Читать онлайн Дорога к успеху бесплатно

Глава 1. Кафе на трассе

Вечер, который никогда не спешил уходить из этих мест, медленно оседал на землю, окрашивая придорожное кафе в тусклый, почти болезненно-желтый оттенок – словно здание устало быть частью мира и предпочло спрятаться в собственном полумраке. Окна, забрызганные дорожной пылью и следами давних дождей, отражали лишь слабые огоньки passing trucks, но и они поглощались тяжелым воздухом, пропитанным смесью пережаренного масла, растворимого кофе и какой-то неопределённой тоски, которая будто навсегда поселилась здесь, под потолком, между старыми вентиляторами и пластмассовыми растениями.

Кристина стояла на крошечной сцене – если это вообще можно было назвать сценой: доски, сколоченные неровно, скрипели под каждым её шагом, а единственная колонка, пережившая, кажется, ещё начало двухтысячных, издавала слабое фоновое потрескивание, напоминавшее дыхание уставшего человека. Она держала в руках гитару, такую же видавшую виды, как и всё вокруг; лаковое покрытие на корпусе стерлось, и струны, хоть и были натянуты правильно, всё равно время от времени звучали чуть глуховато, словно сопротивлялись.

Но несмотря на всё это несовершенство, которое могло бы сломать кого угодно, Кристина пела – тихо, но чисто, так, как пели бы те, кто давно перестал надеяться, что кто-то услышит, но всё равно продолжает, потому что иначе внутри образуется пустота, в которую страшно заглядывать. Её голос – мягкий, чуть хрипловатый на верхах, но удивительно тёплый – струился между столами, где дальнобойщики устало размазывали ложками густую подливу по тарелкам, где женщины средних лет пересказывали друг другу свои недавние семейные драмы, где подростки, забежавшие по пути откуда-то куда-то, бездумно листали телефоны.

Её никто не слушал. Или почти никто.

И всё же Кристина продолжала, чередуя аккорды в привычной последовательности, которую могла сыграть и с закрытыми глазами. Именно в такие моменты она чувствовала, что живёт. Пусть и не так, как мечтала.

– …и если завтра меня не станет, – голос дрогнул, но удержался, – я всё равно бы выбрала дорогу…

Слова, написанные когда-то ночью, под жужжание старого холодильника, неожиданно больно резанули по сердцу. Наверное, потому что в них была правда – та, в которой она боялась себе признаться: она давно выбрала дорогу мечты, но продолжала стоять на месте, будто ждет чьего-то разрешения сдвинуться.

Она закончила песню, позволив последнему аккорду медленно раствориться в тишине, которая, как назло, наступила именно в этот момент – будто весь зал на секунду решил притвориться, что слушал. Но тишина быстро распалась: заскрипели ножки стула, грохнул чей-то стакан, за стойкой хлопнула дверца холодильника.

– Кристин, – раздался грубый голос Аркадия Семёновича, хозяина кафе, человек суровый, но по-своему справедливый. – Давай что-нибудь повеселее. Мужики засыпают.

Он сказал это не злонамеренно, просто по привычке, как говорят о погоде или ценах на бензин. Но Кристина в такие моменты каждый раз чувствовала, словно кто-то на мгновение сжал её сердце – не сильно, но достаточно, чтобы напомнить: её музыка никому не нужна.

Она кивнула, хотя внутри всё протестовало, ведь эта песня была последней ниточкой, связывающей её с самой собой. Но спорить бессмысленно: спор здесь ничего не менял, кроме настроения. Она подняла гитару, переставила каподастр, уже готовясь начать очередную угодливую композицию – ту, что неизменно вызывала какое-то подобие энтузиазма у посетителей, – когда дверь, старая металлическая, скрипучая, распахнулась с таким звуком, будто протестовала против ещё одного неожиданного визита.

И в дверном проёме появился Илья.

Он всегда появлялся именно так – шумно, резко, будто мир должен был чуть дрогнуть от его присутствия. Высокий, с сильными плечами, с той особой походкой людей, которые искренне верят, что всё вокруг принадлежит им или должно принадлежать. Его густые волосы были взъерошены ветром, а на лице читалось раздражение, которое появлялось у него всякий раз, когда он предполагал, что Кристина делает что-то без его ведома. А она делала. Часто.

– Ты ещё здесь? – бросил он, даже не смотря в её сторону, и прошёл к стойке. – Кофе. Быстро.

Он стукнул пальцами по деревянной столешнице, медленно обвёл взглядом помещение, и только затем удостоил Кристину вниманием.

– Мы же договаривались поговорить.

Она чувствовала, как в груди сжимается комок.

– У меня смена, Илья. Мы поговорим после.

Он усмехнулся. Очень тихо, почти без движения губ.

– У тебя вечно “после”, Крис. Знаешь, так можно всю жизнь ждать удобного момента, который никогда не наступит.

Его слова были как финальный штрих к и так тяжелому дню. Кристина отвернулась, взяла гитару – но руки чуть задрожали. Она надеялась, что никто не заметит.

Однако заметил дальнобойщик, сидящий в дальнем углу. Он не был постоянным посетителем, но в этом месте все лица казались знакомыми. Мужчина смотрел на неё внимательно, с тем совершенно особым выражением, которое Кристина видела редко – когда люди думают не о себе, а о том, что услышали.

Она взяла новый аккорд.

Потом второй.

Потом третий.

И постепенно мелодия вытолкнула из её сознания всё – слова Ильи, полумрак, гул голосов. Она пела – сначала для себя, потом для этого незнакомого мужчины, а затем будто бы для кого-то гораздо более далёкого, стоящего за пределами видимого мира.

Когда песня закончилась, дальнобойщик медленно поднялся и подошёл ближе, осторожно, будто боялся отвлечь её. Он был крупным, с добрыми глазами, утонувшими в сеточке морщин.

– Девочка… – сказал он, и в его голосе было столько тепла, сколько она не слышала давно. – Голос у тебя… ну, редкость такая. Настоящий. Сын у меня музыку любит – можно я запишу? Пусть послушает.

Кристина улыбнулась – впервые за весь день искренне.

– Конечно, можно.

Она не знала – не могла знать, – что именно эта короткая, почти случайная запись станет первым слабым звуком того большого эха, которое однажды докатится до Москвы.

Но мир иногда любит распутывать сложнейшие судьбы именно из таких маленьких, ничем не примечательных мгновений.

И пока дальнобойщик держал телефон, и она снова пела, чувствуя, как внутри поднимается лёгкая, робкая надежда, Илья стоял у стойки и смотрел на неё с выражением, в котором смешались злость, непонимание, ревность и страх потерять контроль.

Он ещё не знал, что потеряет гораздо больше.

Глава 2. Ненастоящая жизнь

Утро в провинции наступало всегда одинаково – будто кто-то, не особенно вдохновляясь процессом, просто поднимал свет над горизонтом и вручную растягивал его до состояния дня. Кристина проснулась ещё до будильника, с тем ощущением, которое редко покидает людей, живущих в местах, где мечты не просто не поддерживаются, а считаются чем-то вроде болезни: как будто её жизнь продолжается не здесь, а где-то на параллельной полосе, тонкой, как натянутая струна, и стоит ей сделать неверный шаг – она сорвётся.

Комната была такой же тесной, как и все комнаты в старых рабочих домах этого городка: низкий потолок, побелка, местами треснувшая как пересохшая земля; маленькое окно, от которого тянуло холодом даже в тёплое время года; стол, уставленный кружками, нотными листами, огрызками карандашей; гитара, прислонённая к стене так бережно, будто она была единственной ценностью, оставшейся в этом мире.

Кристина села на кровати, провела руками по лицу и услышала, как тихо потрескивает батарея – звук, который всегда напоминал ей дыхание старого дома. Она взглянула на телефон: несколько уведомлений от Ильи, написанных поздней ночью. В одном – сухое «Ты где?», в другом – «Мы так и не поговорили, как обычно». Её рука автоматически потянулась открыть переписку, но она с усилием остановила себя.

Пусть полежат.

Пусть он подождёт.

Пусть жизнь хотя бы утром принадлежит ей.

Она встала, медленно, будто боялась неосторожным движением разрушить хрупкие остатки ночной тишины, и подошла к окну. За стеклом город казался замершим. Людей почти не было – только одинокая фигура, торопливо вышагивающая по пустой улице, и старенькая маршрутка, из которой, скорее всего, уже давно сыпались гайки.

Ненастоящая жизнь, подумала Кристина.

Словно она живёт в черновике, наброске, в котором автор так и не решился прописать полноценный сюжет.

Она включила чайник, на автомате достала овсяные хлопья – привычка, которую ей удалось сохранить в мире, где нормальная еда была почти роскошью. Пока вода нагревалась, она машинально напевала ту же мелодию, что вчера ночью – ту самую, которая не давала ей уснуть и всё время возвращалась, как будто что-то пыталась сказать. Её собственная музыка всегда приходила так: не требовала приглашения, просто входила и оставалась.

Когда чайник вскипел, она налила кипяток в кружку, но вдруг заметила, что руки у неё слегка дрожат.

От усталости? От недосказанности? От страха?

Она не была уверена.

Телефон запищал – сообщение от Зои.

«Доброе утро, звезда. Я уже посмотрела твой транзит. День сложный, но важный. Не вздумай ругаться с Ильёй. И держи глаза открытыми. Сегодня будет знак».

Кристина даже усмехнулась – слишком уж характерная для Зои смесь бытовой мудрости с нумерологическим мистицизмом. И всё же, как бы она ни отрицала это вслух, глубоко внутри ей хотелось верить, что знак действительно будет. Потому что жить в мире, где всё происходит случайно и зря, было слишком тяжело.

На улице пахло холодом и мокрым асфальтом. Кристина шла на работу, сунув руки в карманы старой куртки, и думала, что это странное чувство – ходить по городу, который знаешь слишком хорошо. Когда всё повторяется годами – одни и те же прохожие, те же вывески, тот же ветер, натирающий стены домов, – у человека неизбежно появляется ощущение, что он живёт в петле.

И всё же сегодня что-то было иначе. Может быть, из-за тихого напряжения, которое медленно поднималось внутри неё, похожего на ощущение перед важной сценой. Она сама себе не хотела в этом признаваться, но вчерашние слова того дальнобойщика… как будто кто-то впервые за долгое время сказал ей, что она существует не только здесь, в этом микро-городе, а ещё где-то – в мире, где люди умеют слышать.

Кафе встретило её привычным запахом дешёвого масла и свежего хлеба. За стойкой уже суетилась Людмила Петровна – женщина, которая знала обо всех всё и при этом никогда не делилась собственными секретами.

– Кристинка, ты чего такая бледная? – спросила она, даже не поднимая глаз. – Ночь плохо спала? Или Илья опять с характером?

– Всё нормально, – тихо ответила Кристина, хотя слово «нормально» уже давно ничего не значило.

Она переоделась, проверила микрофон, и когда сцена была готова, посмотрела на пустой зал. Раннее утро всегда было тяжёлым: люди приходили уставшими, раздражёнными, заспанными. Но иногда среди них попадались такие, которые слушали – пусть недолго, пусть случайно, но слушали. Из-за таких моментов Кристина и продолжала петь.

Она взяла гитару, провела ладонью по струнам и почувствовала, как привычное спокойствие вернулось. Музыка всегда была её бронёй, единственным пространством, где она не нуждалась в объяснениях и оправданиях. Она начала играть – мягко, неспешно, словно настраивала не инструмент, а воздух вокруг.

И вдруг дверь резко распахнулась.

Вошёл Илья.

Тот самый момент, когда привычный мир словно съеживается.

Он был в той же куртке, что и вчера, с тем же усталым лицом, но сегодня в его взгляде было что-то, что Кристина не могла сразу определить. Не злость. Не ревность. Скорее – какая-то тревога, смешанная с собственной правотой.

– Нам нужно поговорить, – сказал он, проходя мимо столиков.

Его голос звучал так же, как и всегда – уверенно, твердо, немного грубовато. Но что-то внутри Кристины сопротивлялось. Она знала этот сценарий. Он уже происходил сотни раз: сначала требование, потом давление, потом объяснения, извинения, обещания. Потом – снова по кругу.

– Илья, я работаю, – ответила она ровно, не давая себе ни тени эмоции.

– Работу ты ещё вернёшь. А вот меня можешь потерять.

Фраза, которую он повторял так часто, что она стала почти бытовой.

И всё же – в этот раз она резанула больнее.

Несколько посетителей обернулись. Людмила Петровна тяжело вздохнула, будто заранее зная, чем это всё закончится. А Кристина почувствовала, как внутри неё поднимается волна, не похожая на обычный страх – скорее на усталость, глубокую и вязкую, как туман, в котором ничего нельзя разглядеть.

Илья подошёл ближе, и в его голосе появилось настойчивое, почти требовательное тепло:

– Мне кажется, ты запуталась. Музыка музыкой, но жить-то как-то надо. Мы могли бы… – он запнулся, будто бы слова вдруг стали слишком тяжёлыми. – Мы могли бы начать всё по-нормальному. Вместе.

Слово вместе прозвучало как приговор.

Потому что в его понимании «вместе» значило – она перестаёт быть собой.

Кристина вдохнула, подняла взгляд, но, прежде чем успела ответить, её прервал звонок телефона. На экране высветилось сообщение от Зои:

«Крис. Это он. Это и есть сегодняшний знак. Не бойся сделать то, что давно назрело. Судьба сама покажет дорогу».

От самой формулировки Кристине стало не по себе – будто мир за кулисами вдруг ожил и наблюдал.

Она убрала телефон и, впервые за долгое время, посмотрела на Илью не как на того, кто был рядом слишком долго, чтобы его можно было легко отпустить, а как на человека, который не замечал, кто она есть на самом деле.

– Илья, – сказала она тихо, но твёрдо, – мы поговорим… но уже не сегодня.

Он замер.

– Это всё из-за того мужика, что тебя вчера слушал? Или потому, что кто-то сказал тебе глупость про талант?

Слова попали точно в рану.

Но они же – и заживили её.

Кристина выпрямилась, переключила гитару, и голос у неё был удивительно спокойным:

– Нет. Это из-за того, что я устала жить не своей жизнью.

В зале стало тихо. Даже посуда перестала звенеть.

Илья смотрел на неё долго, с тем выражением человека, который не знает, что сказать, потому что впервые услышал правду, не похожую на его ожидания.

Потом он развернулся и вышел, хлопнув дверью так сильно, что стекло дрогнуло.

Когда тишина вернулась, Кристина поняла, что её руки больше не дрожат.

Наоборот – в них появилось странное, приятное тепло, словно после долгой зимы внутри неё наконец-то включили свет.

Она снова взяла гитару.

И впервые за много месяцев спела не потому, что надо.

А потому что смогла.

Глава 3. Я все равно пою

Ночь в коммуналке, где жила Кристина, никогда не бывала тёмной – слишком близко проходила трасса, и фары бесконечного потока машин ложились на стены длинными белыми полосами, будто кто-то упорно закрашивал тьму непрозрачной краской, не давая ей наступить окончательно. Время от времени под окнами скрипели тормоза, гул моторов срывался на низкие вибрации, и весь дом вздрагивал, словно напоминая: «Ты ещё здесь, девочка. Ты всё ещё в этой жизни».

Комната у неё была как временный приют – четыре нелепо узкие стены, в которых не помещалась ни мечта, ни будущее, ни даже простая надежда, что завтра будет хоть чем-то отличаться от вчера. В углу стоял старый комод, на котором облезшая краска местами держалась исключительно из уважения к возрасту; кровать была жёсткой, с проваленным центром, и только электрический чайник, купленный на распродаже, казался единственным предметом, напоминающим о том, что у неё есть право на комфорт.

Кристина сидела на полу, поджав под себя ноги, и держала в руках гитару – ту самую, с которой она была рядом столько лет, что казалось, будто дерево впитало в себя её собственное дыхание. Она осторожно провела пальцами по струнам, и тихий звук, едва ощутимый, будто прошёл по комнате волной, наполнив её не музыкой, а ожиданием музыки.

Она любила этот момент – когда ещё не играешь, а только собираешься; когда песня только формируется где-то внутри, набирает плотность, как облако перед дождём, и ты чувствуешь: скоро, совсем скоро она вырвется наружу и станет чем-то отдельным от тебя, самостоятельным, как ребенок, который впервые отпускает твою руку, чтобы сделать собственные шаги.

Именно в такие минуты Кристина по-настоящему верила, что её жизнь может измениться. Пусть не сейчас, пусть не завтра, но когда-нибудь – обязательно.

Она написала немало мелодий, но мало кто их слышал. Её музыка была слишком честной, слишком личной, чтобы с лёгкостью показывать её тем, кто привык слушать лишь фон, а не смысл. Кристина не пела для того, чтобы нравиться – она пела, чтобы не исчезнуть. Чтобы остаться собой хоть в чём-то, когда всё вокруг пыталось сделать её частью рутинной, безликой массы.

Тем вечером, вернувшись из кафе, она чувствовала странное тепло – не радость, нет, а скорее отголосок того, что кто-то, пусть даже один человек, услышал её. Тот дальнобойщик с умными глазами. Этот маленький миг внимания лёг на сердце как тихий свет.

Она поставила чайник, и пока он шипел, втягивая воду в себя, как будто набирая энергию для кипения, Кристина открыла блокнот. Он был исчеркан, переполнен строчками, в которых она пыталась зафиксировать самое главное – то, что нельзя сказать вслух, потому что слов слишком мало, чтобы вместить пережитое.

Но сегодня ей хотелось писать.

Не про то, что болит – а про то, что ещё держит её в мире.

Она вспоминала, как стояла на сцене, как слушала собственный голос, который отражался от пустых стен, словно пытался найти путь наружу, хотя публика, казалось, была равнодушна. Но ведь не вся. Один человек – это уже кто-то. Один взгляд – это уже знак.

«Если кто-то услышал меня сегодня, – подумала Кристина, – значит, я всё ещё могу петь».

Она взяла гитару, снова коснулась струн – и музыка пошла сама собой, плавная, мягкая, как вода, которая сначала едва касается берега, а потом начинает подмывать его всё сильнее, пока не меняет очертания земли.

Пальцы двигались уверенно, будто давно ждали момента, когда можно перестать играть то, что нужно, и начать играть то, что хочется. Её голос зазвучал тише обычного, почти шёпотом – чтобы не разбудить соседей, но и чтобы услышать саму себя по-настоящему.

– Если бы дорога знала, куда ведёт меня…

– Если бы ночь могла сказать, когда закончится тьма…

Слова рождались на лету – неровные, как дыхание после долгого бега, но искренние до боли. Она немного смеялась над собой: «Что за лиричная чушь – но пусть». Иногда нужно позволить себе быть неправильной, чтобы стать настоящей.

Песня получалась простой, но в этой простоте было то, что редко удаётся поймать – живое, неотредактированное чувство, которое нельзя спланировать. Она пела о том, как хочется уйти далеко-далеко, так далеко, чтобы больше не слышать ни чьих голосов, кроме собственного; о том, как страшно бывает делать шаг в неизвестность, но ещё страшнее – не сделать его вообще.

Каждый аккорд складывался в картину, которую она видела перед собой так ясно, будто бы завтра всё в её жизни и правда изменится. Будто она действительно встанет утром, соберёт рюкзак и уедет – не важно куда, лишь бы к тому месту, где её песни будут кому-то нужны.

Когда музыка стихла, Кристина осталась сидеть, склонившись над гитарой, словно боялась разорвать тонкую нить, что связывала её с этим моментом. В комнате было тихо, только трасса шумела как далёкое море, и вдруг ей показалось, что она стоит на берегу собственной судьбы и слышит зов волн.

«Я всё равно пою», – подумала она.

Не потому, что должна. А потому, что иначе – никак.

Она посмотрела на телефон. Никаких сообщений. Никаких знаков. Ничего.

Но интуитивно – глубоко, почти иррационально – она чувствовала: та песня, которую сегодня услышал дальнобойщик, не исчезнет бесследно. Что-то в ней было… не то чтобы особенное, нет, а скорее – предназначенное.

И пусть она пока живёт в комнате размером с кладовку, пусть работает в кафе, где никто не смотрит в её сторону, пусть Илья давит своим раздражением, а мать давно перестала верить, что музыка может быть профессией – есть внутри что-то большее, что-то, что не позволяет ей сдаться.

Она тихо закрыла глаза.

Гитара стояла рядом, как верная спутница.

А мир – где-то впереди, всё ещё закрытый, но, возможно, готовый распахнуться.

После ужина дом медленно выдыхал: телевизор в комнате матери бубнил всё тише, соседи за стеной закончились спорить, в коридоре стукнула дверь – кто-то из жильцов поздно вернулся, шаркая ногами в старых тапках. Кристина, как обычно, мыла посуду, согнувшись над раковиной так, будто пыталась уменьшиться, стать невидимой – не столько для людей, сколько для своих собственных мыслей, которые сегодня почему-то особенно громко шептали о том, что так дальше жить нельзя.

Вода текла тонкой ледяной струёй, скользила по тарелкам, оставляя разводы на уже замученном кафеле, но Кристина, вместо того чтобы раздражаться из-за вечной коммунальной сырости, странным образом ловила в этом процессе успокоение: механические движения рук, шуршание губки, глухой стук тарелки о тарелку создавали свой собственный небольшой ритм, почти музыкальный, если позволить себе его услышать. Иногда ей казалось, что если прислушаться достаточно внимательно, можно различить мотив в любом шуме – в гуле трассы, в свисте сквозняка, в каплях, падающих с прохудившегося крана, – и этот мотив, тихий, упрямый, будет напоминать ей, кто она есть на самом деле, когда не застряла между сменами, обязательствами и чужими ожиданиями.

– Опять задержалась, – голос матери, хрипловатый от вечных сигарет, донёсся из комнаты, где, судя по мелькающему свету, продолжали идти какие-то бесконечные новости. – Всё поёшь и поёшь. До добра это не доведёт, Крис. Девушке надо подумать о будущем, а не о песнях.

Кристина устало улыбнулась, хотя мать её не видела. Этот диалог за последние несколько лет повторился столько раз, что превратился в своего рода ритуал.

– Мам, – тихо сказала она, споласкивая последнюю тарелку, – да я и думаю. Просто одновременно приходится и песни писать, и картошку в кафе жарить. Удобно: два в одном.

Мать фыркнула – было не понятно, то ли от смеха, то ли от раздражения.

– Ты всё шутишь. А годы идут. Нормальные женщины уже замуж выходят, детей рожают, ипотеку берут…

– Великолепная перспектива, – пробормотала Кристина, вытирая руки о старое кухонное полотенце. – Замуж, дети, ипотека, кредиты и та самая стиральная машинка в рассрочку, о которой ты мечтаешь.

– Не иронизируй, – отрезала мать. – У каждого своя жизнь. Но твоя, по-моему, застряла в переходном возрасте.

Эти слова больно кольнули, потому что в них было гораздо больше правды, чем ей хотелось бы признавать. В двадцать восемь она действительно ощущала себя человеком, который застрял где-то между «вчера» и «никогда»: подружки детства разбежались кто в семьи, кто в другие города, кто в офисы с корпоративным кофе; кто-то из одноклассниц уже выкладывал в соцсети фотографии детей на фоне новых кухонь, и только она, Кристина, всё ещё бегала в одном и том же старом пальто от дома до кафе и обратно, таскала гитару, как подросток, и цеплялась за свои песни так, будто именно они были её единственным оправданием на этой земле.

– Мам, – она заглянула в комнату, прислонившись к косяку, – я потом ещё немного поиграю у себя. Не буду мешать.

– Только не до ночи, – буркнула мать, не отрываясь от экрана. – И не надо вот этих твоих страданий. Спой что-нибудь повеселей. А то слушать невозможно, честное слово.

Кристина не ответила. В какой-то момент она перестала спорить, поняв, что объяснять человеку, который всю жизнь прожил в рамках одной и той же схемы – работа, дом, телевизор, сон, – что такое искусство, внутренний голод и потребность выражаться, – всё равно что рассказывать слепому про оттенки заката. Не потому, что человек плохой, а потому, что он живёт в другом измерении, где чужие мечты воспринимаются как каприз.

У себя в комнате она аккуратно прикрыла дверь, поставила гитару на кровать, затем на минуту замерла, вглядываясь в тёмное окно, сквозь которое трасса продолжала тянуться куда-то в глубину ночи. Огни машин, проходящие редкими вспышками, казались ей маленькими возможностями, которые промчались мимо, даже не сбавляя скорости; каждый такой свет – чья-то чужая жизнь, в которой, возможно, есть движение, риск, перемены, а у неё – одна и та же точка на карте, один и тот же кружок ежедневных маршрутов.

Она села на край кровати, притянула гитару к себе и, прежде чем коснуться струн, долго смотрела на собственные руки. Пальцы были не такими ухоженными, как у тех девушек из клипов, которые, судя по всему, никогда ничего не поднимали тяжелее микрофона: ногти коротко острижены, на правой руке мозоли от работы, на левой – от струн. Интересно, думала она, если бы кто-нибудь посмотрел на её ладони, он смог бы угадать по ним, кто она – официантка или музыкант?

Она провела пальцами по струнам, и в комнате возник первый, ещё неоформленный звук, словно внутренний вздох, вырвавшийся наружу. Кристина закрыла глаза и позволила себе не думать о том, как это звучит со стороны, не анализировать, достаточно ли чисто, правильно ли она берёт аккорды, а просто дала рукам двигаться туда, куда они тянулись сами, – в ту область памяти, где хранились не только слова её песен, но и давно забытые ощущения.

Когда-то, ещё в школе, она мечтала о том, что её голос прозвучит со сцены большого зала: она представляла себе большой город, яркий свет, чёрный зал, в котором тихо перед первым аккордом, и это предвкушение – как электрический ток по коже. Она тогда даже не знала названий фестивалей или конкурсов, просто видела картинку: микрофон, она и ощущение, что в этот момент она делает именно то, ради чего родилась. Потом, когда в интернете стали всплывать статьи о каких-то московских фестивалях авторской песни, о шоу-кейсе молодых артистов, о возможностях «для тех, кто ещё никому не известен, но очень хочет», у неё внутри что-то болезненно отзывалось. Сначала ей казалось, что это просто красивые истории для рекламы, но чем дальше, тем чаще она ловила себя на том, что задерживается взглядом на ярких афишах, на словах «открытый набор», «приём заявок», «шанс выступить перед продюсерами».

Она знала, что там – в Москве, – существует какой-то другой мир, где она могла бы быть не странной девчонкой из провинции, которая слишком серьёзно относится к своим песням, а нормальным участником общей игры: заполнять анкеты, слать демо, ездить на прослушивания, ждать очереди за кулисами. Ей казалось почти абсурдным, что между ней и этим миром, возможно, лежит всего лишь дорога, по которой каждую ночь грохочут фуры, – дорога, на которую она смотрит из окна, как на непроходимую реку.

Кристина вздохнула, поправила каподастр, взяла первый аккорд – мягкий, тёплый, немного грустный. Эта песня ещё не имела названия, но слова уже жили внутри неё, как будто давно ждали своей очереди.

– Если завтра меня не станет, – тихо, почти шёпотом, пропела она, – если город меня не вспомнит…

Голос окутал тесную комнату, впитался в облезлые обои, в старое покрывало, в выцветшие шторы, пропахшие пылью. Здесь никто не хлопал, не заказывал «что-нибудь повеселее», зато никто и не перебивал. Кристина пела для себя – и в этом было что-то странно честное: как будто только в такие моменты она становилась собой целиком, без компромиссов.

Она остановилась, задумчиво подбирая следующую строчку. Когда она писала, слова редко приходили сразу ровными и гладкими – чаще они вырывались какими-то обломками, кусками фраз, которые надо было аккуратно соединить, чтобы они перестали быть просто набором красивых образов и превратились в живую историю. Песня, как и жизнь, не рождалась целиком; её приходилось собирать по частям, иногда через боль.

Телефон, лежавший на тумбочке, коротко пискнул, обозначая входящее сообщение. Кристина вздрогнула, вынырнув из своей мелодии, и нехотя потянулась за аппаратом, уже заранее догадываясь, от кого это может быть.

Естественно – Илья.

«Ты домой добралась?» – высветилось на экране.

Секунду она смотрела на эти слова, чувствуя, как внутри поднимается странное смешение тепла и усталости. С одной стороны, в этом вопросе была забота; с другой – слишком хорошо знакомый подтекст контроля: Илья всегда хотел знать, где она, с кем, когда и почему не отвечает.

«Да. Всё нормально» – коротко набрала она, решив, что разворачивать новую переписку сил нет.

Ответ прилетел почти мгновенно, будто он сидел и ждал:

«Я заеду завтра. Нам надо поговорить, Крис».

Слова «надо поговорить» за последние месяцы стали для неё чем-то вроде тревожного звонка: каждый раз после них следовала либо сцена ревности, либо очередная попытка объяснить ей, что её музыка ничего не стоит и что пора бы уже перестать бегать за призраками.

Она машинально написала: «У меня смена. Посмотрим по времени» – и отложила телефон, не давая себе вчитываться в появившиеся многоточия набора.

Гораздо больше ей хотелось сейчас не выяснять отношения, а закончить песню, вытащить из себя наконец ту фразу, которая всё время ускользала, как капля воды, стекающая по стеклу. Она снова взяла гитару, опустила взгляд, словно пытаясь заглянуть внутрь себя глубже, чем позволяла повседневная суета, и тихо наиграла тот самый рисунок, который придумался ей сегодня ещё в кафе, когда дальнобойщик записывал её на телефон.

Интересно, мелькнула мысль, что он сделает с этой записью? Просто отправит сыну, чтобы показать «вот, случайно услышал хорошую девчонку»? Или забудет телефон где-нибудь в кабине, и файл так и останется пылиться среди сотен других, бесконечно прокручивающихся дорожных треков? Может ли вообще что-то настолько случайное изменить жизнь?

Она усмехнулась сама себе – ну да, конечно, вот так прямо из придорожного кафе в большую жизнь, через чей-то старый смартфон. Слишком уж киношный сюжет, чтобы быть правдой.

И всё же, несмотря на циничную часть её сознания, где-то в глубине ещё оставалось то самое детское, наивное: «а вдруг?».

Гитарные струны отозвались мягко, покорно, и Кристина уже почти на автомате подставила под мелодию слова, которые сами сложились в одну фразу:

– Если я останусь здесь, на этом перекрёстке, я забуду свой голос, растеряю свой свет…

Она замолчала, прислушиваясь. Что-то внутри отозвалось так сильно, что она будто физически почувствовала, как эти слова задевают живое, не заученное, а настоящее. Её собственный страх – остаться навсегда «здесь, на перекрёстке», где нет ни города, ни фестивалей, ни сцен, а есть только бесконечная смена блюд, усталые лица и вечные «сделай потише».

Она повторила строчку ещё раз, уже увереннее, и ощутила, как песня наконец начинает набирать форму: куплет, который вырастает из внутреннего отчаяния, и припев, который станет её ответом этому отчаянию. Возможно, не сегодня, не сейчас, но однажды она допишет эти слова, и они зазвучат не в комнате с облезлыми обоями, а где-то под живым светом прожекторов.

– Ну и что, – тихо сказала она сама себе, – даже если никто не услышит… я всё равно буду петь.

Эта фраза не была красивой, не претендовала на философскую глубину, но в ней было то, что для неё сейчас важнее всего: упрямство. Не истеричное, не показное, а тихое, тугое, похожее на то, с которым люди переживают зиму, точно зная, что весна всё равно когда-нибудь наступит, даже если сейчас в это не очень верится.

Кристина поиграла ещё, пока пальцы не устали и не начали протестующе ныть. Глаза слепались, но внутри было странное ощущение не то чтобы покоя, но какого-то нового порядка: как будто, пока она перебирала струны, мысли и чувства легли на свои места, не став легче, но хотя бы перестав бегать по кругу.

Перед тем как лечь, она всё-таки ещё раз подошла к окну. На трассе по-прежнему тянулись огни машин: редкие, одинокие, но в каждом было что-то притягательное. Ей вдруг подумалось, что, возможно, когда-нибудь она не будет смотреть на эти огни из окна, а сама поедет по этой дороге куда-то далеко, туда, где её песни не будут казаться смешной причудой взрослой девочки, а станут нормальной частью жизни.

– Фестиваль, – проговорила она шёпотом, словно пробуя слово на вкус. – Музыкальный фестиваль в Москве…

Она даже название могла бы придумать, если постараться. Представить, как это звучит в анонсе по радио – «победитель фестиваля… автор и исполнитель Кристина…»

Кристина кто? Она усмехнулась: нет, до фамилии дело, похоже, дойдёт не скоро.

Лёжа в темноте, уже почти проваливаясь в сон, она ещё слышала, как в голове мелькают кусочки мелодий, обрывки неоконченных фраз, лица людей из кафе, тёплый, немного уставший взгляд того дальнобойщика, который попросил разрешения записать её голос, и даже раздражённое лицо Ильи, который всегда воспринимал её музыку как конкурента. Всё смешалось в какой-то странный, мозаичный сон на границе яви, но среди этого хаоса было одно очень устойчивое чувство: она ещё не сказала своего главного, не спела свою главную песню. И пока это так, она не имеет права окончательно смириться.

Где-то далеко за окном, за трассой, за пределами города, которого она ещё не видела, может быть, уже зажигались огни того самого фестиваля, о котором она почти ничего не знала, кроме одного: когда-нибудь она туда доберётся. Пусть не знает как, пусть до смешного неправдоподобно, пусть даже через чей-то случайный телефон.

А пока – пусть мир спит. Она ещё успеет его разбудить.

Кристина какое-то время сидела совершенно неподвижно, всё ещё с гитарой на коленях, как будто боялась даже вдохнуть слишком резко, чтобы не спугнуть то хрупкое состояние, в котором наконец-то выровнялось что-то внутри, перестало стучать вразнобой, обрело форму и ритм. Комната, до этого казавшаяся тесной, сырой, забитой случайными вещами, вдруг стала напоминать декорацию, которую вот-вот сменят: облупленные обои, криво прибитая полка, старый стул с расшатанной спинкой – всё это как будто выцвело на глазах, ушло на второй план, уступив место только ей самой, её голосу и строкам, которые ещё недавно казались невозможными, а теперь лежали перед ней на листах в клетку, с торопливыми приписками на полях и зачёркнутыми вариантами.

Она медленно положила гитару на кровать, бережно, как кладут ребёнка, который наконец уснул после долгих капризов, и потянулась к старому телефону, на котором постоянно не хватало памяти, но который, несмотря на все удары судьбы, пока ещё работал.

Надо было записать – не текст, он уже был на бумаге, а именно голос, дыхание, ту самую дрожь в окончании фраз, которую потом невозможно восстановить, если она уходит.

Кристина включила диктофон, с привычным раздражением закрыла две-три всплывающие надписи о переполненной памяти, что-то стёрла наугад из старых записей – какие-то смазанные аудиофайлы из кафе, корявое «черновик_1», «черновик_2», – и запустила новую запись. Взяла гитару обратно, вдохнула глубоко, до боли в ребрах, и начала петь, стараясь не думать о том, как звучит её голос со стороны, не думать о том, что стены тонкие, что соседка за перегородкой вечно жалуется на «эти твои концерты ночью», а просто быть в этих словах, в этой ночи, в этом странном, почти болезненном ощущении ясности.

Первый куплет вышел неожиданно нежным, почти прозрачным, и она даже удивилась, как это в ней – уставшей, измученной, с побелевшими от холода пальцами – может рождаться такая светлая интонация. Потом, ближе к припеву, голос чуть охрип, добавился тот самый надлом, и Кристина почувствовала, как по спине пробегает волна – не мурашки, нет, а что-то большее, напоминающее тонкое, но очень ощутимое подтверждение: да, это правда, это твоё, это из тебя, а не из чужой песни.

– …и если завтра меня не станет, – тихо, почти шёпотом, но твёрдо, пропела она, – я всё равно бы выбрала дорогу, где нет гарантий, но где я – живая…

Она даже чуть перестала слышать собственный голос, как иногда бывает, когда читаешь вслух то, что когда-то написал в состоянии полуобморочного вдохновения, и теперь вроде бы знаешь каждое слово, но в то же время как будто слышишь их впервые, с удивлением: неужели это из меня, неужели я способна вот так сформулировать то, что так давно и путано вертелось внутри?

Когда последняя нота растянулась и почти растворилась в тишине, Кристина ещё несколько секунд сидела, не двигаясь, а затем медленно нажала на «стоп». Телефон коротко завибрировал, сохраняя запись, и показал что-то вроде «файл_27». Никакого пафоса: обычная цифра, обычное название, как будто это очередной неудачный черновик.

Она пролистала список вниз, нашла только что сделанный файл и включила его с начала.

Слушать себя было всегда тяжело: каждый лишний вздох казался ошибкой, каждый микроскопический фальшивый полутон – катастрофой. Первый куплет она, как обычно, пережила, стиснув зубы, уже собираясь выдать привычное «да что за хрипота» или «почему тут так пусто». Но на припеве, когда голос её чуть сорвался, потом выровнялся и всё-таки пошёл вперёд, она вдруг поймала то редкое ощущение, которое испытывала, слушая любимых артистов: не безупречность, не идеальность, а именно правду.

Она слушала себя, как слушают другого человека, и впервые за долгое время не хотела выключить запись на полуслове.

– Ну да, местами криво, – пробормотала она вслух, машинально выискивая недостатки, как делала всегда. – Тут громче, тут тише… но это же… это же я.

Она откинулась на спинку стула – тот жалобно скрипнул, угрожающе качнувшись, – и прикрыла глаза. Перед внутренним взором, как это иногда случалось в моменты сильного эмоционального напряжения, всплыло что-то вроде калейдоскопа: фрагменты детства, размытый силуэт отца, большого, тёплого, пахнущего табаком и машинным маслом, его руки, аккуратно настраивающие гитару; голос матери на кухне, приказывающий убавить звук; первая школьная линейка с песней под магнитофон; вечера в музыкальном кружке, где преподавательница – женщина с вечным пучком и усталыми глазами – говорила: «Ты чувствуй, а ноты мы потом подправим».

И ещё – тот редкий, почти забытый момент, когда отец, вернувшись поздно, подшофе, но почему-то необычайно мягкий, сел рядом и произнёс, глядя не на неё, а в стену:

– Пой, Крис. Если можешь – пой. Всё равно жить как-то надо, а если у тебя голос есть, то ты хоть внутри совсем не зачахнешь.

Тогда она не поняла, о чём он, и только спустя годы догадалась, что он говорил не столько о ней, сколько о себе – о том, что когда-то тоже имел мечту, но оставил её, сдал, как старую бутылку, в обмен на зарплату, стабильность и это самое придорожное кафе, которое сейчас вроде как спасало семью от голода, но при этом медленно убивало всех своим однообразием.

Телефон снова коротко пискнул – на этот раз пришло сообщение. Кристина лениво потянулась к экрану, ожидая увидеть, как это часто бывало поздно ночью, какой-нибудь рекламный спам или рассылку с акцией от местного магазина. Но сообщение оказалось от Зои.

«Ты не спишь, я знаю, – писала подруга, как всегда без знаков препинания там, где их требовала грамматика, но с какой-то собственной мелодикой фраз. – Луна в рыбе, ты там наверняка опять песни свои мучаешь. У меня сейчас такая карта на тебя выпала, что я серьёзно пугаюсь. Когда освобожусь, приеду и всё расскажу. А пока запомни: не соглашайся на первое, что тебе предложат. Ты у нас не “скидка 50%”, ты эксклюзив».

Кристина на автомате улыбнулась и тут же мысленно увидела Зою – в её характерной длинной кофте неопределённого цвета, с вечным блокнотом, испещрённым странными значками, числами и тезисами вроде «не забыть проверить транзит по Марсу». Их дружба всегда казалась окружающим чем-то странным: Зоя – со своим «астрологическим мозгом» и бесконечными раскладками дат, Кристина – с гитарой и постоянной попыткой объяснить Зое, что жизнь не может укладываться в таблички. Но, как это часто бывает с противоположностями, именно эта несхожесть и держала их рядом.

«Записала новую, – набрала Кристина, потом стёрла. – Кажется, получилось», – снова стёрла. В конце концов отправила короткое:

«Ты как узнала, что я не сплю?))»

Зоя ответила почти мгновенно, словно сидела с телефоном в руках и только ждала, когда Кристина выйдет на связь:

«Я ж астролог, а не просто так цифры считаю. И ещё – я тебя знаю. Когда тебе плохо, ты поёшь. Когда тебе хорошо, ты всё равно поёшь. Так что вариантов немного».

Кристина тяжело выдохнула, чувствуя, как этот простой обмен сообщениями возвращает её к реальности, к привычной динамике их бесконечных разговоров, где Зоя пыталась всерьёз объяснять влияние лунных узлов, а она в ответ иронизировала, но при этом тайком ловила себя на том, что вглядывается в эти числа, как в тайный код, который вдруг может объяснить, почему всё так сложно.

«Зой, – написала она после короткой паузы, – если я когда-нибудь всё же… выберусь отсюда, ты будешь первой, кого я вытащу в первый ряд на концерт. За все твои гороскопы».

«Не “если”, а “когда”, – мгновенно пришёл ответ. – И не забудь: я в первом ряду не потому, что ты меня вытащишь, а потому что у тебя в натальной карте так стоит. Сон иди уже, звезда».

Сон, конечно, не шёл. Несмотря на усталость, несмотря на тяжёлые веки и тупую ломоту в спине от постоянного стояния за стойкой и от подработки, которой она никому не признавалась, голова продолжала работать, перебирая сценарии будущего, один фантастичнее другого.

Вот она выходит на сцену, не такую вот, состоящую из криво сбитых досок и облезлой тканевой драпировки, а настоящую, большую, с профессиональным светом, с качественным звуком, и её голос – уже не тонет в разговорах посетителей, не сталкивается с чей-то грубой репликой «потише там», а вырастает, разливается над залом, и вдруг оказывается, что люди слушают, замолкают, что-то в их лицах меняется. Она почти чувствовала на коже тепло этих софитов, ощущала под ногами упругое дерево сцены, слышала где-то за спиной гулких, но поддерживающих музыкантов.

«Фестиваль», – мелькнуло в голове. То самое слово, которое она давно уже боялась произносить вслух, чтобы не показаться смешной. Конкурс, куда берут только «перспективных молодых артистов», со своими отборочными турами, продюсерами, жюри, с этим страшным и манящим понятием «шанс».

Она однажды видела трансляцию по интернету, в кафе у кого-то из завсегдатаев, который по счастливой случайности включил не футбол, а концерт. Кристина тогда замерла с мокрой тряпкой в руке, не в силах отвести взгляд от сцены, от девчонки примерно её возраста – в простом чёрном платье, с гитарой наперевес, с не слишком заметной внешностью, но с таким голосом, что даже Илья, ворвавшийся по какому-то поводу, остановился в дверях и сказал: «Вот эту я бы послушал ещё».

И в тот момент Кристина почувствовала что-то болезненно острое, похороненное глубоко в груди – смесь зависти, обиды и одновременно странной радости за совершенно незнакомого человека, который сумел вырваться туда, куда ей, кажется, дороги нет. Тогда она впервые сказала, почти шепотом, сидя поздно вечером на кухне напротив Зои:

– Представляешь, если бы… если бы когда-нибудь я смогла туда. На этот фестиваль. Со своей песней. Не с каверами, не с чужими текстами, а со своим.

Зоя тогда, не отрываясь от блокнота с какими-то кривыми кругами и линиями, только пожала плечами:

– Ну, если ты не перестанешь ныть и начнёшь хоть иногда верить в себя хотя бы так же, как веришь в то, что будильник прозвенит, – то почему нет.

С тех пор эта мысль ходила за Кристиной, как тень, то исчезая, то неожиданно выныривая в самый неподходящий момент – когда она мыла пол, когда несла тарелки, когда слушала очередную пьяную истерику кого-то из посетителей. И каждое утро, когда нужно было вставать и идти на работу, она упрятывала эту мысль поглубже, в самый дальний угол сознания, чтобы не было так больно от контраста.

Сейчас, сидя поздней ночью в маленькой, захламлённой комнате, с гитарой у ног и телефоном, в недрах которого лежала только что записанная песня, Кристина вдруг поняла, что больше не может относиться к этой мечте как к фантазии из параллельной жизни, которая вроде как и существует в воображении, но не имеет никакого отношения к реальности.

Её вдруг пугающе ясно накрыло ощущение: либо она продолжит петь здесь, на этой микросцене, под жужжание старого холодильника и под тяжёлое дыхание уставших водителей, и тогда так и состарится, не узнавая, могла ли иначе; либо… либо придётся рано или поздно сделать что-то, что выведет её за пределы привычного круга.

Мысль о том, что для этого «чего-то» у неё нет ни связей, ни денег, ни правильного «стартового окружения», разумеется, тут же всплыла, как огромный чёрный поплавок, но странным образом уже не казалась непробиваемой стеной. В конце концов, хотя бы песня теперь была. У неё была эта запись. Её голос, её текст, её правда – в чистом, хоть и не идеальном виде.

– Я всё равно буду петь, – тихо, но отчётливо произнесла она в пустоту, будто давая клятву не кому-то внешнему, а самой себе. – Где бы я ни была. Хоть здесь, хоть там. Я всё равно буду петь.

Она снова взяла телефон, долго смотрела на экран, потом нажала кнопку «отправить» и, поколебавшись, выбрала единственный контакт, который мог выдержать её ночное вдохновение – Зоя.

«Смотри, – написала она коротко, прикрепив аудиофайл. – Это, кажется, и есть та песня, из-за которой я когда-нибудь свалю с этой трассы».

Пальцы слегка дрогнули, когда сообщение улетело. Сердце толкнулось в грудную клетку так резко, будто она не файл отправила, а перепрыгнула через какую-то невидимую линию, разделявшую прежнюю, терпеливую себя от той, которая всё-таки рискнула.

Ответ пришёл почти сразу, хотя прошло уже больше трёх часов ночи.

«Слушаю, – сначала высветилось. Потом, спустя несколько минут ожидания, телефон завибрировал снова. – У тебя там в припеве чистый Юпитер по пятому дому. Перевожу: это очень, очень хорошая песня. Мы из неё ещё что-то сделаем, обещаю. А теперь спи. Завтра опять будешь весь мир кормить жареной картошкой».

Кристина улыбнулась так широко, что даже щёки заболели – непривычно. Она отложила телефон, аккуратно сняла с себя гитару, поставила её рядом, словно хотела, чтобы инструмент тоже отдыхал, и легла, не раздеваясь до конца, завернувшись в старое одеяло, которое пахло чем-то детским – возможно, стиральным порошком из прошлого, когда она ещё верила, что взрослые всё знают и всё могут.

Тьма в комнате была не такой густой, как раньше. Где-то сквозь щели жалюзи пробивался тусклый, но всё же живой уличный свет. Шум от трассы, который днём раздражал и давил, сейчас казался ровным, почти успокаивающим фоном.

Перед тем как провалиться в сон, Кристина успела подумать только одно: если когда-нибудь кто-то спросит её, в какой именно момент всё началось, она, возможно, вспомнит не тот условный день, когда получит письмо из Москвы, не первый выход на большую сцену, а именно эту ночь – захламлённую комнату, старый телефон, трепещущую от волнения душу и фразу, которая прозвучала в тишине так, будто её произнёс кто-то очень старый и очень мудрый внутри неё:

«Я всё равно буду петь».

С этой мыслью она заснула – глубоко, неожиданно спокойно, будто где-то внутри сложился недостающий кусок пазла, и мир, хоть и остался серым и неказистым, стал чуть-чуть менее враждебным.

Глава 4. Гороскоп на выезде

Утро пришло не столько по часам, сколько по привычке: серый свет, просачивающийся сквозь не до конца задернутые занавески, запах вчерашнего табака в коридоре и слабый гул машин с трассы, который не прерывался никогда, ни днём, ни ночью. Кристина проснулась не от будильника – от странного, вязкого ощущения, будто всю её внутреннюю ночь кто-то ходил по комнате, переставлял вещи местами, а теперь исчез, оставив воздух ещё чуть тёплым.

Она лежала какое-то время неподвижно, уставившись в потолок, где от влаги и времени расцвели несимметричные тёмные пятна, похожие на материки на карте, которую никто уже давно не сверяет с реальностью. Внутри было то самое редкое, хрупкое состояние после дня, когда случилось что-то… другое. Нельзя было назвать это событием, перевернувшим жизнь, – слишком скромно, слишком буднично, – но всё же в памяти упорно всплывал взгляд того дальнобойщика, его внимательное молчание, когда она пела, и то, как он бережно держал в руке телефон, записывая её голос, словно боялся расплескать.

«Сыну покажу… пусть послушает».

Фраза застряла где-то между сердцем и горлом, не давая нормально выдохнуть. Дело было не в сыне и даже не в самой записи – люди иногда снимали её на видео, выкладывали в свои короткие истории, забывали через день. Но в этот раз было другое: в его взгляде не было снисхождения, жалости, деревенского умиления «ну, талантливая девчонка», – было уважение, словно он увидел в ней не девчонку с гитарой у жирной стойки, а человека, который вправе стоять на сцене и претендовать на внимание мира.

Кристина перевернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку, хотя в комнате было совсем не холодно. Не хотелось вставать. Не хотелось снова влезать в ту же одежду, слушать те же разговоры, выслушивать те же шутки про «певицу на подтанцовке». Но жизнь в этом городе никогда не интересовалась её желаниями – она просто шла, как бетонный конвейер, под который либо успеваешь подстроиться, либо тебя аккуратно, без лишнего драматизма, выносит на обочину.

На тумбочке лежал телефон, старенький, с треснувшим уголком экрана. На чёрном стекле мигало одно уведомление – от Ильи.

«Ты вчера нормально до дома доехала?»

Сообщение было отправлено поздно ночью. Она его не открыла. И сейчас открывать не стала. Просто заблокировала экран и, вздохнув, села, спустив ноги на холодный линолеум, который вечно скручивался у стены волнами, как застывшее море.

Она уже знала, как пройдёт это утро: душ, который надо ловить до того, как соседка по комнате займёт ванную на сорок минут; быстрый чай с чёрствым хлебом; проверка кошелька и мысленная арифметика – хватит ли на проезд, на сигареты для начальника, на кофе, если совсем накроет.

Но в этом дне было кое-что, что слегка выбивалось из привычного сценария: сегодня обещала приехать Зоя.

В их дружбе было что-то почти нелепое, если смотреть на неё со стороны: Зоя – яркая, шумная, с вечно выкрашенными ногтями и татями блокнотов, исписанных непонятными значками, датами и циклами, – давно могла уехать из этого города, как и многие, кто казался слишком живым для таких мест. Но она оставалась – то ли по убеждению, что «каждому месту нужны свои ведьмы, иначе люди совсем с ума сойдут», то ли потому, что сама боялась признаться себе, насколько привязана кпривычному кругу улиц, лиц и историй.

Она никогда не называла себя ведьмой всерьёз – наоборот, всегда подчеркивала, что её астрология и нумерология – это про психологию, про закономерности, про статистику. При этом с абсолютной серьёзностью могла в три утра написать Кристине: «Ты сейчас думаешь, что всё потеряно, но у тебя Луна в Рыбах, а это значит, что через три дня ты снова поверишь в себя. Держись до воскресенья». И, что особенно раздражало и одновременно успокаивало, в большинстве случаев так и выходило.

Кристина давно перестала пытаться рационально объяснять, почему советы Зои иногда попадали в самую точку, а иногда промахивались на полквартала. Она просто приняла её как факт: как прогноз погоды, который не обещает стопроцентной точности, но всё равно помогает взять с собой зонт.

Сегодня Зоя должна была приехать в кафе «на трассе», как она сама это называла – «в твой персональный филиал ада». Формально – просто проведать подругу, фактически – «посмотреть на карту местности», как она шутливо выражалась, имея в виду не географическую, а жизненную: поговорить, посмотреть на людей вокруг, ощутить воздух.

И ещё… Кристина чувствовала, хотя Зоя этого прямо не говорила, что подруга собирается устроить ей небольшой разбор её «звёзд» на месте. Не в формате длинной консультации с таблицами, а как она любила – на ходу, между поданными заказами, между песнями, глядя не только в космограмму на телефоне, но и в глаза Кристины, которые, по её убеждению, показывали не хуже любых аспектов, куда человек идёт и почему до сих пор не дошёл.

На кухне пахло яичницей и подгоревшими котлетами. Кристина поставила чайник, включила телефон и всё-таки открыла чат с Ильёй. Под уведомлением о его вчерашнем сообщении уже висели новые:

«Молчи, да? Ну молчи»

«Я вчера за тебя перед шефом вписался, если что»

«Ты вообще понимаешь, что без меня тебя бы уже давно попросили из кафе?»

Она медленно пролистала вверх. Вся переписка представляла собой странный микс из заботы, контроля, ревности и попыток шутить, которые заканчивались сносом темы в очередной упрёк. И самое неприятное было в том, что между этих линий все ещё угадывалось тело старой привязанности, той самой, от которой трудно оторваться, даже когда понимаешь, что она растёт уже не любовью, а привычкой.

«Доброе утро. Доехала. Всё нормально. Спасибо», – написала она наконец, помедлив на каждом слове, будто сдавая кровь на анализ.

Чуть подумав, дописала: «Сегодня Зоя приедет. Если что – вечером можем поговорить».

Ей хотелось, чтобы в этих словах звучала нейтральность, но внутри всё равно шевельнулось знакомое чувство – как если бы она заранее уступила, ещё до того, как начался спор.

Ответ не заставил себя ждать:

«Зоя опять со своими звёздами? Лучше бы работой занялась. Ладно, поговорим».

Кристина спрятала телефон в карман, чувствуя, как раздражение, слегка разбуженное этой фразой, поднимается откуда-то из живота. Но спорить по переписке не хотелось – долго, бессмысленно, к тому же, после смены ей всё равно так или иначе предстояло встретиться с Ильёй. В маленьком городе не бывает настоящей дистанции: здесь невозможно исчезнуть, не попрощавшись, – тебя всё равно увидят в магазине, на остановке, узнают по голосу, по походке, по гитарному чехлу за плечами.

До кафе она дошла пешком. Можно было бы доехать на маршрутке, но идти хотелось – сама дорога иногда становилась единственным временем, когда мысли выстраивались не в беспорядочную очередь, а в какой-никакой, но сюжет.

Трасса начиналась почти сразу за последними пятиэтажками. Асфальт был в выбоинах, но привычные повороты и кочки её уже не замечали – ноги сами знали, где притормозить, а где можно позволить себе ускориться. Машины сновали туда-сюда, как стрелки на странных циферблатах, каждый водитель был чьим-то мужем, сыном, братом, чьей-то усталой надеждой на заработок. Иногда Кристине казалось, что если бы можно было просто сесть в первую попавшуюся фуру и уехать – в любой город, где она ещё ни разу не пела, – жизнь вдруг расширилась бы до размеров карты, а не ограничивалась этой полоской асфальта между домом и кафе.

Вдалеке показалась надпись, знакомая до боли: облупленная вывеска с названием, которое когда-то, видимо, должно было звучать уютно – «Оазис». Сейчас она выглядела как саркастическая шутка: оазис на фоне серой пыли, засохших кустов и ряда машин, припаркованных хаотично.

Она остановилась на минуту, оглядела это своё утреннее «место силы» и подумала, что, возможно, она слишком долго убеждала себя, будто такие промежуточные точки – это временно. Иногда «временно» растягивается на годы, становясь почти комфортным.

– Ну что, певица, в бой? – пробормотала она себе под нос, взяла ручку двери и, глубоко вдохнув смесь запахов жареного, бензина и табака, вошла внутрь.

Внутри всё было так же, как вчера, позавчера, месяц назад: те же потёртые стулья, та же липкая стойка, тот же телевизор на стене, где без конца крутили музыкальные клипы, парадоксальным образом глушившие живую музыку, которая звучала вживую в двух шагах.

– Кристин, ты вовремя, – крикнул из-за стойки Сергеич, хозяин. – Сегодня народ с утра попёр. Подвигай свои колонки, только чтобы мне проход не заграждали.

Он был из тех мужчин, которые всю жизнь говорят так, будто находятся немного в состоянии обороны, но при этом искренне признают, что без некоторых людей им было бы странно. Кристина в этом кафе была не просто «девочкой с гитарой», но она сама себе редко позволяла это признавать.

– Зоя к обеду подъедет, – сказала она между делом, подходя к сцене, которая на самом деле представляла собой просто подиум из двух сколоченных палет под ковролином. – Ты не против, если она тут посидит немного?

– Это которая «по звёздам»? – Сергеич хмыкнул. – Только чтоб мне без вот этого… как его… – он изобразил руками нечто неопределённое. – Людей не пугать. У меня и так выручка ниже плинтуса.

– Не пугать, – усмехнулась Кристина. – Она у нас культурная. Бумажки, цифры, можно сказать, научный подход.

Сергеич махнул рукой, в его жесте читалось: «Лишь бы не мешали».

Кристина поднялась на «сцену», настроила микрофон, проверила гитару. Сегодня она должна была петь не только вечером – с утра уже был заказ: местный предприниматель заезжал с партнёрами и попросил «живую музыку, но чтобы не очень мешала разговаривать». Она давно научилась быть фоном – ровным, негромким, создающим атмосферу, но не претендующим на центр внимания. И в этом, как она однажды с горькой иронией заметила, была своя школа: если ты умеешь играть так, чтобы люди, не слушая, всё равно чувствовали, что им лучше с твоей музыкой, чем без неё, – значит, когда-нибудь кто-то всё-таки услышит.

Первый час пролетел незаметно. Она пела на автомате – полузнакомые, полусобственные песни, иногда вставляя свои строки в чужие мотивы, как будто примеряя их на себя. Люди приходили и уходили, кто-то кивал ей при выходе, кто-то оставлял пятирублёвую монету в старой коробке от чая, стоящей у подножия сцены.

И только когда часы на стене показали почти полдень, дверь распахнулась, и в кафе вошла Зоя – как маленькое цветное пятно, ворвавшееся в уютную, но всё же унылую серо-коричневую гамму.

Она была в длинном ярко-синем пальто, которое не подходило ни к погоде, ни к пейзажу, но категорически подходило к ней самой. На шее висел массивный шарф, на голове – шапка с помпоном, от которой Зоя наверняка отказалась бы десять лет назад, но теперь носила с тем же вызовом, с каким когда-то красила волосы в ядовито-бордовый. В руках – огромная сумка, при виде которой у Кристины всегда возникал вопрос, не возит ли она там помимо ноутбука ещё пару планет.

Зоя огляделась, быстро оценила обстановку, заметила её на сцене и, не утруждая себя условностями, махнула рукой так, как будто они встретились где-то на площади, а не в забитом полуденным шумом кафе.

Кристина наигрывала куплет, но всё равно не смогла сдержать улыбки.

– Сейчас перерыв сделаю, – прошептала она в микрофон, заканчивая песню, хотя по графику могла бы петь ещё минут двадцать.

– Вот она, звезда локального масштаба, – громко и совершенно не стесняясь, сказала Зоя, когда Кристина спустилась со сцены. – Если бы я не знала, что ты живёшь в коммуналке и питаешься пакетиками, я бы подумала, что ты уже как минимум в шорт-листе на какую-нибудь премию.

– Лучшая певица среди тех, кто жарит картошку, – хмыкнула Кристина. – Заказ дня.

Зоя фыркнула, но глаза её смягчились. Она всегда смотрела на Кристину с каким-то смешением нежности и тревоги, как будто понимала немного больше, чем та была готова себе признаться.

– Давай так, – сказала она, походя снимая пальто и кидая его на спинку стула, будто здесь была дома. – Сначала ты показываешь мне своё рабочее место, рассказываешь, кто этот мрачный тип у стойки, который смотрит на меня, как на потенциальную угрозу выручке, а потом я показываю тебе, почему ближайшие три месяца у тебя – самая мощная точка разворота за последние годы.

– Ты обещала просто приехать, выпить кофе и посплетничать, – напомнила Кристина, хотя внутри у неё уже зашевелилось любопытство.

– Я всегда так обещаю, – невозмутимо парировала Зоя. – Но ты же знаешь: если у тебя Солнце в огненном знаке, обязана периодически устраивать революции. Хоть в масштабах собственного кафе.

Они засмеялись, и от этого смеха, казалось, даже воздух стал чуть теплее, а свет из окон – мягче.

Кристина провела Зою к свободному столику у окна, где сквозь стекло был виден кусочек трассы и серые облака, неспешно ползущие по небу, – идеальный фон для разговоров о судьбе.

– Ну что, хозяйка звёзд, – сказала она, ставя перед подругой чашку кофе, который почему-то всегда получался вкуснее, когда она делала его сама, – давай. Только учти: я сегодня в настроении верить только хорошему.

Зоя достала из сумки толстый блокнот, планшет, наушники, какие-то распечатки – казалось, сейчас она разложит не просто бумаги, а небольшую научную станцию прямо на этом облезлом столике.

– Ты будешь верить не хорошему, а правде, – серьёзно ответила она, неожиданно сменив шутливый тон на почти деловой. – А правда иногда пугает. Но она всегда лучше иллюзий, особенно тех, которые ты тут выращиваешь между песнями и сковородками.

Кристина слегка поморщилась, но спорить не стала. В глубине души она знала: если Зоя уже так говорит, значит, сегодня разговор будет не про то, кто ей подходит по знаку, а про то, почему она до сих пор живёт как временный работник собственной жизни.

И где-то в этот момент, между ещё одним глотком горячего кофе и шорохом бумаг, которые Зоя раскладывала, словно карты, Кристина почувствовала лёгкое предчувствие – то самое, когда мир будто замирает перед тем, как сделать шаг, от которого зависит, в какую сторону покатится дальнейшая история.

Она ещё не знала, что разговор, который они сейчас начнут в этом прокуренном «оазисе», станет первой внятной точкой отсчёта к той самой дороге в Москву, о которой она мечтала, даже когда боялась произнести это вслух.

Но звёзды, если верить Зое, уже знали.

Кристина никогда не любила, когда на неё слишком пристально смотрят: от такого взгляда она начинала чувствовать себя будто голой, даже если была в трёх свитерах и с капюшоном. А Зоя, в отличие от большинства людей в её жизни, умела смотреть так, будто не просто видела её лицо, а проверяла, не прикинулась ли она случайно кем-то ещё, и не спрятала ли за привычной улыбкой что-то важное, о чём молчит даже сама с собой.

– Так, – Зоя щёлкнула по экрану телефона, как по гонгу, и подвинула к себе лежащий на столе блокнот с мягкой обложкой, давно потерявшей былой цвет. – Дата, время, место знаем. Сейчас ещё раз всё проверю, чтобы не сказать тебе лишнего и потом не слушать твои «ты мне опять обещала золотые горы».

– Я не говорила «обещала»… – Кристина машинально возразила, хотя это действительно было похоже на них: она жмётся к реальности, как к холодной батарее, Зоя тянет её за рукав к небу. – Я говорила «наобещала».

– Ага, потому что ты привыкла, что если что-то звучит слишком хорошо, значит, этого не будет. – Зоя бросила на неё быстрый, почти профессиональный взгляд. – Но вселенная, знаешь, не обязана всё время быть сволочью. Иногда она просто ленивая.

Кристина фыркнула, но улыбнулась, хотя и старалась сделать вид, что вообще-то вовсе не шутки пришла слушать.

На минуту в кафе стало на удивление тихо: один столик освободился, второй ещё не заняли, дальнобойщика, который записывал её песню, утащила дорога, дверь закрылась за ним с тяжёлым вздохом, и этот короткий промежуток тишины показался Кристине почти нереальным – как будто кто-то нажал на паузу в шумной, заезженной кассете её жизни.

– Смотри, – Зоя развернула к ней блокнот.

На первой странице были криво начерченные круги, стрелки, какие-то символы, цифры, которые напоминали шифр из старых фильмов про шпионов. В этом всём был какой-то детский, но притягательный хаос. Вторая страница выглядела уже более упорядоченной: там шёл список домов с пометками, планеты с подчёркнутыми названиями, стрелки к полям «работа», «отношения», «талант».

– Если честно, – Кристина наклонилась, будто хотела всмотреться в рисунки и вдруг всё понять, – каждый раз, когда ты мне это показываешь, я понимаю, что ни черта не понимаю.

– И не надо, – великодушно махнула рукой Зоя. – Для этого есть я, сертифицированный расшифровщик звёздного бардака. Ты не обязана знать, почему у тебя Сатурн в десятом доме, достаточно знать, что он заставит тебя пахать, а если ты не будешь – получишь по шапке. Вот, собственно, вся философия.

Кристина усмехнулась, но внутри что-то стянулось. Слово «пахать» было для неё болезненно знакомым: она и так уже много лет чувствовала, что работает до изнеможения, только результатом этой работы почему-то становился не свет в конце тоннеля, а просто новая лестница вниз.

– Так, – Зоя постучала ручкой по странице. – Давай начнём с главного. Ты же хочешь про музыку, а не про то, выйдешь ли ты замуж за Илью и сколько у вас будет детей?

Кристина дёрнулась, словно её укололи.

– Н-нет, – она опустила взгляд на свои ладони, вцепившиеся в кружку с остывшим кофе. – Про Илью… потом как-нибудь.

Зоя чуть приподняла бровь, по-деловому, как врач, который слышит знакомый диагноз, но не спешит озвучивать его вслух.

– Как скажешь. – Она перевела взгляд обратно на блокнот. – Значит, слушаем передачу «Твоя жизнь и сцена».

Она говорила легко, но голос её стал серьёзнее, глубже, будто под шутливой оболочкой наконец проявлялось что-то настоящее. Кристина чуть подалась вперёд, и в этот момент разом стали чуть более отчётливыми все мелочи вокруг: как в чашке у соседнего стола плавает чайный пакетик, как мимо окна медленно тащится грузовик с логотипом неизвестной компании, как в углу сонно мигает телевизор с бесконечными новостями. Всё это вдруг показалось ей фоном, не главным – главное происходило сейчас здесь, на этом облупленном столе, между карандашных стрелок и чернильных клякс.

– Смотри, – Зоя провела ручкой по одному из кругов. – Вот твой гороскоп. Момент рождения – это как фотография неба, ладно? Зафиксируем, что в эту секунду ты получила набор… ну, скажем так, задач. Не подарков – задач.

– То есть подарков не будет? – Кристина попыталась улыбнуться, но вышло вяло.

– Подарки будут, – Зоя чуть улыбнулась краем губ. – Просто они у тебя, к сожалению, идут по системе «сначала квест, потом шкатулка». У других бывает по-другому, но не у нас.

Это «у нас» прозвучало неожиданно тепло, как будто Зоя не просто читала её карту, а признавалась: да, у меня самой всё через одно место, но я научилась здесь ориентироваться, и тебя проведу.

– У тебя довольно сильный десятый дом, – продолжила Зоя, деловито перелистывая страницу. – Это про публичность, про то, как ты проявляешься в мире, про профессиональную реализацию. И самое интересное – что этот дом связан у тебя с Венерой и Нептуном.

Она подняла взгляд.

– Перевожу с небесного языка: ты не для того родилась, чтобы всю жизнь жарить котлеты в придорожном кафе, Крис. У тебя всё завязано на творчестве и на том, чтобы тебя видели. Не только слышали случайно, как сейчас, когда ты поёшь для людей, думающих о борще и дороге, но чтобы тебя именно видели.

Кристина стиснула зубы от внезапной волны странного, щемящего облегчения. Слова Зои, как бы иронично ни были поданы, попадали в те места, о которых она обычно молчала даже с собой. Да, она мечтала о сцене, о фестивале, о хорошем звуке, о свете, выхватывающем её из темноты. Но в её мире это казалось чем-то из чужой жизни, как фотографии из глянцевых журналов, которые перелистываешь в очереди и тут же забываешь.

– Ты сейчас скажешь: «у всех так», – Зоя закатила глаза, опережая её мысли. – Что все в глубине души «созданы для большего». Но не у всех это простроено вот так жёстко. Ты – лев с сильной Венерой, дитя, – она слегка театрально подмигнула, – а это, прости, не про жизнь «между плитой и кассой».

– Не смеши, – Кристина передёрнула плечами, но щёки её заметно вспыхнули. – Лев, ага. Львица в дешёвом фартуке.

– Фартуки меняются, – отрезала Зоя. – А вот твой талант, если ты его будешь продолжать прятать под слоем жира и копоти, начнёт кусать тебя изнутри. И это куда больнее, чем всё, что может придумать Илья.

Имя Ильи прозвучало как щелчок. Словно кто-то резко открыл окно, и в комнату ворвался ледяной воздух. Кристина автоматически скосила глаза в сторону стойки – Илья всё ещё был там. Он сидел, уткнувшись в телефон, но плечи его были напряжены, а челюсть – сжата. Она знала этот профиль и этот подбородок, прикушенный изнутри: это был его способ молчать, когда он злится.

– Тише, – шепнула она. – Он услышит.

– И что? – Зоя пожала плечами, не оборачиваясь. – Скажет, что я ненормальная и набиваю тебе голову ерундой? Да он и так так думает. Разница только в том, примешь ли ты его мнение за единственно верное.

Кристина опустила глаза.

Ей вспомнился вечер, когда она впервые согласилась петь в этом кафе – просто за возможность попробовать себя «на публике». Тогда ей казалось, что это временно, что она задержится на пару месяцев, попоёт, коротко подзаработает, а потом… Потом-то и начнётся та самая большая жизнь, в которой всё сложится по-другому. Только «потом» растянулось на годы, а вместо большой жизни образовалась крошечная, аккуратно вписанная между сменами, скандалами Ильи и бесконечными поездками в маршрутке.

– Ладно, – мягко сказала Зоя, словно почувствовав, что нужно сменить угол атаки. – Смотри дальше.

Она снова постучала по листу.

– В ближайшее время у тебя начинается важный транзит по этому самому десятому дому. Не буду грузить терминами, но смысл такой: жизнь будет настойчиво толкать тебя в сторону проявления. В сторону сцены. В сторону города, который больше этого села.

– Это может означать, что меня просто уволят? – хмуро уточнила Кристина. – Тоже как бы толчок, если подумать.

– Уволить – могут, но ты для этого ничего особенного делать не будешь, я тебя знаю. – Зоя задумчиво прикусила ручку. – А тут речь именно про движение. Про дорогу. Про решение, за которое придётся отвечать.

Она подняла глаза уже почти торжественно:

– Три месяца. У тебя примерно три месяца, когда всё, что ты сделаешь в сторону своей музыки, отзовётся гораздо сильнее, чем обычно.

Слова повисли в воздухе, как выстрел не прогремевший, но уже отзывающийся эхом.

Кристина почувствовала, как внутри у неё поднялся привычный протест – тот самый, который всегда просыпался, когда ей обещали что-то хорошее. Ей хотелось сказать: «да ну тебя, Зой, ты это уже сто раз говорила»; хотелось закрыться сарказмом, перечислить все свои провалы, подъёмы, которые заканчивались ещё более глубокими падениями. Хотелось вспомнить, как Зоя уже однажды «видела по карте», что у Кристины будет «большой шанс», а шанс этот закончился тем, что её просто взяли на подработку в супермаркет вместо основного места.

– Ты сейчас опять думаешь про тот супермаркет, – спокойно сказала Зоя, будто читая её мысли. – Тогда был не транзит по десятому, а по второму дому. Это про деньги, а не про сцену, не путай. Вот поэтому у тебя и жизнь такая: в голове всё намешано, за хвост не ухватишь.

– Ненавижу, когда ты попадаешь, – пробормотала Кристина, снова беря кружку, только чтобы занять руки.

– А я обожаю, – парировала Зоя. – Это, в общем-то, моя работа – попадать. Смотри, – она подалась вперёд, – я не говорю, что через три месяца ты станешь звездой и будешь выступать в «Олимпийском», которого уже нет. Я говорю, что в это время у тебя будут появляться возможности. И от того, возьмёшь ли ты их за горло или спрячешься в очередную смену, будет зависеть… ну, очень многое.

Кристина смотрела на блокнот так, как будто перед ней лежала не карта звёзд, а договор, написанный мелким шрифтом.

– Допустим, – медленно произнесла она, – я тебе верю. Ну вот, на минуту. И что я должна сделать? Выложить песни в интернет? Поехать в Москву? Уволиться к чёртовой матери? Сказать Илье, что он мне не муж и вообще не начальник?

– А ты уже знаешь, что нужно сделать, – Зоя произнесла это удивительно спокойно. – Просто не признаёшься себе в этом. Я сейчас не буду тебе давать конкретные указания, не потому что не знаю, а потому что у тебя и так избыток людей, которые говорят, как тебе жить. Моя задача – подсветить момент, показать, что это не просто очередная зима, которую нужно пережить, а точка, когда можно повернуть.

Она помолчала, глядя на неё долгим, внимательным взглядом, от которого Кристина захотела то ли встать и уйти, то ли, наоборот, остаться и наконец выговориться.

– И да, – добавила Зоя чуть мягче. – Я же не только на небо смотрю. Я ещё и на тебя. Ты сама устала жить так, как сейчас живёшь. Это видно по тому, как ты поёшь. Раньше в твоём голосе была чистая тоска, сейчас – злость. И это, поверь, уже шаг вперёд.

– Прекрасно, – иронично отозвалась Кристина. – Эволюция: от тоски к злости.

– Дальше будет сила, – спокойно ответила Зоя. – Если ты не свернёшь.

Где-то у двери громко хлопнули – вошла новая компания: двое молодых парней, шапки в руках, телефоны наперевес. Шум вернулся, запах жареного мяса вновь стал резче, а их маленький островок из блокнота и цифр вдруг показался Кристине хрупким, как мыльный пузырь, который сейчас лопнет от первого же громкого смеха за соседним столом.

– Ладно, – выдохнула она. – Допустим, я подумаю.

– Ты не только подумаешь, – Зоя закрыла блокнот с мягким, но отчётливым шлепком. – Ты ещё и кое-что сделаешь. Но это – ближе к финалу разговора. Мне нужно досмотреть одну вещь.

Она снова взглянула в телефон, листая таблицы, вводя какие-то данные, потом остановилась, прищурилась и, словно не поверив глазам, вернулась к блокноту, сверяя записи.

Кристина почувствовала, как в животе нехорошо потянуло: она всей душой не любила вот эти моменты, когда Зоя вдруг становилась очень серьёзной и начинала перепроверять. Казалось, что сейчас она скажет что-то такое, после чего назад уже не откатишься.

– Что там? – выдохнула Кристина, ненавидя себя за то, что придаёт этому такое значение.

– Сейчас, – Зоя ещё раз всё внимательно просмотрела, обвела ручкой какой-то странный угол, приписала на полях дату. – Мне нужно сформулировать так, чтобы ты не сделала из этого либо икону, либо страшилку.

Она подняла глаза: в них не было мистического фанатизма, который Кристина иногда видела у других её знакомых, увлекающихся эзотерикой, – был живой, умный интерес и лёгкая тревога.

– Давай так, – медленно начала она. – В ближайшее время в твоей жизни сильно активизируется тема дороги и людей издалека. Это не про туристов в кафе, это что-то другое. Появится человек, который…

Она осеклась, прикусив губу, будто вовремя остановила слишком прямую формулировку.

– Который что? – Кристина наклонилась ближе, забыв даже о том, что Илья всё ещё там, за стойкой.

– Который станет… проводником, – наконец сказала Зоя. – Не в смысле «он тебя куда-то потащит за руку», а в том, что через него к тебе придёт возможность, связанная с тем, о чём ты мечтаешь.

Она выдержала паузу, давая словам осесть, и добавила чуть мягче:

– Но от того, как ты к этому отнесёшься, будет зависеть, не превратится ли эта возможность в очередную историю «я могла, но испугалась».

Кристина хотела что-то ответить – съязвить, отмахнуться, сказать, что всё это похоже на смутные предсказания из дешёвых телепередач, – но не смогла. Слова застряли где-то в горле, потому что в глубине души она уже давно жила с ощущением, что «могла, но испугалась» – это её жизненный девиз.

И от одной мысли, что кто-то там, наверху, или где там расположена эта странная, непонятная Зое и ей системе координат, готовит ещё одну развилку, становилось тошно и страшно одновременно.

За стойкой резко грянул смех – Илья о чём-то громко пошутил с барменом, нарочито не глядя в их сторону, но Кристина чувствовала, как его обида ходит вокруг них, как невидимый зверь, выжидающий удобного момента.

– Ладно, – Зоя убрала блокнот в сумку, как будто тщательно запаковала всё сказанное. – Я ещё кое-что тебе скажу, но не здесь и не сейчас.

Она бросила быстрый взгляд в сторону стойки и многозначительно поджала губы.

– Не хочу, чтобы твой ревнивый товарищ потом выписывал мне проклятия в личку.

– Он не такой, – по привычке попыталась возразить Кристина и тут же осеклась: сама не поверила в собственные слова.

– Конечно, – спокойно согласилась Зоя. – Он «не такой». Просто вечно злой, вечно недовольный и вечно считающий, что за тобой нужно приглядывать, как за ребёнком. Но мы же не будем спорить по мелочам, правда?

Она встала, снимая с рядом стоящего стула пальто, и, наклонившись к Кристине, тихо добавила:

– Я ещё не всё сказала про эти три месяца. Договорим, когда он не будет смотреть так, будто я тебя в секту вербую.

Кристина подняла глаза и поймала тяжёлый, цепкий взгляд Ильи, который действительно был направлен на них. Он пытался скрыть это, делая вид, что просто осматривает зал, но она-то знала эти тёмные, чуть прищуренные глаза слишком хорошо, чтобы не отличить обычное любопытство от растущей злости.

– Позвони мне вечером, ладно? – сказала Зоя уже почти у двери. – Или я сама тебе напишу. И, Крис…

Она чуть улыбнулась, без привычного артистизма, по-дружески, почти по-сестрински.

– Не бойся смотреть дальше, чем до следующей смены. Ты сильно себе уступаешь.

И ушла, оставив после себя запах зимнего воздуха и чего-то цветочного, лёгкого, больше подходящего к весне, чем к этому вечеру, вязкому от копоти и уставших голосов.

Кристина ещё несколько секунд смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась, отрезав последний кусочек свежести, принесённый с улицы. В груди у неё было странное чувство: словно кто-то поставил внутри неё аккуратную закладку, тонкую полоску бумаги между страницами, на которых было написано: «это важно, сюда надо будет вернуться».

Она машинально повернулась к сцене – очередной блок песен ждал своего часа, да и хозяин кафе уже косился в её сторону, напоминая, что платит он всё-таки не за философские беседы, а за музыку.

И где-то на самом краю сознания, под шум тарелок, под глухие удары ножей о разделочные доски, под невнятный гул голосов, медленно, осторожно начинала формироваться мысль, от которой ей становилось одновременно холодно и немного… легко.

Мысль о том, что если у неё действительно есть эти самые три месяца, о которых говорит Зоя, то, возможно, хуже, чем сейчас, уже не станет.

А значит, можно хотя бы раз попробовать сделать не так, как всегда.

Кристина проводила пальцами по исписанным от руки строчкам в блокноте так, будто гладила кого-то живого, упрямо не желающего просыпаться, – и, наверное, в этом было что-то почти болезненно интимное, потому что Зоя смотрела на неё с тем вниманием, с каким обычно влюблённые смотрят друг на друга в фильмах, где всё кончается хорошо. Только здесь фильма не было, и хорошо ничем не заканчивалось – смены в кафе шли одна за другой, строки песен множились, а жизнь стояла на месте, как ржавая цистерна за забором.

– Ты же понимаешь, – Зоя пододвинула к себе блокнот, – что вот это, – она легонько постучала ногтем по строчке, где неуверенным, чуть наклонённым почерком было выведено: «Если завтра меня не станет», – не просто слова?

– Что это тогда? – устало улыбнулась Кристина, опуская плечи. – Привет из мира депрессии? Ещё один повод сказать психотерапевту, которого у меня нет, что мне срочно надо в отпуск?

Зоя фыркнула, но глаза у неё оставались серьёзными.

– Это формула. Вход в период трансформации, если хочешь. Ты всё время пишешь о дороге, о том, что тебя как будто нет, о том, что ты стоишь где-то на краю. Это не просто так. Это всегда так – сначала текст, потом события. Слова прибывают раньше.

Кристина смотрела на неё, не зная – смеяться или раздражаться. Они сидели за дальним столиком, куда обычно никто не садился: там сквозило из плохо заклеенного окна и постоянно капало с батареи, но сейчас именно это место казалось странно уединённым. В зале гремела посуда, кто-то уже просил счёт, кто-то спорил о чём-то политическом, дальнобойщики переговаривались через ползала, а здесь, в этом углу, будто образовался отдельный карман воздуха – чуть более плотного, чем остальной, и оттого тихого.

– Зой, – осторожно сказала Кристина, подбирая слова, – ну ты же сама понимаешь… Ты столько раз говорила мне: «Вот этот год – твой, вот эти месяцы – твои». И что? Я как работала в этом гадючнике, так и работаю. Как пела каверы за чай и спасибо, так и пою. Может, звёзды меня просто не любят? Или у меня там в натальной карте чёрная дыра, в которую проваливаются все прогнозы.

Зоя усмехнулась, чуть склонив голову набок.

– Во-первых, – подняла она палец, – я тебе никогда не говорила, что год. Я тебе говорила, что у тебя проявлен потенциал. А это, знаешь ли, совсем не одно и то же. Некоторые и с выигрышем в лотерею умудряются остаться ни с чем.

Во-вторых, – она потянулась к бумажной салфетке и, вытащив из сумки ручку, стала быстрыми движениями наносить на неё ряд цифр, – всё, что было раньше, – подготовка. Сейчас у тебя другая история. Я уже смотрела.

Кристина скептически повела бровью.

– Конечно, смотрела, – пробормотала она. – И что там, опять? “Тебя ждут перемены, но нужно не бояться принимать решения”?

– Не иронизируй, – мягко, но жёстко оборвала Зоя. – Ты же знаешь, я тебя за это по голове стукнуть могу.

Она дописала что-то в углу салфетки, на секунду задумалась, прикусив губу, потом выложила перед Кристиной уже знакомую схему – даты, цифры, странные квадраты, которые для чужого взгляда были чистым хаосом, но для Зои, казалось, складывались в картину.

– Смотри. Вот твоя дата рождения, вот твой нынешний возраст, вот цикл, в который ты входишь, – она говорила спокойно, почти ровно, но в голосе угадывалось то особое напряжение, которое у неё всегда появлялось, когда она была уверена, что видит что-то важное. – У тебя сейчас узловая точка. Три месяца. Понимаешь? Не год, не пять лет, а три месяца – концентрат, карман, в который может уместиться всё, что ты себе там настрочила в блокнотах за последние десять лет.

– И если я ничего не сделаю? – спросила Кристина тихо.

– Тогда, – Зоя чуть пожала плечами, – мир с чистой совестью решит, что тебе твои желания не так уж и нужны. И свернёт дорогу. Потом ждать следующего периода будешь долго.

Слова её прозвучали почти жестоко, но при этом без нажима – как диагноз, а не приговор. Кристина слушала и чувствовала, как где-то глубоко внутри поднимается знакомое раздражение: это было раздражение на себя, маскируемое как недовольство подругой, потому что так удобнее, чем признать, что всё-таки страшно; страшно признать, что если ночь провести не за мытьём полов и пересчётом чаевых, а, к примеру, за попыткой что-то изменить, – то можно не просто устать, но и провалиться.

– Ты будто нарочно говоришь так, чтобы меня добить, – выдохнула она. – Три месяца… Откуда я вообще возьму за три месяца возможность что-то изменить? Не могу же я взять и… – она махнула рукой, оглядывая зал, – бросить работу и уехать в никуда.

Зоя помолчала, разглядывая Кристину так внимательно, что той стало не по себе.

– Никто тебе не говорит «бросить и уехать в никуда», – медленно произнесла подруга. – Но ты хотя бы смотри в сторону, куда тебе тянет. Не в тарелки гостей и не в список заказов, а дальше. Ты же сама говорила мне про этот фестиваль в Москве… как там его…

– “Голос города”, – машинально подсказала Кристина и почувствовала, как внутри что-то болезненно дёрнулось: название, которое она повторяла мысленно уже, наверное, сотни раз, прозвучало вслух, и от этого вдруг стало как-то невыносимо реально.

– Вот, – кивнула Зоя. – Он же будет опять в начале лета?

– Будет, – глухо ответила Кристина. – Если верить интернету. Только он каждый год «будет», а я каждый год – здесь. Обливаю полы жирной водой и слушаю, как пьяные голоса хором требуют “Владимирский централ”.

Зоя чуть наклонилась к ней, опираясь локтями на стол так, что их лица оказались близко, почти на расстоянии шёпота.

– Я смотрела даты, – прошептала она, будто говорила не о фестивале, а о чём-то запретном, что нельзя произносить в голос. – Предварительный отбор у них как раз попадает в твой коридор. Понимаешь? По всем цифрам у тебя сейчас дорога и город. Причём город не наш, не этот. Город, который больше. И мужчина там есть, кстати, – она улыбнулась краем губ. – Тоже не местный. Буква «М» у тебя выпадает настойчиво, как дурная карта.

– М – это «маразм», – буркнула Кристина, но улыбка всё-таки прорезала её лицо, очень усталая, но настоящая. – Или «мясной цех», где я буду подрабатывать, когда меня выкинут из этого кафе.

Она посмотрела в окно – за стеклом стояла вязкая, уже почти ночная темнота, и в ней, как маленькие островки, плавали жёлтые пятна фонарей и редких фар. Мир казался нескладным и рваным, как старый свитер – тёплым, но давно потерявшим форму. И в этом мире где-то там, далеко, действительно существовал фестиваль под названием «Голос города», и сцена, и свет, и люди, которые слушают, – но всё это было как будто не про неё.

– Чтобы подать заявку, – продолжала Зоя, не спуская с подруги глаз, – надо, кажется, просто запись. Пусть даже демо. У тебя она есть?

Кристина закусила губу.

– Нет, – призналась она. – Кроме этих моих живых выступлений и того, что я на диктофон себе напеваю. Но это не запись. А студия – это деньги. А деньги… – она обвела рукой зал. – Вот они. Тут.

– Сейчас был тот момент, когда ты могла сказать: «Деньги – это дело наживное», – заметила Зоя. – И я бы сказала, что у тебя включается позитивное мышление. Но ты решила обвести рукой зал, и это тоже честно.

Они замолчали. Где-то у стойки громко рассмеялись, кто-то уронил вилку – она прозвенела о кафельный пол нервным металлическим звуком, от которого у Кристины по спине пробежали мурашки. В зале снова заиграл автоматический плейлист – какая-то попса, которую хозяин кафе считал «современной», хотя большинству песен было уже лет по десять.

– Послушай, – вдруг сказала Зоя, выпрямляясь. – Допустим, я всё это выкидываю, – она демонстративно смяла салфетку с цифрами и бросила её в пепельницу, – никакой нумерологии, никаких гороскопов. Тогда остаётся факты. Факт первый: ты ненавидишь это место, но продолжаешь сюда ходить, потому что не видишь альтернатив. Факт второй: у тебя есть талант, который даже тут, – она кивнула в сторону дальнобойщика, с интересом поглядывающего на них из-под тяжёлых век, – люди чувствуют. Факт третий: есть фестиваль, на котором нужны такие, как ты. И единственное, чего у тебя нет, – записи. Так?

Кристина молча кивнула.

– Значит, всё, что нам надо, – найти способ сделать эту запись, – спокойно заключила Зоя. – Всё остальное – уже следующий уровень. А три месяца – это не про “всё успеть”, – она снова чуть улыбнулась, – это про “хотя бы начать”.

– А Илья? – вырвалось у Кристины неожиданно даже для неё самой. – Ты же понимаешь, что он…

Она запнулась, подбирая формулировку, которая не звучала бы ни жалобно, ни, наоборот, высокомерно.

– Он не отпустит? – подсказала Зоя. – Или он будет говорить, что это всё блажь, и что “в Москве тебя используют и выбросят”? Мне для прогноза нужна формулировка.

– Он… – Кристина чуть сжала пальцы в кулак под столом, – он считает, что я должна радоваться тому, что у меня есть. Что это нормальная жизнь, нормальная работа, нормальные люди, и что мечты – это то, от чего пора отказаться. Он говорит, что я веду себя как подросток. Что в моём возрасте надо думать о том, как мы будем жить дальше, а не о каких-то там песенках.

– Тридцать ему самому ещё нет, а говорит как пенсионер, – сухо заметила Зоя. – Я бы посмотрела на его карту, кстати.

– Зоя… – устало протянула Кристина, – не начинай, пожалуйста. Ты же знаешь, у него аллергия на всё, что не укладывается в рамки “поработал – выпил – лёг спать”.

– У многих аллергия, – пожала плечами Зоя. – Это не повод отказываться от того, кто ты есть.

Она наклонилась вперёд ещё чуть ближе. – Давай так. Я не буду тебе обещать, что всё сложится. Я не буду говорить, что ты точно поедешь в Москву, выйдешь на сцену и тебя там на руках понесут. Никто этого не знает. Но я тебе точно скажу вот что: если ты сейчас продолжишь делать вид, что у тебя нет этой мечты, она тебя сожрёт изнутри. И тогда никакой Илья, никакая стабильность тебя не спасут. Потому что жить с собой, когда предал сам себя, гораздо тяжелее, чем жить без мужика.

Слова её упали между ними тяжёлыми камнями. Кристина отвела взгляд, вдруг с неожиданной силой ощутив, насколько устала удерживать этот внутренний баланс – между “надо” и “хочу”, между “правильно” и “живу”.

Где-то в зале закашляли, кто-то позвал официантку. Хозяин кафе, заметив, что Кристина уже давно не поёт, бросил на неё недовольный взгляд, но, увидев рядом Зою, лишь раздражённо махнул рукой: мол, ладно уж, один раз можно.

– Ты говоришь так, будто всё просто, – тихо сказала Кристина. – А мне не просто. Мне страшно. Я не знаю, что делать, если всё рухнет. Я и так… – она задумалась, подбирая слово, – живу на границе. На обочине. Ничего своего нет.

– Это не потому, что у тебя нет денег, – мягко ответила Зоя. – Это потому, что ты живёшь не свою жизнь.

Она вздохнула, посмотрела на часы и, заметив, что время позднее, подняла брови: – Давай так. Я ненадолго приехала, ты знаешь. Но у нас ещё есть завтра. Завтра днём я зайду к тебе домой, мы сядем нормально, без этого всего, – она обвела рукой зал, – и я покажу тебе один вариант. Не “волшебную таблетку”, не “схему успеха”, а просто план. Если захочешь – попробуем. Если нет – я заткнусь и буду просто приезжать к тебе раз в полгода с пирогами и слушать, как ты жалуешься на жизнь. Но, честно говоря, это мне уже надоело.

Кристина хмыкнула, но на глаза неожиданно навернулись слёзы – не от обиды, а от какого-то странного облегчения. Слушать правду было больно, но легче, чем продолжать делать вид, что всё “и так нормально”.

– Ладно, – выдохнула она. – Приходи. Только не в девять утра, пожалуйста. Мне хотя бы пару часов поспать после смены.

– Договорились, – кивнула Зоя и вдруг, совершенно по-детски, накрыла ладонь Кристины своей. – И для протокола: три месяца – это не срок казни. Это срок надежды. Просто у него, как у любого срока, есть начало и конец.

Она встала, накинула на плечи тонкую куртку и, уже отходя от столика, обернулась:

– И да, Крис… – в голосе её прозвучала лёгкая, почти шутливая нотка. – Если в ближайшее время появится мужчина на букву “М” – не прогоняй сразу. Посмотри сначала, что он вообще за фрукт. У тебя и так в жизни слишком много букв “И”.

Кристина фыркнула, не удержавшись, но внутри что-то отозвалось – странным, почти суеверным трепетом. Буква “М” ничем не отличалась от других букв алфавита, но Зоя умела произносить такие вещи так, что потом от них нельзя было полностью отмахнуться.

Когда Зоя вышла, дверь громко хлопнула, пропустив в зал порыв холодного воздуха. Кристина ещё некоторое время сидела, глядя на смятую салфетку в пепельнице. Та успела немного расправиться, и сквозь сгибы проступали цифры – кривые, перебитые, но всё ещё читаемые. Три месяца. Дорога. Город.

Она медленно вытянула салфетку, разгладила её на столе и вдруг поймала себя на том, что не выбрасывает, а аккуратно складывает и прячет в карман джинсов.

– Так, Кристина, – пробормотала она себе под нос, поднимаясь. – Вернись на землю. Песни сами себя не споют.

Она взяла гитару, снова поднялась на маленькую сцену, почувствовала под подошвами знакомый скрип деревянного подиума. Взяла первые аккорды – на этот раз что-то из привычных, знакомых песен, которые ждали от неё здесь. Зал отозвался лёгким оживлением: кто-то подтянулся ближе, кто-то поднял рюмку.

Но где-то на самом краю сознания, как тихий фоновый шум, продолжали звучать слова Зои: “Три месяца. Не для того, чтобы всё успеть. Для того, чтобы хотя бы начать”.

И Кристина поймала себя на мысли, что впервые за долгое время поёт не только для того, чтобы отработать смену. Будто внутри неё, под привычной усталостью, действительно чуть-чуть сместился какой-то застарелый камень, открыв под собой узкую, но всё-таки настоящую трещину – туда, где могло начаться что-то другое.

Снаружи по трассе протянулся сигнал грузовика – тот самый дальнобойщик, видимо, выезжал обратно в ночь. Ей показалось, что сигнал прозвучал особенно протяжно, почти музыкально, и от этого по коже побежали мурашки.

Она взяла следующий аккорд, и в этот момент дальнобойщик, уже откатив машину чуть дальше, поднял телефон и нажав на экран, отправил кому-то только что сделанную запись: девичий голос под гитару, немного неуверенный, но удивительно живой.

Кристина об этом не знала. Она просто пела, как умела, не подозревая, что где-то очень далеко, за пределами этого города и этого вечера, уже начали складываться звенья цепочки, которая через какое-то время выведет её к тому самому городу, о котором Зоя говорила так, будто видела его в цифрах.

А пока – была ночь, придорожное кафе и её голос, который, несмотря ни на что, продолжал звучать.

Глава 5. Дорога, которая слушает

Утро начиналось так, как начинались сотни её утр до этого, – с противного звука будильника на старом телефоне, который иногда зависал, не показывая время, но с упорством живучего таракана продолжал служить, – и с ощущением, что где-то там, за пределами этого захолустного мира, кто-то живёт совершенно другую жизнь: просыпается не от будильника, а от запаха свежесваренного кофе, идёт не по разбитому асфальту, а по ухоженным улицам большого города, и, самое обидное, занимается не тем, что приходится, а тем, о чём когда-то мечтал.

Кристина некоторое время лежала неподвижно, глядя в потолок, в котором в одном месте краска вздулась и потрескалась так, что напоминала ей старую географическую карту: материки, заливы, маленькие острова сомнительных надежд. Она вдруг поймала себя на том, что отмечает взглядом: вот здесь могла бы быть Москва, вот тут – фестиваль, а тут, на краю, маленький пунктир – «кафе на трассе», место, где она почему-то застряла.

Вчерашние слова Зои – смешные, яркие, как всегда чуть чрезмерные – всё ещё всплывали в голове, будто маленькие разноцветные пузырьки в лимонаде:

«Ты понимаешь, Крис, у тебя сейчас период, когда, условно говоря, всё, что ты делаешь, будет либо в плюс, либо в минус, никаких “как-нибудь” не останется. Это как перекрёсток, только ты его пока не видишь. Но он есть. Я тебе это по датам говорю».

Тогда Кристина отшутилась, сказала, что перекрёстков в их посёлке два с половиной, и оба ведут в никуда, но глубоко внутри ей всё же запомнился другой фрагмент фразы: «никаких как-нибудь не останется». Она слишком хорошо знала эту вязкую, болотообразную категорию «как-нибудь», в которой жила последние годы: как-нибудь дотянем до аванса, как-нибудь помиримся с Ильёй, как-нибудь ещё один вечер отработаю, а там посмотрим.

Она выдохнула, скинула с себя тонкое одеяло и, немного посидев на краю кровати, так и не решаясь встать, подумала о том, что, по сути, её день заранее прописан: утренний автобус, кафе, обеденный запах подгоревшего мяса, вечёрние песни для тех, кому давно всё равно, что звучит в колонках, – и редкие, почти ворованные минуты, когда удаётся открывать старую тетрадь с текстами и чувствовать себя кем-то другим, не официанткой и не «этой, которая поёт», а человеком, у которого есть голос, а не только голосовые связки.

– Подъём, певица, – услышала она из коридора голос соседки, тётки Лиды, вечно спешащей и вечно всем недовольной. – Автобус не спросит, как ты там, с гороскопом или без.

Кристина скривилась, но всё-таки поднялась. На кухне было душно, пахло вчерашней жареной картошкой и стиральным порошком. За окном прилипший к стеклу мартовский снег, серый и тяжёлый, как невыспавшаяся голова. Этот март вообще был странным: вроде и весна «по календарю», а по ощущениям – продолжение бесконечной зимы, из которой никто не знает, где выход.

Она налила в чашку чай, тот самый, который выдавали в пакетиках на работе, и запила сухую овсянку, не имея ни сил, ни желания что-то придумывать. На стене висели старые часы с кукушкой, когда-то давно сломавшейся: дверца открывалась, но птица так и не появлялась изнутри, будто окончательно отказавшись объявлять кому-то время. Оно наступает само, хочешь ты этого или нет.

Дорога до кафе была всё той же: автобус, битком набитый людьми в тёмных куртках и одинаковых лицах, которым предстояло ещё одно долгий день в тех же мастерских, магазинах, конторах с облезающей вывеской. Кристина поймала себя на том, что считает столбы за окном – когда-то, в детстве, она так убивала дорогу до музыкальной школы, и ей кажется, что тогда столбы были какими-то другими, более оптимистичными, что ли. Теперь они просто делили пространство на отрезки, которые всё равно никуда не вели.

Она сидела у окна, обнимая чехол от гитары, как ребёнка, и думала о фестивале, о том, что Зоя вчера, листая свои таблицы и раскладывая бумажки по столу, сказала странную фразу:

– А ещё у тебя в этом году, где-то ближе к лету, стоит очень сильный показатель – как будто большой шанс, но вдали от дома. Прям сильно вдали. Про Москву сама додумалась, да? – и подмигнула.

«Про Москву» Кристина додумалась давным-давно, ещё в те школьные времена, когда их класс возили на экскурсию, и она впервые увидела огромный город не в телевизоре, а из окна настоящего автобуса, в котором сидела сама. Тогда, глядя на многоэтажки и эти бесконечные полосы дорог, она внезапно сказала себе: когда-нибудь я сюда вернусь не как туристка, а как человек, у которого здесь есть сцена. Но потом были экзамены, семья, работа, Илья, долг за телефон, потом кто-то заболел, кто-то ушёл, и «когда-нибудь» превратилось в ту самую безнадёжную категорию «как-нибудь».

– Ты хоть слушала меня? – вдруг всплыло в голове недавнее, уже почти стершееся выражение лица Ильи, перекошенное от раздражения. – Или ты в своих песнях живёшь?

Да, она часто жила «в своих песнях», потому что в них было проще, в них она могла сама выбирать слова, интонацию, даже финал. В реальной жизни финалы чаще оказывались не теми, что представлялись.

Автобус резко дёрнулся, кто-то выругался у двери, кто-то взялся за поручень, не удержался, наступил ей на ногу. Кристина не среагировала – не потому, что была такая терпеливая, а потому что в этот момент мысленно уже шла по сцене, очень далёкой, но удивительно ясной: там тоже были прожекторы, но свет у них был не тускло-жёлтый, как в кафе, а чистый, белый, собранный. Она пела не «что все просят», а то, что хотела сама.

– Конечная! – крикнул водитель, и автобус будто вздохнул, выпуская из себя людей.

Кафе в утренние часы напоминало старого, не до конца проснувшегося зверя: в углу гудел холодильник, на кухне, за перегородкой, что-то гремело – это Степаныч, хозяин заведения, уже с шести утра колдовал над полуфабрикатами, изображая «домашнюю кухню», при этом не забывая экономить на каждом грамме. В зале ещё было пусто, только одна постоянная посетительница, тётка с местного рынка, пила свой обычный кофе «три сахара» и смотрела в телефон.

– А, пришла, – бросил Степаныч, даже не поднимая глаз, – через полчаса начнут подтягиваться. Столики протри, а потом свой микрофон настраивай, – он всегда говорил «свой», будто делал ей одолжение, позволяя пользоваться потрёпанной, дешёвой аппаратурой.

Кристина привычно взяла тряпку, прошлась по столам, пару раз остановилась у окна, глядя, как на трассе нехотя ползут первые фуры. В этот момент внутри у неё неожиданно кольнуло: где-то там, за стеклом, ехал тот самый дальнобойщик, который вчера записывал её на телефон, – она запомнила, как он долго стоял у выхода, будто собираясь что-то сказать, но так и не сказав.

– Сыну отправлю. Уговорю, пусть попробует тебя куда-нибудь продвинуть, – обронил он тогда на прощание. – Он в этих ваших интернетах живёт, умеет.

Кристина тогда только кивнула, не придавая особого значения словам: слишком много в её жизни было разговоров «ни о чём», обещаний «когда-нибудь», которые так и оставались воздухом. Но сейчас, вытирая круговыми движениями липкую поверхность столешницы, она вдруг вспомнила его взгляд – внимательный, уважительный, очень человеческий. И ей на секунду стало легче: может быть, всё-таки не совсем в пустоту она поёт.

Она включила аппаратуру, проверила микрофон – тот привычно захрипел, потом, после лёгкого удара по корпусу, ожил. Гитара, как всегда, немного фальшивила поначалу, пока не разогреются струны. Это всё было настолько знакомо, что порой казалось: если однажды что-то изменится, она это даже не сразу заметит, настолько сильно привыкла к повторяющимся циклам.

Тем временем далеко впереди по трассе, уже за посёлком, где-то в районе поворота на соседний город, тот самый дальнобойщик – Сергей Петрович, как значилось в его правах, – вёл свою многотонную машину, слушая в колонках не привычное радио с бесконечными новостями и одинаковыми песнями, а то самое, что вечером наспех записал в кафе. Голос девушки, которую он толком и не рассмотрел – помнил только, что глаза у неё были усталые, но при этом не сломанные, – звучал неожиданно чисто, и в этой чистоте было что-то, от чего у него почему-то сжималось горло.

Он уже много лет ездил по одному и тому же маршруту, видел десятки таких вот придорожных заведений, сотни девчонок, которые там работали – одни официантками, другие «по вечерам поют», третьи просто пытаются пережить через смену очередной кусок своей жизни, – но редко когда его что-то цепляло по-настоящему. А здесь зацепило. Не потому, что она была особенно красива – он даже не мог вспомнить, какого цвета у неё волосы, – а потому, что в её голосе было то, что он когда-то давно слышал у себя в голове, когда мечтал о другой судьбе, но потом женился, родился сын, пошли кредиты, и мечты, как это обычно бывает, аккуратно сложили в дальний ящик.

Машина мягко шла по трассе, за окнами сменялись знакомые пейзажи: редкие деревни, перевёрнутые от ветра рекламные щиты, заправки, где он знал каждую колонку. Сергей Петрович поймал себя на том, что улыбается – редкое дело в последнее время.

– Ну ты даёшь, девочка, – пробормотал он, когда она вытянула особенно высокий звук, даже немного не по жанру для той простенькой песни, что она исполняла. – Это ж надо так… чисто.

На очередной остановке – он заехал на обочину заправки, чтобы налить кофе из автомата и размять ноги, – он достал телефон, нашёл контакт сына и, немного поморщившись от яркого экрана, открыл мессенджер.

«Саш, привет. Слушай, тут девчонка одна поёт у нас на трассе. Голос – как у этих, которых по телеку показывают. Я её записал, вот файл, послушай. Может, ты знаешь, куда таким отправлять? Ты же у нас умный, в столице почти. Папа».

Он, поколебавшись секунду, всё-таки нажал «отправить», и маленький аудиофайл, взвесившись в цифровом небытии, пересёк незримое пространство, летя к человеку, которого Кристина никогда не видела и даже не знала о его существовании. Сколько таких файлов каждый день бродит по сети, никем не замеченных, – но этот уже был особенным хотя бы потому, что за ним стояла не только чужая привычка делиться чем попало, но и искреннее желание старого мужчины хоть как-то помочь той, кто напомнила ему о собственных, когда-то забытых мечтах.

Сергей Петрович допил кофе, крякнул, забрался обратно в кабину и тронулся дальше. Впереди у него был очередной длинный рейс, несколько суток дороги, пара ночей на стоянке, разговоры с такими же, как он, уставшими мужиками о ценах, политике и погоде. Но где-то на заднем плане этих будней уже поселился голос, который очень не хотел забываться.

Саше – Александру Сергеевичу, как он значился в офисных списках, – сообщение от отца пришло в момент, когда он сидел за компьютером в маленьком open space компании, занимавшейся, как это обычно бывает, «развитием цифровых решений в сфере музыкального контента». На языке начальства это звучало солидно, а по факту означало, что Саша и его коллеги целыми днями просматривали и прослушивали бесконечные ролики начинающих исполнителей, сортируя их по папкам: «перспективно», «можно в подборку для плейлистов», «проходной контент» и «лучше не показывать».

Он любил свою работу, хотя иногда она превращалась в странный поток одинаковых голосов и лиц: одни и те же позы, одни и те же попытки копировать уже существующих звёзд, одни и те же клише в текстах. И каждый раз, когда он выходил вечером из офиса, ему казалось, что у него в голове всё ещё продолжают звучать обрывки песен, как рингтоны, слепленные в одну, бесконечную мелодию. Но иногда попадалось что-то живое – такое, от чего он, несмотря на усталость, невольно выпрямлялся.

Увидев уведомление от отца, он сначала машинально отложил его – «потом посмотрю» – потому что дедлайны поджимали, а начальник уже третий день напоминал про отчёт. Но глаза всё равно возвращались к маленькому значку у мессенджера: отец редко что-то просил, а если уж просил, то с тем самым, немного трогательным упорством человека, для которого смартфон до сих пор остаётся загадкой.

«Слушай, тут девчонка одна…» – прочитал Саша и невольно улыбнулся. Он сразу представил себе, как отец стоял в каком-нибудь придорожном кафе с вытянутой рукой, пытаясь попасть в кадр и не уронить телефон.

«Голос – как у этих, которых по телеку показывают».

Он хмыкнул: для отца «по телеку» всё ещё оставалось главным мерилом успеха.

Саша включил файл, надеясь, что в лучшем случае сейчас услышит милую, но не слишком уверенную самодеятельность, которую можно будет похвалить отцу из вежливости. Но уже через несколько секунд понял, что ошибся.

Голос был действительно чистым – не в техническом, а в каком-то внутреннем смысле, как если бы человек пел не для того, чтобы понравиться, а потому что иначе не может. Он слегка фальшивил на паре нот, но это была та самая живная, настоящая фальшь, которая не раздражает, а, наоборот, создаёт ощущение, что это не студийный продукт, а живая ткань момента. И – главное – в этом голосе было узнаваемое «своё»: не подражание, не попытка быть «как кто-то», а отчётливое, пусть ещё не до конца оформленное я.

Саша невольно откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, чтобы не отвлекаться на офисный шум. За спиной кто-то смеялся, кто-то стучал по клавиатуре, начальник где-то вдалеке совещался по Zoom, но всё это на пару минут отступило.

Когда запись закончилась, он, немного помолчав, переслушал её ещё раз. Потом третий. При этом ни разу не сказал вслух привычное «ну так себе» или «сложно продать», которые чаще всего сопровождали его внутреннюю оценку.

«Чёрт, папа, – подумал он, – ты иногда вытаскиваешь такие штуки, что мне становится стыдно за всех наших супер-алгоритмы».

Он посмотрел на файл, на сообщение от отца, потом открыл внутренний чат компании, пролистал список контактов и остановился на одном имени – Максим Дронов. Саша знал, что Максим, хоть и числится у них внешним партнёром и саунд-продюсером, давно уже превратился в человека, к которому можно отправлять всё нестандартное, всё, что не вписывается в обычные рамки. Если уж Максим говорит «в этом что-то есть», значит, это правда так.

«Макс, привет, – набирал он, – мне тут батя из рейса вещь прислал. Не смейся, просто послушай. У неё сыро, но там есть… ну ты сам поймёшь, что там есть».

Он прикрепил аудиофайл, ещё раз проверил, что не перепутал контакты, и нажал «отправить». Где-то в другом конце города, в квартире с недописанными аранжировками, недопитым кофе и полуразобранной аппаратурой, телефон Максима тихо вибрировал на столе, но тот пока ещё не отвлекался от своей работы.

А Кристина в это время, ничего не зная о том, что её голос уже странным образом, через несколько рук и устройств, шагнул далеко за пределы её маленького мира, стояла на своей мини-сцене и пела третью песню подряд, думая только о том, сколько ещё композиций осталось до условного «перерыва», когда она сможет сесть в углу с чаем и хотя бы пять минут не изображать перед посетителями бодрость.

В зале постепенно становилось шумнее: кто-то смеялся слишком громко, кто-то ругался на телефон, кто-то просто сидел, уставившись в тарелку, как будто там, в пюре или гречке, можно было найти ответы на вопросы жизни. Никто не знали, что прямо сейчас над их головами, где-то далеко, между башнями сотовой связи и спутниками, отчаянно пробивается цифровой сигнал с её голосом.

Дорога – та самая, по которой они все ездили, поэтому и считали её чем-то обыденным, – уже слушала Кристину, просто она об этом пока не подозревала. И каждый новый её аккорд, каждый упавший взгляд и каждый вздох становились частью той невидимой карты, по которой вскоре ей придётся идти.

Когда смена наконец закончилась и хозяин кафе, пробурчав что-то в духе «завтра без опозданий», захлопнул за собой дверь подсобки, Кристина на несколько секунд осталась одна в притихшем зале. Сквозняк лениво шевелил уголок засаленной скатерти у дальнего столика, холодильник с лимонадами гудел, как усталый старик, а за стеклом небо окончательно провалилось в чёрный, плотный, как пролитый битум, провал.

Она выключила микрофон, сняла гитару с плеча и медленно, почти бережно, понесла её к небольшому дивану в углу, который они с официантками в шутку называли «ложе музы». Гитара была тяжёлой – не по весу, по судьбе: столько ночей, слёз, чужих разговоров на фоне, столько невысказанных слов было втиснуто между струнами, что иногда ей казалось – если сильно встряхнуть инструмент, всё это высыплется наружу, как старые чеки из переполненного кошелька.

– Ты чего задумалась? – Илья появился рядом так неожиданно, что она вздрогнула. Он всегда, казалось, возникал из ниоткуда – то ли потому, что ходил тихо, то ли потому, что её мысли были слишком далеко, чтобы зарегистрировать его шаги.

– Ничего, – машинально ответила Кристина, хотя прекрасно знала, что его всегда бесило это «ничего». – Просто устала.

– Устала… – повторил он, откидываясь на спинку стула и глядя на неё прищуром, в котором вечно смешивались обида, недоверие и какое-то ожидание, которое он никогда не формулировал вслух. – От чего? От того, что поёшь тут по вечерам? Это тебе ещё повезло, Крис. У многих и такого нет.

Эта фраза ударила по ней, как пощечина, хотя сказана была будничным, почти ленивым тоном. «Тебе ещё повезло». Она слышала это с детства – от соседок, от завуча, от женщин в автобусе, которые считали своим долгом объяснить любой молодой девушке, что нужно «радоваться, что есть хоть что-то», а не мечтать о большем.

– Я знаю, что мне повезло, – сказала она, чувствуя, как внутри расправляется что-то жёсткое, до этого скрученное узлом. – Но ещё я знаю, что… это не всё, что может быть.

Илья усмехнулся, криво, с той самой ноткой снисходительности, о которую она в последнее время всё чаще спотыкалась.

– Опять началось… Фестивали, песни, Москва. Ты сама-то веришь, что там кто-то ждёт, как ты выйдешь на сцену и всех спасёшь своим голосом?

– Я никого не собираюсь спасать, – устало произнесла Кристина, оглядывая зал, будто пытаясь найти в нём хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом. – Я просто хочу… попробовать.

Она не добавила «пока не поздно», хотя мысль эта звучала в голове отчётливо. Ей было двадцать семь, и иногда казалось, что с каждым днём окно возможностей медленно, но неотвратимо опускается, как ржавый металлический рольставень на витрине магазина. Ещё немного – и защёлкнется с характерным лязгом, и тогда останется только стоять перед закрытой решёткой, глядя на своё отражение в мутном стекле и рассказывать себе, что «ну и не очень-то хотелось».

– Пока не поздно, – всё-таки вырвалось у неё. – Я должна хотя бы раз попробовать. Иначе… я не прощу себе.

Илья резко поднялся, стул скрипнул по плитке.

– Себе не простишь… А мне, значит, всё равно, да? Я что, по-твоему, буду ждать, пока ты там по фестивалям разъезжать будешь?

Он поднял голос, и в его интонации появилось то напряжённое металлическое дребезжание, которое Кристина знала слишком хорошо: это был предвестник сцены, после которой либо хлопают дверью, либо собирают осколки тарелок.

– Ты сейчас вообще о чём? – устало спросила она. – Мы даже никуда не ехали. Я просто… поговорить хотела. Слушай, давай не будем…

– Конечно, не будем, – перебил он её. – Мы никогда ничего не будем. Ты только говоришь, Крис. «Когда-нибудь», «если-нибудь», «вот если бы». Так всю жизнь и проговоришь.

Она почувствовала, как к горлу подступает комок: от обиды, от усталости, от того, что в его словах, при всей жестокости, был тот самый противный, нестерпимый процент правды, который делает любую критику особенно болезненной. Да, она говорила. Да, она откладывала. Да, она боялась сделать шаг – не потому, что не верила в себя, а потому, что понимала: если риск не оправдается, возвращаться будет некуда – ни внешне, ни внутренне.

– Я… – начала она и замолчала, потому что в этот момент дверь в зал снова распахнулась, впуская внутрь очередную порцию холодного воздуха и запаха мокрого асфальта. На пороге вновь появился тот самый дальнобойщик, который несколько часов назад просил разрешения записать её песню.

Он держал телефон в руке и выглядел слегка взволнованным, хотя старательно скрывал это за будничной улыбкой.

– Простите, что отвлекаю, – сказал он, подойдя ближе. – Я уже выезжать собрался, да вдруг подумал… Я вашему начальнику сказал, но хочу и вам лично: у вас правда сильный голос. Не бросайте это. Я много чего слышал за жизнь, поверьте.

Кристина на секунду растерялась: после разговора с Ильёй любые слова, даже добрые, воспринимались как что-то слишком яркое для её уставшего сознания, как включённый вдруг прожектор в полутёмной комнате.

– Спасибо, – тихо ответила она. – Это… много значит.

– Я сыну вашему видео сразу отправил, – не унимался мужчина, чувствуя, что ему важно договорить. – Он в Москве живёт, в этой вашей, культурной, как там… сфере. Сказал, что у него есть знакомые, которые музыкой занимаются. Посмотрит, может, ещё кому скинет. Вы… ну, не надейтесь сильно, конечно, – он смутился, словно сам испугался того, что начинает раздавать надежды направо и налево, – но… мало ли.

Мало ли.

Эти два слова лёгкой птицей опустились на плечо Кристины, расправили крылья и устроились где-то в районе сердца, где до этого обитала только усталость и привычный, почти домашний пессимизм.

– Спасибо, – повторила она, уже чуть увереннее. – Как вас зовут?

– Андрей, – улыбнулся мужчина. – А вас – Кристина, да?

– Да.

– Ну, Кристина, – он кивнул, – если судьба захочет, чтобы ваш голос ещё кто-то услышал, она найдёт способ. Дорога вообще умная штука. Слушает, молчит, а потом раз – и сведёт тех, кого надо.

Илья тихо фыркнул, отводя взгляд к окну, будто не желая участвовать в этом странном разговоре.

– Дорога… – эхом повторила Кристина, глядя, как Андрей убирает телефон в карман и направляется к выходу. – Может быть.

Когда за ним захлопнулась дверь, а колокольчик над ней прозвенел, как маленький, но отчётливый знак завершения какой-то сцены, в зале повисло неловкое молчание. Илья первым нарушил его:

– Ты только не взлетай там, ладно? – сказал он, словно между прочим. – А то уже смотришь как звезда.

В тоне его не было доброй шутки, только колючая, цепляющая ирония.

– Я и не взлетаю, – тихо ответила Кристина. – Просто… приятно, когда кто-то слышит.

– Я тебя слышу, – резко сказал Илья, делая шаг ближе, будто бросая вызов невидимому сопернику – дороге, Москве, случайному дальнобойщику с телефоном. – Я тебя всегда слышал. И буду. Хоть пой, хоть не пой.

Она промолчала. Не потому, что не нашла, что ответить, а потому что знала: если сейчас продолжить этот разговор, они непременно дойдут до той самой точки кипения, после которой слова уже не возвращаются обратно. А сил на очередную ссору не было.

Домой Кристина добиралась пешком, хотя могла бы доехать на последнем автобусе. Ночь была влажной и прохладной, асфальт блестел под редкими фонарями, и каждое авто, проносящееся мимо, оставляло после себя короткий световой шлейф, в котором на секунду отражались её мысли.

Она шла, слушая не столько звуки улицы, сколько собственное дыхание, мерный стук каблуков о землю и отголоски чужих фраз, которые крутились в голове, как заезженная пластинка.

«Ты всю жизнь проговоришь».

«Не бросайте это».

«Дорога умная штука».

«Если судьба захочет…»

Она попыталась представить, как где-то там, далеко, за чередой развязок и заправок, грузовая фура Андрея уже мчится по ночной трассе, и в бардачке или в подстаканнике телефона лежит маленький прямоугольник чёрного пластика, в котором запечатлён её голос. И от этого странного воображаемого образа становилось чуть теплее, хотя реальный холод упорно забирался под куртку.

В какой-то момент ей показалось, что дорога действительно слушает. Что она – не просто кусок асфальта, по которому день за днём ползут одни и те же машины, а живая, внимательная сущность, умеющая хранить секреты и иногда – возвращать их тем, кто достаточно терпелив. Каждый поворот, каждая кочка, каждый дорожный знак вдруг обрели второе значение, как будто мир шепнул: «Я всё вижу. Просто ты пока не всё понимаешь».

С этими мыслями она дошла до своего дома – старой пятиэтажки с облупленными подъездами, где подъездный домофон жил собственной жизнью и иногда открывался от лёгкого пинка по железной двери. Сегодня дверь поддалась с первого толчка, и Кристина поблагодарила про себя хотя бы эту малость, забыв на секунду обо всём остальном.

В квартире было тихо. Мать уже спала, телевизор в соседней комнате был выключен, и только в кухне мигала лампочка под вытяжкой – тусклая, но почему-то такая родная.

Кристина прошла в свою комнату, аккуратно поставила гитару в угол, села на край кровати и на мгновение замерла, позволив тишине как следует заполнить пространство вокруг. Затем достала из кармана джинсов телефон и посмотрела на экран – там не было ни новых сообщений, ни пропущенных. Никаких чудес. Только привычная пустота.

Она положила телефон на тумбочку экраном вниз, как будто так можно было спрятать от себя собственные ожидания, и легла, не раздеваясь, глядя в потолок.

Где-то очень далеко фарами расчерчивалась ночь, трещали рации, играли радиостанции с набившими оскомину шансонными хитами, а в чьей-то ленте, в чьём-то списке чатов уже появился невзрачный файл: «Девчонка из кафе поёт – посмотри».

Она, конечно, не знала об этом. Но дорога уже начала своё дело.

Андрей, выехав с парковки у кафе, ещё долго молчал, сосредоточившись на дороге, на привычной тяжести руля в руках, на ритмичном перекатывании шин по мокрому покрытию. Ночь была не из лёгких: дождь то усиливался, то почти прекращался, и стеклоочистители в такт его настроению скребли по лобовому стеклу, как мётлы, выметающие усталость из глаз.

Лишь когда трасса немного опустела и впереди замаячили знакомые километровые столбы, он потянулся к телефону, зажатому в держателе.

– Ну что, Макар, – пробормотал он себе под нос, открывая мессенджер, – посмотрим, не спишь там?

Сын ответил почти сразу – коротким голосовым, на фоне которого слышалась чья-то компания и приглушённая музыка.

– Пап, ты в рейсе ещё? Всё норм? Что за файлик? Ты опять мне своего Славона Питерского шлёшь? – засмеялся Макар.

– Да какой Славон Питерский, – проворчал Андрей, хотя в глубине души ему было приятно слышать в голосе сына эту лёгкую, незамороченную интонацию. – Там девчонка одна поёт. В кафе. Ну, где я ужинал. Послушай, я тебе говорю. Там такое… – он замолчал, подбирая слова, к которым не привык. – В общем, не хуже многих, кого вы там по телевизору показываете.

– Хорошо, – ответил Макар уже более серьёзным тоном. – Сейчас скачает. Я в наушниках послушаю, тут шумно.

Связь прервалась, но Андрею этого было достаточно. Он вновь сосредоточился на дороге, чувствуя странное спокойствие, словно сделал что-то важное, хотя формально всего лишь нажал пару кнопок и сказал несколько слов.

Где-то там, в другом городе, в другой жизни, его сын действительно поставил на паузу разговор с друзьями, отодвинул в сторону недопитый бокал и надел наушники. Включил запись.

И в его уши хлынул тот самый голос – немного усталый, но ясный, с неожиданной для придорожного кафе глубиной, с той самой щемящей нотой, из-за которой хочется на секунду замолчать и дослушать до конца.

Макар моргнул, на лице его отразилось лёгкое удивление. Он прослушал до конца, перемотал, включил ещё раз. Затем, не успев ещё толком сформировать мысль, уже пересылал файл дальше – одному приятелю, который работал в звукозаписи, другому – просто потому что «прикольно, послушай».

«Говорит, девчонка из их придорожного кафе, – сопроводил он запись короткой строкой. – По-моему, в этом что-то есть».

А дорога тем временем продолжала тянуться, километры складывались в сотни, сотни – в тысячи, и где-то на этой длинной, неспешной линии между маленьким городком и большим мегаполисом уже выстраивалась цепочка событий, в которой Кристина пока занимала лишь несколько мегабайт памяти чьего-то телефона, но уже постепенно становилась частью чьей-то судьбоносной переписки.

Ночь в её городе была по-прежнему тиха и непритязательна. Где-то лаяли собаки, за стенкой кто-то уронил стул, в подъезде хлопнула дверь – обычные звуки, из которых, собственно, и складывалась её жизнь. Но если бы Кристина в этот момент могла подняться над всем этим чуть выше, словно над картой, она увидела бы: от придорожного кафе, где она сегодня пела, тянется тонкая, почти невидимая нить. Она идёт по трассе, обвивает фуру, в которой едет Андрей, дальше перепрыгивает с телефона на телефон, пересекает кварталы чужих домов, просачивается через экраны, и в какой-то точке, там, где большие города дышат неоном и усталостью, эта нить аккуратно касается человека, который скоро напишет ей первое сообщение.

Но до этого ещё будут ссоры, слёзы, страхи, попытки всё бросить и остаться там, где привычно.

Пока же дорога просто слушала.

И запоминала.

Глава 6. Драка из ничего

Утро началось с тишины, которая была не тишиной, а чем-то вроде выжидания – как будто сам воздух в маленькой комнате замер, решая, стоит ли ему продолжать существовать в этом виде или пора уже сменить декорации. Кристина лежала на продавленном диване и смотрела в потолок, давно не крашеный, с желтоватыми пятнами по углам, похожими на старые, потускневшие созвездия. Сквозь щели старых рам в окно сочился бледный свет – то ли рассвет, то ли мутный день, который даже не удосужился как следует начаться.

Голова была тяжёлой, но не от сна – от мыслей, которые всю ночь ходили кругами, как уставшая сторожевая собака по вольеру. Вновь и вновь возвращались к одному и тому же: к взгляду того дальнобойщика, к его странно уважительному “девочка, у тебя голос настоящий”, к ощущению, что кто-то, пусть и случайный, впервые за долгое время увидел в ней не лишь фон к жареной картошке, а человека, у которого есть что сказать.

И, конечно, к Зоиным словам в кафе несколько дней назад, когда та, сидя за столиком и обводя пальцем невидимые круги на пластиковой поверхности, задумчиво произнесла:

“У тебя идёт период открытых дверей. Главное – не спрятаться в коридоре”.

Тогда Кристина только усмехнулась и привычно скинула это на счёт Зоиной любви к громким формулировкам. Но сейчас… Сейчас всё казалось чуть более зыбким, чем раньше. Как будто под ногами не бетон кафешной кухни, а какая-то тонкая перемычка, под которой раскинулась другая жизнь – та, в которой она не застряла на обочине трассы, а стоит на сцене, и слушают уже не потому, что делать больше нечего, а потому что люди хотят слышать именно её.

Она перевернулась на бок, прижала к груди подушку и прислушалась к себе: к лёгкой дрожи где-то под рёбрами, к тому самому ощущению, когда мир вроде бы ещё не изменился, но что-то внутри уже знает – скоро что-то случится.

И почти сразу это хрупкое состояние испортила банальность: телефон, валявшийся на табуретке у дивана, ожил короткой вибрацией, затем ещё одной, настойчивой. Кристина со вздохом потянулась к нему, машинально ожидая увидеть очередные сообщения от службы доставки, в которой она подрабатывала в ночные смены, но экран высветил знакомое имя.

Илья.

“Ты будешь сегодня вечером в кафе?”

Вопрос был простой, почти бытовой, но в нём чувствовалась та же нотка контроля, что и всегда – не просьба, не интерес, а проверка. Как будто он ставил галочку в своей внутренней таблице: где моя женщина, когда, с кем и в каком состоянии.

Кристина какое-то время смотрела на сообщение, раздумывая, отвечать ли сразу или оставить его без реакции, но в итоге пальцы сами набрали:

“Да. У меня смена до одиннадцати”.

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто Илья сидел с телефоном в руках, ожидая именно этих слов.

“Поговорим. Не исчезай после работы.”

Не “давай поговорим”, не “можно мы поговорим?”, а именно так – как указание, как факт, который не обсуждается. Её губы сами собой сложились в тонкую линию.

– Отлично, – пробормотала она в пустую комнату, чувствуя, как утреннее хрупкое настроение уступает место знакомой тяжести. – Прямо с утра праздник.

Она поставила телефон обратно на табуретку, села, провела ладонями по лицу – будто пытаясь стереть усталость вместе с кожей, – и заставила себя подняться. На кухню идти не хотелось: понимание того, что там её ждёт вчерашний чайник с накипью, пара засохших ломтиков хлеба и полное отсутствие вдохновения, почему-то казалось особенно унизительным. Но есть всё равно нужно – день обещал быть длинным, а настроение у Ильи, если судить по его сообщениям за последние дни, – непредсказуемым.

Кафе встретило её привычным запахом масляного жаркого, табака и чего-то ещё неопределимо смешанного, но уже давно въевшегося в стены. С утра здесь было тихо: пару местных пенсионеров потягивали чай у дальнего столика, водитель маршрутки, зашедший “на пять минут”, уже двадцать говорил с барменом о том, как всё в стране устроено неправильно, а повариха Галя громко шуршала на кухне, ругаясь вполголоса на поставщиков, на цены и на свою жизнь заодно.

– А, Крис, ты уже тут. – Хозяин кафе, Аркадий Палыч, вышел из подсобки, поправляя ремень на брюках, которые всё равно держались больше на его животе, чем на талии. – Давай, включай свою аппаратуру там, к вечеру народ подтянется.

Он говорил с ней без особого тепла, но и без злобы – как с частью интерьера, ценной, но заменяемой. Иногда Кристине казалось, что если однажды она просто не придёт, он вздохнёт, взъерошит свои редеющие волосы и начнёт искать другого “поющего человека” – без драм, без пафоса, просто как новую микроволновку взамен сломавшейся.

Она прошла к небольшому подиуму, где стояла её гитара – старенькая, но вычищенная до блеска, с аккуратно сменёнными струнами, единственная вещь, о которой она заботилась почти нежно. Проверила звук, провод, динамик, сняла и снова повесила ремень – движения знакомые до автоматизма, но всё равно каждый раз вызывающие странное, чуть трепетное ощущение: будто она и правда готовится к выступлению, а не к очередной музыкальной подложке для чужих разговоров.

Пока она возилась с оборудованием, мысли сами вернулись к вчерашнему – к тому дальнобойщику, записавшему её на телефон. Он долго не уходил, потом ещё подошёл ко стойке, попросил у Аркадия Палыча номер телефона “этой девочки”, Кристины, правда, при ней этого не сделали – хозяин недовольно хмыкнул и перевёл разговор, но водитель не отступал, говорил, что у него сын “в музыке”, что, может быть, пригодится.

– А мне, – пробурчал тогда Аркадий, – чтобы она мне не надоела с этими своими песнями.

Кристина только усмехнулась, пряча смешанное чувство: то ли гордость, то ли досаду. В итоге водитель, махнув рукой, сказал, что и так запишет всё, что нужно, “мы и не такое отправляли”, и ушёл – вместе с тем странным ощущением, что мир на минуту перестал быть глухим.

Интересно, – думала она сейчас, не совсем осознавая, что уже дважды проверила строй гитары, хотя всё было в порядке, – он вообще что-нибудь отправит? И даже если отправит… кому оно надо? Какому-то незнакомому пацану из города?

Внутренний голос скептика, живущий в ней уже много лет, был громким и убедительным. Но рядом с ним, как подросток, который боится выйти на сцену, но всё равно вышел, шевелилась робкая надежда: а вдруг? а если всё-таки?..

Она взяла несколько аккордов – тихо, почти неслышно, для себя – и вдруг поймала себя на том, что играет не привычную кавер-подборку, а свою песню. Ту самую, что писала ночами, когда коммуналка затихала, и слышно было только, как где-то в соседней комнате храпит сосед-алкоголик. Слова сами всплыли в памяти, лёгли на музыку:

Если мир – это трасса, где фарами машут чужие мечты,

Я иду по обочине, веря, что где-то горят огни…

Она замолчала, обрывая строку на полуслове. Слишком личным было это – как будто она вдруг начала раздеваться посреди зала. Для такой откровенности здесь не было ни пространства, ни слушателя.

– Ты там долго ещё играть сама с собой будешь? – голос Аркадия Палыча вывел её из задумчивости. – К обеду люди пойдут, давай, что-нибудь повеселее репетируй. Чтобы ноги сами в пляс.

“Чтобы мозги не включались”, – подумала Кристина, но вслух только кивнула и переключилась на более нейтральный, “удобоваримый” репертуар.

День тянулся, как резиновая лента: не рвался, но постоянно растягивался, уже почти теряя форму. Местные заходили поесть, между собой обсуждали новости, цены на бензин, чью-то очередную измену, чьи-то долги. Кристина пела то, что от неё ждали, механически улыбалась, благодарно кивала за редкие купюры в баночке для чаевых, и время от времени взгляд её падал на дверь – как будто она ждала кого-то, хотя прекрасно знала, что сейчас приход Ильи – не радость и не спасение, а скорее ещё один, тяжёлый тень.

Он появился ближе к семи, когда небо за окнами уже начинало насыщаться вечерней синевой, а салфетки на столах были испачканы соусом и жирами. Вошёл, как обычно, без стука, с тем же чуть вызывающим размахом плеч, словно входил в место, которое ему принадлежит. На нём была старая куртка, знакомая до мельчайших складок, и те же тёмные глаза, в которых теперь, помимо привычной напряжённости, горело что-то ещё – беспокойство, насторожённость, как у человека, который чувствует: почва под ногами начинает ускользать.

Кристина заметила его издалека, ещё до того, как он подошёл к стойке, и внутренне напряглась. Пальцы, перебирающие струны, чуть сбились, но она тут же поправилась, сделала вид, что не замечает его, продолжая петь.

Илья постоял у барной стойки, окинул зал долгим взглядом, словно оценивая, кто сегодня свидетели, а кто – статисты, а затем медленно двинулся к сцене, остановившись неподалёку.

Он не перебивал, не кричал, не делал привычной “шутки” вроде “ну давай, спой нам что-нибудь нормальное”, от которой у неё всегда внутри всё сжималось. Просто стоял, слушал, и в этом молчаливом внимании было больше напряжения, чем в любых словах.

Когда песня закончилась, он подошёл ближе, настолько, что она буквально почувствовала его дыхание, смешанное с запахом сигарет и дешёвой жвачки.

– Красиво, – тихо сказал он, слегка наклонив голову. – Очень… для публики.

В голосе скользнула насмешка, осторожная, но всё равно колющая.

– Спасибо, – так же тихо ответила Кристина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – У меня ещё три песни по плану, давай потом поговорим.

– Я подожду, – Илья сел за ближайший стол, не отводя от неё взгляда. – У меня много времени. Для тебя всегда много.

Эти слова, по идее, должны были бы прозвучать ласково, но в них было что-то навязчивое, как густой духи, от которых быстро начинает болеть голова. Кристина почувствовала, как внутри поднимается лёгкая волна раздражения, но привычно подавила её – не время, не место, надо просто доиграть программу и уже потом… потом что? Разобраться? Решить? Снова всё спустить на тормозах?

Песни сменяли друг друга, люди уходили и приходили, заказывали еду, жаловались на соль, смеялись, ругались. Илья не уходил. Он сидел, то потирая руки, то уронив взгляд в стол, то вдруг поднимая его на неё так пристально, что казалось – он сейчас встанет и подойдёт, вытащит её со сцены, скажет: “хватит, поехали”.

Кристина пыталась не смотреть в его сторону, но иногда всё равно ловила его глаза – и каждый раз вздрагивала от того, сколько в них накопилось за эти месяцы: ревности, обиды, какой-то странной, болезненной любви, которая больше походила на собственничество.

Как мы вообще в это всё вляпались? – мелькнула мысль. – Когда это простое “вместе посидим после смены” превратилось в вот это – когда каждый его взгляд ощущается как проверка?

К девяти часам кафе стало шумнее – подтянулись ещё водители, парочка местных парней, которые считали своим долгом обязательно появиться “там, где поёт Крис”, чтобы потом при случае похвастаться знакомством. Аркадий Палыч довольно потирал руки: зал был наполовину занят, люди ели, пили, а значит – день не зря прошёл.

Кристина чувствовала, как голос немного устает, но привычка держаться до конца была сильнее. Она объявила ещё одну песню, улыбнулась тем, кто крикнул “браво” из дальнего угла, и мысленно начала отсчитывать: ещё десять минут – и перерыв. А там… там уже никуда не деться от Ильи.

Он словно почувствовал её мысли и снова поднялся из-за столика, встал у сцены, но не вплотную, как раньше, а чуть в стороне, опершись плечом о стену. Вид был спокойный, почти расслабленный, но глаза по-прежнему оставались настороженными.

На припеве Кристина всё-таки не выдержала и перевела на него взгляд. Илья улыбнулся – медленно, как будто что-то внутри него зараз смягчилось. Он поднял вверх большой палец, будто подбадривая, и этот жест был таким неожиданно простым и добрым, что она чуть не сбилась с текста.

Может, я сама всё накручиваю, – подумала она. – Может, он действительно просто хочет поговорить, и всё…

Но внутренний голос – тот, что редко ошибался – шепнул в ответ: Ты не первый день его знаешь. Драки здесь никогда не начинаются сразу. Сначала всегда бывает вот такая улыбка.

Она доиграла, поблагодарила зал, поставила гитару на стойку, и только тогда, наконец, позволила себе глубоко вдохнуть. Люди зааплодировали – кто лениво, кто чуть искреннее, чем обычно, – и снова вернулись к своим тарелкам и разговорам. Для них её маленькая сцена была просто частью антуража вечера, фон, который, если убрать, вызовет разве что лёгкое недоумение: чего-то не хватает.

Для Ильи это было совершенно не фоном. Она чувствовала это почти физически, когда он, оттолкнувшись от стены, двинулся к ней, медленно, но настойчиво, как человек, который очень долго ждал подходящего момента и наконец решил, что он наступил.

– Перерыв? – спросил он, хотя прекрасно видел, что да.

– Перерыв, – повторила Кристина, бережно снимая ремень с плеча и откладывая гитару, как будто гитару надо было защитить от предстоящего разговора.

Илья чуть кивнул в сторону коридора, ведущего к заднему выходу, где обычно курили сотрудники и иногда целовались те, кто думал, что их никто не заметит.

– Пошли. Тут шумно.

Тон был опять не просьбой – приглашением к приказу. Но, как это часто бывало, Кристина даже не попыталась возразить. Она только бросила короткий взгляд в сторону барной стойки – Аркадий Палыч был занят клиентами и вряд ли собирался вмешиваться в чьи-то личные дела – и пошла следом, чувствуя, как напряжение в воздухе становится плотнее, почти ощутимее кожи.

Ей казалось, что ещё можно всё развернуть в шутку, сказать что-то нейтральное, перевести разговор на бытовое, на новости, на что угодно, лишь бы не на то, что назревало уже давно. Но коридор, в который они вошли, был узким, с облупленными стенами, с тусклой лампочкой под потолком, и почему-то именно здесь всегда казалось, что все слова звучат громче, чем нужно.

Илья остановился, повернулся к ней лицом, но пока молчал, словно собирая внутри все свои претензии в один ком, который сейчас неизбежно покатится вниз.

Кристина сжала руки в кулаки – не от готовности к драке, а от желания держаться, чтобы голос не дрожал, когда она, наконец, спросит:

– Ну? О чём ты хотел поговорить?..

Ответ последовал – но не сразу, как короткая реплика, а медленно, словно он разворачивал свёрток, в котором долго копились обиды, подозрения, страхи. И хотя слова пока ещё не перешли в крик, в каждом из них уже сквозило то, что непременно приведёт к тому, чего она так боялась.

Драка, как всегда, начиналась не с ударов. Она начиналась с взгляда – и этот взгляд уже был перед ней.

Она шла домой медленно, хотя знала каждую выбоину на этой дороге до дыр в памяти, до автоматизма: вот здесь весной всегда лужа, в которой отражаются редкие фонари; вот тут зимой машины буксуют на льду; а вот этот кривой забор с отвалившейся доской она ещё в школе перепрыгивала, когда сокращала путь. Сейчас все эти детали, обычно неосознанно привычные, казались Кристине странно увеличенными, будто кто-то подложил под стекло лупу – и каждая трещина, каждая ржавая петля, каждая тень приобретала отдельный смысл.

Она задержалась на секунду у остановки, где ветхий навес с облезлой рекламой мобильного оператора жалко скрипел под налетающим ветром, и инстинктивно прикрыла гитару от порыва, прижимая чехол к себе, словно живое существо. И подумала – почти вслух, почти отморозив язык: а что, если действительно однажды просто сесть в любой автобус, идущий “до Москвы”? Не к маме, не к очередной подработке, а именно туда, где люди записывают песни не на телефон дальнобойщика, а в нормальных студиях, где у артистов есть продюсеры, контракты, где фестивали – это не районный праздник, на который привозят одного полузабытого “звёздного гостя”, а сцена, на которой твоя жизнь может в одно мгновение перевернуться.

Мысль была такой безумной и одновременно такой сладкой, что она даже позволила себе на секунду закрыть глаза и представить: огромная сцена, залитая прожекторами, где свет словно вырезает её фигуру из темноты; люди, которые действительно пришли слушать; ведущий, объявляющий: “Авторская песня Кристины Орловой”; звук, который не тонет в бряканье посуды… Но, как всегда, воображение перескочило через ступеньку и запуталось в собственном абсурде: какая Кристина Орлова, какие ведущие, когда у тебя на телефоне минус триста рублей, а завтра опять смена, и Илья, и начальник, и эта бесконечная, липкая, как сладкий чай, жизнь?

На лестничной площадке их дома она уже заранее ощутила, как тело напряжётся – по запаху. Из-под двери доносился характерный, терпкий, въедливый дух дешёвого табака, вперемежку с остатками какой-то праздничной колбасы и сладкого спиртного. Илья не курил постоянно, но, если начинал, превращал квартиру в прокуренную коробку, где стены будто желтели быстрее реального времени.

Она задержала дыхание, на секунду прижала лоб к холодной металлической двери, как будто просила у неё совета или хотя бы поддержки, а потом повернула ключ.

– О, звезда пришла, – голос Ильи показался из кухни ещё до того, как дверь полностью распахнулась. – А мы уж думали, ты там на своей сцене ночевать будешь.

“Мы” означало, что он не один. Кристина машинально сняла ботинки, поставила гитару в угол и, не раздеваясь до конца, заглянула в кухню. За столом сидел знакомый Ильин дружок, Сашка, который периодически исчезал на полгода, “уезжая на заработки”, а потом снова объявлялся с тем же вечным кепариком и потухшими глазами. На столе, разумеется, стояла недопитая бутылка, рядом – тарелка с нарезанными кружочками колбасы и две грязные рюмки.

– Привет, – сказала Кристина, пытаясь удержать голос в нейтральном регистре.

– Во, хозяйка, – Сашка поднял на неё мутноватый взгляд и как-то неловко махнул рукой. – А мы тут за тебя стакан поднимаем. За твой голос, да, Илья?

Илья сидел, откинувшись на стуле, так, будто это не маленькая кухня на шесть квадратных метров, а барная стойка где-нибудь в центре города. В одной руке у него была сигарета, в другой – телефон. При её появлении он демонстративно “поставил на паузу” невидимый разговор, перевернув аппарат экраном вниз.

– За её голос, – протянул он, глядя на неё прищуренным, тяжёлым взглядом, в котором сейчас уже не было ни намёка на ту мягкость, что иногда проскакивала, когда он забывался. – Ну, рассказывай. Как там наш дальнобойщик? Записал, довёз, передал? Может, уже в столице прослушивание назначили?

Сашка хмыкнул, а Кристина почувствовала, как сердце, ещё минуту назад разогретое мечтой, делается тяжёлым и тугим, как мокрая ткань.

– Просто человек сказал, что ему нравится, – спокойно ответила она, снимая пальто и аккуратно вешая его на спинку стула, словно этот маленький бытовой ритуал мог защитить её от надвигающейся бури. – Попросил записать. Для сына.

– Угу, для сына, конечно, – Илья скривился. – Они все сначала “для сына”, потом “для знакомого”, потом “а давай я тебя в город свожу, ты же талантливая девчонка”… Ты вообще мозги включаешь, когда с ними разговариваешь? Или сразу вся таешь, как только кто-то скажет, что тебе голос достался?

– Илья, хватит, – она устало провела рукой по волосам. – Я правда устала. Давай, если хочешь сцены ревности – завтра. Я сегодня даже спорить не в состоянии.

На секунду показалось, что это подействует – Илья шевельнул плечами, затушил сигарету в переполненной пепельнице, отвёл взгляд. Кристина уже почти повернулась, чтобы налить себе воды и, возможно, спрятаться в комнате под видом “я буду спать”, но в этот момент Сашка зачем-то вставил слово, не вовремя, не к месту:

– Да ты, братан, ревнуешь по делу, – он икнул и попытался налить себе ещё, промахнулся мимо рюмки. – Такая баба не пропадёт. Её в городе быстро найти кому надо, особенно если она петь умеет. Ты смотри, моргнёшь – и улетит. Не то что мы с тобой.

Эта фраза, сказанная без злого умысла, по-пьяной глупости, будто подлила масла в уже занявшийся внутри Ильи костёр. Он резко повернулся к Кристине, в его глазах что-то щёлкнуло.

– Улетит, значит, да? – он поднялся, отодвигая стул так, что тот противно заскрипел ножками по линолеуму. – Ты уже улетать собралась, Крис? Может, я чего-то не знаю? Может, ты мне не всё рассказываешь?

Она сделала шаг назад, чувствуя, как пространство кухни неприятно сжимается, как холодильник, стол и стена вдруг становятся не предметами, а барьерами, выстраивающимися за спиной.

– Илья, ты пьян, – негромко сказала она, стараясь говорить медленно, отчётливо, словно с ребёнком. – Давай поговорим, когда проспишься. Никаких секретов у меня от тебя нет. Я просто работала. Просто пела.

– Просто пела, – передразнил он, подойдя ближе. От него сильно пахло крепким алкоголем, табаком и ещё чем-то острым, нервным. – Ты думаешь, я не вижу, как ты там на сцене на каждого смотришь? На каждого, кто хоть раз голову повернёт? Как ты светишься, когда тебе скажут “у тебя талант”? Я, значит, годами рядом, я тебе всё уши прожужжал про то, что ты поёшь как человек, а не как магнитофон, но это так, фон, да? А вот дальнобойщик – это да, это судьба!

Её задело это “фон” – слишком точно сформулированное, как если бы он сам много раз прокручивал это в голове. Она вспомнила, как он действительно говорил ей, иногда неловко, иногда грубовато, но по-своему искренне, что голос у неё особенный, что “не надо забивать его вот этим кофейным чадом”. Вспомнила, как ему не хватало слов, и он заменял их действиями: закрутил для неё лампочку, починил розетку, принёс откуда-то старый микрофон… И вдруг этот же человек, вместо того чтобы радоваться тому, что кто-то ещё увидел её, стоял сейчас напротив и обвинял её в том, что она посмела обрадоваться.

– Я никого ни на кого не меняю, – устало выдохнула она. – Илья, честно. Я просто хочу… хоть иногда ощущать, что я не зря живу. Что всё это не только про смены и вот такие вечера.

– А я что, не жизнь, что ли? – он поднял брови. – Я не считаюсь, да? Я у тебя как мебель, как табуретка, на которой ты сидишь, пока не придёт кто-то более… – он осмотрел её с головы до ног таким взглядом, от которого захотелось обмотаться одеялом, – более подходящий твоим московским мечтам?

Сашка, чувствуя, что разговор принимает неприятный оборот, попытался тихо раствориться, поднялся и забормотал что-то вроде: “Ладно, я пойду, вы тут сами…”, но Илья его уже не слышал. Вся его фокусировка переместилась на Кристину, будто она вдруг стала центром, вокруг которого сжимался весь мир.

– Ты не мебель, – сказала она, но голос её дрогнул, и он, конечно, это услышал. – Ты – ты. Но мне недостаточно просто жить от зарплаты до зарплаты и считать, хватит ли на коммуналку. Я хочу петь. Это не против тебя, Илья. Это… за меня.

Пауза повисла минутной, хотя прошло, наверное, всего несколько секунд. Казалось, ещё одно слово – и всё может повернуть в ту или иную сторону: либо он, уставший, сядет обратно, отмахнётся, скажет своё привычное “ладно, потом разберёмся”, либо – наоборот, сорвётся окончательно.

– За тебя, значит, – тихо повторил он, глядя куда-то ей в плечо, не в глаза. – А я… Против, да? Я уже против, потому что не Москва. Не фестиваль. Потому что просто Илья из этого, блядь, города.

Она внутренне отпрянула от матёрого слова, брошенного не в её сторону, но как удар. В такие моменты она особенно ясно ощущала ту пропасть, что лежала между ними: она старалась держаться за слова, даже когда они ранили, он же бросался ими, как камнями, лишь бы хоть чем-то защищаться.

– Ты сам себе это всё додумываешь, – сказала Кристина, чувствуя, как в голосе появляется металлическая нотка, неожиданная даже для неё самой. – Я ни разу не сказала, что ты “просто Илья”. Это всё твои страхи. Твои комплексы. Я не обязана всегда всё сокращать и занижать только для того, чтобы ты не чувствовал себя… – она замялась, понимая, что оно сейчас прозвучит, – меньше.

Он вскинул голову, как будто она его ударила.

– Меньше? – переспросил он. – Вот оно как, да? Значит, если я не возил тебя в столицу, не возил по фестивалям, не обещал записать альбом, то я “меньше”? А этот вот дядя в засаленной куртке, который тебя записал на телефон, он, значит, “больше”? Потому что у него есть дальнобойный “КамАЗ”?

– Ты всё переворачиваешь, – вяло возразила она, чувствуя, как внутри всё медленно, но верно закипает. – Я так не говорила.

– Но думала! – почти крикнул Илья, и Сашка от двери вздрогнул. – Я же тебя вижу, Крис. Когда ты сегодня пела, ты на него смотрела так, будто он только что открыл тебе Америку. Будто он единственный, кто понял, какая ты… – он замялся, подбирая слово, потом вдруг сдавленно выдохнул, – живой человек. А я что? Я только мешаю, да? Мешаю тебе родиться настоящей, как ты любишь говорить.

– Хватит, – отрезала она, сама удивляясь тому, насколько твёрдо это прозвучало. – Вот сейчас хватит. Ты ревнуешь не к человеку, ты ревнуешь к факту, что кто-то посмел заметить во мне что-то, кроме твоей девушки, которая должна вовремя возвращаться домой, вовремя готовить ужин и вовремя молчать, когда тебе плохо.

Он шагнул к ней ещё ближе, и она почувствовала, как спиной упёрлась в холодильник – тот самый, на котором они когда-то вместе писали список продуктов, обсуждая, что купят, если вдруг будет больше денег.

– Ты думаешь, я тебя здесь держу? – прошипел он. – Думаешь, я кайфую от этих твоих смен, от того, что ты там голос свой убиваешь ради этих… – он махнул рукой в сторону, будто там до сих пор сидели безликие посетители кафе. – Да я тебе, может быть, больше всех хотел, чтобы ты выбралась. Но ты же не хочешь просто выбраться. Ты хочешь, чтобы тебе весь мир аплодировал. Чтобы на тебя смотрели. Чтобы тобой восхищались. А я… Я не умею так. Я могу только… – он внезапно сам осёкся, будто споткнулся о собственную мысль.

– Ты можешь только ломать всё вокруг, когда страшно, – тихо подсказала она. – Это у тебя получается идеально.

Его рука, сжимавшая телефон, дёрнулась. На секунду ей показалось, что он бросит аппарат в стену или в неё, но он неожиданно резко швырнул его на стол – тот громко ударился о стеклянную поверхность, подпрыгнул, чуть не соскользнув вниз.

– Ладно, – с каким-то странным, тяжёлым спокойствием сказал Илья, отступая на полшага. – Если я только ломаю, давай я доведу до конца. Чтоб потом не говорили, что я недоработал.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду, но в следующую секунду он метнулся к углу кухни, где у стены стояла её гитара – та самая, старенькая, но вылизанная до блеска, с которой она была дольше, чем с ним. Время вдруг словно скрутилось в тугой жгут: она увидела его руку, тянущуюся к чехлу, услышала собственный сдавленный крик, но тело отреагировало с задержкой.

– Не трогай! – вырвалось у неё, и в этом звуке было больше ужаса, чем, возможно, если бы он замахнулся на неё саму.

Илья ухватил гитару за гриф и одним движением вытащил её из чехла, как будто это была не вещь, а какая-то палка. Она рванулась вперёд, но он поднял инструмент на уровень груди, почти как щит, и смотрел на неё с каким-то безумным, отчаянным вызовом.

– Вот твоя настоящая любовь, да? – произнёс он, слегка покачивая гитару в руках. – Вот ради кого ты готова жить, а я так, приложение? Так давай проверим, кого ты выберешь, если выбирать придётся по-настоящему.

Сашка что-то залепетал из коридора, кажется, “Илья, хорош, ты чё…”, но тот рукой отмахнулся в пустоту, не отводя взгляда от Кристины.

Она чувствовала, как внутри всё стискивается в один-единственный узел, в котором непонятно, что сильнее – страх, что он действительно сломает инструмент, или страх, что, если он этого не сделает, она всё равно останется здесь, в этой квартире, в этом городе, в этой жизни.

И вдруг поняла, что эта драка – пусть и “из ничего”, из одной случайно сказанной фразы и пьяной ревности, – на самом деле не из ничего. Она росла годами, из маленьких уступок, из проглатываемых слов, из бесконечного “потом поговорим”, из того, что она слишком долго позволяла ему быть центром, вокруг которого вращается её мир, хотя мечта о сцене, может быть, и была не меньше.

То, что произойдёт в следующую минуту, она запомнит на всю жизнь – не потому, что это будет физическая боль или материальная потеря, а потому, что именно в этот момент она впервые по-настоящему увидит, до какой черты дошёл не только он, но и она сама, соглашаясь, терпя, молча надеясь, что “как-нибудь всё образуется”.

Именно в этот момент драка, которая начиналась как очередная бытовая ссора, перестанет быть “ничем” и превратится в ту самую точку невозврата, с которой начнётся другая жизнь – хотя тогда она ещё не будет готова это признать.

Когда Кристина вернулась в зал, время будто успело сгуститься, и воздух стал тяжелее, чем был ещё полчаса назад. Далеко в углу, за привычным столиком, сидел тот самый дальнобойщик – допивал свой чай, задумчиво вертя в пальцах телефон. Иногда он косился в её сторону, словно хотел что-то сказать, но не решался, боясь вмешаться в чужую жизнь.

Илья тем временем ходил туда-сюда между столами, как зверь по клетке, время от времени останавливаясь, чтобы сказать пару слов каким-то знакомым – те в ответ ухмылялись, пожимали плечами или сочувственно кивали, но в их глазах читалось одно и то же: опять сцена будет. Все привыкли. Здесь ко всему привыкают значительно быстрее, чем к изменениям.

– Ну что, песня для поклонников закончилась? – услышала она его голос почти у самого уха, когда наклонялась, чтобы убрать со сцены микрофонную стойку.

Он стоял слишком близко, от него пахло дешёвым пивом и уставшим днём. Илья при этом держался так, словно у него есть право говорить подобным тоном. Впрочем, он был уверен, что имеет.

– Рабочий день закончился, – тихо ответила Кристина, не поднимая глаз. – Я сейчас отнесу гитару и пойду домой.

– Вместе пойдём, – отрезал он. – Мы ещё не договорили.

Она вздохнула – глубоко, так, как вздыхают люди, много раз пытавшиеся объяснить, и каждый раз упиравшиеся в бетонную стену.

– Илюш, давай без сцен. Здесь народ, – она чуть заметно повела плечом, показывая на посетителей.

– Да ты их больше любишь, чем меня, – он усмехнулся, скривив губы. – Ты вообще кого-нибудь слышишь, кроме своей песни?

Внутри у неё что-то болезненно дёрнулось. Было бы проще, если бы он орал. С криком она ещё могла спорить, защищаться, даже ругаться в ответ. Но когда он переходил на этот тихий, жалящий голос – в котором обида смешивалась с привычной жёсткостью, – спорить становилось гораздо сложнее.

Хозяин кафе, Сергей Петрович, окинул их тяжёлым взглядом, почесал затылок, но вмешиваться не стал. Всем было удобно, чтобы всё оставалось как есть: Кристина поёт, привлекает посетителей, Илья ревнует, но не слишком, в пределах нормы, а если и переходит границы – ну подумаешь, молодые, разберутся.

– Ладно, – тихо сказала она, – дай мне пять минут. Я отнесу гитару в подсобку и выйду.

– В подсобку… – протянул он, словно пробуя слово на вкус. – Замечательно. Отнеси. Только, Крис, ты не думай, я всё вижу. Как он на тебя смотрел.

Она чуть не рассмеялась – от абсурдности происходящего.

– Кто? – спросила она искренне, потому что в голове промелькнуло сразу несколько лиц – Сергей Петрович, дальнобойщик, парни у автомата.

– Этот… с телефоном, – Илья кивнул на дальнобойщика. – Записывал тебя. Как будто ты уже звезда. Засветишься где-нибудь – он будет хвастаться, что первым тебя увидел.

Кристина промолчала, просто поправила ремень гитары на плече. Удивительно, как быстро добрые маленькие моменты – вроде того, когда тебя попросили спеть «для сына» – превращаются в поводы для подозрений, стоит только рядом оказаться человеку, который привык всё мерить через собственную уязвлённую гордость.

– Ты же сам хотел, – осторожно напомнила она. – Ты же говорил: “пусть слышат, как ты поёшь, может, кто-нибудь заметит”. Помнишь?

– Я говорил много всего, – отмахнулся он, – но точно не это, чтобы на тебя любой мужик глазел, как на товар на витрине.

Последнее слово болезненно резануло. В висках у неё закололо.

– Всё, хватит, – тихо, но твёрдо сказала Кристина, и сама удивилась, насколько уверенно прозвучал её голос. – Пять минут. Подсобка. Потом поговорим на улице. Если тебе обязательно нужен зрительный зал, можешь позвать кого-нибудь ещё.

Она не дала ему ответить и ушла в узкий коридор за барной стойкой, где шёл тёплый, влажный воздух, смешанный с парами от кухни и запахом сырых ящиков. Подсобка была небольшая: стеллаж с напитками, ящики с овощами, старый холодильник, над которым висел календари на прошлый год с полуголой девушкой, забытый кем-то из постояльцев.

Она аккуратно поставила гитару в угол, как всегда проверила замочек чехла, словно спасая инструмент от возможной беды, и прислонилась спиной к стене. Минуту она просто стояла, закрыв глаза, прислушиваясь к собственному дыханию.

Зоя бы сейчас что сказала? – неожиданно промелькнуло в голове. Наверное, что «твой Марс вошёл в конфликт с Венерой, и всё, что у тебя внутри копилось, требует выхода». Зоя всегда находила способ облечь в слова то, что Кристина лишь смутно чувствовала. И добавила бы, с хохотом: «Ну вот, у тебя, по ходу, кризис восьмого дома, готовься резать по живому».

Ей даже стало странно легче от этой мысли. Нервный смешок сам собой вырвался из груди.

– Чего ты там? – послышалось из-за двери. – Долго ещё?

Илья. Он уже перешёл израздражённого ожидания к нетерпению, и это означало только одно: разговор будет тяжёлым.

Кристина ещё раз вдохнула – глубоко, до боли в рёбрах, – и поспешно вытерла ладонью влажную от пота шею.

Если не сейчас, то когда? – повторила она про себя фразу, которую в последнее время часто слышала от Зои. И, собравшись, повернула ручку двери.

На улицу они вышли почти одновременно – будто боялись, что кто-то окажется там первым и за это получит преимущество. Весенний ветер был ещё колючим, с остатками ночного холода, но небо уже не казалось абсолютно чёрным – в нём проступала какая-то серая глубина, обещавшая рассвет когда-нибудь, позже.

За кафе стояла тёмная полоса посадки – редкие деревья, сбившиеся в кривую линию вдоль трассы. Вдалеке гудели редкие фуры, чьи фары вырезали из темноты куски дороги. Здесь, за зданием, обычно курили повара или расставались пары, не желающие выяснять отношения на глазах у всех.

– Ну? – Илья остановился, развернувшись к ней. – Говори.

Он стоял, широко расставив ноги, руки сунув в карманы куртки, и всё его тело излучало ту едва сдерживаемую злость, которая особо страшна именно тем, что пока ещё сдерживается.

– Ты сам хотел поговорить, – напомнила она. – Я тебя не тянула.

– Отлично, – он усмехнулся. – Тогда я начну.

Он немного помолчал, будто примеряясь к словам, и вдруг заговорил быстро, с нарастающим напором:

– Я устал, Крис. Устал от этой твоей… мечты. От вечного “когда-нибудь”, “может быть”, “вдруг получится”. Тебе почти тридцать, а ты живёшь, как подросток, который думает, что его вот-вот позовут на кастинг в Москву.

Что-то внутри у неё болезненно сжалось.

– Мне двадцать восемь, – машинально поправила она, хотя понимала, что в этом споре число не имеет значения.

– Да хоть сорок восемь! – вспылил он. – Суть-то не меняется. Ты работаешь за копейки, поёшь этим… – он резко махнул рукой в сторону кафе, – …этим людям, которым наплевать. Посмотри на себя. Что ты здесь делаешь? Кого ты ждёшь?

Она открыла рот, чтобы ответить, но он не дал ей слова.

– Ты думаешь, я не вижу? Каждый раз, когда ты выходишь на сцену, у тебя в глазах такое… – он замолчал, подбирая слово, – …как будто ты уже не здесь. Да, ты красиво поёшь, чёрт возьми, – он сказал это с такой интонацией, будто признавался во врагу в его достоинствах, – но что дальше? Сколько лет ты будешь тешить себя этими “вдруг заметят”, “вдруг позовут”?

– Илья, – тихо сказала Кристина, – если тебя так раздражает то, как я живу, ты можешь…

– Могу уйти? – подхватил он. – Могу. Но объясни мне, – он сделал шаг ближе, и между ними осталось слишком мало воздуха, – зачем мне уходить, если я единственный, кто вообще пытается вернуть тебя в реальность? Твоя Зоя со своими картами чисел только поддакивает: “У тебя великий путь, ты особенная”. А я вижу, как ты по ночам не спишь, считаешь мелочь, чтобы хватило на новый комплект струн. Я вижу, как ты зажимаешь горло, когда понимаешь, что завтра опять в кафе. Это что, путь к славе?

Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но истерики не было – было только тяжёлое ощущение, будто тебя медленно, методично раздевают на морозе, называя это заботой.

– Я не прошу тебя верить вместе со мной, – сказала она, пытаясь удержать голос ровным. – Я прошу хотя бы не топтаться по тому, что для меня важно.

– Для тебя важно, – он резко передразнил, – чтобы тебя записывали на телефоны всякие левые мужики? Чтобы втыкались глазами в тебя, пока ты поёшь?

– Ты сейчас ревнуешь к человеку, который мне даже имени своего не назвал, – устало ответила она. – Он просто хотел показать песню сыну.

– Да конечно, – фыркнул Илья. – Всё ради “сына”. И фото ради “портфолио”, и приглашения в Москву “ради дела”. Знаю я этих.

Слово “Москва” прозвучало неожиданно резко, словно выстрел. Оно будто разрезало воздух между ними.

– Какие ещё приглашения? – нахмурилась Кристина.

– Не сейчас, – отмахнулся он, – вообще. Ты же живёшь этим. Ты же уверена: стоит кому-то услышать тебя поближе, и всё – тебя сразу позовут в столицу, дадут сцену, свет, фанатов. Ты хоть раз подумала, что этого может не случиться никогда?

Она подумала. И не раз. Ночами, когда лежала, уставившись в потолок, и слушала, как за стеной сосед матерится во сне. Утром, когда смотрела в зеркало и замечала новые мелкие морщинки у глаз. В тот миг, когда шла на сцену в этом кафешном зале, и внутри всё сжималось от мыслей: а вдруг голос садится? вдруг это последняя удачная нота, а дальше будет только хуже?

Она думала. Но никогда не смела говорить это вслух, потому что тогда мир прижался бы к ней всей своей тяжестью, и дышать стало бы окончательно нечем.

– Я знаю, что может не случиться, – наконец произнесла она. – Но я знаю и другое: если я вообще перестану пытаться, не случится точно.

Илья хмыкнул, и в этом звуке чувствовалась такая бессильная злость, что Кристине стало не по себе. Он обернулся, посмотрел на тёмное поле за кафе, на маленький огонёк сигареты, тлеющий у кухни – кто-то из поваров всё же вышел покурить, – и, как будто приняв решение, снова повернулся к ней.

– Знаешь, чего я боюсь больше всего? – неожиданно тихо спросил он.

Она смотрела на него молча.

– Что однажды ты действительно уедешь, – сказал он. – Не на этой своей маршрутке до дома, не в соседний район на подработку. А по-настоящему. И тогда… – он запнулся, но всё-таки договорил: – …тогда окажется, что я вообще не нужен был. Никогда.

Он выдал это с такой горькой честностью, что на мгновение Кристина увидела не привычного раздраженного мужчину, а того Илью, с которым они когда-то впервые встретились: смешного, остроумного, с немного растерянными глазами, которые тогда казались ей удивительно честными.

– Ты мне нужен, – автоматически начала она, но тут же поймала себя на том, что говорит это больше по инерции, как когда говорят «здравствуй» человеку, с которым уже давно нечего обсуждать.

Илья уловил паузу. Ему не нужно было знать язык музыки, чтобы прочитать её неверный такт.

– Нет, – медленно сказал он, словно подтверждая собственную догадку. – Уже нет. Тебе нужна сцена. Нужны эти… – он скривился, – …фестивали. Москва твоя эта грёбаная. А я…

Он не договорил, но этого и не требовалось.

Между ними повисла тишина, нарушаемая только далёким гулом трассы. Кристина вдруг отчётливо поняла, что они оба стоят на каком-то внутреннем обрыве: и либо сейчас кто-то сделает шаг назад, спасая хоть то, что осталось, либо они оба полетят вниз – отдельно, но с осознанием, что другого пути уже не будет.

– Илья, – тихо сказала она, – давай не будем сейчас решать всё сразу. Я просто хочу петь. Здесь, не здесь – не знаю. Но я хочу попробовать. Неужели это так страшно?

– Страшно? – он неожиданно рассмеялся, сухо, почти беззвучно. – Это смешно, Крис. Потому что ты не понимаешь простую вещь: пока ты “пробуешь”, жизнь идёт. А потом ты очнёшься и поймёшь, что уже всё. Слишком поздно.

Он развернулся к стене кафе, словно собираясь уйти, но взгляд его зацепился за окно, в котором ещё отражался тусклый свет. Проём, в котором она только что стояла с гитарой. И этот вид, похоже, беспощадно подкинул ему новую мысль.

– Знаешь, – сказал он, резко меняя интонацию, – может, дело не в тебе. Может, дело в этом твоём… друге, который тебя так любит – в этой деревянной штуке.

Он подошёл к двери подсобки, распахнул её, не спрашивая, и заглянул внутрь. Кристина поняла, что он ищет, ещё до того, как он вытащил из угла её гитару – небрежно, хватая за гриф, как берут вещь, которая не вызывает в тебе никакого уважения.

– Илья, оставь, – голос её дрогнул, но она постаралась говорить спокойно. – Пожалуйста.

– Отставить? – переспросил он, и глаза его блеснули чем-то нехорошим. – Надо было раньше “отставить”. До того, как ты решила, что эта фанера важнее меня.

Он поднял гитару чуть выше, как будто собирался просто рассмотреть её повнимательнее, но в следующую секунду Кристина увидела по напряжению его плеч, что он собирается сделать. Для него это был, возможно, всего лишь жест отчаяния, желание ударить по самому больному месту, но для неё…

Время словно дёрнулось, превратившись из реки в сгусток.

Она не помнила, как оказалась рядом. Не помнила, как вскрикнула, схватившись за гриф. Всё, что она ощутила – напряжение его рук и собственный отчаянный рывок.

– Не смей! – закричала она так, как не кричала ещё никогда. Голос сорвался, превратился в хрип, но ей было всё равно. – Не смей её трогать!

Он, кажется, не ожидал, что она кинется на него с такой силой. На мгновение гитара зависла между ними, общее усилие тянуло её в разные стороны.

– Отпусти, – процедил Илья.

– Нет, – так же упрямо ответила она.

И вот в этой нелепой борьбе, такой же неуклюжей, как всё, что происходило между ними в последние месяцы, произошло неизбежное: его локоть скользнул, нога задела край ступеньки у входа, он потерял равновесие. Чтобы не упасть, Илья резко дёрнул руки на себя.

Гитара вывернулась из пальцев Кристины и с глухим треском ударилась об угол бетонной ступеньки. Звук был такой, будто ломалось что-то живое.

На несколько секунд всё стихло. Даже ветер, казалось, перестал дуть.

Кристина смотрела, как её гитара – та самая, с которой она прошла концерты во дворах, выступления на школьных праздниках, первые ночные поездки электричкой в соседний город – лежит на бетоне. Корпус треснул, лак разошёлся белыми линиями, как по стеклу после удара. Одной струной уже не существовало: она оборвалась и бессильно свисала в сторону, почти касаясь земли.

– Ну вот, – хрипло сказал Илья, сам, похоже, ошарашенный произошедшим. – Порыв у тебя… как у артистки.

Он хотел, может быть, пошутить, сгладить, но слова прозвучали так нелепо и жестоко, что их невозможно было воспринимать иначе, чем оскорбление.

Кристина опустилась на корточки, осторожно дотронулась до треснувшего корпуса. Дерево под пальцами было холодным и чужим, как тело, из которого уже ушла жизнь.

– Убирайся, – тихо сказала она.

– Что? – не понял он.

– Убирайся, – повторила она, поднимая на него взгляд. В нём уже не было ни слёз, ни злости – только странная, ледяная ясность. – Сейчас. Просто… уходи.

Он открыл рот, видимо, желая возмутиться, оправдаться, сказать, что «это случайно», что «ты же сама потянула», что «ничего страшного, купим новую». Но замолчал. Возможно, что-то в её лице наконец убедило его: его слова больше не имеют никакой цены.

Илья выдохнул, бросил короткое ругательство себе под нос, толкнул дверцу кафе и исчез в ярком, жёлтом прямоугольнике света.

Дверь захлопнулась.

Кристина осталась одна – на заднем дворе придорожного кафе, с разбитой гитарой в руках.

Она сидела так ещё долго, не пытаясь её поднять. Просто слушала, как бьётся сердце где-то в горле, как шумит дорога, как по ночному небу тихо ползут невидимые облака.

Где-то в зале за стеной кто-то включил музыку из старого магнитофона – какой-то попсовый трек, который она знала наизусть, но сейчас не могла даже различить слова.

Через несколько минут дверь вновь приоткрылась, и на пороге показался тот самый дальнобойщик. Он держал в руках куртку и телефон.

– Девочка, – осторожно сказал он, не делая ни шага вперёд, чтобы не спугнуть её. – Я тут ухожу уже… хотел сказать: я правда отправлю запись сыну. У него группа своя. Может, и не выйдет ничего, но… знаешь, я в дороге давно, чую людей. Ты не отсюда. Тебе бы дальше.

Он не стал заходить, не стал спрашивать, почему она сидит на бетонной плите с разбитым инструментом. Просто чуть кивнул – ей и её молчащей гитаре – и ушёл в темноту, откуда через минуту донёсся звук заводимого мотора.

Она смотрела ему вслед и вдруг почувствовала странную, почти абсурдную мысль: мой голос уже уехал вперёд меня.

Гитара была разбита. Отношения, кажется, тоже. Но где-то там, в ночи, телефон с её песней ехал по трассе в сторону, о которой она ещё даже не думала как о возможной дороге.

Это было похоже на шрам, который только начинает проступать на коже: ещё болит, но уже даёт понять, что кожа больше никогда не будет прежней.

Кристина аккуратно подняла гитару, прижала к себе, как ребёнка, которого не смогла уберечь, и тихо прошептала, не замечая, как слова превращаются в почти мелодию:

– Если завтра меня не станет… я всё равно бы выбрала дорогу…

И сама не поняла, обращается ли она к себе, к ночи или к тому будущему, которое пока ещё существовало только в чьём-то чужом телефоне – и где-то там, далеко, балансировало между случайностью и судьбой.

Глава 7.Письмо из Москвы

К середине недели кафе на трассе напоминало больного, который никак не решится умереть: то затихнет, то вдруг оживёт, затрясётся посудой, заскрипит дверью, выплюнет очередную партию людей, которым совершенно всё равно, что здесь кто-то живёт, работает, мечтает. Снаружи шёл мокрый снег – тот самый липкий, злой, мартовский, который не умеет быть красивым, а только превращает дорогу в серую кашу. Машины тянулись цепочкой, фары по очереди врезались в дождливо-снежную муть, и Кристине иногда казалось, что она смотрит на них из аквариума: вот проплыла одна жизнь, вот другая, вот третья, а она всё стоит за стеклом и поёт.

День выдался длинным. Хозяин, как всегда, был на взводе: повара подвели с поставкой, кофе закончился ещё к обеду, один из местных подвыпивших «постоянных клиентов» затеял скандал из-за недолива в рюмке. Илья с утра заглянул, бросив тяжёлый взгляд через зал, но, увидев, что Кристина нарочито занята, промолчал. От того, что он промолчал, было даже хуже, чем от его обычных колкостей: молчание Ильи всегда означало, что внутри него что-то копится, сжимается в тугой узел, который позже обязательно сорвётся.

Кристина пела сегодня на автомате. Губы знали слова, пальцы помнили аккорды, тело привычно держало гитару, но мысли были далеко. В редкие секунды, когда ей удавалось просто смотреть в зал и не думать о тексте, её взгляд сам находил пустой стол в углу, где ещё недавно сидел дальнобойщик с мягкими глазами, тот самый, который записывал её на телефон.

С тех пор прошло всего несколько дней, но ощущения были такие, словно это приключилось в другой жизни – настолько непривычно было осознавать, что где-то там, за пределами этого облезлого зала, кто-то мог всерьёз включить запись, услышать её голос и… что? Улыбнуться? Перемотать? Удалить, даже не дослушав?

– Крис, – рявкнул хозяин из-за стойки, – давай живее, ну что ты как на похоронах! Люди жрать пришли, а не хандрить.

Она дёрнулась, обрывая красивую фразу на полслове, и тут же перешла в привычную, выстраданную за годы, но от того не менее фальшивую жизнерадостность. Песня про любовь, какая-то бестолковая, с простыми рифмами и припевом, который можно подпевать, даже если ты наполовину пьян. Пара водителей обернулась, кто-то попытался хлопать в ладоши в такт, один даже крикнул: «Во, нормально!», и хозяин довольно хмыкнул.

Кристина поймала себя на том, что устала ненавидеть этот репертуар. Ненависть тоже требует сил, а их будто становилось меньше с каждым днём. Иногда казалось, что если так и дальше пойдёт, в какой-то момент она просто перестанет чувствовать разницу между тем, что поёт для себя ночами на кухне, и тем, что изображает здесь для чаевых. Исчезнет тонкая граница между настоящей Кристиной и той, которая живёт в «Транзит-кафе».

Она доиграла сет, извинилась глазами перед гитарой, аккуратно сняла ремень, как будто извинялась и перед собой тоже. В зале было шумно – кто-то ругался в телефоне на поставщиков, кто-то обсуждал, как обойти пробки, кто-то спорил про футбол. Ни одного разговора о музыке, ни одного слова, которое могло бы зацепиться за её мир.

– На кухне помоги, – бросил хозяин мимоходом. – И передохни пять минут, вид у тебя… будто в гробу переночевала.

Она хотела ответить, что в гробу, возможно, было бы даже спокойнее, но промолчала. Вышла на задний двор – маленькую закопчённую площадку, где дым от кухонной вытяжки смешивался с запахом бензина и табачного дыма от сотрудников. Достала из кармана телефон – старенький, с треснувшим углом экрана, который всё равно никак не доходили руки поменять. Сигнал был слабый, интернет еле тянул, но этого хватало, чтобы проверить мессенджер и ленту.

Обычно её экран представлял собой унылое сочетание: сообщения от Зои с голосовыми про «ретроградный Меркурий» и «опасные транзиты», напоминания от банка о задолженности и какое-нибудь дежурное «как ты?» от однокурсницы, с которой они когда-то вместе учились в музыкалке, а теперь жили так, словно и не были знакомы.

Сегодня же первым делом высветилось странное уведомление:

«Новое сообщение. Запрос на переписку».

Кристина нахмурилась. Ник у отправителя был ей не знаком:

Maxim S. / звук.

Она некоторое время просто смотрела на него, не решаясь открыть – то ли боялась спама с нелепым предложением «раскрутки артиста за 4999 рублей», то ли просто настолько привыкла к тому, что хорошее ей не пишут, что любое необычное событие казалось потенциальной проблемой.

Телефон в руках дрогнул от повторной вибрации – уведомление мигнуло ещё раз.

Кристина всё-таки нажала.

Сообщение было коротким, без лишних украшений, но от каждой строчки у неё побежалимурашки по спине, будто кто-то невидимый только что провёл холодным пальцем по позвоночнику.

«Здравствуйте, Кристина.

Мне переслали видео, где вы поёте в кафе (записано, судя по всему, на телефон, звук неважный, но голос слышно).

Я работаю в небольшой студии в Москве. Занимаюсь аранжировками и живой записью, иногда помогаю молодым авторам.

У вас есть что-то… настоящее. Это редкость.

Если у вас есть свои песни, мы могли бы попробовать записать демо.

Возможно, получится подать вас на один фестиваль в Москве для молодых авторов – отбор скоро.

Если интересно, напишите.

Максим».

Она перечитала раз, другой, третий, каждый раз спотыкаясь на словах «ФЕСТИВАЛЬ В МОСКВЕ» так, будто глаза натыкались на них физически. Внутри всё сжалось – не от радости даже, а от какого-то панического неверия. Показалось, что воздух вокруг стал гуще – дышать стало трудно, как бывает, когда слишком быстро поднимаешься по лестнице и неожиданно вспоминаешь, сколько тебе лет.

– Крис! – заорали изнутри. – Ты там что, уснула?

Она едва слышала. Пальцы дрожали, телефон стал вдруг тяжёлым, как кирпич. Она машинально прижала его к груди, будто пыталась спрятать от всего мира эту хрупкую, невероятную возможность – словно одно неосторожное движение, и всё исчезнет, как плохая шутка.

Максим. Студия. Демо. Фестиваль.

Где-то очень глубоко, в том месте, которое она давно пыталась не трогать, потому что больно, словно ожог, поднялось и расправило плечи то самое чувство, которое она в детстве называла «надежда», а последние годы – «наивность».

Она заставила себя сделать вдох, потом выдох, затем ещё один, медленный, счёт до четырёх. Телефон пискнул – второе сообщение.

«Если я написал не туда, заранее извините. Видео прислал знакомый – дальнобойщик, сказал, что вы в кафе на трассе поёте.

Просто в этом голосе что-то зацепило.

Максим».

Теперь стало ясно, как та запись вообще попала к этому человеку. Дальнобойщик с добрыми глазами, его фраза «сыну покажу», телефон, поднятый в воздух – всё это вдруг сложилось в чёткую линию, как ноты на строчке нотного стана. Иногда нужно всего одно нечаянное движение, чтобы мелодия, которую ты годами хранил в себе, наконец-то прозвучала дальше твоей маленькой комнаты.

– Кристина! – уже совсем близко раздался голос хозяина. – Я тебя уволить, что ли, должен, чтобы ты шевелиться начала?!

Она вздрогнула, суетливо сунула телефон в карман, чувствуя, что лицо предательски разгорелось. Кафе, шум, жирный воздух, грязный снег – всё это снова навалилось на неё как бетонная плита, но теперь под этой плитой билось что-то новое, острое, нетерпеливое.

Фестиваль. В Москве. Настоящий человек по ту сторону экрана, который услышал и не промолчал.

Кристина вернулась в зал, отработала остаток смены в каком-то полубессознательном состоянии – двигалась, говорила, даже улыбалась отдельным клиентам, но внутри всё время держала одной рукой тот невидимый хрупкий огонёк, который только что зажёгся. Из-за этого становилось даже страшно: казалось, если отвлечётся хоть на секунду, кто-нибудь подойдёт, дунет – и пламя погаснет, оставив после себя только запах гари и привычную пустоту.

Илья пару раз бросал на неё внимательные, прищуренные взгляды, как человек, который чувствует, что что-то изменилось, но не может понять, что именно. Подозрительность в его глазах смешивалась с раздражением – он терпеть не мог, когда происходило что-то, в чём он не участвовал. Но спрашивать при всех не стал: только откинулся на стуле, закинул руки за голову, демонстративно зевнул и, будто бы между прочим, сказал:

– Смотри-ка, ожила. А ещё утром ходила, как привидение. Что, чаевые хорошие дали?

Кристина сделала вид, что не слышит. Было легче сделать вид, чем объяснить. Да и кому она могла объяснить то, чего ещё даже сама до конца не поняла?

Домой она добиралась в поздние сумерки, когда снегопад будто уставал и слабел, превращаясь в редкие крупные хлопья, медленно оседающие на тёмный асфальт. Вдалеке светились окна домов, в каждом – чья-то маленькая жизнь, свернувшаяся клубком на диване, у телевизора, у плиты. Её собственная жизнь тоже ждала её где-то впереди – маленькая, тесная, но привычная, как старые тапочки, которые давно пора выбросить, но рука не поднимается.

Мать встретила её, как обычно, ворчанием вперемешку с заботой:

– Опять поздно, всё в этом вашем кабаке. Поешь нормально? Я суп разогрела. И не сиди ночью, завтра опять встанешь никакая.

Кристина кивала, что-то отвечала, машинально, даже не всегда осознавая, что именно. Суп был на вкус таким же, как всегда, но сегодня ей казалось, что она ест не суп, а ватную массу – жевала, но не чувствовала вкуса. Внутри что-то звенело, как струна, натянутая до предела.

Когда она наконец оказалась в своей комнате, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тишина обрушилась так резко, что в ушах зазвенело. Комната была маленькой, заставленной, но очень узнаваемой: кровать, покрытая старым пледом, стол с ноутбуком, которому столько лет, что он уже скорее напоминал музейный экспонат, чем рабочий инструмент, стенка, на которой висели выцветшие афиши каких-то концертов, в которых она участвовала ещё подростком. В углу – гитара, аккуратно поставленная на стойку. Знакомый запах – смесь дешёвого парфюма, стёршихся струн, выветрившейся старины.

Кристина села на кровать, вытащила телефон и только сейчас позволила себе снова открыть переписку.

Сообщения Максима никуда не делись. Были на месте, реальные, живые, как будто от них исходило какое-то слабое, но ощутимое тепло. Она осторожно провела пальцем по экрану, перечитывая и будто бы проверяя: не поменялось ли что-то в словах за это время, не оказалось ли, что она всё придумала.

«У вас есть что-то… настоящее».

Эта фраза пульсировала отдельно, как сердцебиение на экране кардиомонитора. В этом «настоящем» было и признание, и вызов, и опасность. Потому что если в тебе действительно есть что-то настоящее, то продолжать жить вот так, как сейчас, становится особенно невыносимо. Легче быть никем, чем быть чем-то – и знать, что предаёшь это каждый день.

Она набрала первое, самое простое:

«Здравствуйте».

Удалить. Написать: «Спасибо за ваш отклик» – слишком официозно. Стереть. Попробовать: «Откуда вы меня нашли?» – звучит агрессивно. Также стереть. Пальцы бегали по экрану, буквы появлялись и исчезали, как в детской игре «угадай загадку». В какой-то момент ей стало почти смешно: выходит, легче было годами петь перед равнодушной публикой, чем ответить на одно единственное сообщение.

Наконец она остановилась на нейтральном, почти сухом варианте:

«Здравствуйте, Максим.

Спасибо, что написали.

Да, у меня есть свои песни.

Простите, а что за фестиваль?»

Она долго смотрела на эти строчки, собираясь с духом, как перед прыжком в воду. Потом всё-таки нажала «отправить». Сообщение исчезло, а вместе с ним будто бы исчез и кусочек её привычной осторожности.

Телефон она положила рядом на подушку, как живое существо, которое может ответить в любую секунду. Но ответа не было. Минуты тянулись, вытягиваясь в вязкую нить. За стеной мать включает телевизор, ведущий громко спорит с кем-то в студии, кто-то смеётся неестественным, студийным смехом. Кристина встала, подошла к гитаре, вернулась, снова взяла телефон – пусто.

В какой-то момент усталость всё-таки прорвалась через нервное возбуждение. Тело напомнило, что весь день оно работало, носило тяжёлые подносы, стояло на ногах, держало гитару. Веки стали тяжёлыми, мысли – чуть вязкими. Она легла, не раздеваясь до конца, лишь стянув джинсы и накинув поверх себя плед. Телефон оставила в ладони – как ребёнок оставляет себе игрушку, с которой не может расстаться даже во сне.

Глаза закрылись почти сами собой. Но сон не пришёл сразу: сначала были обрывки мыслей – о Максиме, о его студии, которую она не видела, но уже представляла по-своему: полутёмная комната, мягкий свет, проводов больше, чем человеческих рук, и кабинет с большим окном, в которое виден город. Потом – воспоминания о Зое и её улыбке, когда та говорила: «Запомни, Крис, у тебя весна – точка разворота. Если не свернёшь – будешь жалеть потом всю жизнь». Потом – смутный образ Ильи, его тяжёлый взгляд, его рука, крепко сжимающая её запястье.

И где-то между этими мыслями, как будто из совсем другого фильма, всплыло другое – ощущение чьего-то дыхания у своего уха, тёплого, горячего, сбивчивого. Сначала она просто услышала его – странно отчётливо, будто звук шёл не из памяти, а из настоящего: ровное, усиливающееся, с хриплым оттенком в конце вдоха.

Кристина во сне ощутила, как по коже пробежал ток – лёгкий, чуть щекочущий, но от этого только сильнее ощущаемый. Будто кто-то невидимый скользнул пальцами по линии её плеча, медленно, лениво, как человек, который никуда не торопится и точно знает, что его не остановят.

Тёмная комната. Чуть приоткрытое окно, откуда тянет прохладой. Где-то далёкий шум – может быть, машины, может быть, ветер, может быть, музыка из соседнего дома. Она лежит на простыне, горячая от собственного сердца, и чувствует рядом – вес другого тела. Тяжесть не в смысле грубости, а в смысле присутствия: когда ты всем существом понимаешь, что рядом – не пустота.

Он наклоняется к ней, и она не видит лица – только силуэт, вырезанный слабым светом откуда-то сбоку. Линию подбородка, чуть заметную щетину, тень от ресниц. Она чувствует не его черты, а его температуру: ладони, которые скользят по её коже, не торопясь, будто изучают. Запах – не резкий, а смешанный: немного табака, немного дешёвого геля для душа, немного чего-то очень личного, чего нельзя купить и нельзя подделать. Запах мужчины, которого она в этот момент хочет так сильно, что внутри всё сжимается до боли.

Пальцы проходят по её ключицам, задерживаются на шее, где-то внизу вспыхивает тепло, которое разливается вверх, к лицу. Он что-то говорит ей – тихо, прямо в ухо, голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Слова расплываются, не складываются в смысл, но тон вытягивает из неё ответный звук – тихий, почти стон. Она чувствует, как его рука ложится ей на талию, притягивая ближе, и мир сужается до двух точек: его дыхание и её собственное сердце, стучащее так громко, что кажется, его слышат все.

Губы касаются её шеи – осторожно, словно спрашивают разрешения, а потом сразу серьёзнее, глубже, требовательнее. Ладонь скользит по спине, вниз, и она, даже во сне, отчётливо понимает, что в этот момент больше не принадлежит ничему – ни этому городу, ни этому дому, ни этим людям, – только этому движению, этому прикосновению, этому тяжёлому воздуху, пропитанному желанием.

Всё остальное – вспышками. Чьи-то пальцы, впившиеся в простыню. Короткий, вырвавшийся сам собой смешок, когда он нечаянно задел её нос своим. Её собственный голос, чуть охрипший от того, что она произносит его имя – то ли шёпотом, то ли громче, чем хотела, и от этого по телу пробегает волна стыда вперемешку с восторгом. Имя – очень чёткое, узнаваемое, но именно в этот момент сон делает резкий поворот: словно кто-то выключает звук, оставляя движение, мимику, свет, но забирая возможность расслышать, кого она зовёт.

Он входит в неё – в этом движении нет грубости, только некоторая неуклюжая нежность, как у человека, который очень хочет, но всё ещё боится причинить боль. Она подаётся навстречу, и мир вспыхивает – не огнём, а белым, ослепительным светом, в котором нет ни её комнаты, ни города, ни закопчённого кафе на трассе, а есть только ощущение, что она, наконец, живая.

И именно в этот момент, когда всё должно было бы дойти до кульминации, когда её тело напрягается в сладком, почти болезненном ожидании, откуда-то издалека пробивается другой звук – навязчивый, назойливый, современный. Тот самый, реальный.

Телефон.

Он вибрирует у неё в ладони, заставляя всё содрогаться. Сон ломается, как хрупкое стекло, разбиваясь на тысячи мелких осколков. Боль оттого, что её выдернули, кажется почти физической. Кристина резко открывает глаза, хватая воздух, как после долгого нырка. Сердце колотится, волосы прилипли ко лбу, плед сбился.

За окном по-прежнему темно. Комната – та же. Она – та же. Только внутри ещё гудит то самое «почти», которое не успело дойти до конца.

Телефон продолжает вибрировать. На экране – новое сообщение.

Максим.

Утро, которое пришло после того странного, слишком живого сна, оказалось до обидного обыкновенным, таким серым и непритязательным, что Кристине на секунду показалось: всю ночную историю – с горячим дыханием у шеи, тяжёлой мужской ладонью, прижимающей её к себе так, будто от этого объятия зависела вообще чья-то жизнь, – ей просто подбросило воспалённое сознание, уставшее до предела от работы, недосыпов и бесконечного напряжения.

Она лежала на своей узкой, скрипучей кровати, уткнувшись лбом в застиранную наволочку, и долго не решалась открыть глаза, потому что пока они были закрыты, ещё можно было цепляться за какие-то обрывки – ощущение чужих плеч, запах кожи, в котором смешивалось что-то до боли знакомое с совершенно новым, неведомым, обещающим; прижатые к стене её ладони, его голос, который вроде бы шептал ей что-то на ухо, а вроде бы и нет, потому что слова распадались, как только она пыталась их восстановить.

Когда она наконец посмотрела на потолок – побелка, пошедшая трещинами, пятно от прошлогоднего протекания крыши, чёрная муха, безнадёжно барахтающаяся в паутине у угла, – чувство нереальности накрыло её ещё сильнее. Сразу стало ясно: здесь, в этой комнате, где пахло затхлостью, порошком и вчерашним ужином соседки, которая всегда жарила всё на одном и том же масле, невозможно было представить себя той женщиной из сна – раскованной, открытой, уверенной в своём праве на нежность.

Сон начал расползаться, как акварель в воде. Осталось только странное, тревожное послевкусие и одно короткое, прерванное чувство: в какой-то момент ей казалось, что она знает этого мужчину. Не просто как случайного гостя её фантазии, а как того, кто уже был рядом – когда-то, в другой жизни, в другой версии событий. Но стоило попытаться разглядеть его лицо, как оно будто бы закрывалось полутенью, за которой угадывался силуэт, очертания подбородка, линия шеи, но не больше.

– Бред, – сказала она вслух, качнув головой, будто так можно было окончательно стряхнуть с себя остатки сна.

Телефон на тумбочке мигал уведомлением – ночной тарифный рекламный спам, пара сообщений в общем чате кафе, где администратор с утра пораньше успел отчитаться о “новом меню” (которое, разумеется, включало всё те же котлеты, только с другим названием). Кристина полистала экран, не найдя ничего стоящего, и, морщась от холодного пола, встала, нащупывая ногами старые тапочки.

Комната встретила её привычным хаосом: стул, на который она накидывала всё – от джинсов до худи; гитара, прислонённая к стене, как немой свидетель всех её ночных попыток не сойти с ума; зеркало, по краю которого были воткнуты старые билеты на редкие концерты в областном центре – единственные “выходы в свет”, которые она себе позволяла.

Зеркало выдало ей отражение уставшей девушки лет двадцати семи, с тёмными кругами под глазами, спутанными волосами и чуть припухшими губами – то ли от сна, то ли от того, что она во сне много плакала или целовалась, она уже не могла понять.

– Ну и красавица, – пробормотала она, собирая волосы в тугой пучок.

Вообще-то у неё были хорошие черты: ясные карие глаза, выразительные, с какой-то взрослой, рано пришедшей серьёзностью; аккуратный нос; мягкая линия скул. Но всё это тонула в общей усталости, от которой уже не спасала никакая косметика – тем более, когда у тебя есть только дешёвый карандаш и тушь, купленные по акции.

Она умывалась холодной водой, пытаясь этим ледяным шоком окончательно вытеснить из головы ночные сцены, которые по странной прихоти сознания вспыхивали вдруг отдельными кадрами: пальцы, скользящие по её спине; знакомый, но не названный вслух голос; ощущение, что всё это одновременно страшно и правильно.

Кристина выдохнула, вытерла лицо полотенцем, завязала волосы повыше и натянула джинсы с вытянутыми коленями, футболку с нерешительно облезшей надписью и толстовку, которую когда-то ей подарила Зоя, утверждая, что “это цвет твоего Марса, ты в нём всегда будешь в ресурсе”.

– В ресурсе, – фыркнула она, вспоминая подругу. – В каком ещё ресурсе, интересно.

Но мысль о Зое, как всегда, немного согрела – странная, полубезумная, с вечной тетрадкой расчётов, с графиками, циклами, ретроградными планетами и “значимыми числами”, Зоя была, может быть, единственным человеком, которому по-настоящему было не всё равно, что с ней происходит.

Кристина глянула на часы и поняла, что, если не выйдет в ближайшие десять минут, опоздает на автобус, который вёз её на трассу, к их славному “кафе в никуда”.

Дорога, по которой она ехала каждый день, была похожа на её жизнь: ровная, однообразная, с редкими, но яркими вспышками – как вдруг вынырнувший из ниоткуда рейсовый автобус или стая птиц, которая поднималась над лесополосой, взмахивая крыльями так согласованно, словно кто-то заранее прописал им маршрут.

За окном мелькали пожухлые поля, редкие домики, бензоколонки. В салоне автобуса пахло мокрой одеждой, резиной и каким-то общим, неизбежным отчаянием раннего утра, когда люди едут не туда, куда хотят, а туда, куда надо.

Две женщины в переднем ряду обсуждали цены на продукты и мужа одной из них, который “всё деньги спускает на свои рыбалки”; подросток на заднем сиденье слушал в наушниках что-то с агрессивным битом, ритм пробивался наружу, как пульс; водитель время от времени постанывал, переключая передачи, и поглядывал на дорогу с видом человека, который уже давно всё видел.

Кристина вжималась в угол, прижимая к себе чехол с гитарой – как ребёнка, которого боишься потерять – и думала о том, что сон, каким бы ярким он ни был, всё равно остаётся просто сном, а настоящая жизнь – это вот это: автобус, кафе, заказ “котлета с пюре”, чаевые, иногда – грубая шутка от нетрезвого клиента, иногда – благодарный взгляд.

Она пыталась настроиться на день, как на ещё один концерт, который нужно отыграть, не ожидая ни оваций, ни даже внятной реакции.

В кафе всё было, как всегда, даже слишком: те же кружки с отбитыми ручками, те же липкие столы, тот же хозяин, уже слегка потный, хотя было ещё раннее утро, та же официантка Алина с привычно закатанными рукавами и фразой “опять наш музыкальный гений явился” вместо приветствия.

– Привет, – Кристина улыбнулась ей краем губ, перекидывая гитару через плечо. – Народу много?

– Да так, – махнула рукой Алина. – Пара фур стоит. Наш дед из вчерашних, кажется, тоже ночевал – тот, что тебя записывал. Вон он, у окна.

Кристина машинально повернула голову и увидела того самого дальнобойщика, который вечером попросил разрешения снять её на телефон. Он сидел за столом у окна, по-домашнему неспешно ел омлет, запивал чаем и смотрел в окно задумчиво, как человек, который знает, что дальше опять будет дорога, а сейчас – редкая передышка.

Сердце у неё чуть-чуть ускорило бег – не от особого значения происходящего, а от странного ощущение, что вчерашний день ещё не закончился, а плавно перетёк в сегодняшний, и всё это почему-то важно.

– Ты ему понравилась, между прочим, – шепнула Алина, подталкивая её плечом. – Сказал, что у него сын музыку любит, там, в Москве живёт. Запишет, мол, пусть послушает, как у нас поют. Видишь, у нас репутация поднимается.

– Ага, – Кристина усмехнулась. – Стану местной достопримечательностью: “у нас на трассе поёт одна, мечтает в Москву”.

Она сказала это нарочито легко, но в словах прозвучала такая неподдельная тоска, что Алина на секунду замолчала, а потом привычно махнула:

– Да ладно тебе. Кто мечтает – тот дойдёт. Или доедет. Вон и твой фанат, кстати, машет.

Дальнобойщик действительно поднял руку, увидев её, и с какой-то трогательной неуклюжестью кивнул, словно извиняясь за то, что вмешался в её жизнь с этой записью.

– Доброе утро, – сказала она, подходя чуть ближе, пока ещё была пауза между заказами.

– Здравствуй, доча, – ответил он, внимательно глядя на неё. – Вчерашнее видео сыну скинул. Не поверишь – переслушивал три раза. Говорит, “живое что-то, пап, не то, что сейчас по радио на конвейере крутят”.

Он говорил просто, без громких слов, но каждое его замечание ложилось в неё, как небольшая, но значимая победа над внутренним убеждением, что она никому не нужна.

– Спасибо, – тихо сказала Кристина. – Это… приятно.

– Он у меня в Москве, возле студии одной крутится, так что разбирается, – добавил мужчина, явно желая подчеркнуть, что его сын – “не какой-нибудь там”. – Я ему сказал: если повезёт, может, когда сам будешь кого раскручивать, вспомнишь девчонку с трассы.

Слово “раскручивать” отозвалось в ней странной смесью недоверия и смутной надежды.

Москва, студия, кто-то там, кто “разбирается” – всё это казалось из другой жизни, к которой она, по всем логическим выкладкам, не имела никакого отношения.

– Ну так, – мужчина чуть смутился собственных пафосных слов и вернулся к омлету. – Ты пой дальше, а мы послушаем. Дорога ещё длинная.

Она кивнула, вернулась на свою маленькую сцену и начала рабочий день, но теперь каждая песня у неё получалась чуть более собранной, словно где-то глубоко внутри неё выровнялся какой-то стержень: если уж кто-то в Москве три раза слушал её голос, значит, он вообще существует – этот мифический слушатель, который не пролистывает её, как фоновый шум.

День тянулся вязко, но всё-таки двигался: суматоха обеда, когда зал наполнялся, как стакан, до краёв; короткие провалы тишины после трёх; редкие пассажиры, которым нужно просто “быстренько перекусить и дальше”; вечерние лица – уставшие, злые или, наоборот, странно расслабленные после дороги.

Кристина пела до тех пор, пока у неё не начинало першить в горле, делала маленькие глотки воды, иногда позволяла себе короткий отдых, присаживаясь на стул у стены, слушая, как Алина спорит с шефом о количестве салфеток на столах или как два водителя в дальнем углу обсуждают пробки под Москвой.

Илья весь день не появлялся, и это было одновременно облегчением и тревогой: когда он был рядом, ей приходилось постоянно быть настороже, угадывать по выражению его лица – в какую сторону качнётся его настроение; когда его не было, она начинала ждать, когда он появится, и от этого тоже было неспокойно.

К вечеру, когда солнце начало опускаться, окрашивая полоску неба над трассой в упрямо-розовый, почти ненастоящий цвет, Кристина поймала себя на том, что вспоминает утренний сон – не саму сцену, не подробности (их она, к счастью, уже почти потеряла), а то ощущение, которое осталось: некого выбора, будто ей предложили шагнуть куда-то, в неизвестность, и она, зажмурившись, шагнула.

В этом было что-то странно созвучное тому, как мужчина в зале рассказывал ей про своего сына “возле студии”, про Москву, которая казалась такой далёкой и одновременно раздражающе настоящей.

Но всё это всё равно оставалось где-то на краю сознания – пока она не вернулась вечером домой, не захлопнула за собой дверь своей маленькой комнаты и не рухнула на кровать, даже не раздевшись, с той усталостью, когда мысли уже не выстраиваются в предложения, а просто ходят кругами.

Телефон неумолимо мигал с тумбочки.

Кристина, нащупав его рукой, разблокировала экран и только тут увидела, что среди привычных уведомлений – про баланс, чат кафе, какую-то рассылку от магазина, где она когда-то брала в кредит телефон, – висит ещё одно, непривычное: значок мессенджера и надпись “Запрос на переписку”.

От незнакомого имени.

Она не сразу поняла, откуда оно могло взяться, и только когда открыла окно диалога и увидела сверху миниатюрную обложку видео – своё лицо, освещённое жёлтым светом ламп в кафе, гитара, микрофон, – сердце сделало странный, неестественный рывок.

Незнакомец написал:

“Здравствуйте. Если это вы на видео – у вас очень сильный голос. Я скидывал запись своему знакомому из Москвы, он саунд-продюсер. Он хочет вам написать. Вы не против?”

Она поднесла телефон ближе к лицу, как будто от этого буквы стали бы менее нереальными, и долго лежала так, слушая, как в тишине комнаты слишком громко бьётся её собственное сердце.

Глава 8. Рюкзак, автобус, точка невозврата

Проснулась Кристина от странного ощущения – будто кто-то тихо, почти неуловимо потянул за невидимую ниточку внутри, перевернул её на другую сторону жизни, но при этом ничего вокруг не изменил: тот же потолок с желтоватыми пятнами, тот же облупившийся карниз, те же выцветшие обои с рисунком, который когда-то казался «весёленьким», а теперь напоминал старое постельное бельё, пережившее слишком много стирок.

За маленьким, давно не мытым окном тускло серело утро. Небо было ровным, будто не желало выдавать ни солнца, ни дождя – таким, каким бывают утра в городах, где люди давно перестали ждать от д