Читать онлайн Благое дело. Вариант Б бесплатно

Глава 1

Он очнулся. Тьма окружала со всех сторон. Он не мог пошевелиться, будто каждая частица тела была облеплена этой темнотой, как пластилином. Осознание этого не вселяло бодрости, и мысль освободиться от гнетущего мрака промелькнула в голове, но как-то несерьёзно, лениво – мышцы были вялы и непослушны. Вот если бы помог кто… И, как ответ на это невысказанное желание, почувствовал удар, будто на спину сбросили мешок, набитый песком под самую завязку. Тело содрогнулось, рот приоткрылся для стона, но захватил порцию воды, порождая неудержимый кашель. Да и кашлять не мог – новые порции воды стремились в горло. Едва не паника затрепыхалась в голове, но он себе не позволил! – перевернулся на бок и прикрыл рот ладонью, давая возможность втянуть толику воздуха. Получилось плохо, рот снова наполнился водой, но уже другой, с примесью песка и… бензина? Это понимание включило внутренний инстинкт самосохранения, он оперся на локоть, слегка приподнял голову и плечи – всё, что сумел потрясенными ударом мышцами… и, наконец закашлялся, плюясь и судорожно втягивая недостающие организму порции воздуха.

Как случилось, что он не устоял на ногах?.. Телефон тренькнул, оповещая о сообщении… потянулся к карману и достал… руки были мокрыми от летящих ото всюду брызг, и он уронил его… за барьерное ограждение водопада. Досадно! Телефон последней модели… но не это заставило его преодолеть полутораметровую преграду единым махом. Сообщение было от неё – и он не мог оставаться в неведении – ни секунды! И когда пальцы нащупали уже гладкую поверхность устройства то, что составляло опору для его ног, чавкнуло и сорвалось в Сноквалми, увлекая за собой. Он замахал руками, будто намеревался взлететь над парящими в воздухе радугами. Телефон, вырвался из ладони, отлетел и ударил в спину Андрея, снимающего на камеру восход солнца… Больше он ничего не видел, лишь слышал отчаянный крик друга:

– Матве-ей!

Туман, соединяющий Землю и Небеса поглотил его…

Всё это промелькнуло перед глазами Благолепова, будто с каждым глотком воздуха возвращалась память и все другие функции, составляющие его сущность. Он даже смог усмехнуться над собой: «Есть чем похвастать – ты первый, кто сумел переплыть Сноквалми». Всё ещё было темно (при том, что над Сиэтлом сияло утреннее солнце!), он ничего не видел. И от этого родилась еще одна мысль: «или не переплыл и проходишь свой последний путь…»

А как же «свет в конце туннеля»? Или он дарован не каждому? Будто в ответ на вопросы горизонт подсветился неярким пятном, которое постепенно приближалось, захватывая всё большую территорию. И в этом неясном свете – рассеянном и дрожащем Матвей увидел и осознал: льёт дождь – как из ведра! Небесные струи были мощны… и бесшумны, они достигали твердь и властвовали над ней – растекаясь, поглощая. Свет приближался и оформился в два ярких пятна, уже слепящих взор. Рука Матвея дрогнула, локоть поехал по раскисшей опоре, и он снова ткнулся лицом в воду. Заворочался, как медведь в берлоге после зимней спячки, потому как мышцы всё еще были вялы и слушались плохо. Привкус бензина вновь поселился на губах, и аналитической частью своего мозга Матвей констатировал: «Не льсти себе – всё проще. Ты в громадной луже посреди разбитой дождём дороги. И сейчас тебя тривиально задавят… – и удивился, – Стоило для этого падать в Сноквалми?!»

Не доезжая, машина притормозила, дверца распахнулась, сопровождаемая истеричным женским воплем:

– Ублюдок, пошел прочь!

Из машины вывалился парень и вяло отбранился:

– Не верещи, голос сорвёшь…– ухнул ногами в хляби по самое колено и добавил уже менее сдержанно. – Зараза, специально посреди лужи встала.

Женщина за рулём нарочито хихикнула и добавила газу.

Матвей заворочался в своём болоте, приподнимаясь на четвереньки, и прокричал навстречу автомобилю:

– Caution! Danger! There's a man here! (Осторожно! Опасность! Здесь человек!)

Ему повезло, что машина только начала набирать скорость – удар получился не сильный. Но ему, еще не отошедшему от «мешка с песком» и этого хватило. Матвей упал, понимая, что сил снова поднять себя из лужи у него не достанет. Рожденный быть утопленником – утонет! Чем не заявка на новый афоризм?

Парень плюнул в след отъехавшей машины и вытянул шею, изучая ландшафт – где тут берега у этого «Тихого океана» местного масштаба? Крик человека он услышал и увидел, как автомобиль тормознул, а из салона выскочила Лизка (всё в те же хляби!!!) и заголосила:

– Вован!!! – и бросилась вперед, под освещенное фарами пространство.

А он уже и сам бежал вдогонку, расползаясь подошвами модных ботинок по колдобинам, скрытым мутной водой. Картина, что он узрел, ужасала: Лизавета тянула из грязи что-то бесформенное, но явно большое и повизгивала, как маленькая собачонка.

– Чтоб… твою мать… – сказал сквозь зубы и бросился на помощь.

«Находку» затолкали на заднее сидение, едва не испустив при этом дух – мужик был недвижен и ничем им не помог. Вован сел за руль и похвалил себя за приверженность к автомобилям хорошей марки. А ведь мог и поскупиться: «закаршерил» бы чего попроще – сидеть бы им в этой «мариинской» впадине в компании с готовым трупом. Лиза елозила рядом с пострадавшим, бестолково хлопала его по щекам и терла ладонями ему грудь.

– Первое, что сделаешь, когда домой вернемся – сдашь экзамен инструктору по технике безопасности на предмет оказания первой неотложной помощи, – сказал Вован нарочито спокойно и не прогадал.

Елизавета полыхнула в ответ взглядом, загоревшимся злостью, и, перегнувшись через сидение, нависая своим телом над его плечом (мешая вождению, и так происходящему в экстремальных условиях), уцепила свою сумочку. Достала зеркальце и, не особо церемонясь, брякнула на губы «трупа». Через минуту вынесла вердикт:

– Думаю, он дышит.

– Уверенности в голосе не слышу, – буркнул Вован себе под нос, а вслух произнес. – Ты научилась думать, жаль, не сделала этого получасом раньше.

– Не один мудак не смеет хватать меня за грудь и щипать задницу, – огрызнулась девушка.

– Ну, щипнула бы его за зад в отместку! Зачем по лицу бить было?!

– Ты опять начинаешь?! – начала заводиться, добавив в тембр визгливости.

«Какой чудный у неё голос: послушный – с регистра на регистр, без подготовки, без усилий», – подумал Вован и тяжело вздохнул.

– Лиза, боком нам выйдет. Не тот мужик, чтобы простить.

Она не ответила. Выходит, признавала правду. А потом спросила тихо:

– Зачем же мы возвращаемся в таком случае?

– Ты человека сбила. Ему в больницу нужно.

– ЗдОрово, Вова! Чтоб меня ещё и в каталажку упекли. – Покосилась на пострадавшего. – Вон, бугай какой – что ему сделается? Да и вообще! – пьянь какая-нибудь. Что он посреди лужи ночью делал? Точно, не плавать учился.

– Лиз, он по-английски кричал.

– Значит, английская пьянь!

На том и замолчали. Когда Вован затормозил у дверей гостиницы, в которой они вчера остановились, Лиза посунулась к нему носом и вопросительно взглянула в глаза.

– Не идти же тебе в каталажку промокшей мышью! да в концертном платье! – рассердился парень. – Переодеться надо и вещи забрать.

– Этого здесь оставим?

– Нет. Замёрзнет, и так уже синий…

– А с ним пустят?

– Возьми в кулак «пятак»…

– «Пятак»?! Косаря хватит.

– Во второй кулак возьми косарь, – не стал спорить, – а там – по обстоятельствам.

Кулакам повезло – за административной стойкой никого не было, и холл был чист от охранника. Лиза удовлетворенно хмыкнула и сунула наличные в чашечку лифчика – самый надежный сейф из всех существующих на свете. Володька, повесив на плечи, быстро протащил «задавленного» к лестнице, подальше от лифта: откуда только сила взялась в сухопаром, жилистом теле – ноша (по мнению Лизы) была неподъёмной. На ступеньках Елизавета подставила и своё плечо с намерением помочь. В ответ услышала шипение:

– Не смеши меня, не то уроню…

Тогда девушка резво побежала вперед – открывать двери номера. И открыла! Да так и замерла посреди комнаты… Гости, которым не рады! А в свете последних событий – не рады вообще!!! Теперь стало понятным отсутствие у входа сотрудников, контролирующих правила проживания – не хотят стать свидетелями… Чего? Елизавета взглянула на наглые морды непрошенных гостей и поняла, что хорошего не будет. В комнату ввалился пыхтящий от натуги Вован, замер, а потом как-то очень спокойно пристроил полутруп на кресло у входа. Взглянул на бандита, что возник за спиной, перекрывая выход, и крепко взял Лизу за руку.

Именно это спокойствие убедило девушку, что дела у них… как у навозной мухи! – кругом дерьмо, воняет, а улететь нельзя – карма не позволяет.

Матвей очнулся на словах «английская пьянь», произнесённых женщиной. Обрадовался, что находится в салоне транспортного средства, а не под нескончаемым ливнем (воистину, ему казалось, что жесткие струи хлещут его уже полжизни!) Объявить о своей внятности не торопился; не потому, что ожидал подвоха от незнакомцев – давал себе время осмыслить ситуацию. Судя по диалогу, ребята русскоязычные… Русская община в Сиэтле? Возможно, она достаточно многочисленна и по составу, и по выделенным в пользование владениям. Уж было хотел заговорить… но тут въехали в черту города, и Благолепов – говорить разучился! – место не могло быть Сиэтлом, не могло быть пригородом Сиэтла, не могло быть (вообще!) Америкой. Светящие сквозь дождь фонари открывали вид на то, что могло быть (по своему духу, по ощущениям, по внешнему антуражу) только Россией. «Открыл внутриземной переход из Америки в Россию? – спросил себя Матвей. – Тогда, имя тебе – Христофор Колумб, не иначе!».

Когда парень взвалил себе на плечи его тело, Благолепов едва не крякнул сочувственно, зная, что он – ноша тяжелая. На удивление, мужик-то справился, и ступеньки его не остановили. Похвала готова была сорваться с уст Благолепова, но снова возникло препятствие в виде комнаты, наполненной фактурными индивидами. Помимо сидящего на кровати, Матвей насчитал еще три особи, в классических позах мордоворотов низкого пошиба. Четвёртый нарисовался в дверях… причин оповестить о своей вменяемости снова не было.

– Опаньки! – сказал сидящий на кровати, судя по поведению – руководитель этого вертепа. – «Мы не ждали вас, а вы припёрлися». Или, правильнее: мы ждали, и вы припёрлись.

– Игорь Иванович, обсудим ситуацию, – предложил Вован с намёком на просьбу.

– Обсудим, Хилый, как не обсудить? Предъява моя конкретная, ты знаешь… – тяжелый взгляд переместился на девушку, – да и она знает.

– Как разруливать будем? – теперь голос парня стал почти безразличным, он понял – не «разрулить»! – и готовился взять «руль» в свои руки.

Игорь Иванович на него не отвлекся, продолжил говорить, глядя на девушку, обращаясь к ней:

– По-простому, ублажишь меня – и в расчете…

Матвей сквозь полуприкрытые веки видел, что девчонке страшно – спина её была напряжена, как тетива у лука. Однако голос не дрожал:

– Не вопрос, – ответила легко. – Скажи всем выйти.

Инквизитор лицом побагровел и продолжил, медленно расставляя слова:

– Ты не поняла, детка… Вернемся к моим гостям. Ты ударила меня прилюдно. Вот и ублажишь… прилюдно.

Гадкая ухмылка прошлась по его лицу и зеркально отразилась на лицах его охранников.

Вован резко толкнул подругу в угол комнаты и встал перед ней, закрывая своим телом.

– Ломакин, Андрею это не понравится, – сказал твёрдо.

– Ты думаешь, Труба станет ссориться со мной из-за какой-то «соски»?

– Почему же только из-за «соски»? Ты убьёшь его друга… Только убив меня, ты сможешь сделать то, что задумал.

– Смело, Хилый… но глупо! Труба не узнает. Вас закопают, и никто вас не найдет.

Парень улыбнулся:

– Выходит, я ничего и не теряю.

Глава 2

Благолепову представление не понравилось, он ворохнулся в своём кресле, проверяя способность к передвижению. Получилось – так себе! – на «четвёрочку с минусом», но откладывать было неуместно. Заворочался, застонал и медленно полез из глубокого чрева, привлекая к себе внимание окружающих.

Вован воспользовался заминкой: сунул Лизе в ладонь ключ от машины и сказал тихо и быстро.

– Сразу беги к окну и прыгай. Второй этаж – невысоко.

Матвей встряхнулся и расправил плечи, посмотрел в упор на Ломакина, с наивной простотой спросил:

– Я не помешал?

– Что за хрен с горы? Колян, убери!

Матвей снова встряхнулся, убрал с лица наивность и сказал холодно:

– Извини, голова гудит – нечётко выражаюсь. Хотел сказать: «Ты мне помешал».

И, не оборачиваясь, ударил подошедшего сзади – от двери Коляна: коротко, точно, сбивая противнику дыхание. Хотел бы ударить сильнее, но получилось – как получилось! И тут же ураганом прошелся по всем остальным оппонентам – каждому вмазал (здесь всё сработало – мастерство не пропьёшь!), и встал перед зажатыми в угол своими нечаянными попутчиками.

– Лиза уходи, – сказал Вован, втыкая своё плечо в плечо Благолепова, утверждая своё право на поддержку.

Елизавета вместо того, чтобы бежать, метнулась к шкафу и потянула с полки дорожную сумку.

– Что ты делаешь?! – возмутился Вован.

– Обоссалась со страху. Трусы чистые хочу взять! – зло откликнулась девушка.

И Матвей успокоил:

– Правильно, милая, возьми свои вещи. Я не выпущу их, пока не переломаю все кости.

Отдышавшийся Колян сунул руку за спину, за пояс. Благолепов не дал возможности распорядиться тем, что было припрятано. Протянул любимую приговорку своей сестрички – Катеньки:

– Во-о-он как! – и, сделав стремительный шаг, ударил практически одновременно ногой в грудь и кулаком в челюсть подвзлетевшего от первого удара тела.

Мгновение, и пистолет оказался в его ладони.

– Милая, – сказал он ровно. – Можешь достать утюг и погладить трусики, теперь я не выпущу их до утра. Кстати, имейте в виду, – обратился он к бандитам, лежащим на полу. – Стреляю я гораздо лучше, чем работаю кулаками.

– Лизка, ради Бога, – прошептал Вован, закидывая на плечо ремень дорожной сумки и толкая подругу в бок – к выходу. – Надолго его не хватит.

Она поняла и побежала к двери.

– Уходим, – парень тронул Матвея за рукав.

– Минутку, – Благолепов сделал шаг в сторону Ломакина, все еще сидевшего с растерянным видом на краю кровати.

Того ошеломила стремительность и напор недавно то ли пьяного, то ли сонного «тюфяка».

– Соблаговолите подняться, – попросил Матвей вежливо. – Сейчас я не в полной мере контролирую силу своего удара, если придется на затылок – могу и укокошить.

Ломакин понял – перед ним псих, и привстал с кровати.

– Вижу явную озабоченность вашу в интимной сфере: стоит, а кончить не получается, – все так же обманчиво вежливо вещал Благолепов. – Дней на пять избавлю вас от этой проблемы. – И ударил нагою в пах безо всякой жалости. Закончил зло. – Пусть доктора тебя ублажат!

В коридоре попутчика поторопил:

– Двигай ластами, минут пять у нас в запасе, потом очухаются. Обычно для этого требуется больше времени, но я сегодня не в форме.

Елизавета прыгала у распахнутых дверей автомобиля.

– Чего не за баранкой? – буркнул Вовка.

– Не могу, руки дрожат, – прошептала она и полезла на сидение рядом.

Матвей сел сзади и закрыл глаза.

– Ты как? – спросил его Вован, отъезжая.

– Лучше. Попрыгал – адреналинчику в кровь прыснул… еще бы пожрать и выспаться.

Минут пять ехали молча, потом Елизавета спросила:

– Куда едем-то?

– Точно не домой. Возьми в кармане, – он приподнял локоть, выпячивая в её сторону полу пиджака. – Позвони Андрею, и мне передай.

Елизавета набрала номер и, коротко взглянув на Вована, включила громкую связь. Он разозлился, но возразить не успел – ответили.

– Чего ты? – ночь на дворе… – скомканно гукнул Андрей.

– У нас тут с Ломом незадача вышла…

– С Ломакиным?! Ты у Лома?

– Мы у Ломакина, – вклинилась Елизавета.

– Та-а-а-к… – протянул собеседник, тоном своим не обещая хорошего. – И что за незадача?

– Лизка ему фейс приложила.

Раздался кашель и сдавленный мат.

– Ты чего? – нервно спросил Володька.

– Водкой подавился… Чего она сделала?

– Пощечину дала, Андрюша, – чуть не по складам промямлил в ответ.

– И?

– На круг хотел поставить…

Телефон в руке у Лизаветы запрыгал от дрожи, пробежавшей по телу.

– Случилось? – после паузы прозвучало на удивление ровно.

Вован замотал головой из стороны в сторону, будто абонент мог его видеть.

– Ты, Хилый, сейчас не молчи, – все так же тихо попросил Андрей. – Просто ответь, «да» или «нет».

– Нет, – хрипло уронил Вован.

– Вот сейчас спас планету от третьей мировой войны, – облегченно выдохнули в трубку.

– Андрей, расстались мы нехорошо. А уж точку поставили и вовсе некрасивую, хотя и достойную.

– Ты там за героя, что ли?

– Не, объективно – я бы так не смог… Лизкин «утопленник» постарался.

– Какой ещё утопленник? Впрочем, потом расскажешь. Давай по факту: сейчас, что делаете?

– Убегаем.

– Драпайте дальше, где-нибудь осядьте, в нестандартном месте. За что я тебя уважаю, Хилый? За изобретательность. Вот и прояви её. Сюда пока не ногой. Скажу, когда можно будет. Лизок! Не бери в голову! Лом перед тобой извинится. На коленку станет и ручки целовать будет. А захочешь, каждый день ему плюхи будешь навешивать. Обещаю!

– Андрюша, – тихо попросила девушка. – Просто избавь меня от него.

– Обязательно. Хилый за рулем? Выключи громкую и приложи телефон ему к уху.

– Браниться будешь? Так не стесняйся, меня сегодня ничем не прошибёшь.

– Лиза, я так браниться буду, как ты в жизни не слышала.

Девушка пожала плечами и отключила громкую связь. Пока подносила аппарат к уху Вована, услышала свирепое:

– То, что мы с тобой ляпали куличи в одной песочнице не х… не значит. Я с тебя шкуру спущу, лярва. Самого по кругу пущу!

Елизавета быстро впечатала аппарат парню в ухо, зажмурилась и открыла ресницы после того, как почувствовала, что давление на ладонь от прижатой плотно щеки исчезло. Сочувственно взглянула на друга. Тот поморщился и качнул головой, будто отгонял назойливую муху.

– Ничего, проорался – ему легче стало. Да и я виноват, не за чем было тебя впутывать.

– Брось, я сама «впуталась». То, что мы ляпали куличи в одной песочнице, для меня имеет значение. Да и правду ты говорил… нечего было целку из себя строить – сама виновата. Вы с Андрюхой меня набаловали – приучили к хорошему, вот я и вознеслась… Извини.

Вован повернул к ней лицо, враз ставшее нервным:

– Давай вернемся. Может и перед Ломом извинишься?

– А ты глазами в меня не стреляй, – взвизгнула девушка, заражаясь его неудовольствием. – На дорогу смотри!

– А чего на неё смотреть? Всё равно ни хрена не видно, – не сбавлял градус и парень.

Благолепов вздохнул – молодо-зелено, и не открывая глаз, предложил:

– Ребята, может познакомимся уже? Меня Матвеем зовут. Барышня – Лиза, а ты – Вован?

– Вован…

– Обезьянья кличка какая-то. Почему Вован? Сколько красивых производных от Владимира, читай, «владетеля миром». Церковное имя звучит как ВОЛОДИМИР. Предлагаю называться: Волод, Лодим, Лодимир или, на худой конец, Димир.

– Сам-то, чем лучше? – огрызнулся Володька. – Матвей! Кот Матвей, в натуре.

– Ой, Вовка, – взвизгнула девушка, – а мне нравится – Димир! И сразу напрашивается – хан. Представляешь? – Она захихикала. – Хан Хилый! Звучит!

– Ты улыбнулась – слава Богу, – парень тоже улыбнулся и взглянул через зеркальце на Благолепова, поймал взгляд его полуприкрытых очей, – Беру слова обратно: концовка была не только достойной, но и красивой.

Пришла очередь Матвея кривить в улыбке губы, и он сделал это совершенно искренне, кем бы эти ребята ни были, они ему нравились.

– Вернёмся? Повторю на «бис».

До соседнего городка они едва дотянули, датчик уровня топлива неумолимо дрожал на «Е». Вован бесился, но вида не показывал. Впрочем, никого не обманул. Когда очередной спазм неудовлетворения жизнью стянул его щеки, Лиза сказала:

– Вовка, забей. Просто возьмем ноги в руки – и пойдем.

– Нет, Лизаня, – Вовка вдарил кулаком по рулю. – Она нас довезет! Я ж – фартовый.

До заправки в пригороде они не дотянули метров пятьсот. Встали у обочины, и Хан Хилый повеселел:

– Сказал же – фартовый, – расплылся улыбкой и выпрыгнул под дождь. – Посидите тут малость. Пойду, огляжусь.

Матвей тоже взялся за ручку дверцы.

– Вам бы переодеться, – сказал он девушке. – Сумка ваша здесь. Я выйду.

Она тоже вышла из салона автомобиля, переместилась к задней дверце, и, распахнув принялась копаться в сумке.

Вернувшись, Хилый увидел мокнущего под дождем попутчика.

– Ты чего тут?

– Барышня переодевается.

– А-а… акробатический этюд, ничего, у неё получится – гибкая, – пробормотал, как ни о чем – явно, думал о другом.

– Ты озабочен?

Вован встряхнулся.

– Сейчас мужик подъедет на КАМАЗе, подвезёт нас километров на двадцать в сторону – там уже другая область и до Разъезда рукой подать.

– Ты не перегибаешь? Мы же не на Сицилии.

– А-а… ты – не в теме. Наша «кОза» тем и страшна, что непредсказуема. Мы нанесли урон самым значимым для Лома частям тела, вряд ли он решит перетерпеть. С местными ментами у него, наверняка, – контакт, при случае, помогут. Андрюха, конечно, вмешается. Но до поры нам лучше не отсвечивать. Как говорил мой незабвенной памяти папаша: «лучше перебздеть» …

Глава 3

Подъехавший грузовик оказался с виду неказист, что было заметно даже при неверном свете фар. Водила высунулся из кабины:

– Девчонка пусть ко мне лезет. А вы – в кузов.

Благолепов привстал на колесо машины, заглянул внутрь предложенного «купе». Сказал раздумчиво:

– Погреться бы… – И обратился к шоферюге. – Ты водкой не богат?

– А сколь нада?

– Пузыря два, не меньше, – подтвердил и Вован.

– Найдем.

– Парни, у меня зонтик есть… чтоб в стакан не капало. – Предложила Елизавета.

– Лиз, мы из горлА… – отказался Хилый.

Свинтили головешки непрезентабельной «Столичной» и под тряску, свернувшего на грунтовую дорогу грузовика, чокнулись бутылками.

– Хилкевич Владимир Иванович, – представился Вован.

– Благолепов Матвей Артёмович, – не остался в долгу и Матвей, а в душе удивился: невероятное совпадение, парень – совсем, как Катюшин новый ухажер – Хилок!

После трех глотков Матвей спросил:

– Как вы с Ломом завязли?

– Лиза – по доброте душевной, – откликнулся парень, скорее охотно, чем нехотя, – а я – по дурости. Проигрался сильно… не то, чтобы я игроман какой… но раза два в год меня заносит. А тут так занесло – мама не горюй! И машину продал, и все закрома почистил – все равно не хватило. Враз и Лом нарисовался: прознал, наверное, сука… Позвал Лизавету украсить праздник – к себе на фазенду. И гонорар посулил… хороший! Предложение – блеск! – дыру бы в своих финансах заткнул. Но я не купился. Нюх у меня на такие дела.

Вован вновь приложился к горлышку.

– Елизавета – она, как магнит! – мужиков к себе тянет. А уж когда петь начнет – ни один не устоит. Поэтому я со своим внутренним чутьём никогда не спорю. И тут не стал. А Лизка меня с толку сбила: уговаривать принялась – знала про мой проигрыш. И я подумал: Лом про Андрея знает… не посмеет. Вот я и налажал.

– Андрей – её мужчина?

Хилый примолк, а потом сказал – уж точно, теперь нехотя:

– Я свечку им не держал… но, сто пудов – знаю! – за Лизавету он любому глотку порвёт. – И тут же встряхнулся, мотнул головой, – Твоя очередь изливать душу – кой черт тебя в лужу занес?

Благолепов хмыкнул, пожал плечами:

– Не поверишь, сам знать хочу: кой черт меня вообще с кровати утром поднял?

– Бухал что ли?

– Бухал?! – переспросил Матвей, не совсем понимая, что парень имеет в виду под этим словом.

– Ну да, бузыкал, кирял, банячил – что тебе из этого ближе? Или ты из интеллигентов и водку только кушаешь?

Благолепов взглянул на тару у себя в ладони:

– По правде говоря, я водку из горлА лет десять, как перестал пить. Сестрёнка отучила – враз браниться начинала. А голосок у неё при таком раскладе, как у пилы в стадии завершения трудового процесса – визглив и неуёмен.

Неторопливо рассыпался речью Матвей, а в мыслях посоветовал себе: «Придумай историю, чтобы не показаться людям сумасшедшим. Твое появление посреди лужи необъяснимо с точки зрения всех теорий вероятных и невероятных происшествий».

– На рыбалку поехал, – решил он выдать привычный концепт. – Лодку пропороло на середине реки, не знаю, чем… Оглянуться не успел – ухнул с головою. Всю снасть, да и вещички тоже утопил. Как сам еще доплыл… – Матвей прикрыл глаза воскрешая ощущения. – Кругом вода, и сверху, сбоку, и везде – прям светопреставление. Вылез на берег, назад поплелся – и, наверное, заблудился. Льёт, темень… потом башкой еще во что-то воткнулся… Короче, ноги разъехались – и в лужу! А тут и вы.

– Знаешь, – Вован засмеялся, – Эт, нам сегодня крупно повезло, что черт тебя утром с кровати поднял…

– Где Дьявол, там и Бог, – философски закруглил тему Благолепов, чокаясь о бутылку попутчика.

Село, в которое они заехали по усыпанной щебёнкой дороге, было немаленьким и извивалось улочками, проулками, повторяя все изгибы реки, протекающей по агломерации. Шоферюга подъехал к небольшому домику, не смотря на позднее время мерцающему освященными окнами. Тормознул и проорал из кабины:

– Бабань! Я приехал.

На зов выглянула в открывшуюся дверь старушка: сухонькая – залучезарила улыбкой, открывая ровный ряд зубных протезов. И так же громко завопила в ответ:

– Внучок! Иди! Я прикид тебе приготовила. Да поспешай, не то всю водку без тебя выпьют.

– Не выпьют! – опротестовал водила, вытаскивая из кабины два ящика с известным напитком.

Матвей с Вованом, перевесившись через борт наблюдали за происходящим с изрядной долей удивления. «Внучок» отчего-то возрадовался такому вниманию и подошел ближе.

– Это бабушка моя, живёт здесь. А я к другану на свадьбу приехал, брат у него женится. – Он снова излучил порцию доброжелательности. – Лизаня сказала, вы – артисты. Можть, сбацаете чонть… ну, вроде подарка от меня.

– И когда успел за«кореш»иться? – пробормотал Володька. – Она – уже Лизаня…

Они разом полезли из чрева грузовика.

– Друг, да мы не против, – решил проявить дипломатию Матвей. – Вот только вид у нас не гостевой. Мокрые все, да и стенки твоей колымаги пообтерли: теперь за шахтеров принять можно.

– Так вам все равно нужно себя в порядок привести. Такими вам только к ментам – в обезьянник! А бабаня вещички в машинке прокрутит, к утру высохнет всё.

– Мы что ж, голые будем гостей ваших удивлять? – буркнул Хилый совсем недоброжелательно.

– Зачем голые? – подала с порога голос и старушка (оказалось, со слухом у старой все в порядке!) – Я вам штаны с рубахами дам. У меня от внуков целый сундук барахла. Как приедут – переодеваются. У меня – пять внуков! – Бабулька взглянула на Лизу, наблюдавшую за переговорами из кабинки. – Вот внучек Бог не дал…

– А я – не мокрая, – весело сообщила Елизавета. – И у меня шаль есть – узорная! Я в ней – хоть в Кремль.

– Замётано, – обрадовался шоферюга. – Я – Лёха, а для друзей – Саныч.

Процесс переодевания проходил под критическим надзором бабани. Из распахнутого чрева сундука она таскала вещички, с прищуром примеряя на оголившиеся перед ней мощи мужчин. Для Вована выбрала джинсы и алую рубаху с белыми разлапистыми листьями неизвестного природе растения. Матвея оценивала дольше: даже брови наморщила от усердия. Потом вздохнула и откуда-то с самого дна вытащила пятнистые куртку и штаны в стиле кэжуал.

– Младшенького моего, – пояснила, – служит сейчас. – А потом уперла кулачки в бока и сказала, вроде, как удивляясь, – А вот трусов у меня для вас нет, робяты…

Вован прикрыл рот ладонью, запрещая себе смеяться и сказал быстро:

– Ничего, я и без трусов похожу.

Матвей ничего не сказал, лишь забрал предложенную одежду и склонил голову в знак благодарности. Сказал, когда старушка удалилась, утащив с собой ворох их мокрой одежды (вместе с трусами!):

– Это так унизительно – ходить без нижнего белья. Наверное, самое большое унижение, которое можно придумать для мужчины.

– Странные у тебя понятия… – откликнулся Хилый. – Но я не спорю, каждый по-своему ощущает себя в этом мире. Только ходить во влажных по периметру задницы брюках ещё унизительнее. Не находишь?

– Да ладно вам! – прошипела из-за двери Елизавета. – Всего лишь пару часов дискомфорта.

– Да ты подслушиваешь, что ли? – возмутился Вован.

– Не поторопитесь, и подглядывать начну…

– Зараза… – процедил сквозь зубы в ответ и, на самом деле, заторопился.

Дождик чуть отстал, оставляя в воздухе мелкую хмарь и гнетущую духоту. Благолепов в растоптанных калошах на босу ногу (запаса носков у бабани на их размеры тоже не оказалось!) шел вслед за проворным Вовкой, взгромоздившем себе на плечо одну из коробок с водкой. Саныч и Елизавета возглавляли их маленький отряд. Путь их прервался у дверей кафешки с громким названием «Эвридика». Судя по оживлению, царившему внутри, свадьба проходила в этом самом месте и по степени накала уже достигла своего апогея. Матвей догнал притормозившего Хилкевича.

– Что говорит твоё внутреннее чутьё?

Вован шмыгнул носом и сказал философски:

– Ну… какая свадьба без хорошей драки?

Матвей вдруг представил, что махает ногами в драке, а с ног его в разные стороны летят ошметки бабкиных калош – батальное полотно… вашу мать!

– Не поверишь, – хорошая! – сказал сердито и приотстал, решив на всякий случай изучить место дислокации своего «отряда» добровольных искателей приключений на пятую точку.

Вошел в зал, когда веселье уже крутилось вокруг Лизаветы. С повязанной на бедрах поверх джинсов шалью она чеканила степ шпильками туфелек, как профессиональный чечеточник. Оказывается, переобулась из кроссовок в туфли! – когда только успела… И задорно пела, потряхивая разметавшимися кудрями:

– Ты, милёнок, не балуй,

При народе не целуй!

Целуй меня в улочке,

В тёмном переулочке!

Ей навстречу выпрыгнул Вован и зачастил, хлопая по линолеуму босыми (!) пятками.

Девок много, девок много,

Девок некуда девать.

Посажу я их в телегу

И поеду продавать.

Матвей прошел внутрь и присел на свободный стул рядом с Лёхой. А Лиза подалась к Хилому, потряхивая плечами, наступая:

– У маво у милова

Глазки как у идола.

Брови черны, как смола, —

Настоящий сатана!

И было это всё так искрометно, весело – будто девушка бросала зрителям пригоршнями свой свет, свою энергию – щедро и необдуманно. Вот уже несколько парней выскочили на круг… Один гаркнул:

– Ох, не стану я жениться,

Надевать себе хомут.

Девки мне, как говориться.

На халяву так дают.

Лизавета взвизгнула: «и-их!», пошла вокруг них, танцуя – дразня телом…

– Голова моя кружится,

Пойду к доктору лечиться;

Доктор спросит, чем больна, —

Семерых люблю одна!

Жених, сидевший от Лёхи с другой стороны, нагнулся и поинтересовался довольно громко:

– Саныч, ты кого привёз? Они ж тут поубиваются за неё.

«Не в бровь, а в глаз», – подумал Благолепов.

Глава 4

Матвей поднялся и, приблизившись, вытянул из этого вертепа певицу. Легко подхватил, посадил к себе на локоть, как малого ребенка, и, поднявшись с ношей на возвышение к музыкантам, сказал в микрофон:

– Выпьем за любовь!

А подоспевшему Хилкевичу сказал тихо:

–Учти, я не намерен бить лица добропорядочных граждан. Сбавь градус.

Вован его понял, завладел микрофоном и затянул какую-то не известную Матвею мелодию, начинающуюся словами: «Выпьем за любовь». Голос у него оказался довольно приятный. А Матвей, перехватив свою пленницу половчее, начал медленный танец – объятья под музыку. И услышал у своего лица сердитое:

– Что это вы меня, как куклу таскаете из угла в угол?

– Неужели не ясно? – заявляю прилюдно на вас свои права, – спокойно откликнулся Благолепов.

Саныч ткнул жениха в бок.

– Ну вот, а ты забоялся. Смотри, кавалер у неё какой – оглоблей не перешибёшь.

– Поэтому, – продолжал Матвей, – пристройте свои ладошки мне на плечи и нарисуйте довольную улыбку на личике.

Он перестал сканировать зал глазами и перевел взгляд на девушку… Уж лучше бы он этого не делал! Он, наконец, сумел её по-настоящему рассмотреть и почувствовал, что воздуха вокруг него не осталось…

Это была Эльжбета! Без холеного блеска матовой кожи – загорелая, с небрежным макияжем; без холодной выдержанности манер – живая, подвижная; без изысканности в речах – импульсивная и скорая на ответ… Ничего не было, что наполняло сущность госпожи Завадской… но все же – это была Эльжбета!

«Спокойно! – приказал себе Матвей. – Вероятность встретить человека с почти идентичной внешностью своего знакомого есть. Шанс такой встречи невелик, и всё же вероятность эта существует. Возможно, ты – везунчик. Если это, конечно, везение, а не испытание…»

Короче, вдохнуть он смог, смог и выдохнуть. После этого стало легче… если не смотреть в лицо партнерше по танцу. Он и не стал, а, чтобы не поддаться искушению, притиснул девушку к своему телу максимально плотно. Теперь, чтобы взглянуть Лизавете в лицо, ему нужно было согнуться, чуть не пополам, или отклониться под углом в 90 градусов.

– Ваш меморандум больше похож на монополизацию, – упрекнула девушка, но не сделала попытки отстраниться, наоборот, упрятала свои ладошки под воротник его куртки, обхватывая шею.

Ладошки у неё были ледяные.

– Вы замерзли.

– Когда выступаю, не ем. Я уже сутки – голодная, запасы энергии на исходе, – весело откликнулась Лиза. – Погреюсь вашим телом, пока Володька поёт. Вы не обольщайтесь, что Вовка вроде задружился с вами… нашу неприкрытую интимность он не одобрит.

– Он – не дурак, правильно оценивает ситуацию. А вот вам следует научиться быть более сдержанной в проявлении эмоций, многие неправильно их понимают.

– Ах, Вовка мне то же самое твердит, – она засмеялась. – Безуспешно! У меня всё получается само собой, как будто, так и должно быть…, и я никогда не оспариваю своих поступков. Понимаете?

Матвей вздрогнул, эту фразу: «никогда не оспариваю своих поступков» он слышал и запомнил на веки вечные. Именно так – ровно, спокойно попрощалась с ним Эльжбета… А он ответил сдержанно, гася волну гнева, всколыхнувшуюся в груди: «Я всегда следую по пути ваших желаний»… Воспоминания эти были не нужными, лишними в его жизни, потому как он не раз задавал себе вопрос – стоило ли сдерживаться? Возможно, дай он волю своим истинным на тот момент чувствам, всё закончилось бы иначе.

Лизавета бормотала у его лица весьма оживленно, и Благолепов вернулся к действительности. Оказывается, девушка перешла к обсуждению их недавнего столкновения с Ломом.

– Я очень благодарна за то, что вы за нас вступились. Иначе, Вовку бы убили. Не смотрите, что он не так впечатляющ, как вы, к примеру. С Хилым никто по своей воле не станет связываться, он, когда в раж войдет, – сумасшедший. Многие это знают, и Ломакин в курсе… Они бы его точно убили.

Пальчики на шее Благолепова задрожали и тихонько погладили кожу. Матвей вздохнул и прекратил это нелепое телосплетение – отодвинулся и посмотрел девушке в лицо (нашел в себе силы – в конце концов, он взрослый и разумный мужчина!), сказал:

– Я в вашей жизни – просто прохожий, день-два и отойду в сторону. Вы мне ничем не обязаны. Плату за свои поступки даже в мыслях не держу, если вам таковое показалось…

Глаза ему навстречу полыхнули серебристыми звездами – заискрились юмором:

– Значит ли это, что как женщина я вам не интересна?

«Ваш образ для меня – как пистолет со взведенным курком у виска», – подумал Благолепов, а вслух произнес:

– Не допускаете такую возможность?

– Только в том случае, если женщины вам в принципе не интересны.

Матвей усмехнулся:

– Аристократизм не успел пустить во мне корни так глубоко, как вы осмелились предположить.

– Вы из дворян? Конечно!.. И это имеет для вас значение.

– Разве бывает иначе?

– Сплошь и рядом. После 17-го года чреда предков за спиной стала невыносимым грузом, и немногие решались помнить свои истоки. Вы, наверное, в школе были двоечником, раз не помните такие простые вещи.

– Я, действительно, не отличался прилежанием в науках гуманитарных. А старые байки всегда навевали на меня скуку. А вот вы, что знаете о своих предках?

Лиза улыбнулась.

– Я знаю, что у меня были папа и мама – как и у всякого человека на этой Земле. Но тетушка, что меня вырастила, всегда говорила, что меня принёс аист и спрятал среди кочанов капусты. И мне пришлось это принять! А теперь, уже долгое время, моя семья – Вован и Андрюша.

– Кто из них – ваш мужчина?

Лизавета вновь засмеялась:

– Если могла – раздвоилась бы! Вот тогда мы жили бы долго и счастливо, а принять одного из них, значит – предать другого. Поэтому связи мои мимолетны и не распространяются на ближайшее окружение. Они тоже предпочитают блудить не у меня на глазах. Вот такие правила установились – сами собою. Понимаю, что ситуация нездоровая, но как выйти из неё не знаю.

– Я знаю, – засмеялся Благолепов и сказал жёстко, – Выйти замуж за Рафала Каминского!

Говорил о своём, на секунду вновь представив, что танцует со СВОЕЙ Эльжбетой.

– Что-что? – не поверила своим ушам Лиза. – Замуж выйти?! И за кого?

Хилкевич песню закончил, подошел к ним:

– Лиза, теперь сама пой. Ты знаешь, мне – не нравится.

– Барышня сейчас в голодный обморок упадёт, а ты – пой! – сердито буркнул Матвей.

Вован посмотрел быстро и оценивающе на девушку, нахмурился:

– Опять не ешь ничего? Скажу Андрюхе, упрячет тебя в клинику…

– Откормит, как корову! – перебила Елизавета. – Хотя, стой! – откармливают свиней и исключительно на убой.

Хилый вздохнул:

– Лиза, я так устал… пожалей меня.

Вид у парня при этом, действительно, сделался унылым. Девушка не впечатлилась:

– Хреновый из тебя актёр, Хилый, – слезы не хватает. И подбородочком подергай, хотя… и тогда не поверю!

– В то, что я устал? – спросил Владимир, спросил тихо и как-то совсем по-другому: серьёзно – явно не в свете текущего момента. – А я устал, Лиза…

Она метнулась к нему быстро, не особо беспокоясь об окружающих людях.

– Тогда просто оставь меня, – сказала отрывисто, надрывно и плечи её дрогнули.

– Не надо, – попросил Хилкевич, опустив руку на плечо девушки. – Вспомни, целый полк утверждает, что «Лиза не заплачет!».

Матвей повернулся к музыкантам:

– Ребята, сыграйте весёленькое – мы пока перекусим. – Подошел к примостившимся с краю большого стола новообретенным друзьям.

Лизавета взирала на еду круглыми глазами и тискала горло рукой.

– Съем хоть кусочек – блевону, – предупредила хрипло.

Матвей придержал за локоть проходившую мимо официантку – дородную, пожилую.

– Можно нам чай организовать?

Женщина взглянула на бледную Лизу и предложила:

– Пойдемте на кухню, налью в большую кружку.

Благолепов протянул Елизавете руку, за которую она уцепилась, как за спасательный круг.

Над чашкой чая, сдобренного большой порцией сахара и рюмкой коньяка, Лиза сидела всё в той же прострации.

– Сделайте глоток, – настаивал Благолепов.

А Вован, уже успевший выпросить у доброй тетеньки-официантки порцию салата и антрекот, двигал челюстями активно и ответил на хмурый взгляд Матвея просто:

– Мужик всегда должен быть в форме, а для этого жрать надо, лучше – мясо. Раиса Викторовна, – снова позвал он добросердечную официантку. – Другу моему тарелочку оформите?

Женщина весело посмотрела на Матвея.

– Такому одним антрекотом не насытиться.

И так это сказала, что Благолепов внезапно осознал, что не ел уже давно. Мимо провезли на сервировочном столике свадебный торт, на котором, вылепленные карамелью гордо высились цифры «1» и «5» и корявыми завитушками проступало название месяца.

«Пятнадцатое? – удивился мысленно Матвей. – Ты свалился в водопад тринадцатого … – и засмеялся, – Удивительна улыбка Провидения – ты все же попал в день своего рождения на пиршество. И даже станцевал, пусть не контрданс… зато с фантомом своей возлюбленной. А как там Катя, с её запланированным балом? Впрочем, ты всё равно не собирался на этот бал… А Катерина выкрутится, девушка она изобретательная».

– Вы правы, уважаемая Раиса Викторовна, дайте ему два антрекота, и побыстрее! Видите, его от голода уже на «хи-хи» пробило.

Лизавета смотрела на то, как мужчины ели: быстро, с аппетитом и хлопала ресницами в такт их жевательным движениям. Вован, то и дело бросавший взгляды в сторону подруги, не выдержал и засмеялся, а Матвей протянул девушке свою тарелку:

– Второй антрекот – ваш. Слабо? – сказал насмешливо и не обманулся.

Девчонка уцепила кусок мяса пальцами и вгрызлась, откусив приличный шмат. Сок потёк по губам, и Матвей испытал настоятельное желание вытереть эти потёки… пальцами… а лучше губами… И тут же пристыдил себя: «Не честно по отношению к барышне, она всего лишь ПОХОЖА на Эльжбету». И, чтобы отвлечься, спросил:

– Я что-то в датах потерялся. Сегодня, действительно, двадцать пятое?

Хилый кивнул.

– Сказочно! – изрёк Благолепов. – Мне сегодня 33 стукнуло.

Лиза уже допивала кружку чая большими глотками, и с каждым глотком в её хрупкое тело, казалось, вливалась энергия.

– Чего мы тогда шкеримся по кухням? – спросила азартно. – Оторвёмся?

И они оторвались. Лиза пела на заказ – любую песню (так и объявила: «всё спою!»). А они, отобрав у музыкантов гитары, лабали, порой вплетая в голос певицы свои голоса. Пили водку (не понижать же градус!), и было им хмельно и весело. И Матвею тоже! – будто не 33 прикатило, а 18…

Глава 5

К рассвету все угомонились. Саныч подвалил к ним походкой твердою – был не пьян. На их весёлое недоумение ответил:

– Мне ж в рейс, сейчас сосну часика три и поеду. Вам тоже поспать надо. Идём, бабаня уж постель постелила.

В сенях придержал Хилкевича.

– Вот тебе кровать, – кивнул на раскладушку, стоящую почти вплотную к распахнутой двери. – Я на сеновал пойду, а им бабаня в горнице постелила – уважила. Больно ей Лизаня понравилась. Девка – огонь, а уж голос! Да, вот ещё… – он протянул небольшую стопочку купюр. – Вам за старания. Извини, что немного. Сам понимаешь, село! Тут с деньгами не ахти! – не столица.

– Да, Саныч, мы ж не за деньги, – откликнулся Хилый. – Но спасибо! С баблом у нас сейчас – полный… абзац!

Вован прошел в горницу и обнаружил попутчиков, озадаченно рассматривающих кровать, белеющую постельным бельем, хрустким от крахмала.

– Одна, однако… – сказал Володька. – Хорошо ты в роль вжился, братан. Считай, всем селом и поженили.

– Да брось, ты, – весело возразила Лиза. – Я ему неинтересна, он меня уже просватал за своего друга. Как там его… напомните!

– Рафал Камински, – нехотя буркнул Матвей.

– Кто такой?

– Хороший человек…

– А! – взвилась Елизавета. – Сейчас взглянем. – Вытащила из сумки ноутбук и устроилась за круглым столом.

Благолепов заинтересовался: странная модель – прежде не видел… Да, интерфейс не знакомый. Какая-то новая разработка? Быть не может, не прошла бы мимо его внимания. Конечно, он уже давненько не у дел, но интерес к всякого рода неожиданностям и новшествам не утратил. Хмель как-то сразу выветрилась и следил за порханием по тачпаду тонких пальчиков он весьма внимательно. Впервые после обретения себя на дне лужи с бензиновым флёром он почувствовал настоящее беспокойство – «что-то не так в Датском королевстве» … То понимание, что не смог бы оказаться в России прямиком из Америки было мимолётным замечанием и каким-то несерьёзным для сознания: не мог, но оказался, подумаешь! А сейчас это открытие обрело другой оттенок, странный и пугающий в своём предположении.

А Хилый протягивал ему какие-то бумажки, говоря:

– По-чесноку, Лизке – половина, нам – по четвертушке. – По-своему расценив, напавшую на Матвея оторопь, продолжил. – Ну, извини, безналичные транзакции в сельской глубинке не в чести, только – нал.

«Деньги…» – продолжил свои удивления Благолепов. – «Весьма странные на вид».

– Кстати, ты неплохо лабаешь.

– Мама настаивала, чтобы я не уклонялся от положенного этикетом обучения, – машинально ответил Матвей. – Вот и выбрал гитару – меньшее из зол.

На самом деле он мог и на «фортепьянах» сбацать, а уж импровизировал с музыкой слёту. Поэтому и не испытал трудности, когда большая часть репертуара Елизаветы оказалась ему незнакомой.

– Ну, кто из них ваш друг? – дернула его Лизавета за край куртки.

Матвей взглянул: на экране был целый портретный ряд мужских лиц.

– Лиза, можно я воспользуюсь вашим устройством? – он кивнул на ПК. – Нужно кое-что уточнить.

– Конечно, – Лизавета освободила для него стул. – А я – спать!

– Тоже пойду… – протянул нерешительно Хилкевич.

– Вова, – тихо и сурово объявила ему Лиза. – Что бы дальше не произошло в этой комнате, тебя не касается.

– Я понял…

Благолепов их не слушал, слушая лишь своё беспокойство. Может быть, всё что он видит – ему грезится? Это сон? Матвей вспомнил ощущение мрака, вязкого и как будто осязаемого каждой клеточкой тела… Возможно, в Сноквалми он приложился головушкой… или нахлебался воды до полной одури… Он взглянул на странные красненькие бумажки в своей ладони, ощущая их несомненную на ощупь реальность. Точно! – должно быть, он… в коме! – и наслаждается играми своего воспалённого разума.

Включив логику и припоминая движения Елизаветиных рук, с поисковиком он разобрался быстро. На секунду задумался над запросом, а потом пожал плечами – чего уж мелочиться! – в одном уверен: он – в России. Написал «История России», подумал и добавил – «краткая», и погрузился в пучину предоставленной информации…

Через час мог с уверенностью сказать: ни о какой коме не может быть и речи. Ни один человеческий мозг не способен выдумать все те данные, что он успел вычитать. Голова гудела, и Матвей вышел на крыльцо во влажную ночь. К удивлению, обнаружил сидящего на ступеньках Хилого. Парень смолил сигарету… и не одну! О чем свидетельствовала горка окурков, сложенных аккуратной стопочкой в ногах инсомника (insomniac – англ.).

– Чего не спишь? – буркнул Матвей, жестом попросив сигарету.

Вован взглянул на пачку, (подаренная Санычем, незаметно похудела!) потряс и вытолкнул последнюю, протянул, и ответил скучно:

– Как-то не готов прислушиваться к вашим любовным играм.

– Спит она, а я в устройстве шарю… какая уж любовь?!

– На самом деле не впечатлился? – удивился Вовка.

– Отнюдь. Так впечатлён, что самому страшно.

– Почему страшно?

– Она – вылитая моя возлюбленная, с которой я некоторое время назад навсегда расстался. Оттого и страшно, боюсь конфабуляции.

– Чего? – не понял Хилый.

– Боюсь увериться, что она и есть моя прошлая возлюбленная. Нечестно было бы по отношению к барышне.

– Ну, ты – молоток! Совестливый… я б так не смог. Иногда кажется – жизнь бы отдал за одну ночь с нею.

– Скажи ей, бабы они такие откровения любят.

– Не могу. История давняя, корнями из детства.

– Детская любовь длиною в жизнь? Шутишь… не бывает в природе.

Хилкевич хмыкнул:

– Чего только в жизни не бывает… Мы всегда были вместе – втроём: я, Андрюха и Лизавета. Нас Лизкина тетка вырастила. Она чего-то там переводила, корректировала, писала… не скажу точно, да и не важно! Могла заниматься работой дома, вот и тетешкалась с нами между делом. Андрюха без отца рос, его мать – на трёх работах… это уж потом она замуж удачно вышла… Мои родаки проводниками на поезде – мотались по России-матушке. Поэтому, и были мы не в меру самостоятельные с самых молодых ногтей. Времечко тогда было лихое, а мы – как дворовые щенки. Вот и пристроили нас к тете Инне. Наверное, приплачивали ей понемногу… тетка была добрая, но к концу месяца работы у неё накапливалась – через край. Она варила нам картошку – кастрюлю целую и бахала на стол бидон с молоком. Говорила: «На сегодня я померла. Всё – сами! И чтобы Лизка не ревела». Так и пошло, что мы о Лизавете всегда заботились. И сами не заметили, как забота превратилась в любовь.

Володька улыбнулся, вспомнил, каким образом они осознали этот факт…

На выпускном у Лизаветы! Пришли при параде, как и положено моменту. Поностальгировали о своих школьных годах, уже прошедших, а потом вышли из зала и в кустах сирени присели на оградку, сдерживающую продвижение растительности в глубь школьного двора. Присели не просто так: ждали, когда Шнурок (Севка Шнуров) притащит букет роз из ларька. Сразу букет брать не стали, хотели сюрприз для Лизаветы сделать… А тут два Лизкиных одноклассника покурить выскочили – втихую! И в тот же куст, только с другой стороны присоседились. Так что, подслушали они не нарочно…

– Лизоньку видел? – спросил один хрипловатым тенорком.

– О-у! – застонал второй. – Прям из штанов готов выпрыгнуть…

Тенорок хмыкнул:

– А с кем пришла видел?

– С кем?

– Один с Прокопом дружбу водит, а второй шмаляет из любого ствола, как Соколиный глаз.

– Откуда знаешь?

– Так это ты здесь – без году неделя, а я здесь вырос.

– И чо, без вариантов?

– Без вариантов, Толян.

– А я был уверен, что нравлюсь ей… даже розу ей купил…

Они тогда с Андреем переглянулись, не зная, что и сказать. Тут – и Шнурок с букетом, да с неслабым таким!.. Андрей брови к переносице свёл и на правах старшего (во всём: по возрасту, по авторитету, да и по способностям!) сказал:

– Не будем портить нашей девочке праздник. Пусть веселится, как пожелает.

Они догнали парней, и Андрюха сказал:

– Давай сюда свою розу.

Тот, который Толян, растерялся, тряхнул нерешительно кудряшками на своей блондинистой голове и вытащил из-за борта пиджака упакованную в прозрачную пленку розу.

Андрей взял и воткнул свой роскошный букет ему в руку, а сам Вован погладил парня по плечу и сказал проникновенно:

– Обидишь её – на запчасти разберу.

Развернулись и пошли. А тенорок вполне различимо сказал дружку:

– Он тебя по любасу на запчасти разберёт, не сейчас, так потом… Или ты на Лизке жениться собрался?

– Не-е… жениться рано… – бормотнул Толян невнятно.

– Вот и подумай, Толя, кому цветочки-то подарить…

– Видишь, как здорово, включили парня в мыслительный процесс— Андрей вроде как пошутил, но веселости в речах не было.

Они пошли в кабак у Причала, а через полчаса их разыскала Лизавета. Подошла, присела на свободный стул и оповестила буднично:

– Ваш букет мы с Толяном подарили директрисе. – И, заметив их вопрошающие взгляды, засмеялась. – Мне еще утром Настюха позвонила и сказала, что Андрей букет заказал из чайных роз. А когда увидела его в руках у Толика, аттестат уронила и чуть со страху со сцены не упала – подумала невесть что!

– Парень уверял, что ты питаешь к нему симпатию, – хмуро откликнулся Андрей.

Лиза продолжила, будто и не слышала его реплики:

– Подумала, если вы Толяна уроете, вам в ответ прилететь может: папаша у него – зам главы района.

– Никто твоего мальчика не обидел, как видишь, – внес свою лепту в разговор и Вован.

Лизавета перевела взгляд с одного на другого и сказал негромко:

– Когда любишь, не думаешь ни о ком другом. А я подумала в первую очередь о вас…

Она ушла. А они посидели в тишине… А потом Андрей сказал:

– Я о Лизавете думаю всегда…

– Я – тоже…

Они посмотрели друг другу в глаза и после этого пришли к соглашению, что не будут устраивать никаких соревнований, будут честными в своих отношениях и дружбе… и примут, как данность то, что в итоге сложится.

Хилый тряхнул головой, отгоняя воспоминания. В итоге – ничего не сложилось ни у Лизы, ни у них.

Глава 6

Взглянул на собеседника, тот тоже примолк, смотря в ночь немигающим взглядом.

– Чего ты?

– О сестре думаю. Она праздник для меня организовала в честь дня рождения, гостей позвала… непростых персонажей. А я и не собирался на него идти. Достало всё! Хотел затеряться в глуши, пожить Робинзоном… Отправил свои вещи ей на адрес, все карточки… а вот к чему все это пояснить не успел. Хотел – не получилось. Что она подумала? … даже представить боюсь. Зачем так сделал?! Не то, чтобы доказать что-то… начать жизнь заново, наверное… И, не поверишь! – начал.

Матвей глянул на потухший окурок в своих пальцах, будто недоумевая – зачем он здесь?

– Бойся своих желаний, Володя… имеют свойство сбываться.

Поднялся, направляясь в избу.

– Идешь?

– Не…

– С Лизой у меня ничего не будет, я на пол лягу…

«И у меня с ней ничего не будет», – подумал Вован. А в слух сказал односложно:

– Посижу ещё.

И вновь углубился в прошлое – будто фильм смотреть начал! Будто и не о себе, о парне по имени Володька Хилкевич. Приквел – часть первая…

Вовка елозил по покрывалу дивана неспокойными ногами, морщил ткань ягодицами и подумывал, что не мешало бы свалить отсюда подальше. Вот только, не мог же он оставить Андрюху одного в этой дерьмовой ситуации?

– Ты с ума сошла? – тихо, дрогнув голосом произнес Андрей. – Я – сын Ромы Трубача… а ты замуж за мента собралась?!

– Не вижу противоречий, – ответила мать сурово. – У меня в паспорте нет штампа о замужестве.

– Однако, у меня – его фамилия, разве не так? – голос паренька взвился к верху, а глаза блеснули ярко, иллюстрируя аксиому о нестабильности подростковых эмоций.

– Он настоял: написал заявление о признании отцовства. Только тебе, что с этого? Ты его в глаза не видел, ни тогда, ни теперь… Да и не увидишь! – пожизненный срок потому и называется пожизненным, что длится до конца жизни осужденного. Мне что теперь, во славу твоего отца в гроб себя положить?

– Мать, да за падло – это! – заорал Труба так, что стекла в комнате задребезжали.

Андрюха тяжело дышал, и Вован пододвинулся ближе к краю дивана: показалось – до драки дойти может!

– За падло, говоришь?! – Нина Фёдоровна засмеялась, коротко и истерично. – Ах, вот откуда ветер дует! Это Прокоп тебе мозги пудрит. – Она решительно двинулась к выходу. – А я с него спрошу за это!

Андрей ухватил мать за локоть: резко и грубо.

– Ты к Прокопу не пойдёшь.

– А ты кто такой? – чтобы разрешения мне давать?! – Лицо женщины пошло пятнами, а голос сорвался на визг.

– Сын Ромы Трубача…

Глаза Андрюхи округлились и заледенели. Вован подскочил и обхватил друга поперек туловища, дергая по направлению к двери.

– Остынь! Ко мне идём! – и повернул голову к испугавшейся Нине Фёдоровне. – Теть Нин, никуда ходить не нужно. Он у меня пару дней побудет, мозги проветрит – потом поговорите…

А на улице, все еще таща практически на себе задеревеневшее мышцами тело друга, сказал удивлённо:

– Труба, напомни мне при случае – с тобой не спорить! Впрочем, и не говори ничего – сам не забуду.

А дома сказал родителям:

– Андрюха у меня пока поживёт, тетя Нина ремонт затеяла, краской воняет – у Андрюхи голова болит.

А мать откликнулась – как всегда весело, громко и беспечно:

– Конечно, перед свадьбой нужно порядок навести.

Отец дернул её за подол халата, останавливая. На что мать затараторила еще энергичнее:

– А чо сказала? Пральна сказала! Новый муж – новые стены…

Вован прихлопнул двери своей комнаты, отгораживаясь от гороха посыпавшихся сентенций, и бормотнул неловко:

– В нашей семье взрослый человек – я.

Андрей повалился на Вовкину кровать и замер в полной прострации.

А вечером пришла тётя Инна с корзинкой напеченных оладушек, осторожно открыла дверь к ним в комнату. За её спиной маячила Лизавета; правой рукой прижимала к груди банку клубничного варенья, а в левой несла дымящийся паром горячий чайник.

Андрей глянул на них коротко, перевел взор на несколько смутившегося Хилого (выходило, язык за зубами не сдержал!) и изрёк:

– Наконец-то семья в сборе!

Иронизировал, но был близок к истине – собрались люди, чьё мнение ему было не безразлично.

Тётя Инна, как всегда, вокруг да около ходить не любила: после совместного ужина сказала просто:

– Андрюша, через пару лет ты – настоящий мужик будешь. Своя жизнь будет. До матери – как до лампочки будет. Складывается у неё жизнь – не мешай! Она свой материнский долг тебе отдала: всю молодость с работы на работу скакала, чтоб тебе пожрать чего было.

Труба на неё глянул и ответил как-то очень ровно, по-взрослому:

– Тут ты права – нечем крыть, долги возвращать нужно… В одном ты не права, Инна Марковна, я – и теперь уже – настоящий мужик. – Поднялся из-за стола и повернулся к Володьке. – Где, говоришь, этот мент проживает? На Лесопарковой, в общаге?

Хилкевич подхватился разом, натягивая куртку на ходу:

– Он из Мордовии откуда-то, командированный…

Тётя Инна сказала им вслед:

– Ребята, без глупостей там. Хорошо?

– Инна, – пискнула Лизка. – Они там дел не наворотят?

– Не бойся, дорогая, у Андрея – голова светлая, а Вовка приглядит за ним.

«А за Вовкой-то кто приглядит?» – хотелось сказать девчонке, но вместо этого она подозрительно сощурилась на тётю:

– Скажи, а ты, случайно, не нашла себе жениха… тоже!

– Думаешь, их на Лесопарковой бесплатно всем раздают? – спросила Инна Марковна раздумчиво и весело захохотала…

– Кто он, знаешь? – спросил Андрюха.

– Просто мент, просто Павлов.

Мента с простой русской фамилией Павлов у общаги они ждали недолго. Вовка заметил его издали и ткнул друга в бок.

– Идёт.

– Вот скажи, отчего уже все его знают – и ты! А я в первый раз вижу…

Павлов тоже их заметил и, помедлив мгновение, решительно направился в их сторону.

– Смотри, – продолжил Труба свои размышления. – И он меня знает. – И сразу, сходу, не давая менту и рта открыть, заявил. – Жить с вами не буду. От бабушки однушка осталась – там жить буду.

Павлов – с виду мужик коренастый, крепкий – прищурил глаза непонятного серо-зелёного цвета и ответил тоже по существу вопроса, принимая рамки, выставленные парнем.

– Насколько мне известно, мама твоя сдает жилплощадь. Имеет с этого доход, который тратит и на тебя в том числе.

– Твоя проблема. Неужто жену баблом не обеспечишь?

– Да мы-то проживём…

– Я? Я с вас копейки не возьму.

– И как жить будешь?

– Моя проблема.

– Да ты… – пацан ещё! – было видно, что мент разозлился, но сдержался и закончил фразу ровно. – В любом случае, этот вопрос решать твоей матери.

– Смотри: и денег у тебя нет, и вопросы ты не решаешь… Кто из нас пацан? – Он сплюнул под ноги и резко повернулся, отходя. – К тому же, я – ПРАВИЛЬНЫЙ пацан!

Павлов крикнул ему в спину:

– Что же ты, правильный пацан на стрелку ко мне с другом припёрся? Струсил?

Андрюха продолжил свой ровный ход, будто и не слышал. А Вован, стоящий чуть поодаль, дернул за другом следом. Проходя мимо «просто мента, просто Павлова» обронил:

– Не его берег, тебя – от него.

Ближе к полуночи в двери квартиры Хилкевичей звякнули – коротко и нервно. И мать крикнула:

– Володька, подойди!

Хилый взглянул на друга, расположившегося на раскладушке с учебником истории, и нехотя вылез из-под одеяла. Приоткрыл дверь комнаты и спросил:

– Ну чего? Мы спим уже.

Мать подошла ближе, произнесла чуть тише:

– Помоги тетке Клаве барахло перетаскать. С дачи приехала, всяких банок, овощей навезла, а Борька – бухой в стельку… Потом вареньем клубничным поделится, ты же любишь.

– Ладно, оденусь… – а Андрюхе сказал. – Соседке помогу, муж бухой – надорвётся баба.

– Помочь?

– Не, сам…

В коридоре его ожидала не тётка Клава, а Нина Фёдоровна.

– Знаешь, где Прокопа найти? Сейчас.

– Предполагаю, но не скажу.

– А ты не говори, просто проводи.

Лицо женщины дрожало, в глазах блестели слёзы… Вован погладил свою макушку с крепким нажимом, будто хотел придавить все мысли, чтобы не скакали – упорядочились, и решился:

– Идём, теть Нин, только – «мухой».

У дверей кабака с приспущенными шторами, пропускавшими невнятный свет сумрачно, отчего улица, богатая разросшимися каштанами (как на черноморском курорте!) казалась загадочной и жутковатой, сказал мужику, маячившему у входа:

– Передай Прокопу – мать Трубы пришла, поговорить хочет.

Прокопов Иван Иванович вышел к посетительнице сам, взглянул на парочку, примостившуюся на скамейке под кронами деревьев и, легко простучав подошвами по ступенькам, приблизился. Хилый проворно поднялся и отошел в сторону, но недалеко, оставаясь в зоне слышимости. Понимал, что нарывается… но не мог же он оставить мать своего друга один на один с Прокопом? Тем более, что сам её сюда и привел.

– Иван, – сказала Нина Фёдоровна твердо, – оставь Андрее в покое. Хочешь, чтоб он, как папаша по тюрьмам сгинул?

– Поздно ты мамочку включила, Нина. Парень вырос. Сколько ему? Почти шестнадцать… Я Ромке обещал, что присмотрю за ним. И тебе был готов помочь, но ты меня послала…

– Ты тогда готов был все, что угодно обещать. – Глухо откликнулась женщина. – Ромка за тебя срок мотает…

– А сам – белый и пушистый! Сама-то в это веришь?

– Да обоих вас нужно было сажать, – сквозь зубы буркнула Нина и хлюпнула носом.

– Не сопливь! Чего хочешь-то? За Ромку мне предъяву кинуть? Так опоздала лет на пятнадцать, минимум. Кто сейчас Трубача помнит? Единицы. А я – вот он, в авторитете.

– Андрей из дома ушел.

– И заметь, Нинок, не я – тому причина. Да, не реви, говорю! Ушел, значит видит в себе силы жить отдельно. Чем плохо?

– Денег не возьмет.

– А это – хорошо! Вот и посмотрим, из какого теста деланный. В отца пошел, или в бабскую породу.

– Это так ты за ним приглядываешь?

– Приглядывать – значит, смотреть, чтоб глупостей не натворил. А я с его стороны никаких глупостей пока не вижу. Все глупости от тебя идут.

– Вань, мне тридцать три всего… могу я чуть-чуть для себя пожить?

– Так живи, Нина! Только парня не гноби, не порть ему жизнь. Скоро школу закончит, а что ты ему предложишь? Даже вкупе со своим ментом? А я его выучу – в престижный институт устрою. Мне хороший юрист нужен.

– Будет тебя от грязных делишек отмазывать?

– Если захочет у меня работать – будет. Не захочет, заставлять не буду – обещаю.

– Ты ему уже мозги забил своей блатной романтикой! А сейчас один будет жить – совсем распояшется.

– Да ты, Нинок, меня не слышишь. Я же говорю, шестёрок у меня без Андрея хватает. Я на него ставку выше делаю – поэтому глупостей с его стороны не допущу. И всё, Бахметьева! – больше не хочу ничего от тебя слышать. Покумекай там со своим ментом, как вам жить, а я своё слово сказал.

Прокоп поднял руку и поманил к себе Хилкевича.

– Слух хороший? – спросил с насмешкой.

– Не жалуюсь.

– А память?

– Тоже не в обиде.

– А голова с ними дружит?

– Всегда.

Прокопов засмеялся и повернулся к охраннику, тоже успевшему подойти ближе.

– Глянь, Карий, какой щенок борзый…

– Поучить?

– Дай пару затрещин, чтобы научился со старшими разговаривать…

– Иван! – вскричала Нина Федоровна. – Ты что?! Это я Володю попросила, чтобы к тебе проводил.

– Ладно… – похлопал Вована по плечу. – Не будь ты Андрюхиным другом, проверил бы, что у тебя с чем дружит… А правду Андрей говорит, что ты из любого ствола «десятку» бьёшь?

– В команде – лучший, – буркнул Хилый, опуская глаза вниз, боялся, что прочтет в них Прокоп отнюдь не испуг.

– По спортивной линии пойдешь?

– Наверное… сначала школу закончу.

– Если не сложится, заходи, найдем применение твоим талантам.

– Подумаю.

Нина Федоровна схватила Володьку за локоть и потянула за собой:

– Пошли мы.

– Смотри, Карий, какие кадры подрастают, прям не нарадуюсь… – раздалось им во след.

– Вот-вот, – зашептала Нина Фёдоровна. – Где ваши с Андреем головы? Он уже для вас всё придумал: Андрей – карманный адвокат, а ты – штатный убийца.

– Да бросьте вы, тёть Нин, никакой Прокоп нам указывать не будет, как жить.

Прокоп и не указывал… по крайне мере, ему – Володьке Хилкевичу. Жизнь указала!

Глава 7

Хилый передёрнул плечами – замёрз! Зашел в сени и закутался в байковое одеяло, предоставленное заботливой бабаней. Вытянул конечности на сразу провисшей от тяжести его тела раскладушке. Через минуту понял – не заснет! И усмехнулся – продолжим? Приквел, часть вторая…

Лето, когда Лизавета закончила школу, было последним беззаботным периодом их жизни. Всё было определённо в тот момент: Андрей учился в универе на юридическом – заканчивал второй курс. А он – Вован Хилый, прочно занял место в основной команде по пятиборью, и тоже числился студентом института физкультуры. Появлялся там не часто, но с него много и не требовали: тренируйся и будь здоров! Точно (Хилкевич вздохнул!), это было самое беззаботное лето… Если бы Вован тогда об этом знал, постарался бы запомнить каждый день… по минутам! А так в памяти остался только момент, когда он привел Лизу на экзамен в Институт культуры и предшествующий этому бурный разговор тети Инны с племянницей, свидетелем которого он стал. Собственно, он поэтому и поехал с Лизкой на экзамен…

– Что за глупая идея – идти в артистки?! – возмущалась Инна Марковна. – Мы же с тобой договорились, что ты подашь документы на управленческий факультет. Там, по крайней мере, можно стать культурологом или журналистом, на худой конец! Вот знала ведь – нельзя ей верить! – Обратилась она уже к Володе. – Больно глазками хитренько моргала!

– Всё лучше, чем задницу культурологом в пыльном помещении просиживать, или савраской журналюговской по городу бегать, – вяло отбивалась от нападок Лизавета.

Было ясно, что спор этот длится уже не один день и не имеет тенденции к завершению.

– Кривляться и сопли лить на сцене – лучше! Годам к тридцати уже вся мимическими морщинами покроешься – от кривлянья вечного!

– А я буду лишь в комедиях представлять. Говорят, смех жизнь продлевает.

Вован слушал, мотая головой из стороны в сторону: от одной спорщицы к другой. Потом не выдержал:

– Тёть Ин, Андрей просил вам передать: «В двух случаях бессмысленно злиться: когда дело ещё можно поправить и когда дело уже нельзя поправить» (прим. Томас Фуллер).

– Да? И какой из вариантов рассматриваем мы? – грозно поинтересовалась Инна Марковна.

– Второй! Экзамен уже завтра.

– Ах, вот как? И флаг вам в руки! Но без меня!

Тетка бахнула дверью, удаляясь из комнаты племянницы, а Лиза, сделав несчастную рожицу, спросила:

– Ты со мной поедешь? Я боюсь, аж поджилки трясутся.

– Лиз, что я там буду делать? Под окнами прыгать? Меня ж не пропустят.

– Вована Хилого? – засмеялась Лизавета. – Не пустят? Да ты не только в здание войдешь, ты и в аудиторию на экзамен просочишься.

Он посмотрел в смеющиеся глаза… «Я так люблю, когда ты смеёшься, дорогая» – сказало его сердце, а губы произнесли:

– Можешь и не сомневаться.

И он в самом деле прошел незамеченным с группой абитуриентов, устроив небольшую толчею у поста охраны. А потом смешил Лизу всякими глупыми измышлениями, как собирается проникнуть вместе с ней в аудиторию… в общем, не давал девчонке предаться панике. Когда пришла Лизина очередь зайти в вожделенную аудиторию, Вовка поозирался и понял, что парень он фартовый. Седенький профессор бежал по коридору (уже в третий раз за утро, имея целью, как и прежде аудиторию, в которой проходил экзамен), в руках перебирал какие-то бумажки. Был неаккуратен: один лист упал и спланировал прямо под Вовкины ноги. И Хилый не растерялся – прихватив бумажонку, не колеблясь, вошел следом за профессором. И оторопел от того, что там увидел. Экзаменаторша (одна из!) чихвостила Лизу самым натуральным образом.

– Нельзя фрагментарно разделять стихи Есенина на смысловые акценты.

Лиза в ответ побледнела и произнесла, зазвеневшим голосом:

– Кто так решил?

– Есть определенные правила, которые не знать – стыдно. Стихи Есенина, по сути, – песни. Вы своим прочтением нарушаете гармонию его мелодичных строк.

– «Бессмысленно открывать рот для того, чтобы излагать чужие взгляды, а не свои собственные». Это не я сказала – Бродский.

– Ещё и начитанная оказалась… – процедила экзаменаторша сквозь зубы тихо, но для всех различимо.

Бледность покинула щеки Лизы, они заалели, а глаза полыхнули неукротимым огнём. Ураган под именем Елизавета набирал обороты, и Вован не торопился вмешиваться: пусть выговорится – потом легче будет.

– Есенин – не поэт-песенник, он свои стихи из души вынул не для того, чтобы наш слух тешить. Для того, чтобы мы могли думать, сострадать и чувствовать! Пропеть… – Лиза неожиданно, сходу, в полную мощь своего голоса, запела, – «Не жалею, не зову, не плачу, Всё пройдёт, как с белых яблонь дым»… любой сможет! Не каждый поймёт, о чем пел.

Она резко крутнулась и выбежала из зала, мазнув Вовку колючим взглядом. Стало тихо. И в этой тишине Хилый произнес ровно:

– Вы что тут устроили? Не понравилось – поставьте двойку, зачем обижать?

Экзаменаторша пошла красными пятнами и едва не взвизгнула:

– Ты кто такой?

– Прохожий! – неторопливо приблизился к седенькому профессору, протянул лист. – Вы документ обронили.

Старикан бумажку принял, не глядя, а разгоряченной экзаменаторше сказал:

– Молодой человек прав. О своих предпочтениях, Римма Михайловна, не следует оповещать так явно. – Потом обратил свой взор и на Вовку. – А девушка не права, в том, что «каждый спеть сможет». Так, как она, спеть далеко не каждый сможет. Запишите мне её данные, пожалуйста, – попросил экзаменаторшу помоложе.

Мужчина, что сидел сбоку от обличительницы пригнул голову и прошептал:

– Римма, ты охренела? Сейчас кинет в ректорат жалобу… всем мало не покажется.

Вован своим настороженным ухом все просёк и объявил нестеснительно, хлопнув препода по плечу панибратски:

– Хорошая мысль. Пойду, просвещу девушку – пусть извинения из вас выбьет. А может и в суд подаст… у неё друг – адвокат.

И вышел. Лизавета ждала его в коридоре, сидела на подоконнике с безмятежным видом и болтала ногами.

– Ну, чо? Рыдать будем? – спросил спокойно, как о пустяке.

– Когда ты видел, чтобы я плакала?

– Никогда. И, надеюсь, никогда не увижу.

Седенький профессор догнал их уже на выходе из института.

– У вас голос – дар Божий, – сказал, потеснив Вовку своим сухим телом в сторону. – Я приму вас на свой факультет безо всяких экзаменов. Я – профессор Томский, Яков Борисович. Пройдемте в деканат, все уладим. – А когда растерянная Лиза несмело зашагала рядом, повернулся и к Вовану. – Уладим безо всяких недоразумений, верно?

Так Лизавета стала студенткой Института культуры по направлению: музыкально-исполнительская деятельность.

Инна Марковна взглянула на Вовку тогда с признательностью.

– Из артистки – в солистки… и на том спасибо.

Андрюха тоже похвалил, правда, не напрямую.

– Как тебе удаётся всё повернуть на пользу?

А он ответил:

– Да не вертел ничего, само завертелось.

Вот и дальше тоже всё завертелось само собой. Начать с того, что осенью его попёрли из команды. Было за что: режим нарушил, а повиниться тренеру не захотел. Дверью хлопнул и был таков! Дома получил на почве случившегося скандал. Мать истерила, костерила – не давала и слова вставить. Больше напирала на то, что его, лба великовозрастного, никто кормить не намерен.

– Вон, Андрей с пятнадцати лет один живёт. И грузчиком был, и дворником!

– И истопником! – подсказал разозлившийся Вовка.

– Да! – мать не унималась, – А сейчас на юриста учится, человеком будет. А ты куда? Ничего не умеешь, кроме бегать и стрелять.

– Есть места, где и это в чести – в армию пойду!

Об этом и сказал Андрею вечером. На что друг ответил:

– Да ты и так у нас со всех сторон – герой! Теперь Лизавету впечатлишь на все сто…

– Я с этой стороны и не рассматривал даже, – откликнулся удивлённо. – Андрюш, да у меня выбора нет. С команды ушёл, в институте никто держать не будет – резону нет.

– У тебя выбора нет, а у меня – есть. Тоже в армию пойду. Отслужу, потом учиться продолжу.

– Серьёзно?

– Да.

– Вот бы вместе служить!

– И над этим поработать можно. Отчим у меня есть – теперь в ментуре человек не последний. Хвастал, что связями богат. Пусть порадеет!

Глава 8

На переговоры с Павловым отправились опять вдвоём. Вовка решил, что так будет лучше: если придётся попросить – он попросит! В то, что Андрей снизойдёт до просьбы он сомневался. Наверное, и Андрюха это понимал – не стал возражать. К своему удивлению, обнаружили: за столом переговоров заседала и Нина Фёдоровна.

– Вот трепло, – прошипел Труба. – Я ему с утра позвонил, обозначил тему. А он матери стуканул.

– Забей, всё равно ей надо знать. Тут уж сразу – трепотни меньше, разве плохо?

Павлов приступил к делу без промедления.

– Интерес твой уважу…

И тут же был перебит быстрыми вскриками жены.

– Ишь чего удумали! Меня не спросили!! Я не согласна!!!

Мент тяжело вздохнул, сказал устало:

– С утра истерит, что говорю, если и слышит – не понимает! Решил при тебе весь расклад выдать, может поймёт?.. Слушай Нина, и не перебивай. Ну, и ты тоже слушай – полезно будет.

Говорил, обращаясь только к пасынку и его матери, будто Вована и в природе не существовало. Но он не обиделся: привычно поёрзал на скользком покрывале дивана, готовясь ко всяким неожиданностям. Чуял – не обойтись без них! Они и посыпались с уст «просто мента» ошеломительным потоком.

– Твой сын, Нина, принял самое верное решение в сложившейся ситуации. Уж не знаю, правда, от великого ли ума, или просто по глупости, но с выбором не ошибся. Ему необходимо идти в армию. По Прокопу сейчас плотно работают, и если ему не удастся «соскочить», то через некоторое время его закроют. Вместе с его прихвостнями. А поскольку твой сын – у Прокопа в ближайшем окружении, прихватят и его. Не знаю степени его погруженности в дела Прокопа, может ничего на Андрея и не нароют… в любом случае его будущей карьере юриста эта шумиха не пойдет на пользу. А если он замазан – получит срок. Теперь я выразился достаточно ясно? Нина, ты меня услышала, наконец?

Нина Фёдоровна охнула и прикрыла рот ладошкой – поняла, наконец…

Павлов удовлетворённо вздохнул и повернулся к парням.

– Теперь с вами… С военкомом перетёр, про Хилкевича он наслышан. Сказал, проблем не будет, поспособствует – позвонит дружку своему. Тем более, что прошу я не о тёпленьком местечке, а о любом – лишь бы вместе. Я ведь правильно утром тебя понял, Андрей?

– Абсолютно. Хоть в спецназ, хоть в стройбат, хоть в столицы, хоть на границы.

Сказал, но в голосе была неуверенность, и мент это почуял.

– Передумал? Ещё можно отыграть.

– Давай, утром созвонимся.

– Давай.

Вышли, и Хилый спросил:

– Ты знал?

– Нет.

– Передумал?

– Нет. Но поступлю так, как Прокоп скажет.

Как видно, Прокоп возражать не стал – они принялись готовиться к предстоящей службе. Андрей улаживал свои институтские дела, а Вован просто наслаждался свободой. Вечером собирались у Лизаветы и шли гулять по улицам засыпающего города… Уже и проводы приближались – неделя оставалась… Пришла беда! Инну Марковну сбил грузовик. Насмерть. Переехал, как сноп сена и скрылся…

Лиза одеревенела, на враз исхудавшем лице остались лишь глаза – большие и… неживые: будто смотрела вглубь себя и не могла отвести взор. Все ритуальные хлопоты взял на себя Андрей, сказав Вовану, чтобы ни на шаг от Лизаветы не отходил. Мотался с утра до вечера, взяв у Лизы документы. Ночевали у Андрея в квартире – на кухне, бросив на пол походные спальные мешки. А в комнате на Андрюхиной кровати сидела Лиза – молча, с ночи до утра… и глаз не закрывала.

Тело не выдавали – в рамках уголовного дела, все экспертизу какую-то не могли совершить. И Труба снова обратился к отчиму, сказал:

– Нужно похоронить, я уже все подготовил. Сделать нужно сейчас, одна Лиза с этим не справится.

На похоронах Лизавета была молчалива, лишь кивала головой, принимая соболезнования, на поминках ходила по квартире из угла в угол, как тень. Соседки шептались: «как теперь жить-то будет» … и качали головами. Когда все разошлись, оставив в квартире гулкую тишину – как-то сразу ошеломляюще быстро заявившую свои права на жилплощадь, Лиза замерла. Груда перемытой сердобольными соседками посуды, слепила фарфоровыми бликами глаза, а руки не могли сделать и движения, чтобы скрыть этот блеск от глаз. Казалось, спрячешь в шкаф, закроешь створки… и останется только засыпать комками влажной земли…

Вовка, не выдержав, сказал другу:

– Её нужно врачам показать.

– Точно! – вспылил Андрей. – Пусть и врач ей душу вынет. – И тут же остановил себя, продолжил сдержанно, – Просто, нужно время.

– У нас нет времени, – напомнил Вован – и в этом был прав! – Как она теперь жить будет? – Вопрос дня прозвучал.

Лизавета подошла к ним неслышно, заставив вздрогнуть от неожиданности, и сказала сухими губами (первый раз за три дня сказала!):

– Я – совершеннолетняя… и жить буду, теперь как…

Из глаз её покатились слёзы крупными горошинами, будто жили отдельно от тела и выполняли свою собственную волю, независимо от Лизы. Андрей сделал шаг и обнял, прижимая к своему телу, и сказал тепло, надёжно:

– Ты – совершенно летняя, и совершенно зимней я тебе стать не позволю… – помолчал, – … мы не позволим.

А Лиза уже спала (первый раз за три дня!), обмякнув в его объятьях.

Устроив девушку на диван, прикрыв пледом, Андрей сказал:

– Сейчас всё уберём здесь и соберём её вещи.

– Зачем?

– Разве она сможет здесь жить? Одна?

– А где будет жить?

Они принялись шустро складывать посуду в шкаф.

– Расклад такой. Лиза сдает свою квартиру. Я сдаю свою квартиру. На эти деньги будет жить. Жить будет у моих, в моей комнате, за это будет платить, как за съём комнаты. Но об этом всем в округе знать не нужно. По ребятам пущу слух, что Лиза – моя невеста; вернусь из армии – женюсь. Тогда её никто не обидит. – Андрей остановил крепкой рукой суетящегося с веником друга. – Чтобы ты не думал: эти слова ничего не значат – наш с тобой уговор в силе: решать будет Лизавета.

Вован не стал возражать, что идея покоробила его, но и не воспротивился, сразу поняв, что лучшего никто бы не сумел придумать. Лишь засомневался:

– Чтобы сдать квартиры нужно время, не быстро это делается.

– Хилый, я всё уже сделал. Думаешь я зря мотался днями? Сделал доверенность от Лизы, сделал доверенность для Лизы – все по закону: комар носа не подточит. Прокоп помог связаться с нужными людьми. Уже завтра сюда, – он воткнул указательный палец в стенку комнаты, – въедут квартиранты. И в мою квартиру тоже уже завтра въедут! Поэтому, берём Лизу и транспортируем к месту проживания.

– А мать твоя в курсе? – подозрительно сощурился Вован. – Скандал сейчас не нужен.

– Да. Я с ней обо всем договорился. Не поверишь, она торговалась за каждый рубль – не думал, что на такое способна.

– Лизка ей никогда не нравилась, если ты не заметил. Не будет её обижать?

– Мы подписали с ней договор в присутствии адвоката, где оговорили права и обязанности обеих сторон.

Вовка задумался, а потом заключил:

– С тобой опасно не только ссориться, но и дела совместные вести…

– Дурак ты, – отмахнулся Труба. – Только со мной дела и нужно вести.

Они улыбнулись друг другу и присели на пол рядом с диваном, прислушались к тихому дыханию девушки. И Андрюха сказал серьёзно:

– Клянись, Хилый: мы никогда не заставим Лизу плакать! – и руку протянул для заключения договора.

Вовка руку принял.

Через три дня они покинули город, блестя бритыми затылками, глядя в будущее без страха. Лиза при расставании была если и не весела, то спокойна. Сказала: «год пролетит быстро», и они не знали, что остаток дня Лиза просидела в бывшей комнате Андрея, на его подростковой кровати, не вытирая слез, катившихся по щекам…

В город Хилый вернулся лишь спустя три года. И то лишь потому, что полугодом раньше Андрей словил пулю и был комиссован. Оставшись один, Вован неожиданно понял, что ставшая привычной жизнь – на острие ножа, без привычного рядом друга, совсем не интересна…

Глава 9

Хилкевич поднялся и прошел к лавке у противоположной стены, на которой стояло ведро и плавал деревянный ковшик – уточкой, с резным орнаментом по краям. Испил тёплую воду и, прихватив еще порцию, вернулся к лежбищу…

Когда до окончания службы оставалось три месяца, Нина Фёдоровна в разговоре по телефону сообщила, что Лиза перебралась жить на свою квартиру. Уверяла, что вины своей в том не видит, по той причине, что девушка завела себе парня и, возможно, скоро выйдет замуж. После этого они решили не торопиться с возвращением на гражданку: подписали контракт и начали новую жизнь, полную динамики, адреналина и полного презрения к страху. Где только их не помотало, чем только не пришлось заниматься… – Вован вспоминать не стал! Поддерживало их на плаву только обещание, что Лиза не будет лить слезы об их преждевременной кончине. «Лиза не заплачет!» – стало их оберегом, заклинанием перед Судьбой, о даровании успешного исхода задач, поставленных командованием. А потом Андрея ранили… сколь веревочки не виться… И теперь уже при телефонном разговоре с Трубой, отбывшем к родным пенатам, Вован принял решение: не дать своей «веревочке» размотаться до того самого пресловутого «кончика».

Андрей сказал:

– Лизка врала, что всё у неё хорошо. Парню её Шнурок в первый же день сломал руку и пообещал, что сломает нос. Тот и свалил, с перепугу. Больше никем она в районе не «светила». Если сейчас у неё и есть кто – не узнать. Стала самостоятельная – не подойти.

Хилый тогда рассердился:

– Что значит, не подойти? Это – наша Лиза.

– Вот возвращайся и напомни ей об этом. – Ответил со смехом, а через секунду стал серьёзен. – Я честно – заканчивай!., не то пристрелят тебя, без моего присмотра… – а потом хмыкнул и добавил тихо, – … или меня, без твоего.

С того дня Вован жить торопился – едва дождался окончания контракта. И возвращался домой с уверенностью, что все сделает правильно: «верёвочку» свою сохранит, да и Андрюхину – подправит. Оказалось, льстил себе: веревочка его жизни превратилась в змеиный клубок и ощетинилась хвостами, которые готовы были свиться в петлю на шее в любой момент. Но он не жалеет – ни о чем! Даже благодарен – ведь вернулся он вовремя! Задержись, хоть на день – и не стало бы на свете лучшего друга на земле – Андрея, сына Ромки Трубача…

Вован хлебнул из ковшика и продолжил «смотреть» сериал под названием «Моя жизнь»…

Встретил его Андрей радостно, но сдержанно. Даже в уже сгустившихся сумерках была заметна напряженность его взгляда. Голова занята чем-то другим, понял Хилый. Машина, на которой друг подъехал к зданию вокзала, была новой, блестела первозданной краской и хвастала своей принадлежностью к европейскому бомонду. Вован промолчал, хотя мысли, прежде смутно витавшие в мозгу, стали приобретать конкретную форму.

Труба по-своему расценил это молчание: улыбнулся и хлопнул по плечу:

– И тебе такую купим, дай срок.

Тут уже Хилый не стерпел.

– «Лишь дайте срок, но не давайте срок!» – процитировал из известной песни Высоцкого.

Андрей откликнулся быстрой скользящей улыбкой и свернул с темы:

– Заедем в гаражи, там для тебя подарок.

Подарком оказался байк – гоночный… Вован присмотрелся: тот самый, который они пытались восстановить собственными силами еще до службы.

– Собрал всё-таки.

– Врать не буду: ребята помогали. Но будь уверен, такой единственный в мире и по конструкции, и по техническим параметрам… да и по характеру тоже. – Протянул ключи. – Твой! Правда покататься пока не можешь, не успел его легализовать. Завтра этим с тобой займёмся. Сейчас до дома, наверное, хочешь?

– Нет. С эхом разговаривать – стремно. Родители в рейсе: всё не бросают свои глупости – трудятся! Хотя и могли бы, на пенсию себе уже натрудились.

– На пенсию особо не разживёшься – сам знаешь. – Справедливости ради заметил Андрей.

Вовка это понимал, но в груди свербела обида: не каждый день единственный сын возвращается после трёхлетнего отсутствия.

– Тогда, давай по старинке – здесь посидим, – предложил Труба. – Только я отъеду с ребятами ненадолго, а потом заскочу в магаз – всё привезу…

Тут и «ребята» нарисовались, на черном внедорожнике… в количестве четырёх человек. Андрей махнул Вовке рукой и полез в салон подъехавшей машины, оставив свою у распахнутых дверей гаража. Хилый походил вокруг иномарки… походил вокруг мотоцикла… походил-подумал… и пожал небрежно плечами: «должен же он опробовать подарок в движении?» И больше ни в чем не сомневался! А уж куда ехать и спрашивать не надо – только в одном месте на районе братки забивают «стрелки» – долгострой на набережной, уходящий своими тылами в лесной массив. Знать-то он, знал – не учёл, что дорожная ситуация за три года отсутствия претерпела несколько изменений: неожиданно на привычной некогда дороге выросли блоки возводимого нового жилого дома. Вот тут он потерял время, объезжая, как оказалось, целый возводимый квартал, и приехал на точку едва не к «шапочному» разбору – канителиться в таких обстоятельствах у братвы не принято!

Хилый остановил байк у знакомого внедорожника, стоящего чуть в стороне – в зарослях вездесущего клёна ясенелистного. Прислушался. Пальба стояла, как во время войсковой операции – даже автоматные очереди громыхали.

– «Зарница» … вашу мать… – пробормотал Вован, прикидывая направление своего движения.

Тут они и выскочили из зарослей – трое из четверых … а Андрея с ними не было.

– Вы его бросили там, что ли? – спросил без удивления и даже без угрозы: просто прояснял оперативную обстановку.

– Трубе по любому – труба, – ответил один из них, придерживая ладонью кровоточащую скулу. – Там ещё и мусора налетели…

Хилый стиснул челюсти – «Лиза не заплачет!»

– Ствол давай сюда! И ты тоже! – Проверил магазины. – Да вы, суки, и не стреляли…

– Мусоров гасить – себе дороже.

Вован не слушал. Дернул байк с места, как на старте Кубка Наций, и устремился по дороге накатанной Судьбой.

Орал «Лиза не заплачет» и палил во все, что видел. На его крик из-за угла постройки выпал Андрей. Буквально – выпал! – двигаться уже не мог. Хилый, вдарив по тормозам, подхватил его – как нечего делать! – одним сильным рывком и затянул перед собой на мотоцикл. В пиковых ситуациях силы у него удесятерялись, правда, и Андрюха, почувствовав привычную поддержку, поднапрягся – помог, как сумел… Впереди полыхнул свет, и в этом слепящем свете Вован увидел фигуру с автоматом…

– Руль держи, – сказал Андрею и спокойно, как на полигоне, выстрелил, зная, что попадет точно – в лоб.

Потом засунул ствол за пазуху и, потеснив руки друга на руле, снова приказал:

– Крепче держись.

Свернул прямо в заросли и запетлял среди деревьев, слыша, как пули, выпущенные во след, свистят в спину.

– Левее держи, – прохрипел Труба, – выскочишь к Причалу. – Закашлялся и из последних сил вытолкнул из кровоточащего рта. – Прокопу звони…

И Вован позвонил, но не Прокопу. Телефона Прокопова у него не было, а шарить по Андрюхиным карманам, в поисках мобилы тоже не было времени – полицейские сирены завывали и, судя по звукам, район своей дальнейшей деятельности они выбрали правильно. Он позвонил Лизавете.

– Где ты? – спросил коротко и просто, будто они только вчера расстались.

– Домой еду.

– За рулём?

– Да.

– Мы у Причала, на нижней дороге. Андрей ранен. Встань после съезда, огни выключи. И… поторопись, Лиза.

Конечно, она слышала полицейские трели… Ответила тоже коротко и просто.

– Я недалеко, скоро буду.

А Хилый обхватил талию друга левой рукой крепко-накрепко, пробормотал: «Сейчас будет, копец, как интересно…». Газанул, направляя байк по взгорку, разогнался и на полной скорости, петляя рулем, (будто пытаясь вырулить!) рухнул в блестевшую под горой рябь реки. Местечко выбрал для целей подходящее, именно в этом месте была глубь – без водолазов байк не вытащить.

Удар о воду и бодрящая её прохлада Андрея встряхнули, едва голова показалась над водой, он принялся шевелить руками, помогая другу в транспортировке своего тела. И даже тихонько засмеялся:

– … дежавю…

Чем порадовал Вована и разозлил одновременно: в точку – опять стреляют и кругом враги!

До въезда на нижнюю дорогу, подходящую краем к самой кромке берега, было с километр. Дорогой этот участок назывался по старой памяти, по сути сейчас это был отрезок, засыпанный щебёнкой, на который заезжали лишь энтузиасты рыбной ловли, поскольку участок был единственным пологим местом на крутом берегу. Когда глубь кончилась, Хилкевич взвалил Андрея на плечи и максимально ускорился, хотя брести в темноте, сначала по пояс, потом по колено, в воде было непросто. Но он постарался!

Лизина машина стояла в темноте, а сама девушка сидела на корточках сбоку от приоткрытой дверцы. Завидев Хилого со своей ношей, суету не устроила – лишь приоткрыла дверцу шире, придерживая. Вован затолкал друга на заднее сидение уже неаккуратно, внезапно почувствовал, что устал. Адреналину в крови стало меньше? И, как только подумал об этом, организм оповестил, что источником усталости является не только упавший в крови уровень адреналина… Он завалился практически на Андрюху, и «поплыл». Услышал, как Лиза сказала сквозь зубы: «Ни хрена себе, пивка попили…» и завела мотор.

– Прокопу звони… – попытался сказать Вовка, но и не понял, успел сказать, или нет.

Глава 10

Очнулся он, наверное, быстро – они всё еще ехали. А Лиза, придерживая руль одной рукой (небрежно так, совершенно артистическим, показным жестом), говорила по телефону. Лицо было улыбчивым, а произносимые слова отличались от созданного облика коренным образом.

– У меня только два пути в навигаторе: или в ментовку, или в больницу. Вот как? Тогда найдите третий путь! И не затягивайте!

– Куда едем? – подал голос и удивился, что звучит он, как у котёнка – слабо и придушенно.

– В центр.

«Соображает… в область сейчас не пробьёшься», – подумал Вован и крутанул шеей, и чуть не запутался. Оказалось, на них было навалено какого-то непонятного тряпья… принюхался, – с ароматом какой-то пудры?

– Порвёшь костюмы, я тебя сама добью, – пообещала Лиза весело. – Везу для детишек сценические костюмы, подруге обещала. Ты там не вертись, Андрюха вот – молодец, уже ласты, наверное, склеил – не шевелится…

И Хилый понял, что ей до жути страшно.

– Я его за руку держу… пока он ещё тёплый, – произнёс небрежно, будто разговор шел об остывающем чае.

– Дурак! – взвизгнула Лизавета и даже голову повернула в его сторону, забывая, что следить за дорожной ситуацией – прямая обязанность водителя.

К счастью, зазвонил телефон, и Лиза разом осознала свою значимость в конкретный момент, в конкретной точке мироздания.

– Знаю, где это, у бывшего цирка, – сказала она в трубку, и отбросив телефон на соседнее сидение, посунулась к навигатору. – Минут через пятнадцать буду, – объявила громко, чтобы абонент расслышал.

Хилый уже «отбодал» головой скользящий по щекам шёлк, и наблюдал все Лизкины пассажи с неодобрением.

– Кто тебя водить только учил?! Голову оторвать – мало будет.

– Чего я тут упираюсь?! – удивилась Лиза и гаркнула, – Оторви тогда ему голову – рядом лежит, и сразу домой поедем!

– Прав был Андрюша, – стервозная из тебя баба выросла, Лизок.

И примолк – снова устал!

– Ты, Хилый, не смей молчать, – тихо и твёрдо сказала Лиза. – Просто – не смей!

– Боюсь, силы на болтовню уйдут, как мы с тобой тогда обниматься за встречу будем? – угасающим шепотом откликнулся Вован, и снова «поплыл».

Следующее «включение» случилось уже по доставке груза – почувствовал, как потянуло прохладой в распахнутые дверцы машины. Мужской голос поинтересовался озадаченно:

– Как мы их вверх-то притараним?

– Позовите ветеринара своего, пусть поможет, – ответила Лиза, перебрасывая сценические костюмы на передние сидения.

– Нет. С ним был уговор, что он внутренний подъезд откроет и кабинет предоставит в пользование.

– А кто же пользовать будет? – спросила девушка вздрагивающим, готовым пролиться слезами, голосом.

И Хилый решительно принялся выкарабкиваться из салона. Оглядел место уже ставшим привычным оценочным взглядом, будто сканировал территорию на предмет предстоящих военных действий. Узнал и вспомнил: ветеринарные боксы при цирке, сюда прежде и коров с области привозили для лечения … давно было, в пору босоногого детства…

Перевел взгляд на мужика, оказавшегося Прокоповым, и пробурчал:

– И сам дойду, и Трубу дотащу…

– Дойдёт он… – огрызнулся Прокоп, – до ручки, до ножки – потом до поварёшки. – И, потащил Андрюху сам: сначала из машины, следом – по крутым ступеням из подвального помещения на первый этаж.

Умаялся: кряхтел и ругался сквозь зубы; на пластиковую поверхность хирургического стола завалил ношу уже кое-как. Голова Трубы качнулась и весьма звучно припечаталась затылком…

– Чего мелочиться, – процедил сквозь зубы Вован, ковыляющий следом. – Добейте уже!

Прокоп оглядел свой костюм, сразу впитавший следы всех вечерних перипетий своего подопечного, хотел ответить на ворчание сопровождающего, но зазвонил телефон в кармане. Он послушал чьё-то торопливое кудахтанье и выругался. Потом снова посунулся носом в телефон, позвонил:

– Карий, доктор где? Поднимается? Хорошо… Смотри, мотай до хаты, тащи мне костюм, пару джинсов и рубахи… нет, лучше полувер, водолазку – чтоб без пуговиц. Тоже пару! Всем переодеться нужно. Да, и пару бутылок водки. Карий – «мухой»! – понял?

Лиза принялась было снимать с Андрея куртку, но Прокоп её отогнал, сказал:

– Не пачкайся, тебя мне точно не во что переодеть.

Прозвучало для неё не понятно, но прояснить не удалось – пришел доктор. Вернее, докторша – в кашемировом белом пальто с небрежно накинутой на правое плечо павловопосадской шалью. Золоченые кисти платка и яркие цветы на темно синем, практически черном поле – Лиза невольно залюбовалась, даже про парней позабыла…

Завидев поле своей предстоящей деятельности, женщина сразу перестала выглядеть женщиной, превращаясь в хирурга, и стало видно, что она не так молода, как показалось в начале.

– Иван Иванович, – сказала она просто и даже строго, – без ассистента мне не справиться.

Прокопов кивнул ободряюще:

– Готов следовать вашим инструкциям, Мария Пахомовна.

Она поняла и пожала плечами – своя рука – владыка.

– С кого начнём обследование?

– С Андрея, – вклинился Вовка, – я сам обследуюсь, – и, присев на стул, потянул куртку с плеч.

Так и думал: левый бок – по касательной. Пропорола, зараза, вот и кровоточит… от того и мутИт. Края неровные, шить нужно.

– Вы… пациент, – одёрнула докторша, копошась над совершенно голым уже Андреем, – пальцы грязные в рану не толкайте.

Хилкевич ухом не повёл, правда рану исследовать закончил. Подвигал рукой вверх-вниз… а-а, вот эта в плече застряла. Ковырять нужно…

Снова прислушался к себе, любимому. Вроде, и всё! Улыбнулся – легко отделался, с учетом, что шмаляли много и бестолково. И снова улыбнулся, пуля – дура, да не про него!

– Жизнерадостный какой, – докторша вновь бросила на него быстрый косой взгляд. – Девушка, – обратилась к Лизе, – вы приглядывайте, такие экземпляры быстро вырубаются.

– Лиза, грохнется – и пускай! На месте стой, – внёс свою коррективу и Прокоп.

Мария Пахомовна закончила ковыряться пальцами в Андрюхином теле:

– В первый раз вижу такого везунчика – пять пуль и все на вылет, ни один значимый орган не задет.

– Чего ж он на труп похож? – промекала Лиза несмело.

– Ты лучше смотри, – не выдержал и Вован. – Он кровью плевался. Можть, чего не видишь?

Докторша хмыкнула и полезла перчаткой, которой только что исследовала ступни пациента, прямиком ему в рот.

– А мне говорила, пальцы не совать куда не след… – буркнул Хилый.

– Зуб у него сломан, острый край щёку режет – вот и кровит. А в несознанке – головой приложился – и зуб заодно сломал, ну и крови потерял достаточно. А то, что вырубился – хорошо, на обезболивающих сэкономим. Сейчас все вычистим, на ноге пару швов наложим. А зуб подпилим… – говоря это докторша копалась в принесённом саквояже все теми же перчатками, выкладывая на металлический поднос всё, что считала необходимым.

– У тебя еще перчатки есть? – тихо спросил Прокоп.

– А как же! – восхитилась Мария Пахомовна. – Столько, что на весь город хватит… в больнице, в отделении…

Она посмотрела на обалдевших окружающих и весело заржала. «Как лошадь, чес слов!» – подумал Вован.

Как бы там ни было, а перчатки у докторши обнаружились в достаточном количестве таком, что и на Прокопа их натянула. И работала она быстро и спорно, и все чаще с тревогой поглядывала на Хилкевича, который всё чаще смыкал веки. Но дошла очередь и до него! Увидев, что Мария Пахомовна заправила шприц, Вован воспротивился:

– Так шей и так ковыряйся, без иглоукалываний. Мне голова ясная нужна.

– Это простой ледокоин… ну, его аналог, если быть точными. Не заснёшь, не бойся, и будет не так больно.

Было больно… но не так! Больнее было бы, если бы он тогда не успел… Хилкевич резко поднялся со своего ложа и прошелся по сеням туда-обратно. «Всё! Заканчивай в мозгах копаться!» – приказал себе решительно. – Подумай о том, что дальше делать». И, вопреки приказу, снова вернулся к прошлому…

Глава 11

Докторша засобиралась, и не воздержалась от рекомендаций.

– Этому, – кивнула на Андрея, – полный покой, хотя бы дня на три, полноценное питание и исключительно позитивные эмоции.

Прокоп кивнул, но не смолчал:

– Здесь я его оставить не могу, сама понимаешь.

– Тогда вези его… нежно! – железно припечатала женщина и перевела взгляд на Вована.

Он взгляда не отвел и улыбнулся лениво, даже с намёком. Мария Пахомовна хмыкнула и закончила наставления весьма нестандартно:

– Этому – бабу на всю ночь и никакого алкоголя. И обоим! – курс антибиотиков, здесь написала. – Протянула исписанный листок.

– Судя по убористому почерку – сожрать нам целый аптечный киоск, – пробурчал Хилый себе под нос.

– Незачем было гулять по тёмным местам в тёмное время, – четко разделяя слова ответила докторша.

Прокоп подал ей пальто, а шаль придержал в руке.

– Себе оставлю, нужно.

– Вот ещё! – возмутилась докторша.

– Маруся, завтра тебе десяток таких куплю, – пообещал Прокопов, – а сейчас очень нужно.

Карий притащил узел с одеждой, и все переоделись. Лиза хотела было выйти за дверь, Иван Иванович остановил.

– Если смущаешься, глаза закрой.

Андрея одевали осторожно, памятуя наставления медицинского работника. Из грязной одежды Карий свертел новый баул, а Прокоп, вперившись глазами в Вовку, как сыч – угрюмо и настороженно, спросил:

– Стволы где?

От оружия он избавился еще в воде: не просто вытряс из-за пазухи, а откинул, как можно дальше от места утопления байка.

– Я с оружием не хожу… – откликнулся спокойно.

– Два мента ранены, один – холодный. Стволы где? – напирал Прокопов.

– У своей шантрапы спроси, они – герои… А я просто прогуливался в тёмном месте. Да что там! Мы с Андрюхой вместе прогуливались… А тут хай, вой, пальба… вот и попали под замес.

– Если придётся, так и скажешь, – одобрил Иван Иванович. – А мы сейчас сделаем все, чтобы не пришлось. – Он повернулся к Лизе. – Ты ведь неплохо поёшь?

И они поехали – в ресторан «Пёстрый мир», место известное своим пафосным престижем. Перед тем, как войти, Прокоп хлебнул из горла водки, плеснул в ладонь изрядную порцию напитка и растер по лицу Андрея. Остаток протянул Хилому.

– Ему врач запретила, – попыталась возразить Лиза.

– Пусть рот пополощет, – отмахнулся Прокопов, тихонько похлопывая Андрея по щеке.

– Плеваться водкой – грех, – буркнул Вован.

Лиза дернула бутылку из его рук и плесканула ему на грудь.

– Только в сухенькое переоделся, – улыбнулся он вслед её манипуляциям, а увидев, что подруга тоже приложилась к горлышку, приказал, – Быстро! – согрешила!

Лиза дёрнулась, закашлялась, и выплюнула бОльшую часть заглощенного алкоголя.

– Заканчивайте этот цирк – слушайте, – прервал их Прокоп. – И ты, Труба – врубайся.

Вован увидел, что глаза друга приоткрылись и, хотя плавала в них сонная одурь, происходящее он воспринял.

– Чугуй здесь со своей бабой – День ангела у неё, я букет посылал – знаю. Счас идём – поздравляем лично. Типа, бухие мы – изобразить несложно, и так ногами заплетаетесь. Андрюха долго не продержится, поэтому Лиза будешь петь, чтобы внимание на себя переключить. Посветим с полчаса, чтоб запомнили…

– Чугуй за нас не впишется… – прошептал Андрей, – на хрена ему…

– Не в нём дело, Карий букет отвозил, сказал: в другом углу прокурорские гудят. Если что – они нас видели. Поэтому, Лиза, петь будешь… громко!

Охрана Чугуя преградила дорогу их живописной группе – хмельной, весёлой! – но, углядев Прокопа, пропустила.

Чугуй – в миру Чугунов Аркадий, на предложение принять поздравления «вживую», состроил рожу, демонстрируя, что удивить его нечем. И Лиза «завелась»! Набросив на плечи шаль, позаимствованную у докторши предусмотрительным Прокоповым, завела «ай, нане-нане-нане», затрясла плечами, метнула по воздуху кудрями. Взлетела на подиум к музыкантам и, приникнув к микрофону, прошептала «Володя…» так, что все Володи, находящиеся в зале ресторана, невольно повернули головы…

А Хилый уже был рядом, отобрал гитару у музыканта.

– Володя, «Маменьку»! – прокричала Лиза, озарив лицо бедовой, бесшабашной улыбкой.

Пальцы раненой руки подводили Вована – он фальшивил. Благо, что музыканты оказались парни ушлые – подхватили мелодию, и его аккомпанемент затерялся в инструментальном сопровождении.

Закончив свою искромётную «цыганочку», Лиза подошла к Вовану провела пальцем по его щеке и прошептала в микрофон, будто ласку дарила:

– Мой импрессарио сегодня пьян…

И Вовка не подвёл: пригнулся, ловя губами шероховатость микрофона, который Лиза подвела к его лицу. Запел то, что сложилось в голове тут же, безо всяких усилий: «Пьян, милая, пьян…твоей любовью, твоей горячей кровью… пьян тобой всегда, и это на года…» И Лиза тут же приняла подачу: резко отвернулась от парня, отгораживаясь, сметая с лица прежнюю весёлость.

– «Люблю тебя сейчас, не тайно – напоказ…» – запела чисто и сильно.

Полчаса чистой импровизации они провели достойно. Вован понимал – пора заканчивать и видел, что Прокоп таращит глаза, кивая в сторону Чугуя. Мол, уважить надо!

– Хорошего настроения и наши поздравления, – сказал он, развернувшись в сторону Чугунова и склоняя в поклоне голову.

И Лизавета поддержала – присела, оперлась коленом и, подметая шалью пол, склонила голову тоже. Дама Чугуя засияла и захлопала в ладоши. Многие её поддержали… И Хилый подумал – слишком много чести! – поднес микрофон к губам:

– Елизавета – дочь Петра… – и, когда Лиза выпрямилась, гордо вскидывая голову, закончил, – Императрица!

Вот так – за одну секунду, он разработал пиар-компанию для продвижения Лизиной певческой карьеры. И в дальнейшем её придерживался.

А тогда они поехали домой на такси, (потому что Лизину машину Карий по указанию Прокопа отогнал на мойку… на правильную мойку!) Лизка назвала свой адрес, и никто из них не возразил. Андрей был слаб, и Прокоп, прощаясь сказал:

– С утра Мария Пахомовна заскочит.

Чем несказанно порадовал Лизавету, она начала чирикать всякую ерунду, обращаясь преимущественно к водиле. А может быть, отвлекала мужика, чтобы не заинтересовался их бледными рожами? Потому что, и Вован тоже устал. И под этот оживленный диалог, Андрей прошептал:

– Удивил… своей изобретательностью…

– Очень не хочется на нары, – ответил Вован так же тихо.

К Лизавете в квартиру поднимались, обнявшись, как три танкиста и радовались, что этаж назначения – третий… Лиза завозилась с ключами, и Вован, шатаясь втащил друга единолично. До кровати доволоклись – будто на Пик Коммунизма взлезли. Рухнули, и Лиза принялась их дергать за руки, за ноги, стараясь выровнить сложившуюся инсталляцию в соответствии с правилами комфорта и удобства. Не сильно преуспела и, запыхавшись, уселась на угол кровать, им в ноги. Помолчала, а потом сказала громко:

– Не хватает картошки и бидона с молоком…

Всё вернулось на круги своя…

Утром в сени первым вышел Матвей и, взглянув на матрас раскладушки, измятый, изжеванный ночными с боку на бок передвижениями, спросил хмурого Хилкевича:

– Не заснул?

Тот вяло отмахнулся:

– Ненавижу плэнер (он использовал дословный перевод французского термина – «свежий воздух», опустив его утвердившееся в жизни значение), делает меня сентиментальным… всю жизнь пересмотрел – впору мемуары писать.

Матвей подумал и мысленно согласился: плотное общение с природой для него тоже закончилось нестандартно… или стоит сказать плачевно? Нахмурился… Смотри: ты – хрен знает где – раз! хрен – знает, зачем? – два! хрен знает, как из этого выпутаться – три! И самое главное: ты – хрен знает кто в этом мире…

В таком мрачном настроении постоял на крыльце, взирая на сонную тишь дремлющего посёлка. Усмехнулся: кругом стереотипы – думал, что жизнь сельской глубинки расцветает с первым пением петуха? Уже почти семь утра, а народ благостно бездействует… Впрочем, из глубины избы раздался бодрый призыв бабани:

– Робяты! Собирайтесь, через полчаса Сашка Бурый до Разъезду поедет – у него смена. Подбросит вас. Я вещички чистые принесла!

Глава 12

Матвей вернулся в горницу. Стопка одежды лежала аккуратненько на углу кровати. Он покосился на Лизу, всё ещё мирно посапывающую среди хрустких простыней, и начал переодеваться, начав сразу с нижнего белья. Когда натягивал джинсы, почувствовал на себе взгляд, замер…

– Я за вами подглядываю… – сообщила весело Лиза. – Клянусь, что не разглядывала вашу голую задницу.

Матвей засмеялся.

– Моя голая задница мало отличается от прочих голых задниц…

– Ну, не скажите… – протянула девушка, судя по звукам, выбираясь из чрева кровати.

Матвей, не оборачиваясь, потянулся за рубахой и наткнулся на её почти вплотную приблизившееся тело. Неторопливо развернулся. В помятой футболке, с всклоченными ото сна кудрями, с размазавшейся под глазами тушью, девушка не являла собой эталон красоты и, похоже, не страдала от этого. Она протянула руку и коснулась шнура, висевшего на его груди и заканчивающегося жестким футляром.

– Еще вчера удивилась его плетению, – сказала, поясняя свой интерес.

– Да, сделано на заказ, практически никогда не рвётся.

Пальчики поехали по шнуру и задержались на футляре…

– Там что-то важное?

– То, без чего моя жизнь потеряет смысл.

Сказал и не обманул. В водонепроницаемом противоударном футляре находился блок пластиковых капсул с каплями для глаз, которыми он запасся с прицелом на длительное отсутствие в зоне цивилизации. И жетон, именуемый в определённых кругах «чёрной меткой» – по существу, разрешение на управление всеми видами транспорта и пользование всеми видами вооружения на территории всех существующих в мире государств. Тех, кто мог похвастать «меткой» можно было сосчитать по пальцам… Да они, собственно, никогда ею и не хвастали… Подумав об, этом Благолепов усмехнулся – похоже, теперь это не имеет значения… кроме капель, конечно.