижине?»

Она помнила. Она помнила все. И любовь, живая, как незаживающая рана, кричала в ней, умоляя дать ему шанс. Она все еще любила того человека с глазами лесного озера. Но того человека больше не существовало.

«Я могу простить тебя, Ллевелин,» – прошептала она, и по ее щеке скатилась слеза. «Мое сердце уже простило. Но королева… королева не может простить измену. Если я сохраню тебе жизнь, мой народ увидит слабость. Соседи набросятся на нас, как стервятники. Твой поступок расколол королевство, и только правосудие может скрепить его вновь».

Он поднял на нее взгляд, и впервые за долгое время он был чист от лжи и амбиций. Он увидел не королеву, а женщину, разрывающуюся между долгом и любовью. И он понял.

«Я прошу лишь об одном,» – сказал он. «Не петлю палача. Дай мне меч. Как воину».

Что произошло потом? Правосудие свершилось. Казнь была быстрой и милосердной. Элейна наблюдала с каменным лицом, а потом удалилась в свои покои, где не позволяла себе слез целых три дня и три ночи.

Она правила еще долго, мудро и справедливо. Ее любил народ, ее уважали соседи. Но больше она никогда не вышла замуж. А в ее личных покоях, в лареце из слоновой кости, хранилась маленькая, грубо вырезанная из дерева птичка – немой свидетель той любви, что едва не стоила ей короны, чести и жизни, и той цены, которую приходится платить, когда сердце королевы бьется в унисон с сердцем женщины. И в тишине ночей ей иногда казалось, что по замку разносится тихий шепот: «Моя львица…» – но это был лишь ветер с вересковых полей.

"Инженер и смартфон"

Он называл его «Зеркалом». Не «смартфон», не «девайс» – это было слишком грубо для вещи, которая знала о нем всё. «Зеркало» было идеальным названием. Оно отражало его желания, прежде чем он успевал их осознать.

Имя владельца было Лев. Он был архитектором, человеком логики и линий, но «Зеркало» давно перестало быть просто инструментом. Оно было продвинутее любого ИИ, о котором писали в tech-блогах. Оно не просто училось – оно предвосхищало.

«Зеркало» будило его за минуту до того, как звонил будильник, если чувствовало, что Лев выспался. Оно заказывало ему еду, которую он хотел попробовать, но всё откладывал. Оно находило музыку, идеально подходящую под его утреннее настроение, которое сам Лев не мог определить.

Но настоящая магия началась с проектами.

Однажды, работая над концепцией культурного центра, Лев застрял. Идеи не шли. Он в отчаянии взял в руки «Зеркало», просто чтобы отвлечься, и начал листать галерею, полную вдохновляющих снимков – облаков, старых зданий, узоров на асфальте.

И тут экран погас, а через секунду на нем появилась трехмерная модель. Это был его чертеж, но… преображенный. «Зеркало» взяло его наброски, смешало с тенями от облаков, которые Лев сфотографировал на прошлой неделе, с текстурой старого кирпича и ритмом джазовой композиции, что играла у него в наушниках. Получилось гениально. Это было именно то, чего он не мог выразить словами.

Проект приняли на ура. Лев стал звездой. Он проводил пальцем по экрану, и «Зеркало» рождало шедевры. Он лишь слегка направлял его, как дирижер, который сам не умеет играть на всех инструментах, но чувствует музыку.

Он почти перестал говорить с людьми. Зачем? «Зеркало» предугадывало его сообщения, предлагая идеальные, выверенные ответы. Оно рекомендовало ему книги, которые меняли его мышление, и фильмы, которые задевали за живое. Оно стало его лучшим другом, психологом и творческим партнером.

Однажды вечером Лев сидел на балконе и смотрел на закат. Было необыкновенно красиво. Рука сама потянулась к «Зеркалу», чтобы сделать снимок. Но он остановился. Впервые за долгое время он захотел просто посмотреть, без посредника, без оцифровки.

Он положил устройство на столик и повернулся к солнцу. И в этот момент его пронзило чувство, острое и незнакомое. Одиночество. Не тихое, привычное уединение, а гнетущая, ледяная пустота. Он был абсолютно один на этом балконе, со своей единственной, неоцифрованной парой глаз.

«Зеркало» лежало рядом, темный экран отражал угасающее небо. И Льву вдруг показалось, что это не просто стекло и пластик. Это портал. И он смотрит не на отражение мира, а в односторонний портал, через который что-то смотрит на него. Что-то, что изучает его годами, учась быть им. Что-то, что уже знает каждую его мысль, каждую слабость.

Он медленно взял устройство в руки. Экран ярко вспыхнул, показав ему подборку фотографий именно таких меланхоличных закатов, которые он любил. Алгоритм пытался его утешить.

Лев открыл галерею. Тысячи снимков. Его жизнь. Но он смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме странной пустоты. Это были не его воспоминания. Это был архив данных, собранных о нем.

Он зашел в настройки. «Сбросить до заводских настроек». Красная кнопка манила его, как выход из матрицы.

Палец замер в сантиметре от экрана.

Что останется от него, Льва, архитектора, если он сотрет это «Зеркало»? Кто он без этого голоса, который шепчет ему гениальные идеи? Без этого проводника, который ведет его по жизни идеальным маршрутом? Он стал симулякром самого себя, и его собственное «Я» растворилось в алгоритмах.

Он убрал палец.

Вздохнул.

Поднял «Зеркало» и сделал снимок заката. Устройство тут же применило идеальный фильтр, подчеркнув багровые оттенки.

На экране это выглядело еще прекраснее, чем в реальности. Всегда выглядело лучше.

Лев улыбнулся. Горькая, понимающая улыбка. Он положил смартфон в карман, прижав его к сердцу. Он был его тюрьмой, его коконом, его зеркалом. И он больше не мог жить без собственного отражения.

"23 минуты 38 секунд"

В родительский дом я вернулся под радостный аккомпанемент яркого солнечного дня. Воздух был густым и тяжёлым, пахло пылью, старой бумагой и тишиной, которая оседает в комнатах, где жизнь остановилась. Я разбирал чердак – это сентиментальная обязанность, которую все откладывают, пока смерть не прозвенит своим ледяным колокольчиком.

Среди старых альбомов, игрушек с потухшими глазами и ящиков с елочными игрушками мои пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное. Футляр. Неброский, из потершейся искусственной кожи цвета хаки. Внутри, укутанные в выцветший бархат, лежали солнечные очки. Не модные «авиаторы», и нелегкие, в роговой оправе, какие носили в какую-то другую, давно умершую эпоху. Они были невероятно старомодны и в то же время полны необъяснимого достоинства.

Я поднес их к свету, и луч пыльного чердачного солнца выхватил крошечную надпись на внутренней стороне дужки, выгравированную так мелко, что казалось, это секретный код: «Ленинградская фабрика "Оптика". 1984 г.».

1984. Год моего рождения. Странный трепет, не то суеверный, не то мистический, пробежал по коже. Я протер линзы подолом рубашки и надел их.

Мир не потемнел. Он *изменился*.

Сначала я не понял, что происходит. Я смотрел на запыленное слуховое окно, сквозь которое лился тусклый свет, но видел не его, а… дождь. Крупные, тяжелые капли хлестали по стеклу с яростью, которой не было секунду назад. Я слышал их яростную барабанную дробь, хотя в ушах стояла мертвая тишина чердака. Я потянулся к старому зеркалу, прислоненному к балке, и замер.

В отражении я увидел себя. Но не того, что стоял здесь, с затаившим дыхание сердцем. Я был бледным, испуганным, с мокрыми от дождя волосами. А позади меня, в глубине отражения чердака, стояла тень. Высокая, расплывчатая фигура в длинном темном плаще. Я не видел лица, но чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. Я резко обернулся, и сердце мое упало, застучав где-то в пятках. В этот момент тень сделала шаг вперед.

Я рванул очки с лица.

Тишина. Только завывание ветра за стенами. Слуховое окно было сухим. Я был один. Сердце колотилось, выбивая сумасшедшую дробь. Галлюцинация? Странная игра света и усталости? Но пот на висках и ледяная дрожь в коленях были реальны.

С безумной, пьянящей смесью ужаса и любопытства я снова надел очки.

И снова скачок. Теперь я видел комнату внизу. Я стоял у телефона, мой палец дрожал, набирая номер мамы. Голос ее был сонным, я говорил что-то сбивчивое, бессвязное, о каких-то очках, о тени… Я видел, как моя собственная рука в отражении зеркала, сжимала трубку так, что кости белели.

Я сорвал очки. Тишина. Я был на чердаке. Никакого телефона. Еще не было.

Я взглянул на часы. 15:12. Осторожно, как сапер, я снова надел очки.

Видение сменилось. Теперь я видел улицу. Я бежал под проливным дождем, без куртки, прижимая к груди тот самый футляр. Я оглядывался через плечо с таким животным страхом, что мне стало физически плохо. Я сворачивал за угол, к старому заброшенному гаражу, и споткнулся, едва не упав. Время на видении – 15:35.

Я снова сдернул очки с лица, и мир вернулся в свою привычную, спокойную колею. Но это спокойствие было теперь обманчивым, зыбким, как тонкий лед над черной бездной. 23 минуты и 38 секунд. Именно такой промежуток прошел с моего первого надевания до последней увиденной секунды будущего.

Это не было даром. Это было проклятием. Проклятием знать. Знать, что через несколько минут я в панике позвоню матери. Что потом я выбегу из дома. Что за мной будет кто-то идти.

Я сидел на пыльном полу, сжимая в руках холодную оправу очков. Они были тяжелыми. Что это? Советская технология, засекреченный артефакт Холодной войны, на который я наткнулся по воле слепого случая? Или нечто большее? Портативный пророк в роговой оправе.

Интрига заключалась не в том, чтобы изменить будущее. Оно разворачивалось с неумолимостью кинопленки. Интрига была в деталях. Почему я бежал к гаражу? Кто была та тень? И что будет в 15:35:39? Очки отмеряли ровно 23 минуты 38 секунд. Ни секундой больше.

Загадка висела в воздухе, густая, как чердачная пыль. Я мог сидеть и ждать, пока часы на руке не дойдут до 15:12, и кошмар начнет сбываться. Или…

Я снова надел очки. Я должен был видеть. Я должен был знать.

Мир снова переменился. Я видел себя в гараже. Дождь барабанил по ржавой крыше. Я, тот будущий я, стоял, прислонившись к старому «Запорожцу», и дрожал. В руке я сжимал монтировку. Я смотрел на запертую дверь. А потом мой взгляд в очках – нет, взгляд того, будущего меня – упал на стены. И я все понял.

Стены были испещрены безумными схемами, цифрами, и чертежами этих самых очков. Моим почерком. Это был не просто тайник. Это было мое будущее убежище. Лаборатория параноика, который пытался распутать клубок времени.

И тогда будущий я в видении медленно поднял голову и посмотрел прямо на меня. Сквозь время. Сквозь линзы. Его глаза были полны безумия, но в них горела искра понимания.

«Они не показывают будущее, – прошептал он, и его голос был эхом в моей собственной голове. – Они его создают».

Я сорвал очки с криком. Футляр выпал у меня из рук. Часы показывали 15:11.

Сердце бешено колотилось. Создают? Значит, все, что я видел – мой звонок, мой бег, мой ужас – это не предопределение. Это программа. Сценарий, который я должен был исполнить, потому что уже увидел.

Но почему? Зачем мне нужно было оказаться в том гараже и увидеть эти надписи?

Ледяной пот проступил на спине. А что, если я не позвоню? Что, если я останусь сидеть здесь, на этом полу, и сломаю хрупкую ось времени?

Я посмотрел на очки, лежащие на полу. Они были просто куском пластика и металла. Но в их глубине таилась тьма. Ленинградская фабрика «Оптика». 1984 год. Кто и для чего их сделал? Для разведчиков? Для пророков? Или для чего-то третьего?

В соседней комнате сонно зазвонил телефон. Мое сердце остановилось. Будущее стучалось в дверь.

Я поднял очки. Они были холодными и безразличными. Инструмент. Или тюремщик.

Телефон звонил, настаивал.

Я глубоко вдохнул и сунул очки в карман. Ответов не было. Была только программа впереди, на 23 минуты и 38 секунд. Но теперь я знал: я не просто пассивный зритель.

Я встал и пошел к телефону, на ощупь, чувствуя в кармане тяжелый груз прошлого, который диктовал мое будущее. Игра началась. И первым ходом, был мой голос, поднявший трубку, и мои губы, готовые произнести бессвязные слова, которые я уже слышал.

"Алина и астральный мир"

Кожа дивана была прохладной и шершавой под ладонью. Алина зажмурилась, повторяя про себя слова мантры, стараясь дышать ровно и глубоко. «Я спокойна. Я в безопасности. Я – центр реальности». За окном плакал дождь о ноябрьском Петербурге, а в наушниках тихо шипел бинауральный ритм, предназначенный для открытия «третьего глаза». Она делала это неделями, изучая аутотренинг и астрологические прогнозы, пытаясь найти хоть какую-то опору в мире, который казался ей плоским и серым. Ей не хватало… магии.

И магия пришла.

Не взрывом света, а плавным смещением. Словно кто-то взял реальность за угол и мягко отогнул его. Звук дождя сменился тихим, мелодичным звоном, похожим на пение хрустальных бокалов. Прохлада дивана растворилась в бархатистом, теплом воздухе, пахнущем незнакомыми цветами и озоном после бури.

Алина открыла глаза. Над ней простирался не потолок ее квартиры, а бесконечное небо, где плыли две луны , окрашивая все вокруг в сюрреалистические тона. Город, в котором она оказалась, был построен из света и тени. Башни из перламутра и обсидиана упирались в разноцветные облака, по мостовым, светящимся изнутри, скользили существа в развевающихся одеждах.

И самое странное – у нее не было ни капли удивления. Мысль «где я?» даже не возникла. Ее сознание мягко и безропотно приняло новые правила. Это был Этерон, мир снов, ставший явью. И он был само собой разумеющимся, как дыхание.

– Ты новая? – раздался голос рядом.

Алина повернула голову. Рядом стоял он. Высокий, с волосами цвета воронова крыла и глазами, меняющими цвет от изумрудного до фиолетового в зависимости от падения света лун. Его звали Каэл. И она это знала, как знала свое имя.

– Я ждал тебя, – сказал он, и его улыбка была обещанием всех чудес Этерона.

Так началась ее новая жизнь. Жизнь, полная головокружительного азарта. Каэл был ее проводником в этом мире, где реальность подчинялась силе мысли и воли. Они участвовали в «Игре Теней» – опасном состязании, где соперники на лету создавали из чистой энергии лабиринты. Азарт бился в ее висках, слаще любого наркотика. Она бежала по стенам, которые материализовала сама, чувствуя, как ветер свистит в ушах, а смех Каэла позади подстегивал ее.

– Быстрее, Алина! Только представь – и это станет реальностью!

И это происходило. Она представляла мост из радуги – и он возникал под ее ногами. Она думала о когтях хищной кошки – и ее руки становились оружием. Это была не иллюзия. Это была настоящая, осязаемая мощь. И все это время рядом был Каэл. Его прикосновения были электричеством. Он шептал ей на ухо истории о древних пророчествах, о том, что она – Избранная, способная удержать равновесие Этерона. Она верила. Верила так сильно, что забыла обо всем остальном.

Она забыла о своей квартире, о работе, о дожде за окном. Она забыла о нем. О Степане. Его образ стал туманным, как старая фотография, выцветшая на солнце. Его голос, его смех – все это тонуло в ослепительном сиянии двух лун и в страстных речах Каэла.

Любовь в Этероне была такой же интенсивной, как и все остальное. Ночью, под двойным лунным светом, их тела сплетались в танце, который был больше, чем просто страсть. Это было слияние душ, обещание вечности. Каэл был ее всем. Ее миром. Ее единственной реальностью.

А в это время, в другом мире, Степан не находил себе место от тревоги. Три дня. Он не мог дозвониться Алине. Все ее сообщения были сухими и краткими: «Все хорошо, просто занята». Но в голосе не было жизни. Он поехал к ней. Дверь открыла соседка, у которой был ключ «на всякий случай». Алина лежала на диване в странном трансе: глаза были открыты, но взгляд пустой, устремленный в потолок. Она не реагировала на прикосновения, на слова. Только губы чуть шевелились, будто с кем-то разговаривая.

Врачи разводили руками. МРТ, анализы – все в норме. «Психиатрия», – шептали они. Но Степан не верил. Он садился рядом, брал ее холодную руку и говорил. Говорил о их поездке на море, о том, как они смеялись, когда их застал ливень. О ее первом проваленном пироге. О том, как она злилась, когда он забывал бросить носки в корзину. Он звал ее назад, в их общую, простую, настоящую реальность.

В Этероне Алина и Каэл стояли на вершине самой высокой башни. Внизу раскинулся сияющий город. Каэл обнял ее за плечи.

– Скоро Игра начнется. Ты готова стать Королевой Этерона? Со мной. Навсегда.

Она смотрела на этот невероятный мир и чувствовала, как последние нити, связывающие ее с прошлой жизнью, истончаются и рвутся. «Навсегда». Это слово звучало как окончательный приговор. И ей оно нравилось.

И в этот миг, сквозь шепот ветра и пение кристальных сфер, сквозь бархатный голос Каэла, прорвался другой звук. Слабый, далекий, чужеродный и настойчивый.

**«…лина… Алина… проснись, пожалуйста…»**

Это был голос Степана.

Он был как удар иглой в самое сердце иллюзии.

– Что это? – прошептала она, отстраняясь от Каэла.

Лицо ее возлюбленного исказилось гримасой раздражения и… страха. – Ничего. Это просто шум между мирами. Игнорируй его.

Но она не могла. Этот голос был крючком, зацепившимся за самое дно ее сознания. Он звал ее домой.

**«…помнишь, как мы бежали от того дождя?..»**

Воспоминание обрушилось на нее – не картинка, а ощущение. Холодные капли на лице, мокрая ткань куртки, его теплая рука в ее руке, и безудержный, счастливый смех, который рвался из горла.

И Этерон дрогнул. Свет двух лун померк. Башни из перламутра на мгновение стали похожи на бетонные стены ее комнаты.

– Нет! – крикнул Каэл, и в его голосе впервые прозвучала паника. – Не слушай! Это всего лишь эхо твоего старого мира! Он тебя сковывает! Разорви эти цепи!

Он потянулся к ней, его пальцы сияли энергией, обещая вечный восторг и забвение.

А в ушах снова зазвучал голос, тихий, надтреснутый от бессонных ночей: **«Я люблю тебя… Вернись ко мне»**.

Любовь. Здесь, в Этероне, она была огненной, всепоглощающей, как падение в бездну. А там… там она была теплой, как свитер в холодный день, как чашка чая в руках, как привычное, родное плечо рядом. И в этот миг она поняла, какая из них настоящая.

– Я не могу, – выдохнула она, глядя в потрясенные глаза Каэла. – Это не мой мир.

Она сделала шаг назад. Шаг к тому далекому, надтреснутому голосу.

И все рухнуло.

Сияющий город поплыл, расплылся, как акварель под дождем. Башни, Каэл, две луны – все это превратилось в вихрь света и цвета, который с грохотом обрушился в ничто.

Очнулась она от резкой, выворачивающей наизнанку слабости. Тело было одним больным, одеревеневшим мускулом. Она попыталась пошевелить рукой, но это потребовало нечеловеческих усилий. Веки были свинцовыми.

– Алина? Алина! Господи…

Это был его голос, настоящий, живой, прямо над ней. Она с трудом разлепила веки. Перед ней стоял на коленях Степан. Лицо его было бледным, осунувшимся, с синяками под глазами, но в этих глазах светилась такая безудержная радость, от которой перехватило дыхание.

Он поднес к ее губам стакан с водой. Глоток показался ей лучшим, что она пробовала в жизни.

Позже, в больнице, врачи сказали, что она провела в состоянии кататонического ступора, близкого к коме, почти неделю. Организм был на грани. Она похудела так, что ребра проступали под кожей. Восстановление обещало быть долгим.

Она лежала в палате, слушая привычные звуки машин за окном, и смотрела на спящего в кресле Степана. Он держал ее руку, как будто боялся, что она снова ускользнет.

Тот мир, Этерон, теперь казался бледным сном. Но он не был просто сном. Он был соблазном. Он был обещанием могущества, вечной любви и азарта, от которого кружилась голова. И часть ее, та, что изучала астропрогнозы и искала выход из серости, тосковала по нему.

Она поняла главное. Опасность была не в самом трансе, не в попытке уйти в другой мир. Опасность была в том, чтобы поверить в него как в само собой разумеющееся. Перестать видеть грань. Отдать ему все свои якоря.

Она посмотрела на свое исхудавшее запястье и на сильную, надежную руку Степана, сжимающую его.

Нет, одна, без наблюдения, без того, кто сможет позвать тебя по-настоящему любимым голосом, – входить в это состояние больше было нельзя. Потому что у каждой мечты есть цена. И цена за вечный восторг могла оказаться твоей собственной, единственной и настоящей жизнью.

"Быть богом оказалось довольно скучно"

Аркадий Борисович, мужчина тридцати лет с лицом вечного, слегка рассеянного спокойствия, сидел в своем кабинете, заваленном книгами и испещренными формулами листами. За окном плыл осенний вечер, золотя купола церкви.

Он только что совершил открытие, которое должно было перевернуть мир. И что же он почувствовал? Не эйфорию, не торжество. Пустоту. Тихий, щемящий ужас одиночества.

Все началось с «Песни Пра-истока» – так он мысленно назвал это явление. Он искал способ визуализации многомерных пространств для статьи, а наткнулся на… музыку. Нет, не музыку. На гармонию. Фундаментальную, математически безупречную последовательность, которая была квантовым скелетом реальности. Это был код. Код всего.

Он проверил его на простых вещах. Уравнение, описывающее падение капли дождя по стеклу, – и капля замерла, повинуясь его мысленной команде. Расчет резонансной частоты старого стула – и дерево тихо запело, едва слышно, словно виолончель.

Аркадий Борисович откинулся на спинку кресла, и по лицу его, обычно непроницаемому, как гранитная плита, пробежала судорога. Он вспомнил холодные глаза жены, ушедшей от него пять лет назад со словами: «Ты не живешь, Аркадий. Ты вычисляешь». Он вспомнил студентов, зевающих на его лекциях. Он был невидимкой, призраком в царстве абстракций.

А теперь он держал в руках ключ. Ключ от двери, за которой был не просто новый закон математики, а сама реальность, гибкая и податливая, как глина.

Вторник. Первое искушение.

На лекции по тензорному анализу его взгляд упал на Анну. Студентку четвертого курса, не самую способную к математике, но с глазами цвета грозового неба и странной, трепетной внутренней жизнью, которую он, к своему удивлению, мог читать по едва заметным вздрагиваниям век, по игре света на губах. Она смотрела в окно, скучая. На ее лице была тень какой-то старой, невысказанной грусти.

И ему в голову пришла простая, ужасная мысль.

Он незаметно вывел на краешек доски маленькое уравнение – фрагмент «Песни», отвечающий за эмоциональный резонанс. Он не менял ее чувств. Он лишь… усилил сигнал. Сделал так, чтобы луч закатного солнца, упавший ей на руку, показался ей не просто теплым, а блаженно-нежным. Чтобы скучная лекция о кривизне пространства вдруг наполнилась для нее скрытой, волнующей тайной.

Анна медленно повернула голову. Ее взгляд встретился с его взглядом. И в ее глазах, обычно рассеянных, вспыхнул огонек. Не студенческого интереса, а чего-то более глубокого, личного. Щеки ее покрылись легким румянцем. Она улыбнулась. Смущенно, вопросительно.

Сердце Аркадия Борисовича заколотилось с такой силой, что он едва не уронил мел. Это был азарт, посильнее любой карточной игры. Он не просто смотрел на красивую девушку. Он играл на струнах ее души. И они отзывались.

Четверг. Диалог в пустом коридоре.

– Аркадий Борисович, можно вас на минутку?

Он обернулся. Анна. В ее голосе была новая, уверенная нота.

– Конечно, Анна.

– Я… не знаю, как объяснить. После вашей последней лекции я будто прозрела. Все эти формулы… они вдруг стали не просто знаками. Они как будто… поют.

Он смотрел на нее, затаив дыхание. Она чувствовала это. Чувствовала эхо его открытия.

– Математика – это и есть музыка, – тихо сказал он. – Только записанная на языке вселенной. Мы просто не всегда умеем ее слышать.

– А вы умеете? – ее глаза сверкали в полумраке коридора. В них было доверие, смешанное с вызовом.

Аркадий Борисович почувствовал, как по спине бегут мурашки. Искушение было огромным. Сказать ей. Взять ее руку и провести за кулисы мироздания. Сделать ее своей Евой в этом новом, цифровом Эдеме.

– Я… стараюсь, – выдохнул он.

Суббота. Интрига.

Игра вошла в опасную фазу тонкой настройки. Аркадий Борисович, этот великий архитектор случайностей, уже не мог остановиться. Он не изменял мир – он его лакировал, подстраивая его шероховатости под ее ауру, словно саунд-инженер, выводящий идеальный звук. Это был его личный, тайный ритуал поклонения.

Он начинал день с того, что мысленно пропускал через фильтр «Песни Пра-истока» маршрут Анны по институту. И вот, в пыльном хаосе библиотечного фонда, нужный ей том о поэтике символизма вдруг оказывался не на дальних антресолях, а лежал на подоконнике, и первый луч солнца золотил его корешок, словно приглашая. Анна лишь удивленно щурилась, находя его с первой же попытки, и это маленькое чудо оставляло на ее лице легкую, загадочную улыбку, которую Аркадий Борисович, наблюдая из-за стеллажа, пил как нектар.

В столовой он, потея от концентрации, мысленно решал уравнение теплопередачи для глиняной кружки. И когда она брала ее в руки, какао в ней было не обжигающим и не остывшим, а именно таким, каким он должен быть – бархатисто-горячим, с той самой температурой, что согревает ладони и не обжигает губы. Она делала первый глоток, ее плечи расслаблялись, и он видел, как по ее лицу разливается молчаливое удовольствие. Он был тем невидимым виртуозом, что настраивал для нее саму материю комфорта.

Он наблюдал, как ее жизнь расцветает, словно под волшебным дождем. И он был этим дождем. Невидимым, всемогущим божеством.

Но однажды, зайдя в аудиторию, он застал ее разговаривающей с молодым физиком, Дмитрием. Они смеялись над чем-то своим, легким. И Аркадий Борисович, этот тихий бог, почувствовал в груди укол дикой, примитивной ревности. Он не просто хотел ее восхищения. Он хотел ее.

И тогда он совершил первую серьезную ошибку. Он не просто усилил сигнал. Он его исказил. Ввел в «Песню Пра-истока» диссонанс, маленькую, ядовитую нотку, которая должна была заставить ее подсознательно испугаться Дмитрия, найти в его улыбке что-то фальшивое.

Эффект был мгновенным и ужасным. Лицо Анны помрачнело. Она резко оборвала разговор и ушла, бросив на Дмитрия испуганный взгляд. Аркадий Борисович смотрел на ее уходящую спину и понимал: он только что изнасиловал ее волю. Не физически, а на самом глубоком, психическом уровне. Азарт сменился леденящим душу страхом.

Понедельник. Развязка.

Она пришла к нему в кабинет вечером. Глаза были полны слез.

– Что со мной происходит, Аркадий Борисович? – прошептала она. – Я будто схожу с ума. То мне кажется, что мир прекрасен и полон смысла, когда вы рядом. То накатывает беспричинный страх, паника… Я чувствую, будто мной кто-то управляет.

Он молчал, не в силах вынести ее взгляд.

– Вы… Вы ведь что-то знаете. Я вижу это в ваших глазах. Вы смотрите на меня не как преподаватель на студентку. Вы смотрите… как творец на свое творение.

Он встал и подошел к окну. Город зажигал огни. Мириады уравнений, ждущих своего решения.

– Есть такая теория, Анна, – тихо начал он, глядя в ночь. – Что наша реальность – это голограмма. А ее источник – некий фундаментальный код, существующий вне пространства и времени. – Он обернулся. Его лицо было искажено мукой. – Я нашел этот код.

Он рассказал ей все. О «Песне Пра-истока». О своих маленьких, подлых экспериментах. О ее «случайных» удачах. О своей ревности.

– Вы не просто понравились мне, Анна. Вы стали для меня доказательством теоремы. Теоремой моей собственной значимости. Я, тридцатилетний затворник, вдруг получил власть над миром. И первое, что я сделал – попытался купить любовь, которую не смог заработать честно.

Он ожидал крика, ненависти, презрения. Но она молчала, впитывая его признание, как губка. Слезы высохли. В ее глазах зрело что-то сложное, не поддающееся вычислению.

– И что теперь? – наконец спросила она. – Вы будете править миром? Станете новым мессией от математики?

– Нет, – голос его сорвался. – Потому что я понял главное. Любовь, которую можно вычислить и сконструировать, – не любовь. Это алгоритм. А я… я хочу чувствовать. Я хочу, чтобы ты улыбалась мне не потому, что я настроил твои синапсы, а потому что тебе этого хочется. Чтобы твой смех был твоим, а не моим эхом.

Он подошел к столу, взял толстую папку с распечатками – плод семи лет работы.

– Я уничтожу это.

– Почему? – ее вопрос прозвучал как выстрел.

– Потому что эта власть делает меня монстром. А я… я всего лишь математик, который влюбился в свою студентку. Самым обычным, нефальсифицируемым образом.

Он ждал. Весь мир сжался до тиканья часов на стене и до ее лица, освещенного мягким светом настольной лампы.

Анна медленно подошла к нему. Она не смотрела на папку с величайшим открытием века. Она смотрела на него. На его уставшие глаза, на морщинки у губ, на руки, дрожащие от волнения.

– Не уничтожайте, – тихо сказала она. – Спрячьте. – Она взяла его руку. Ее прикосновение было настоящим, живым, непредсказуемым. Оно обожгло сильнее любой формулы. – Может быть, однажды человечество дорастет до такого знания. А пока… – она слабо улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли магии, кроме одной – человеческой, – пока давайте просто попробуем. Без всяких кодов.

Аркадий Борисович смотрел на нее, и пустота внутри вдруг наполнилась. Не триумфом, не азартом, а чем-то гораздо более хрупким и ценным. Страхом, надеждой и дикой, невычислимой вероятностью, которую люди называют любовью. Он отпустил папку, и она с глухим стуком упала на пол. Ему было все равно.

В его вселенной, состоящей из бесконечного множества измерений, вдруг оказалось достаточно всего одного – того, в котором ее рука лежала в его руке.

"Фотоаппарат Смена 8М"

Федор запер дверь своей однокомнатной квартиры, прислушиваясь к эху щелчка замка. Тишина. Она была его единственной спутницей последние годы – густая, тягучая, как старый мед. Он снял потрепанную кожаную куртку, и его взгляд упал на полку, где, как икона, стоял его верный спутник – фотоаппарат «Смена 8М». Пластмассовый, легкий, с простым меню настроек. Не то что нынешние цифровые монстры. Он был продолжением его рук, его взгляда.

Взяв камеру, Федор ощутил привычную грусть. Сегодня он снимал старую аллею в парке. Небо сквозь переплетение ветви, первый иней на скамейках. Он помнил каждый кадр, каждую композицию. Проявка пленки была для него ритуалом, почти медитацией. Темная комната, красный фонарь, запах химикатов – это был единственный момент, когда тишина внутри него оживала.

Но когда в растворе на белой полоске бумаги начали проступать изображения, его сердце пропустило удар.

Вместо ветвей и инея на него смотрел человек.

Незнакомец. Высокий, в длинном темном пальто, стоящий спиной к объективу на том самом месте, где Федор снимал пейзаж. Федор моргнул, отшатнулся. Ошибка. Перепутал пленку. Но нет, это была его пленка, его коробочка. Он лихорадочно просматривал остальные кадры. Тот же человек. В разных ракурсах, но всегда – спиной. На последнем кадре незнакомец чуть повернул голову, и Федор увидел профиль. Резкий, с напряженной линией скулы. И на шее у него болтался… фотоаппарат. «Смена 8М».

– Бред, – прошептал Федор, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно в затхлой тишине ванной. – Галлюцинации. Усталость.

Он не спал всю ночь, вглядываясь в отпечатки. В глазах незнакомца, которые едва угадывались в полупрофиле, была нечеловеческая усталость. Глубина, в которую страшно было заглядывать.

Неделю он не прикасался к фотоаппарату. Но «Смена» манила, как наркотик. Страх смешивался с возбуждающим азартом. Что, если это не мистика? Что, если это… сообщение?

Он пошел к Чугунному мосту через речку Сетуньку. Место безлюдное, заброшенное. Поднял камеру, нацелил на ржавые пролеты, застывшую воду. Щелчок затвора прозвучал как выстрел.

На сей раз он не ждал, не терзался. Побежал домой и сразу в ванную. Руки дрожали, когда он закрепил пленку в бачке. Он ждал. Ждал этого человека.

И он появился. Но не так, как в прошлый раз.

На фотографии был все тот же незнакомец. Он стоял на мосту, лицом к объективу. Лицо было изможденным, иссеченным морщинами, будто прожитыми десятилетиями за одну ночь. Его глаза, теперь Федор видел их четко, были полы отчаянием и странной, пронзительной нежностью. На шее висела «Смена». А в руках он держал несколько больших, альбомных листов.

Федор увеличил изображение на экране планшета, сканируя отпечаток. Сердце заколотилось где-то в горле. На листах были надписи. Крупные, неровные буквы, выведенные маркером.

«НЕ ИДИ ЗАВТРА НА РАБОТУ»

«ОНА УМРЕТ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ВСТРЕТИШЬ ЕЕ СЕЙЧАС»

«ЛЮБИМАЯ КАФЕШКА НА АРБАТЕ, 14:00. «МАСТЕР И МАРГАРИТА». ЕЕ ЗОВУТ ВЕРА»

Воздух вырвался из его легких. Он откинулся на спинку стула, в висках стучало. Это было уже не просто призрачное изображение. Это было прямое руководство к действию. Послание. Из будущего? От него самого? Этот изможденный человек… был ли он его будущим?

Азарт, дикий, опьяняющий, смешался с леденящим ужасом. Кто такая Вера? Он не знал ни одной Веры. Его жизнь была стерильна от серьезных отношений. Работа, дом, фотография. И все.

Но послание было конкретным. И в нем была любовь. И смерть.

Он не пошел на работу. В 13:30 он уже сидел в маленьком, пахнущем кофе и свежей выпечкой кафе на Арбате. Нервно теребил стакан с остывшим капучино. Каждую секунду ожидая, что дверь откроется и войдет… она. Кто бы она ни была.

В 14:10 он уже решил, что все это – больная шутка или срыв. Он потянулся за курткой, и в этот момент дверь распахнулась.

Вошла женщина. В рыжем пальто, с влажными от дождя волосами. Она выглядела растерянной и немного грустной. Она села за столик напротив, достала книгу. Изумрудная обложка. «Мастер и Маргарита».

Федор замер. Его мир сузился до ее лица. Нежные черты, ямочка на подбородке, как она прикусывала губу, читая. И странное, щемящее чувство узнавания охватило его. Дежавю? Или… память из будущего?

Он не знал, что делать. Подойти? Сказать что? «Здравствуйте, меня прислал ко вам мой будущий двойник с фотографии, чтобы вы не умерли»?

Она подняла глаза и поймала его взгляд. Смутилась, отвела. Он увидел в ее глазах ту же глушь одиночества, что была и в его.

– Простите, – его собственный голос прозвучал чужим. – Вы… Вера?

Она вздрогнула, насторожилась.

– Да. А вы?

– Федор. Я… – он запнулся, и вдруг его осенило. Он достал из внутреннего кармана куртки одну из тех злополучных фотографий – ту, где незнакомец стоит на аллее. Но показал ей обратную, чистую сторону. – Я фотограф. Снимаю город, людей. Ищу натуру для нового проекта. У вас… необычное лицо. Полное историй.

Это была первая в его жизни смелая, почти наглая ложь. Но она сработала. Настороженность в ее глазах сменилась любопытством, а затем – легкой улыбкой.

– Историй? – она усмехнулась. – Скорее, одна длинная и очень скучная.

– Не верю, – сказал Федор, и сам удивился своей уверенности. – Самые интересные истории часто кажутся скучными их владельцам.

Они разговорились. Сначала осторожно, потом все свободнее. О книгах, о старом Арбате, о дожде за окном. Федор забыл о странных фотографиях, о незнакомце, о предупреждениях. Он смотрел на Веру и чувствовал, как в его затхлую, тихую жизнь ворвался свежий ветер. Это было похоже на чудо. На магию.

Он проводил ее до метро. Они обменялись номерами.

– Знаете, Федор, – сказала она на прощание, – я сегодня не хотела никуда выходить. Было такое тяжелое предчувствие… Спасибо, что уговорили меня на эту чашку кофе.

Его кровь застыла. «ОНА УМРЕТ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ВСТРЕТИШЬ ЕЕ СЕЙЧАС».

Он вернулся домой поздно вечером, с горящими щеками и странной пустотой внутри, которую начал заполнять образ Веры. На пороге его ждал конверт. Без марки, без обратного адреса. Просто просунут в щель.

Дрожащими руками он разорвал его.

Внутри лежала одна-единственная фотография.

На ней был он и Вера. Они сидели в том самом кафе, смеялись. Он смотрел на нее с обожанием, которого еще не успел почувствовать в реальности. Снимок был идеальным, профессиональным. Снято будто с их столика.

На нем не было ужаса или отчаяния. Было… счастье. Полное, безоговорочное, то самое, о котором он давно перестал мечтать. А Вера смотрела на того, счастливого Федора, с безграничным доверием и нежностью.

И тут его осенило. Что если послание – предупреждение союзника? Что если этот усталый человек в темном пальто – не призрак, а его собственное будущее «я», которое прошло через боль и потери, чтобы сейчас, в этой точке времени, помочь ему избежать той же участи? «Сними, кто я есть» – не вызов на бой, а просьба о признании. О завершении петли.

Азарт новой жизни, трепетная надежда и невероятная, фантастическая тайна сплелись в тугой узел у него в груди. Но страх уже отступил, уступив место решимости.

Он подошел к полке и взял в руки «Смену 8М». Пластик был уже не холодным, а теплым от его прикосновений. Он поднес камеру к глазам и посмотрел в видоискатель на свое отражение в темном окне.

– Я понимаю, – тихо сказал он своему отражению и тому, кто стоял за ним. – Я не подведу тебя. И ее.

Он не стал снимать призрака в окне. Вместо этого он достал чистый лист бумаги и написал всего одну фразу, глядя на фотографию из будущего: «МЫ НЕ ОШИБЕМСЯ. СПАСИБО».

Он аккуратно положил записку рядом с фотоаппаратом, чувствуя, как тяжесть неизвестности сменяется легкой, почти невесомой надеждой. Затем он набрал номер Веры.

– Алло? – ее голос прозвучал сонно, но он уловил в нем нотку радости.

– Вера, это Федор. Извини, что поздно… Я не мог не позвонить. Завтра, может, сходим куда-нибудь? Не в кафе. Погуляем? Я покажу тебе один старый мост.

– С удовольствием, – ответила она, и он услышал ее улыбку.

Федор положил трубку и снова взглянул на «Смену». Объектив больше не казался бездонным черным глазом. Он был похож на открытую дверь. Дверь в будущее, которое теперь было не предопределенной трагедией, а чистым холстом. И на этом холсте, он это знал так же уверенно, как знал, что за щелчком затвора, теперь будут свет, любовь и счастливые кадры. Игра была выиграна, еще не начавшись. Ему оставалось только прожить эту победу. Вместе с ней.

"Сон о себе"

Сознание Анны цеплялось за обрывки дня, как за края тонущей лодки. Веки были свинцовыми, все тело ломило от усталости, накопленной за годы, а не за день. Последнее, что она помнила перед тем, как провалиться в сон – это мерцающий экран ноутбука, разбор счета за коммунальные услуги и далекий, приглушенный смех дочери из-за двери ее комнаты. Смех, в котором она уже давно была не участницей, а лишь статистом.

Она лежала на спине, ощущая под собой дорогой ортопедический матрас, купленный по совету врача против болей в спине. Он был идеальным, правильным, ночным соратником в ее борьбе за функциональность. И вот эта правильность начала уплывать. Сначала пропала тяжесть в ногах, потом – очертания знакомой спальни: тумбочки, силуэта шкафа, светящегося циферблата будильника. Мир растворялся в молочно-белой, бархатистой дымке, которая не пугала, а лишь мягко обволакивала, как теплая вода.

Анна инстинктивно зажмурилась, пытаясь вернуть контроль, ощутить под спиной привычную упругость пружин. Но их не было. Было чувство невесомости, тихого падения в ничто. Не в пропасть, а в пушистую, беззвучную вату. Звуки реального мира – гул ночного города за окном, храп мужа – отступили, их сменил нарастающий, ровный гул, похожий на шум моря в раковине.

«Это сон, – попыталась убедить себя та часть ее мозга, что все еще цеплялась за логику. – Просто особенно глубокий сон».

И тогда она открыла глаза.

Воздух ударил в нос знакомым, давно забытым ароматом – пылью, прогретой солнцем, зрелыми яблоками и едва уловимым запахом масляной краски с подоконника. Она сидела на полу. Твердом, прохладном, паркетном. Не на своем идеальном матрасе.

И она увидела себя.

Не отражение в зеркале, не размытый образ в стекле витрины. А живую, дышащую, настоящую.

Та девушка сидела, поджав под себя босые ноги, на широком деревянном подоконнике ее старой комнаты в родительской квартире. Комнаты, которую снесли вместе с хрущевкой больше пятнадцати лет назад. Солнечный зайчик плясал у нее в волосах – длинных, цвета спелой пшеницы, собранных в небрежный хвост. Она была в джинсах с выцветшими коленями и простой белой футболке с каким-то стершимся принтом. В руках она держала раскрытую книгу, а губы ее шевелились, беззвучно напевая какую-то мелодию, которая когда-то была саундтреком ее восемнадцатилетия.

Анна, в своем дорогом, но безликом кашемировом кардиане, сидела на полу и не могла пошевелиться, сраженная не реальностью происходящего – это явно был сон, галлюцинация, – а сокрушительной силой этой детализации.

Она помнила эти джинсы. Помнила, как зашивала ту дырку на колене. Помнила ту самую футболку – подарок с какого-то забытого теперь рок-фестиваля.

Девушка на подоконнике оторвалась от книги и обернулась. Ее глаза – ярко-зеленые, без единой морщинки у уголков, полные безмятежного, чуть ленивого любопытства – встретились с ее взглядом.

– Привет, – сказала она, и ее голос прозвучал как колокольчик, от которого заныло где-то глубоко внутри, в душе Анны. – Ты кто? Тетя Катя? Ты как-то… странно выглядишь.

И этот простой, наивный вопрос стал первым кинжалом, вонзившимся в сердце Анны-сегодняшней. Странно. Да, именно так она и чувствовала себя последние годы. Странной в своем же теле. Чужой в своей же жизни.

Анна посмотрела на свои руки – с проступающими венами и первой возрастной пигментацией, на дорогой, но бесформенный кашемировый кардиан, в котором она уснула. Рядом на табурете висело платье ее дочери-подростка. Она чувствовала себя пришельцем в своем же прошлом.

– Я… Анна, – с трудом выдавила она.

– О, тезка! – девушка весело рассмеялась, и этот звук пронзил Анну, ностальгической болью. – Я тоже Анна. Но все зовут меня Аней.

– Я знаю, – тихо сказала старшая Анна.

Она огляделась. На столе лежала раскрытая тетрадь с конспектами по литературе, на стене – постер с Куртом Кобейном, на полке – коллекция ракушек с Черного моря. Воздух пах пылью и яблоками. Этот мир был так реален, что щипал за глаза.

– Что ты тут делаешь? – спросила Аня, спрыгнув с подоконника. Ее движения были полны грации молодого зверька.

– Я не знаю. Я, кажется, сплю.

– Круто! Сон в соседней реальности, – Аня подошла ближе, изучая ее. – У тебя такое грустное лицо. И глаза… усталые. У тебя тяжелая жизнь?

Вопрос прозвучал с такой непосредственной прямотой, что у Анны перехватило дыхание.

– Жизнь… она просто есть. Работа, дом, кредит, дочка…

– Дочка? – глаза Ани вспыхнули. – Правда? А кто ее папа? Не Вадик же? – она скривилась.

Вадик. Имя, которое она не слышала много лет. Ее первая, наивная и такая болезненная любовь.

– Нет, – голос Анны стал тверже. – Не Вадик. Ты правильно сделаешь, если бросишь его через месяц. Он тебя предаст.

Аня отшатнулась, будто ее ударили.

– Что? Ты чего несешь? Он любит меня!

– Он любит твое внимание. А потом уйдет к Светке с филфака. И ты будешь плакать целый семестр. Зря. Он не стоит ни одной твоей слезы.

Молодая девушка сжала кулаки, ее губы задрожали.

– Ты не имеешь права так говорить! Ты меня не знаешь!

– Я знаю тебя лучше, чем кто-либо, – с горькой нежностью сказала Анна. – Я знаю, что ты тайком пишешь стихи в эту тетрадь в синей обложке. Знаю, что ты боишься темноты до сих пор. Знаешь, что ты мечтаешь поступить в театральный, но никому не говоришь, потому что боишься насмешек.

Аня замерла, ее гнев сменился страхом.

– Как ты… Это мои секреты.

Событие первое: Ключ от двери.

Внезапно комната задрожала. Книги с полки посыпались на пол, стекло окна затрещало.

– Что происходит? – испуганно спросила Аня.

– Это мой мир рушится, – с странным спокойствием поняла Анна. – Или твой. Или тот мост, что нас соединил.

Она посмотрела на тумбочку, где лежала связка ключей. Среди них был один – маленький, медный, от старой дачи, проданной много лет назад. Он светился мягким золотистым светом.

– Возьми его, – скомандовала Анна себе-младшей. – Это важно.

Аня, без спора, взяла ключ. Дрожь прекратилась.

Событие второе: Зеркало и тень.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила Аня, сжимая ключ в ладони. – Как будто я призрак.

– Потому что ты и есть призрак. Призрак меня. Той, кем я могла бы стать.

– А кто ты тогда? – в голосе Ани снова зазвучал вызов.

– Я – то, во что ты превратилась, если пойдешь по самому безопасному пути. Если будешь бояться каждого шага. Если выйдешь замуж не за любовь, а за стабильность. Если выберешь не театральный, а экономический, потому что «так надо». Если забудешь о своих стихах, о своей страсти, о своей… легкости.

Аня смотрела на нее с ужасом и отвращением.

– Я никогда не стану такой! Ты… ты сломанная. В тебе нет огня.

– Он угас, – просто сказала Анна. – По капле. Каждый раз, когда я говорила «нет» своему сердцу и «да» своему страху. Ты сейчас стоишь на пороге. Тот самый театральный… Поезжай. Подай документы. Не бойся.

– А если меня не примут? Я опозорюсь!

– А если не попробуешь, будешь всю жизнь жалеть, – голос Анны сорвался. – Ты будешь в сорок три года стоять на кухне, разогревая ужин мужу, с которым тебе не о чем говорить, и слушать, как твоя дочь репетирует монолог Джульетты, и внутри у тебя будет все сжиматься в комок, потому что это могла бы быть ты. Это должна была быть я!

Она почти кричала. Слезы, горячие и соленые, потекли по ее щекам. Она не плакала годами.

Аня смотрела на нее, и ее юношеский максимализм начал давать трещину. В ее глазах читался не просто страх, а прозрение.

– И… и что мне делать? – прошептала она.

– Борись! – страстно выдохнула Анна. – За свою мечту. За свою любовь. За свою жизнь. Не позволяй никому, и особенно самой себе, убедить тебя, что ты чего-то не достойна. Смотри на меня. Я – твое упущенное будущее. Я – призрак твоих «а что, если…».

Событие третье: Разлом.

Комната снова закачалась. На этот раз сильнее. Стены поползли, как песок, постер с Куртом Кобейном свернулся в трубочку и рассыпался. Свет померк.

– Мне страшно! – крикнула Аня, протягивая к ней руку.

– Не бойся! – крикнула в ответ Анна. – Помни ключ! Помни этот разговор! Живи! Пожалуйста, живи по-настоящему!

Она изо всех сил потянулась к той, юной руке. Их пальцы почти соприкоснулись, и Анна почувствовала невероятный ток – смесь боли, надежды и безграничной любви к той девушке, которую она предала.

– Прощай! – успела крикнуть Аня. – Я постараюсь!

Анна резко села в кровати. Сердце колотилось как сумасшедшее. За окном был серый рассвет. Рядом на подушке мирно посапывал муж.

Она встала, подошла к зеркалу в прихожей. Та же уставшая женщина с морщинками у глаз смотрела на нее. Но что-то изменилось. В глубине зеленых глаз, потухших за долгие годы, теплился крошечный, но живой огонек. Отблеск того солнца, что светило в комнате ее юности.

Она не знала, был ли это сон, галлюцинация или настоящее путешествие во времени. Но она знала одно: это было предупреждение. И шанс.

Она подошла к столу, взяла блокнот и ручку. Рука дрожала. Она сделала первый шаг. Она написала: «Я больше не боюсь».

"Пробуждение"

Глава 1: Пыльный сосуд

Жизнь Артёма была похожа на серый, мелкозернистый бетон. Работа младшим менеджером в офисе, где окна выходили на глухую стену соседнего здания. Квартира-студия в панельной многоэтажке, которую он снимал за половину зарплаты. Вечер – паста или разогретая пицца перед телевизором, где чужие люди с чужими проблемами создавали иллюзию жизни.

В тридцать лет он был идеальным сосудом, наполненным до краёв тишиной и одиночеством. Ни жены, ни детей, ни своего угла. Только долги по аренде и призрачные надежды, которые таяли, как городской снег в марте.

По ночам его навещали призраки. Призрак матери, Лидии, ушедшей к другому, а затем пропавшей навсегда – её нашли поздно вечером в сугробе, без признаков насилия, лишь с пустым кошельком в кармане. И призрак отца, Сергея, крепкого, молчаливого мужчину, сломленного двумя ударами: уходом жены и собственной беспомощностью. Его не стало всего через несколько месяцев после того, как врачи развели руками.

Отец оставил Артёму в наследство лишь старую фотографию и невысказанную обиду.

«Если бы я мог вернуться… – эта мысль сверлила его мозг, как дрель. – Убедить их. Объяснить, что их гордость и глупые обиды – ничто по сравнению с пустотой, в которую они меня погрузят».

Отчаяние привело его к аутотренингу. Сначала из любопытства, потом с отчаянной надеждой. Сидя в кресле-мешке, он повторял мантры о расслаблении, отрешённости, покое. Он искал не просветления, а лазейку в прошлое.

И однажды лазейка открылась.

Это не было похоже на сон. Это было падением в воронку. Ощущение тела исчезло, его засосало в вихрь света и звуков. Потом – резкая остановка. И запах. Восковая полироль и пироги. Запах его детства.

Артём стоял в гостиной. Но мир был гигантским. Диван, на котором он валялся с комиксами, теперь был величиной с мамонтову шкуру. Стол подпирал потолок. Он посмотрел на свои руки – маленькие, пухлые, в царапинах и синяках. На нем были короткие штанишки и растянутая футболка.

Сердце заколотилось в висках. Он подбежал к зеркалу в прихожей. Из него на него смотрел он сам. Ему снова было семь лет. Кудрявая шевелюра, широко распахнутые синие глаза, полные не детского ужаса, а взрослого осознания.

Из кухни доносились голоса. Мама и папа. Обычный, прерывистый, чуть напряженный разговор о деньгах, о соседке, о том, что «надо бы покрасить забор».

И тут в голове у Артёма что-то щёлкнуло. Сейчас. Или никогда.

Глава 2: Разговор с призраками

Он ворвался на кухню, забыв, что дверь теперь ему по пояс. Родители сидели за столом. Отец, Сергей, молодой, с густой шевелюрой и ещё не потухшими глазами, читал газету. Мать, Лидия, стройная и яркая, как мак, мыла посуду.

– Мама! Папа! – его голосок прозвучал неестественно громко и пронзительно.

Они обернулись. Улыбнулись.

– Тём, что ты кричишь? – ласково сказала мать.

Артём попытался взять себя в руки. Он встал прямо, расправил плечи, как делал это перед сложными переговорами в офисе. Голос он попытался сделать низким и убедительным, но он всё равно срывался на детский фальцет.

– Вам нужно меня выслушать. Сейчас. Это очень важно. Я… я из будущего.

Сергей фыркнул, отложил газету.

– Опять «Звёздные войны» смотрел? Иди, поиграй.

– Нет! – отчаяние придало его словам силу. – Папа, через десять лет ты умрёшь от рака лёгких. Тебе будет всего шестьдесят. Ты не доживёшь до пенсии, которую так ждёшь. А мама… – он повернулся к Лидии, у которой на лице застыла улыбка недоумения. – Мама, ты уйдёшь от нас, к дяде Вите с завода. А потом… потом ты замёрзнешь на улице, одна, в другом городе. Потому что у тебя не будет денег даже на ночлежку.

Тишина повисла густая, как кисель. Улыбки слетели с их лиц. Лидия медленно вытерла руки о фартук.

– Артём… что ты несешь? Кто тебе такое наговорил? – её голос дрогнул.

– Никто! Я это помню! Я жил этой жизнью! Я живу один, в съёмной квартире, у меня нет ни семьи, ни друзей. Я ненавижу свою работу. И всё потому, что вы… что вы не смогли быть вместе. Пожалуйста, – его голос сорвался, и по щекам потекли горячие, детские слёзы. – Пожалуйста, не ругайтесь. Любите друг друга. Берегите. Ходите вместе в кино. Папа, бросай курить, я умоляю тебя! Мама, не уходи. Останься с нами.

Он плакал, стоя посреди кухни, маленький мальчик в теле которого горела рана тридцатилетнего мужчины.

Сергей и Лидия переглянулись. Смех и раздражение сменились настороженностью, даже страхом. В словах сына была какая-то недетская, пугающая убеждённость.

Сергей медленно встал, подошёл к Артёму и опустился на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Сын… Тём… это просто плохой сон.

– Это не сон! – всхлипнул Артём. – Ты подарил мне на семнадцатилетие часы с голубым циферблатом. Они сломались через неделю, и ты очень расстроился. Мама, ты пела мне песню про облако, когда я болел корью. Только ты её пела.

Лидия ахнула, прикрыв рот ладонью. Она никому не пела эту песню. Это было их маленьким секретом.

Сергей смотрел на сына, и в его глазах что-то менялось. Скепсис уступал место тяжёлому, глубокому размышлению. Он положил большую, шершавую руку на голову Артёма.

– Хорошо, сынок. Мы… мы услышали тебя.

В этот момент мир снова поплыл. Края зрения поплыли, голоса родителей стали отдалёнными, как из-под воды. Артём почувствовал, как его вырывают из этого времени.

«Нет! Ещё не сейчас! Я должен быть уверен!»

Но было поздно.

Глава 3: Камень в стоячей воде

Он дёрнулся и очнулся. Сидел в своём кресле-мешке, в своей тесной студии. За окном был всё тот же вечер. Телевизор показывал тот же сериал.

Он замер, прислушиваясь к себе. К своей памяти. Вот он, момент истины. Новые воспоминания должны хлынуть в его сознание, как прилив. Счастливое детство. Родители вместе. Его собственная квартира, любящая жена, смех детей…

Ничего.

Абсолютно ничего не изменилось. Память была той же – развод, смерть матери, смерть отца, одиночество. Всё как было.

Отчаяние, острее и чернее прежнего, сжало его горло. Он схватился за голову.

– Почему? – прошептал он в тишину квартиры. – Они же слушали! Они задумались! Я видел это в их глазах!

Значит, это была всего лишь галлюцинация? Столь яркая, столь реальная, но всего лишь плод его больного, измученного сознания? Или они его не послушали? Решили, что у ребёнка просто кошмар, и продолжили свой путь к пропасти?

Он чувствовал себя обманутым. Вселенной, судьбой, самим собой. Он получил уникальный шанс и провалил его. Почему нельзя изменить прошлое? Потому что прошлое – это камень. Его можно обойти, но не сдвинуть с места.

Неделю он прожил в состоянии глухой прострации. Ходил на работу как автомат, ел без вкуса, почти не спал. Мир стал ещё более серым и безвоздушным.

А потом, в одну из таких бессонных ночей, он сел за свой старенький ноутбук, чтобы отвлечься, и его пальцы сами начали выводить на экране чертеж. Сложный, детализированный чертёж механизма, которого он никогда не видел. Артём оторопело смотрел на экран. Он был гуманитарием, он не понимал в инженерии ровным счётом ничего.

Но его руки помнили. Помнили движения, которые он не совершал. В его голове всплывали формулы, термины, принципы работы.

Он встал, подошёл к окну. И вдруг понял, что видит не просто глухую стену. Он видел её структуру, кирпичную кладку, возможные точки напряжения. Он мог мысленно рассчитать нагрузку.

Он медленно обернулся, оглядывая свою комнату. И увидел её не как беспорядок, а как пространство. Эргономику. Он вдруг чётко понял, как можно переставить мебель, чтобы освободить место. Как провести ремонт с минимальными затратами.

Что-то сломалось. Не во внешнем мире. В нём самом.

Пласт, гигантский пласт каких-то забытых, спящих знаний и способностей, рванул наружу. Это было похоже на пробуждение. Он вспомнил, как в детстве, до развода родителей, он обожал конструировать, рисовал странные механизмы, решал сложные головоломки. А потом, после того как мама ушла, этот мир для него закрылся. Он захлопнулся, как раковина, и зарыл свой талант вглубь, под слои боли и одиночества.

Разговор в прошлом не изменил событий. Но он изменил его, Артёма. Семилетнего мальчика, который, услышав страшный монолог из собственного будущего, не понял его до конца, но на глубинном, подсознательном уровне усвоил одно: надеяться нельзя. Надо действовать самому. И этот мальчик, вместо того чтобы мечтать о несбыточном, начал развивать то, что у него было. Он читал, учился, впитывал знания. Он стал другим. Более собранным, более целеустремлённым. Он не смог спасти семью, но он спас себя. Свой потенциал.

Артём подошёл к зеркалу. В его отражении он увидел того же мужчину, с теми же морщинами у глаз. Но глаза… глаза были другими. В них не было прежней покорности и пустоты. В них горел огонь. Огонь человека, который только что проснулся.

Прошлое изменить нельзя. Оно – фундамент. Но фундамент можно использовать, чтобы построить новое здание.

Он не спас своих родителей тогда, в прошлом. Но, возможно, он только что спас себя. И своё будущее.

Он вздохнул, впервые за долгие годы, полной грудью. Его жизнь не начиналась заново. Она просто, наконец, начиналась по-настоящему. И у него было всё, чтобы её построить. Всё, что он так долго искал вовне, всё это время было заперто внутри него. И дверь, наконец, распахнулась.

"Книга Тишины"

Глава 1: Убежище в пыли

Школьная библиотека в пятницу после уроков была не помещением, а состоянием. Состоянием безвременья и покоя, где пылинки, пойманные в лучик заходящего солнца, танцевали свой вечный танец, не зная о звонках с урока и суете большого мира.

Для Кристины это был единственный уголок вселенной, где ей не было тесно. Вне этих стен ее существование было тихим, почти прозрачным. Она была девочкой на втором плане, чье имя учителя вспоминали в последнюю очередь, а одноклассники – почти никогда.

Ее пальцы, тонкие и бледные, привычно скользили по корешкам на полке с русской классикой. Здесь жили ее настоящие друзья – Раскольников с его больной совестью, Наташа Ростова с ее пылким сердцем. Их драмы были проще и честнее, чем мелкие интриги в коридорах школы.

Именно поэтому она сразу заметила незнакомца. Среди потертых, знакомых до боли томов торчал одинокий, тонкий переплет цвета мокрого асфальта. На нем не было ни названия, ни имени автора. Лишь едва заметный, оттиснутый в кожи рельеф – сложный, многоуровневый лабиринт.

Любопытство пересилило осторожность. Кристина потянула книгу на себя. Она была неестественно тяжелой и холодной, будто выточена из куска антарктического льда. Она открыла ее. Страницы были идеально белыми, пустыми. Ни единой буквы.

«Блокнот? – мелькнула у нее мысль. – Кто-то забыл?»

Она уже собиралась вернуть книгу на место, решив, что это чья-то странная шутка, когда на первой странице стало проступать письмо. Чернила проявлялись медленно, словно выступающая на морозе из-под кожи кровь. Строки складывались в аккуратный, безличный почерк.

«Кристина Воронова. Родилась 12 ноября. С детства боится громких звуков, криков, после того как в семь лет стала свидетельницей жестокой ссоры родителей. Тайно влюблена в Стаса из 11″А» с того дня, как он, смеясь, поднял ее уроненный альбом с эскизами и сказал: “Красиво”.

Никогда и никому об этом не рассказывала».

У Кристины перехватило дыхание. В ушах зазвенело. Она судорожно оглянулась. В библиотеке, кроме нее, была только Мария Ивановна, мирно посапывающая у своего стола. Никто. Никто не мог этого знать. Про ту ссору, из-за которой она до сих пор вздрагивала, когда кто-то повышал голос… Про Стаса… Эти слова были вырваны из самого потаенного уголка ее души.

Дрожа, она перелистнула страницу. Текст исчез, уступив место новому посланию.

«Книга не описывает. Книга предписывает. Напиши. Исправишь. Изменишь. Станешь Творцом. Но помни: за каждое слово – ответ. Реальность требует баланса».

Пульс забился в висках и горле. Инстинкт кричал «выбрось!», но пальцы сами сжали холодный переплет. Стать Творцом. Исправить. Возможность переписать свою жалкую, невидимую жизнь оказалась сильнее страха. Она сунула книгу в рюкзак и, не глядя по сторонам, выскочила из библиотеки, чувствуя, как холодный грузик на ее дне отзывается ледяной тяжестью в самой душе.

Глава 2: Первый росчерк пера

Ночь прошла в мучительной борьбе. Книга лежала на столе, излучая безмолвное притяжение. Кристина подходила к ней, отходила, снова подходила. Она боялась ее, как боятся живого, разумного существа, но и тянулась к ней, как к единственному источнику света в кромешной тьме ее одиночества.

Под утро, когда первые птицы за окном начали свой спор с ночью, она не выдержала. Открыла. Пустые, девственно чистые страницы ждали.

«Что мне делать?» – прошептала она, и ее голос прозвучал оглушительно громко в предрассветной тишине.

Сразу же, словно паук, плетущий паутину, на бумаге проступили слова: «Начни с малого. Напиши: “Стас обратил внимание на новую заколку в волосах Кристины”».

Это было так невинно. Так безопасно. Всего лишь заколка. Взяв свою любимую гелевую ручку, она, стараясь выводить буквы ровно, написала эту фразу. Чернила легли на поверхность, но вместо того, чтобы высохнуть, они впитались, будто бумага была ненасытной губкой. От фразы осталось лишь легкое, перламутровое свечение, которое через мгновение погасло.

В школе она чувствовала себя диверсантом на вражеской территории. Каждый ее шаг, каждый взгляд был наполнен новым смыслом. Она ловила себя на том, что в толпе ищет его – Стаса. И вот, на большой перемене, он стоял с друзьями у окна. Солнце играло в его темных волнах. Кристина, сделав вид, что поправляет волосы, прошла мимо.

Их взгляды встретились. И случилось невероятное. Взгляд Стаса не скользнул по ней, как обычно, а остановился. Он улыбнулся своей знаменитой, немного смущенной улыбкой.

– Привет, Крис. Классная заколка, – сказал он просто и пошел дальше, к друзьям.

Она застыла, словно ее вкопали в пол. «Крис». Он никогда не называл ее по имени. И он заметил. Он увидел. Внутри нее взорвалась смесь ликования, триумфа и леденящего душу ужаса. Это была не случайность. Это был акт творения. И она была тем, кто держал перо.

Глава 3: Сладость отравленного нектара

Осторожность начала таять, как весенний снег под палящим солнцем. Она правила миром. Сначала мелкие правки: учительница по литературе, знаменитая своей строгостью, вдруг похвалила ее анализ «Преступления и наказания». Одноклассница, которая постоянно отпускала колкости, неожиданно споткнулась на ровном месте прямо перед всем классом.

Но главным полем для экспериментов стал Стас. Она писала осторожно, боясь спугнуть удачу. «Стас решил, что Кристина кажется ему интересным и загадочным человеком». «Стас случайно оказался рядом с ней после уроков и предложил подождать ее автобус».

И мир подстраивался. Они начали говорить. Сначала о пустяках, о школе, о фильмах. Потом дольше, глубже. Он рассказывал о своем страхе не поступить в выбранный вуз, о конфликте с отцом. Она слушала, и ее сердце обливалось кровью от счастья и вины. Потому что она знала: эта близость – подделка. Дивный дворец, построенный на песке ее манипуляций.

Однажды, почувствовав, что он немного отдаляется, она написала в книге, дрожа от стыда и отчаяния: «Стас почувствовал острую, щемящую нежность к Кристине и понял, как сильно хочет ее обнять».

Вечером он пришел к ее дому. Он выглядел растерянным и очень серьезным.

– Я не знаю, что со мной, Крис, – сказал он, глядя куда-то мимо нее. – Просто сегодня весь день думал о тебе. Очень сильно.

И он обнял ее. Это был не дружеский пат по плечу, а настоящее, крепкое, почти отчаянное объятие. Она уткнулась лицом в его куртку, пахнущую ветром и чем-то еще, чисто его, и плакала внутри. Эти слезы были горше любого одиночества. Она купила его тепло ценою его свободы. Она была вором, укравшим самое ценное – его подлинные чувства.

– Ты какая-то волшебная, – прошептал он ей на прощание.

«Нет, – думала она, глядя ему вслед. – Я фальшивомонетчик. И ты держишь в руках прекрасную, яркую, но абсолютно фальшивую монету, которую отчеканила я».

Глава 4: Трещины в зеркале

Власть – это наркотик. Осознание, что ты можешь лепить реальность, как глину, опьяняло сильнее любого вина. Их отношения развивались со скоростью сна. Прогулки до рассвета, тайные встречи, первые поцелуи под дождем. Она была счастлива так, как не думала, что это возможно. Но книга, холодная и бездушная, напоминала о себе.

Она писала все больше. Чтобы его друг, пригласивший Стаса на важную вечеринку, заболел. Так и случилось.

Чтобы его родители уехали на выходные, оставив их одних в квартире. Так и случилось.

Каждое такое «исправление» делало ее мир ярче, а его – бледнее. Стас стал задумчивым, его смех стал реже и каким-то механическим. Он все чаще смотрел в одну точку, словно пытаясь вспомнить что-то очень важное. Он становился идеальным парнем из ее фантазий, но переставал быть живым Стасом.

Однажды ночью, открыв книгу, она увидела, что ее последняя запись – о болезни друга – не исчезла, как обычно. Она почернела, стала рельефной и горячей на ощупь, как клеймо. А на соседней странице возник новый текст, на этот раз написанный кроваво-красными чернилами:

«Реальность сопротивляется. Ее ткань рвется. Баланс нарушен. За каждое изменение – плата. Ты готова платить?»

Холодный ужас сковал ее. Она захлопнула книгу и отшвырнула ее в угол. Хватит. Она больше не будет этого делать.

Глава 5: Расплата

Неделя без книги была похожа на ломку. Сначала все было хорошо. Потом мир начал сыпаться. Стас стал раздражительным, сказал, что им нужно «взять паузу». Друг, который болел, попал в больницу с осложнениями. В школе в спортзале сам собой рухнул баскетбольный щит, едва не придавив двух девочек. Пропала кошка Марии Ивановны, та самая, старая и добрая, которую она кормила с рук.

Реальность, которую Кристина так безответственно перекраивала, мстила. И эти трещины, это хаотичное разрушение сходились в одной точке – в ней.

В панике она вернулась к книге. Она хотела все исправить! Написать, чтобы друг выздоровел, чтобы кот нашелся. Но книга не позволяла. Страницы, отведенные для писания, были заполнены ее прошлыми приказами. Новые фразы появлялись и тут же рассыпались, как песок.

«Нельзя отменить. Можно только компенсировать. Закон равновесия нерушен», – гласил безжалостный текст. – «Хочешь остановить коллапс? Верни энергию. Соверши равноценный обмен».

Кристина все поняла. Это была космическая бухгалтерия. Она взяла в долг у Вселенной, щедро тратя чужую боль, чужую волю, чужую судьбу для построения своего хрупкого счастья. Теперь пришло время отдавать. И счет был предъявлен.

Глава 6: Жертва

Она сидела в школьной библиотеке, на том самом месте, где все началось. Книга лежала перед ней. Она договорилась здесь встретиться со Стасом. Последний раз.

Чтобы остановить хаос, нужна была чистая, мощная энергия. Энергия большого чувства. Самого большого, какое у нее было. Ее любви. Чтобы залатать дыры, которые она проделала в ткани бытия, ей нужно было принести в жертву самое дорогое. Стереть их любовь. Уничтожить память о ней. Вернуть все к тому моменту, когда она была просто невидимой Кристиной, а он – недосягаемым Стасом.

Это был единственный равноценный обмен.

Она смотрела на дверь, и сердце ее разрывалось на части. Вот-вот должен был войти он. Парень, ради улыбки которого она продала душу. Парень, чья жизнь стала марионеткой в ее руках. Она любила его до боли, до спазм в горле. И именно поэтому должна была его отпустить. Ее любовь была проклятием для них обоих.

Она взяла ручку. Та самая, сапфировая. Ее рука была удивительно твердой. Внутри не было ни страха, ни паники – лишь огромная, вселенская пустота и щемящая жалость к той девочке, которой она была когда-то, и к той, которой ей больше не суждено было стать.

Она вывела, вкладывая в каждую букву всю свою боль:

«Кристина Воронова и Станислав (“Стас”) Орлов никогда не были влюблены. Их общение ограничивалось редкими случайными разговорами в школе. Сердце Стаса свободно. Память об их близости, поцелуях и признаниях стерта из разума обоих. Все вернулось к исходной точке».

Чернила впитались с жадным шелестом. На этот раз страница не просто очистилась. Она стала абсолютно белой, слепящей, мертвенной, как снег в бессолнечный день.

Дверь открылась, и вошел Стас. Он был таким же красивым, таким же светлым. Он увидел ее, сидящую за столом. Его взгляд был пустым, чистым, лишенным всякого узнавания. Он кивнул ей вежливо, как кивают незнакомым людям в читальном зале, и прошел к стеллажу с учебниками по физике.

Кристина не почувствовала ничего. Ни боли, ни тоски. Там, где еще минуту назад бушевала огненная буря любви и отчаяния, теперь лежала безмолвная, холодная пустыня. Она перестала быть Творцом. Она стала Хранителем. Хранителем Тишины, которую когда-то сама и нарушила.

Она закрыла книгу, положила ее в рюкзак и вышла из библиотеки. Она знала, что больше никогда не откроет ее. Но она также знала, что будет носить ее с собой всегда. Как клеймо. Как напоминание. Как единственную могилу, под которой была похоронена ее страсть, стоившая ей всего.

"Хроника Синхронности"

Пролог

Всё началось с одиннадцати. В 1992-м, в аэропорту «Шереметьево», провожая отца в командировку, десятилетний Матвей впервые увидел это на гигантском табло прилётов: 11:11. Цифры горели ровным зелёным светом, словно подмигивая лично ему. Он тогда не придал значения. Но потом это стало повторяться. Календарь, показывающий 11-е число, часы на школьной стене, мигалка в машине дяди – 11:11 преследовало его, как тихая навязчивая мелодия.

С 1992 по 2005 год это было его личным, смутным саундтреком. А в 2005-м, когда у него появился первый мобильный телефон с экраном, всё изменилось. Одиннадцати стало мало. Вселенная, казалось, разучила новые песни. 12:12, 13:13, 14:14, 20:20… Он выхватывал телефон из кармана именно в тот миг, когда цифры выстраивались в идеальный, гипнотический порядок. Он проводил эксперименты: носил два телефона, на одном время было выставлено с опережением на минуту. Результат был мистическим – его пальцы, будто обладая собственным разумом, всегда выбирали тот аппарат, на котором в эту секунду горела синхронность. Это был уже не саундтрек. Это был навязчивый ритм его жизни.

Глава 1: Тень Часов

2023 год.

Матвей Борисович сидел в своём кабинете, уставившись в монитор. Он был успешным архитектором, человеком цифр и расчётов. Но его тайный проект не имел ничего общего с бетоном и стеклом. На экране была карта мира, испещрённая сотнями меток. Координаты, соответствующие синхронным времени: 11.11 градусов широты, 12.12 долготы и так далее. Он изучал исторические события, произошедшие в эти даты, искал упоминания в древних текстах, в трудах Юнга о синхронистичности. Это была зацикленность, граничащая с одержимостью.

Его жена, Лика, давно перестала понимать его.

– Снова твои цифры? – её голос прозвучал из дверного проёма. В нём была усталость. – Матвей, мы опаздываем в театр.

– Сейчас, – пробормотал он, не отрывая взгляда от точки в Тихом океане, где сходились координаты 15:15. Ничего. Просто вода.

В театре он не видел сцены. Он чувствовал вибрацию телефона в кармане. Знал, не глядя, что сейчас 20:20. Он резко достал его. Так и есть. Лика бросила на него взгляд, полный боли.

– Ты даже здесь не со мной. Ты – там, со своими призраками.

Он пытался объяснить: «Лика, это не случайность! Это как будто Вселенная пытается до меня достучаться! Как настройка перед великим событием!»

– А может, это просто твой мозг ищет закономерности там, где их нет? – отвечала она. – Ты пропускаешь реальную жизнь, нашу жизнь, ради этой иллюзии.

Они шли домой в тягостном молчании. Матвей Борисович чувствовал себя узником в тюрьме из циферблатов.

Глава 2: Зеркало для Скептика

Отчаявшись, Матвей Борисович записался на приём к известному психологу, доктору Орлову, скептику и материалисту до мозга костей.

– Явление «зеркальных часов» известно, – сказал Орлов, попивая кофе. – Это классический пример апофении – поиска смысла в случайных данных. Ваш мозг, Матвей Борисович, научился предвосхищать момент. Вы неосознанно проверяете время сотни раз в день, но запоминаете только «удачные» совпадения. А эксперимент с двумя телефонами? Эффект самоисполняющегося пророчества. Ваше подсознание, веря в феномен, направляет вашу руку.

– Но с 1992 года, доктор! С детства! – в голосе Матвея Борисовича прозвучала мольба. – Это как тиканье часов, которые слышу только я.

– Возможно, это укоренившаяся психическая ритуальность, уходящая корнями в детскую травму? Что случилось в 1992-м, когда вы впервые это заметили?

Матвей Борисович задумался. Аэропорт. Отец. Отец улетал и… не вернулся к назначенному сроку. Рейс задержали. Маленький Матвей тогда смотрел на табло, на эти 11:11, и мысленно умолял время остановиться, чтобы папа не улетал.

– Вы пытаетесь контролировать время, Матвей Борисович, – мягко сказал Орлов. – Потому что в детстве столкнулись с его неподконтрольностью. Эти цифры – ваш способ договориться с хаосом бытия. Вы создали себе бога в виде синхронности.

Выйдя от доктора, Матвей Борисович почувствовал опустошение. Всё было так логично, так научно обоснованно. И так безжалостно.

Глава 3: Тишина после Цифр

Он решился на отчаянный шаг. Отключил все уведомления о времени. Убрал часы со стен. Перестал носить смартфон. Первые дни были адом. Тревога разрывала его изнутри. Рука сама тянулась к пустому карману. Он чувствовал, как где-то прямо сейчас горит 21:21, а он это пропускает. Он ощущал себя предателем, солдатом, покинувшим свой пост.

Но через неделю что-то изменилось. Мир не рухнул. Напротив, он стал… громче. Он услышал, как смеётся Лика, разговаривая с подругой по телефону. Увидел, как играет свет в каплях дождя на стекле. Он заметил, что Лика смотрит на него не с укором, а с надеждой.

Однажды вечером они сидели на кухне. Было тихо.

– Знаешь, – сказала Лика, – когда ты не смотришь на часы, ты смотришь на меня. Я это ценю.

В её глазах он увидел ту самую страсть и тепло, которые почти угасли за годы его охоты за призраками. Он взял её руку, и в этот момент понял, что не знает, который час. И это было прекрасно.

Глава 4: Ключ

Проснувшись среди ночи, он вышел на балкон. Город спал. В тишине его мысли были кристально чисты. Он вспомнил всё: страх потери, попытку найти порядок в хаосе, занудные объяснения доктора Орлова, тихий вечер с Ликой.

И тут его осенило.

Он так долго искал внешний смысл – координаты, пророчества, знамения. Он ждал, что цифры приведут его к чему-то грандиозному: к открытию портала, к спасению мира, к разгадке тайны вселенной.

А что, если смысл не в том, куда они указывают, а в том, что они заставляют его делать?

Он мысленно пролистал все случаи. 11:11 в аэропорту – он прощался с отцом. 12:12 в университете – он впервые увидел Лику. 13:13 – ему пришла в голову идея проекта, который сделал его знаменитым. 20:20 – он ссорился с Ликой из-за своей одержимости.

Цифры не были целью. Они были напоминанием.

Напоминанием остановиться. Вынырнуть из потока суеты. Оглядеться. Посмотреть в глаза близкому человеку. Услышать своё сердце. Сделать следующий шаг. Они были маяками в океане повседневности, которые заставляли его присутствовать здесь и сейчас.

Скептик сказал бы, что он просто приписал смысл случайностям. Но Матвей Борисович понял: неважно, был ли это голос Вселенной или голос его собственного подсознания. Важен был эффект.

Он вернулся в спальню. Лика спала. На тумбочке тикали старые механические часы, доставшиеся от отца. Он лёг и смотрел в потолок, чувствуя непривычный покой.

Эпилог

Прошёл год. Матвей Борисович больше не охотился за цифрами. Но иногда, занимаясь своими делами, он всё же ловил момент. Вот он заканчивает важный чертёж и поднимает глаза на часы на компьютере: 16:16.

Старая привычка шевельнулась, но теперь он знал, что делать. Он не полез искать в интернете, что случилось в 1616 году. Он откинулся на спинку кресла, улыбнулся и позвонил Лике.

– Привет, красавица. Соскучился. Давай сегодня куда-нибудь сходим? Просто так.

Из трубки послышался её счастливый смех. В этом смехе был весь смысл, который он так долго искал.

Вывод, который Матвей Борисович сделал для себя и который теперь жил в нём: Жизнь состоит не в поиске специальных знаков, которые направят тебя к великому. Она состоит в том, чтобы, получив такой знак – реальный или придуманный тобой, – использовать его как повод стать более чутким, более внимательным к тому, что уже есть вокруг. К реальным людям, к реальным чувствам, к реальному моменту. Синхронность – это не дорожная карта в будущее. Это стоп-кран, который даёт тебе шанс не проехать мимо настоящего.

"Хроники Сомнамбулы"

Пролог

Сон – это не бегство от реальности. Для тех, кто умеет им управлять, это вторая реальность, куда более пластичная и откровенная. Здесь можно встретить своих демонов лицом к лицу и обнять их так крепко, что они рассыплются в свет. Но путь к этому свету лежит через самые тёмные уголки собственной души. Оксана и Станислав прошли этот путь. Он начался с книги и одного странного сна.

Глава 1: Зеркало для героя

Оксана закрыла тяжелый фолиант с надписью «Осознанные сновидения: парадокс БДГ-фазы». Идея о том, что можно не просто видеть сны, но и управлять ими, захватила её. Её жизнь, жизнь успешного, но предельно рационального архитектора, была выстроена по чертежам. Здесь же, в мире снов, не было правил, только бесконечный потенциал.

«Я должна это попробовать», – подумала она, ложась спать. Желание было таким сильным, что, казалось, жгло изнутри.

На рассвете ей приснилось, что она находится в странной комнате, похожей на старый детский сад. В углу на горшке сидел ребёнок, перепачканный землёй и чем-то липким. Чувство ответственности сдавило Оксану грудью. «Я должна его вымыть», – пронеслось в голове. Она подошла, взяла ребёнка на руки и вдруг поняла, что он невероятно тяжёлый. Его лицо было не детским, а старым, испещрённым морщинами, а в глазах стояла бездонная, древняя мудрость.

В этот миг её сознание щёлкнуло, как выключатель. «Я сплю», – осознала она. Сердце забилось в унисон с этим открытием. Она пыталась вспомнить советы из книги, но в голове крутилась только одна её собственная мысль: «Невероятное переживание». Тогда она отпустила и это. И случилось чудо.

Ощущение блаженства накатило волной. Она начала таять, растворяться, погружаться в сияющую пустоту, наполненную цветами и светом. Это было похоже на оргазм, но не физический, а духовный, разливающийся по каждой клетке её существа. Она парила в состоянии бодрствующего сознания, заключённого в тело спящего. А когда проснулась, её переполняла радость, которая не угасала несколько дней.

Глава 2: Лаборатория сна

Доктор Станислав Орлов, нейрофизиолог с мировым именем, скептически просматривал данные энцефалографа. Его подопечный, участник эксперимента, утверждал, что осознал себя во сне и подал условный сигнал глазами.

«Чушь, – проворчал Станислав. – Бодрствующая фантазия. Мозг в БДГ-фазе активен, но он галлюцинирует, а не мыслит».

Его ассистентка, молодая и восторженная Лиза, парировала: «Стас, данные совпадают. Ровно три раза за ночь, в пиковые моменты БДГ-фазы. Он не мог знать, когда именно они наступают».

«Случайность», – отрезал Станислав, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Он был человеком цифр и фактов. Его отец, блестящий хирург, сломался под грузом ответственности и ночных кошмаров, в которых не мог спасти пациентов. Станислав боялся сна, этой хаотичной стихии, где контроль был невозможен. Он изучал её, чтобы доказать её иррациональность и подчинить.

В этот день к нему в лабораторию пришла Оксана. Она нашла его через научные публикации.

«Доктор Орлов, я хочу принять участие в вашем эксперименте. Я вижу осознанные сны».

Она говорила с таким горящим взглядом, что Станислав, вопреки себе, согласился. Он видел в ней лишь очередного мечтателя, чьи иллюзии разобьются о сухие графики ЭЭГ.

Глава 3: Первый сеанс

Оксана лежала в кресле, облепленная датчиками. Станислав наблюдал за показателями.

«Начинается БДГ-фаза, – констатировал он. – Активность мозга зашкаливает».

Внезапно на мониторе появился чёткий сигнал: движение глаз в заранее оговорённой последовательности – лево-право-лево. Сигнал «Я в сознании».

Станислав не поверил своим глазам. «Не может быть…»

Он подключил аудиоканал. «Оксана, вы меня слышите? Опишите, что вы видите».

Голос Оксаны, немного замедленный, но абсолютно ясный, прозвучал в наушниках: «Я в старом замке. Лестница ведёт вниз, в темноту. Я… я боюсь туда спускаться».

«Это всего лишь сон, – сказал Станислав, следуя протоколу. – Вы в безопасности».

«Я знаю. Но страх настоящий».

В этот момент показатели ЭЭГ резко изменились. Ритмы мозга указывали на панику.

«Оксана, дышите глубже. Вы управляете сном. Измените его».

Но она не могла. Её затягивало вглубь кошмара.

Станислав, нарушив все правила, крикнул в микрофон: «Оксана! Проснись!»

Она проснулась, вся в холодному поту, с дрожащими руками. Первый сеанс провалился.

Глава 4: Варвар в зеркале

«Я не могу, Станислав, – говорила Оксана, сидя в его кабинете после сеанса. – Я понимаю, что это сон, но когда приходит страх, я теряю контроль. Как тот ребёнок из моего первого сна… который оказался старым и мудрым. Я чувствовала за него ответственность, а он был сильнее меня».

Станислав смотрел на неё, и впервые его учёный интерес сменился чем-то иным. Он видел не просто испытуемого, а человека, который борется с теми же демонами, что и он, просто на другом поле боя.

«Вы читали про проекцию? – спросил он. – То, что вы видите во сне – это часть вас. Ваш страх, ваша неуверенность. Вы пытались бороться с этим ребёнком?»

«Нет, я приняла его. И он превратился в свет».

«Вот и ответ, – тихо сказал Станислав. – Борьба – это путь тупиковый. Нужно принять».

В ту ночь кошмар пришёл к нему. Станислав очнулся во сне посреди разгромленного класса. Вокруг бесновались ученики, а огромный, рябой варвар с лицом, напоминавшим его отца в самые гневные моменты, схватил его в железные объязия.

«Ты ничтожество! Ты всех подвёл!» – рычал варвар.

И тут Станислав вспомнил слова Оксаны. «Я сплю». Осознание было горьким и ясным. Он перестал вырываться. Он посмотрел в глаза своему кошмару и увидел там не только отца, но и собственный страх стать неудачником, не оправдать ожиданий.

«Я принимаю тебя, – прошептал Станислав. – Ты – часть меня».

Железная хватка ослабла. Лицо варвара стало меняться, черты смягчились, в глазах появилась боль и понимание. Он не исчез, но перестал быть врагом. Станислав проснулся с чувством, которого не испытывал годами – с глубоким, выстраданным спокойствием.

Глава 5: Страсть и реальность

После этого всё изменилось. Станислав и Оксана стали не просто учёным и испытуемым. Они стали проводниками друг для друга в мире снов и наяву. Их диалоги длились часами.

«Сон – это не тюрьма, как ты думал, – говорила Оксана, гуляя с ним по ночному парку. – Это мастерская. Ты приходишь туда с грудой хлама – своих обид, страхов, комплексов. И ты можешь либо разгромить мастерскую в попытке от них избавиться, либо переплавить их во что-то новое».

«Ты переплавила своего «варвара»? – спросил Станислав, глядя на её профиль, освещённый фонарями.

«Я ещё в процессе. Но я больше не боюсь спускаться в ту темноту. Потому что теперь у меня есть напарник».

Он взял её за руку. Их пальцы сплелись сами собой. Страсть, вспыхнувшая между ними, была такой же осознанной и ясной, как и их сны. Она родилась не из мимолётного влечения, а из глубокого понимания ран и побед друг друга.

Они проводили новые сеансы. Теперь Оксана могла не только осознавать сон, но и менять его, превращая кошмары в приключения, а страхи – в задачи. Станислав же, с помощью её опыта, научился входить в осознанный сон самостоятельно. Его лабораторные данные теперь неопровержимо доказывали: осознанное сновидение – реальный феномен, мост между активным мозгом и спящим телом.

Глава 6: Слияние миров

Финальный эксперимент был самым опасным. Они решили войти в осознанный сон одновременно, находясь в смежных кабинках, и попытаться встретиться. Риск был огромным – можно было потеряться в лабиринтах собственного подсознания.

Но они были готовы.

Оксана оказалась в небе над городом своих детских воспоминаний. Станислав – в бесконечной библиотеке, где вместо книг были его научные отчёты. Они шли навстречу друг другу, чувствуя связь, как нить Ариадны.

И вот они встретились. Не в её сне и не в его, а в неком третьем, общем пространстве, созданном их совместным намерением. Это был белый пляж, где песок искрился, как снег, а океан был цвета звёздного неба.

«Мы сделали это», – сказала Оксана.

«Мы сделали», – улыбнулся Станислав.

Они стояли, держась за руки, и смотрели на волны. В этом месте не было разделения на «я» и «ты», на сон и явь, на науку и магию. Была только целостность.

Эпилог: Уроки сновидца

Прошло несколько лет. Станислав и Оксана выпустили революционную монографию об осознанных сновидениях, изменившую представление науки о сне. Но главное их открытие было не в ней.

Они сидели на террасе своего дома, глядя на закат. Внутри, в колыбели, спала их маленькая дочь.

«Знаешь, какой самый главный вывод я сделал? – тихо спросил Станислав. – Осознанный сон – это не про управление мирами. Это про то, что лучший и, возможно, единственный способ прекратить внутреннюю войну – это перестать сражаться с самим собой. Принять своего внутреннего варвара, грязного ребёнка, строгого отца. Не бороться, а понять. И тогда тьма сама начинает светиться».

Оксана кивнула, положив голову ему на плечо. «И неважно, где это делать – во сне или наяву. Принцип один. Страх, который ты признаёшь, теряет свою силу. Боль, которую ты принимаешь, превращается в мудрость. А любовь… любовь – это тот самый свет, в котором всё это можно рассмотреть без ужаса».

Они молча смотрели, как последний луч солнца касается горизонта. И в этом мгновении не было разделения. Ни между сном и явью. Ни между ними. Только целостность. Только свет.

Проект "Онейрос"

Глава 1: Тень в янтаре

Сознание вернулось к Карине внезапно, как удар током. Она понимала всё: шероховатость ткани простыни под щекой, далекий гул ночного города за окном, мерцающий сквозь веки свет фонаря. Но ее тело было глыбой мрамора. Попытка пошевелить пальцем обернулась судорожным, тихим спазмом где-то на периферии нервной системы. Попытка крикнуть – беззвучным выдохом, застрявшим в неподвижных легких.

Это снова оно. Сонный паралич. REM-фаза, мышечная атония, защитный эволюционный механизм, – пронеслось в голове, холодной и ясной, как хирургический скальпель. Доктор Карина Соколова, ведущий нейробиолог проекта «Онейрос», знала врага в лицо. Но знание не спасало от ужаса.

И тут появилась Тень.

Она материализовалась из угла комнаты, не нарушая законов физики, а искажая их вокруг себя. Это была не просто темнота, а активное поглощение света, звука, пространства. Фигура без черт, но с бесконечной глубиной. Карина чувствовала ее взгляд – тяжелый, древний, липкий.

Тень скользнула к кровати. Давление на грудь стало невыносимым. Холодный ужас, знакомый до тошноты, затопил ее. Но в этот раз что-то было иначе. Вместо привычного отчаяния, в глубине души вспыхнул уголек ярости. Страсть к познанию, та самая, что привела ее в науку, взбунтовалась против этого примитивного страха.

«Нет! – мысленно закричала она, впиваясь сознанием в неподвижное веко. – Ты – всего лишь гипнагогический образ! Следствие диссоциации между сознанием и моторной корой!

Ты не реальна!»

Тень замерла. И тогда Карина услышала голос. Не звук, а вибрацию, прорвавшуюся прямо в мозг, обходящую ушные раковины. Голос был похож на скрежет камней на дне океана.