Читать онлайн 2031. Север бесплатно

Глава 1

Глава 1. Север

Север начинается со звука. Низкий гул дизелей, щелчки компрессоров, свист ветра, который делает даже разговоры короче. В районе Харьяги этот гул – как метроном: подъём, обход, смена, обед, ночь. По звуку насосов я мог сказать, какой фильтр задышал хуже, по вибрации металла – где стоит подтянуть хомут. Эти мелкие знания дают иллюзию контроля, и в 2031‑м это чуть ли не единственное, что успокаивает.

Я – Фёдор. Двадцать девять. Рыжие волосы, руки в масляных потёках. Я не штатный буровик – подрядчик: наблюдаю за буровым процессом, обслуживаю датчики, отбираю породу и веду первичную документацию по пробам. На площадке – сама буровая, вышка, mud‑logging‑юнит, БОП, насосная, несколько жилых модулей. Вахтовый городок небольшой, но устроен основательно: дизель‑генераторы с нормальным резервом, ёмкости с солярой, склад фильтров и уплотнений, запас воды и пайков, мастерские контейнеры. При нужной дисциплине здесь можно жить долго. Именно сюда я мечтаю привезти Ирину и Женю: тепло, свет, фильтры, топливо – всё то, чего быстро не остаётся в городах.

Работа – рутина, в которой важна каждая мелочь. Я слежу за ROP (скоростью проходки), давлением в стояке, крутящим моментом, плотностью и реологией бурового раствора. Отбираю cuttings – измельчённую породу из потока промывки – и везу их на станцию ГТИ: там – сушильные плиты, лупы, химические тесты, портативный XRF и спектрометр. На ГТИ люди умеют вынуть из нескольких гранул правду о пласте: песчаник, аргиллит, карбонаты, следы минералов. В городке персональных дозиметров нам не выдают – «достаточно стационарных приборов на станции и периодических проверок», так решила безопасность. Экономия на том, что надевают на чужой пояс.

Утро было обычным: отбор проб на шейкере, запись трендов в планшет, короткий перегон до ГТИ. Там – привычный запах горячего металла и спирта. XRF честно рисовал пики по кремнию, кальцию, железу. Спектры – вообще самые правдивые в мире штуки: им всё равно, в каком ты настроении.

Потом всё стало странным. Сначала – служебное уведомление: «Аномалия спутникового канала, задержки гражданских голосовых частот». Погодные сбои – обычное дело, но через час пришёл фрагмент сводки: «несколько подтверждённых источников сообщают о ударных событиях в крупных городах». На планшете показали низкоразрешённый кадр – яркая тепловая вспышка на юге. Алгоритм пометил: «тепловая аномалия, вероятно не промышленного происхождения».

Я стоял рядом с геологом ГТИ, когда фон на спектрометре дрогнул на доли – микропик в зоне йода, тонкая полка цезия. В лабораторной тишине это могло быть погрешностью, но вместе с картинкой – уже знак. Технический смысл простой: йод‑131 – продукт деления, живёт неделями; если он «виден» в воздухе, где мы раньше его не видели – где-то недавно много делилось. Цезий‑137 дольше и говорит о масштабе. Мы внесли запись в журнал, сделали фото графика, отправили отчёт в центр. Ответа не было.

На базе люди говорили шёпотом. Из коротковолновки прилетали клочки: «удары… отключения… крупные города…» Голос звучал так, будто проходит через вату. Я думал о Сыктывкаре, о Ирине и Жене – пустые полки, длинные очереди, выключенный свет. Здесь, у нас, – дизеля, соляра, вода, фильтры. Там – стекло и бетон.

Правила говорили: ждать указаний, переводить объекты в режим экономии, фиксировать логи. Опыт говорил: окно на передвижение быстро захлопнется. Если центры накрыты, через пару дней дороги станут лотереей, блокпосты вырастут из ниоткуда, зимники перекроют. Я сел над картой и сложил простой маршрут: Харьяга – магазин «Наташа» – вертолётная площадка «Строгановка» – «Головные сооружения» под Усинском – Усинск – Сыктывкар. Это не план про «повезёт»; это список ворот, через которые нужно пройти, чтобы вытащить семью на север.

Машина у меня – Нива на больших колёсах: высокий клиренс, усиленная подвеска, лебёдка, шины под зимник. Зимник – не дорога, а замёрзшая тропа: держится, пока мороз. Река – это мост только для терпеливых и осторожных; трясина под снегом – враг, который любит торопливых.

Я начал собирать вещмешок: инструменты, трос, свечи, ремни, канистры, газовая горелка, тёплые рукавицы, карты. На станции ГТИ попросил на время портативный спектрометр – «для проверки шлейфов по дороге» – мне кивнули: «Вернёшь – и живой». Взял маски с фильтрами и запасные картриджи. Не геройский набор, а рабочий.

Городок был готов лучше, чем мы сами. Дизеля урчали ровно, соляра в ёмкостях была помечена, фильтры и картриджи – на стеллажах, вода – в баках и снег вокруг, который зимой – почти неиссякаемый резервуар. Я видел, где прокладывать тёплый воздух, как переподключить щиты, что поменять, если встанет насос. И главное – я знал, что эти модули выдержат зиму, если их кормить топливом и руками.

Вечером я проверил Ниву: масло, тормоза, натяжение ремня, давление в колёсах, работу лебёдки. Потрогал пальцами трос – колючий, как нейронная мысль. В салоне пахло солярой и обогревателем. Я положил карту на сиденье, сверху – записку с маршрутом: «Наташа – Строгановка – Головные сооружения – Усинск». Сидел некоторое время в темноте и слушал, как дизели базы бьют ритм.

Решение было простым: выезжать на первом свете. Не геройствовать ночью, не ломать зимник в темноте – уйти на рассвете, пока мороз держит наст, пока ветер дует нам в спину, а не в лицо. Я лёг не раздеваясь – ботинки у кровати, куртка на спинке стула, ключи под ладонью. В голове крутились две картинки: график с тонкой иглой йода и Женин смех. Между ними – дорога. Я закрыл глаза и заставил себя уснуть.

Ещё до рассвета я встал, умывался снегом, затянул ремни на рюкзаке. На улице мороз щипал лицо, и дизеля гудели, как надёжный друг. Я взял ключи, посмотрел в сторону стоянки, вдохнул глубже.

Я был готов. Но север не любит, когда уезжают без спроса. И у него всегда есть свой блок‑пост.

Глава 2

Глава 2. Блок‑пост

Шлагбаум у проходной опустили ещё до рассвета. В будке – желтый свет, на столе журнал выездов, рация потрескивает. Буровой мастер Иван стоял так, будто стал частью ворот: куртка нараспашку, шапка на затылке, лицо серое от недосыпа.

– Никто не едет, – сказал он, даже не поднимая глаз. – Пока не будет ясности. Приказ штаба.

– Какой штаб, Ваня? – Глеб хмыкнул, но без улыбки. – Тебе же самому «ясности» не пришло. Мы не вахту бросаем – мы семьи вытаскивать.

Иван поднял взгляд. Усталость там перемешалась с упрямством.

– Глеб, ты знаешь порядок. Если сейчас все рванут – кто дизеля будет держать? Кто БОП сторожить? Мы – критическая инфраструктура. Мне головы не снимут, мне её вывернут.

– Мы подрядчики, – я сказал, стараясь говорить ровно. – Формально ты не можешь держать нас силой. Я еду за женой и ребёнком. Привезу их сюда. Тут тепло, топливо, вода. Мы вернёмся.

Иван покачал головой:

– Формально мир не обязан падать на нас, Федя. А падает. Пока не будет прямого разрешения – выездов нет. Никаких «сгонял и вернулся». До зама сидим на месте.

Рация на его груди ожила: «Седьмая – подтвердите режим, выезды заморожены». Он ткнул пальцем в кнопку, буркнул подтверждение. Внизу, у ворот, переминались из ноги на ногу охранники. У каждого автомат в инею, ремни перетянуты поверх пуховиков. Не те люди, по которым хочется ехать.

Глеб шагнул ближе. Я заметил, как под пуховиком шевельнулись его плечи – знакомый признак, что он сдерживает злость. Про Глеба стоило сказать пару слов: тридцать три, высокий, чуть сутулится, будто экономит рост для дел. Служил в мотопехоте, но про это не рассказывает, только умеет молча разбирать заедающее железо. Мать у него в стороне, под Усть‑Цильмой, одинокая; с тех пор как отец умер, Глеб всегда держал наготове рюкзак – «чтобы не думать долго». Отличался тем, что никогда не спорил ради спора. Если говорил – уже решил.

– Вань, – он посмотрел прямо, без привычного лукавства, – давай так. Ты не хочешь подписывать выезд? Подпиши тогда, что берёшь на себя ответственность за мою мать и за жену Феди и ребёнка. Что ты гарантируешь им тепло и еду. И подпиши, что если связь не восстановится – ты сам поедешь и привезёшь их сюда.

Иван дёрнулся, как от пощёчины.

– Не манипулируй мной, – грубо сказал он. – У меня тут сорок человек и два дизеля. Я за них отвечаю. Я не могу раздать разрешения, потому что у вас в груди горит.

– Там не «горит», – тихо ответил я. – Там люди. Они сейчас без света. Вода из кранов – если есть. Ты лучше меня знаешь, как быстро город становится пустым без поставок. Мы не в южном тепле. Здесь – шанс. Там – нет.

– Вы не понимаете, – Иван, кажется, хотел сказать что‑то ещё, но слова закончились. Он посмотрел на стылый снег, на шлагбаум, на нас. – Я не дам. До зама – ни колесом. И ключи у меня, чтобы не было соблазнов.

Ключи звякнули – связка висела на карабине у него на поясе. Там были и от гаража, и от ворот, и от нашей Нивы – я оставлял комплект на проходной после техосмотра. Он даже не задумался, как это выглядит: держать чужое, чтобы чужое не уехало.

Глеб выдохнул пар, посмотрел на меня. Взгляд – короткий вопрос: «Готов?» Я кивнул.

– Ладно, – сказал он Ивану. – Тогда хотя бы дай позвонить по громкой, собрать людей, объяснить. Мы ж не стадо. Дай пять минут.

– Через меня вы не пройдёте, – Иван отступил на полшага, но это был не уход, а упор.

Глеб подошёл ближе, как будто смирился. Снял перчатку, протянул руку:

– Извини, что давлю. Ситуация… Ты не враг. Дай ладонь, Ваня.

Иван по привычке тоже потянулся – жест примирения здесь ценят. На полсекунды они сошлись: рука к руке, плечо к плечу. Я видел уже это у Глеба – в драках он всегда прижимался, чтобы выйти из‑под удара. И сейчас он сделал одно простое движение: шагнул вперед, как бы обхватывая, и другой рукой – той, что оставалась в тени куртки – щёлкнул карабин на поясе Ивана. Металлический голосок ключей звякнул тихо, как будто стыдясь.

– Эй! – Иван попытался дёрнуть бедром, но было поздно. Глеб уже шагнул назад, связка соскользнула в его рукав.

Я не ждал команды. Развернулся и пошёл к стоянке. Снег скрипел под подошвами, пальцы неловко метались по карманам в поисках своих ключей – привычка. Но теперь чужая связка лежала у Глеба в кулаке. Он догнал меня у Нивы, вскинул бровь: «Пятнадцатая?» Я кивнул. Он бросил связку – металл обжёг ладонь.

– Стойте! – крикнул Иван. Его голос сорвался, превратился в треск. – Стоять! Охрана!

Двое у ворот подняли оружие, но шагнули неуверенно – мороз и свои люди на линии. Я захлопнул водительскую дверь. Замок дался не сразу – пластик затёк от холода. Глеб прыгнул на пассажирское, хлопнул. В салоне пахло маслом и железом. Я повернул ключ. Стартер провернул тяжёлый металл, двигатель схватил, встряхнул кузов. На панели мигнул свет. Большие колёса шевельнули снег под арками.

– Отойди! – выкрикнул я в приоткрытую щель. – Не становись под колёса!

Иван уже бежал, замерзающий воздух рвал на части его слова. Охранники поставили ноги широко, один провисил ремень, другой поднял ладонь: «Стой!». Мне было мерзко от того, как быстро из «мы» стало «они». Но назад дороги не было.

– Готов? – спросил Глеб.

– Нет, – сказал я честно, – но поехали.

Я выжал газ. Нива рванула, тяжело, но охотно. Колёса вспухли на насте, снег полетел в стороны. Шлагбаум – толстая труба на ржавой опоре – перекрывал полпроезда. Я взял чуть левее, чтобы ударить не в стойку, а в плечо. В ушах стучала кровь так, будто это не мотор, а сердце заводится.

– Держись! – крикнул Глеб и упёрся руками в панель.

Удар пришёлся как раз под шарниром. Металл завизжал, как зверь. Труба треснула в сварном шве и, слетев, развернулась на петле, полоснула по капоту, оставив длинный, рваный шрам. Лобовое стекло дрогнуло, но выдержало. Охранник инстинктивно пригнулся, другой отскочил в сугроб. Мы проскочили под падающим плечом, снег обрушился на крышу, замерзшие комья бухнули по багажнику.

Сзади кто‑то кричал. В зеркале я успел увидеть Ивана – он стоял, хватая ртом воздух, маленький, растерянный, и почему‑то очень старый. Мне захотелось остановиться и объяснить. Но дорога впереди была уже наша – узкая лента зимника, серый день, и ветер, который наконец дул в спину.

– Теперь точно вернёмся, – глухо сказал Глеб, глядя вперёд. – С ними. Иначе всё это зря.

Я кивнул, не отвлекая рук от руля. Шлагбаум лежал позади, как сломанное правило. Мы вышли на накат и, не оглядываясь больше, взяли курс на первую точку маршрута – «Наташа».

Глава 3

Глава 3. Память

Дорога гудела, как барабан под ребром. Нива шла по насту на четвёртой, ровно, без рывков. Снег летел полосами, как помехи на старом телевизоре. Глеб молчал, щурился в белую кашу, иногда проверял глазами вешки – тонкие палки с тряпками, что отмечают зимник. Я держал руль двумя руками и слушал не только машину. Память тоже имеет звук. Когда она включается, в груди щёлкает реле – и ты слышишь, как всё начиналось задолго до сегодняшнего дня.

С 2018‑го я жил с планом Б. Тогда мы, ещё молодые и злые, спорили в кухнях про «всё это кончится плохо». Я мало спорил. Я на север уехал. Не потому, что был смелый – потому что здесь всё честнее. Здесь, если что-то не работает, ты это слышишь. На юге всё подменяется словами: отчетами, обещаниями, графиками, которые рисуют не те, кто стоял в снегу.

Мир шёл к беде медленно, как наледь тянется по ручью. Сначала – санкции, уход компаний, люди закрывали отделы и называли это «оптимизацией». Потом – странные аварии, не катастрофы, а такие, после которых долго кашляешь: то химический выброс накроет кусок области, то теплосеть ляжет ровно в морозы. Дальше – войны без объявления войны: прокси, «учения», колонны, которые «случайно» выезжают на чужие дороги. Потом – цифра. Нас приучали к удобству: платежи в одно касание, электронные пропуска, «единый профиль гражданина». Удобство – всегда начало поводка. Сети собирали больше, чем нужно, и нужда это оправдывала. А нужда у нас вечная.

В 2027‑м по КВ «короткие волны» ходил разговор: крупный провал связи в нескольких регионах, потом странный «перезапуск». Люди улыбались, писали в соцсетях, что «подмигнули и починилось». Я тогда впервые подумал, что нас учат жить с тишиной – как с погодой. В 2029‑м у нас в Сыктывкаре были «учебные отключения» – на ночь, на две. Якобы ремонт. По запаху во дворе, по мату из подвалов я понимал: никто ничего не чинил – тренировали терпение.

Про Кировскую область я услышал через знакомого в ГТИ. Он имел привычку ловить странные сводки, у него был старенький приёмник, сбитая антенна и много времени. «Слышал, Федя? – сказал как-то, – у них там полигон, закрытый. Животных чипуют». Я вначале подумал про обычные учёты, ветеринарку. Он покачал головой: «Не тот чип. Не для учёта. Для команды. Собаки, свиньи, даже лисы. Им вживляют модуль, ставят датчики по нервам – и гоняют как дронами. По координатам. Тестируют поведение в задымлении, в зоне химии. И не только свои – под выбросы. Чтобы потом отправлять туда, где человек умрёт, а зверь – дойдёт».

Мне было тогда смешно и мерзко – одновременно. Смешно, потому что звучало как очередная страшилка. Мерзко – потому что слишком уж в логику вписывалось. Он показал распечатку – не документ, обрывок текста, тёмный снимок: открытый вольер, антенна, оператор с чёрным кейсом. У собаки на шее – хомут, такие используют кинологи, но сверху торчит пластина. В глазах – пусто. Звери всегда смотрят как-то по‑своему, а тут – как линза. В тот вечер я долго не мог уснуть. Думал, что если можно управлять живым так же, как железом – значит, кто-то решит управлять и нами. Не в прямом смысле, не в голову железку. Проще: отрезать от информации, от еды, от дороги. И человек пойдёт, куда скажут – как дрон по маршруту.

Я любил Сыктывкар за то, что он не обманывал. Небо здесь низкое, честное. Снег такой, что через десять минут понимаешь: шутки кончились, пора бежать домой или доставать вторую пару перчаток. Утром – хруст под ногами, синеватый дым из труб. Вечером – жёлтый свет в окнах, вагончик чая с пирожками у рынка. Я помню, как с Женей мы шли по набережной Сысолы и у неё нос покраснел, как у снеговика, а в глазах отражалась вода под льдом. Ирина шла рядом и ругала меня за то, что я без шарфа, а потом сама снимала свой и повязывала мне на шею. У Иры удивительная привычка – делать всё наоборот: ругать, а потом спасать. Поэтому я в неё и влюбился.

Мы жили на окраине, откуда до центра – автобусом по Октябрьскому, иногда пешком. В квартире у нас было слишком много тёплых вещей и слишком мало места, но мы умели раскладывать всё так, чтобы Жене был угол для конструкторов. По выходным я таскал её в парк – кататься на «ватрушке», и мы смеялись, когда моя тяжёлая туша проваливала «горку» в кашу. Зимой пахло гарью из Эжвы – бумажная фабрика давала о себе знать даже в ясность. А ещё – хлебом из частной пекарни, куда заглядывали по пути домой.

Ира работала медсестрой в поликлинике. И я ненавидел эту работу за неё – не потому, что медсестра – плохо, а потому, что у них всегда было больше, чем положено: смены, чужая усталость, грязная работа. Она никогда не отказывала старикам, всегда уходила позже, чем могла. Я говорил ей: «Переходи в частную» – она смеялась: «Ты вахтой отрабатываешь чужие дырки, а я буду – чьи?» Это было наше примирение: мы оба знали, что делаем работу, которая держит чужие стены. И оба верили, что однажды будем держать свои.

С 2018‑го я начал вести блокнот. Не «дневник конца света», а список мелочей. Где зимой метель сдувает дорогу на выезде к зимнику – там я ставил в уме флажок. Где на трассе к Ухте всегда образуется корка – отмечал. Где купить фильтры для масок, если «официального» склада нет. Где в частном автосервисе не задают лишних вопросов и держат свечи на Ниву впрок. Это всё не паранойя – просто инвентарь. Как у буровика: знаешь, какой ключ попадётся под руку, если рванёт муфта.

Я учил себя не торопиться. На зимнике торопливые долго не живут. У Нивы мотор простит почти всё, но не глупость. Есть обороты, на которых он греет тихо и тянет без рывков. Есть торможение двигателем, которое спасает, когда снег коркой. Давление в шинах чуть ниже городского – пятно больше, сцепление мягче. Вешки читаешь, как азбуку Морзе: два быстрых – поворот, длинный – переправа, чёрный флажок – перемёт. Я тренировал это как последовательность операций: не для того, чтобы «красиво ездить», а чтобы возвращать домой людей.

Мир, тем временем, делал вид, что всё нормально. До последнего. В магазинах чуть реже появлялись импортные вещи, потом исчезали совсем. Деньги были, а смысла в них – всё меньше. Власть говорила, что «мы справимся», и в каждой фразе слышалась оговорка: «если повезёт». Мы привыкли, что техногенная катастрофа – где-то не у нас. Но границы у воздуха нет. А у сигналов тем более.

Слухи про Киров скреблись в голове, как мышь за плинтусом. Кто‑то сказал, что видел депешу: «Испытания удалённого управления объектами класса “био” признаны ограниченно успешными». Меня передёрнуло. На буровой мы привыкли к словам «ограниченно успешные»: это когда всё работает на стенде, а на реальной скважине – говно. Но с живыми «ограниченно» – это не про проценты. Это про чужую боль. Я смотрел на север и думал, что мир, который чинит себя через таких вот псевдодронов, уже решил, что живое – расходник. И тут я понял, почему меня тянет на север: север не любит расходников. Здесь если ломается – доставай ключ и чини. Если не можешь – плати снегом и временем.

Пока Нива шла, всплывали куски городской памяти. Стефановская площадь в мороз, когда под ногами скрипит так, будто по стеклу. Пробегающие школьники с красными щёками. Ирина, которая несёт пакет, из которого торчит батон, и ругается, что я купил «не тот чай». Женька, запинающаяся о сугроб, и это «папа, смотри!» – как будто я могу смотреть куда-то ещё. Я цеплялся за эти картинки как за вешки. Если они у меня есть – значит, есть куда ехать.

Глеб поёрзал. Положил ладонь на панель, постукивая пальцами по пластику – привычка нервная.

– Думаешь, успеем? – спросил он не от страха, а чтобы услышать чужой голос.

– Должны, – сказал я. Слово «должны» здесь значит больше, чем «сможем». Это – как поднять якорь. Поднял – значит, поплывёшь. Не поднимешь – так и сгниёшь на месте.

На прямом участке я приподнялся и всмотрелся вдаль. День был мутный, горизонт сжался. И всё же там, где снег и небо шили друг друга, показалась чёрная линия. Сначала – как тень, затем – как рисунок. Пару крыш, силуэт домиков, гребень посадки. Знакомая складка местности, от которой у меня всегда к горлу подкатывало тепло.

Харьяга. Мы шли к первой точке. А в голове по‑прежнему звенел не мотор

Глава 4

Глава 4. «Наташа»

Харьяга выросла из серого воздуха, как скол в льду: две линии домов, чёрные ребра посадок, столб с оборванным плакатом. Я скинул скорость до тридцати – зимник в посёлке превращается в лотерею: ямы прикрывает свежий наст, укатка разная, под боком кюветы. Давление в шинах спустил вчера на две десятых – пятно контакта шире, Нива держится мягче. Глеб молчал, пальцем показывал вешки, как дирижёр: правая, левая, яма.

У «Наташи» – так и было написано на выцветшей вывеске – гудел бензогенератор. Ровный, усталый звук, как у человека, который привык тянуть через силу. Запах бензина и тёплого пластика смешивался с морозом. Перед дверью – утоптанный круг и несколько пар следов, слишком свежих. Я на секунду прикрыл глаза, достал из бардачка портативный спектрометр – тот, что взял на ГТИ – и поднёс вплотную к слою снега на краю крыши. Датчик щёлкнул, график на экране повёлся тонкой линией. Фона – чуть выше базового, но без игл. Свежий верхний слой снега обычно чище: то, что выпало давнее, держит на себе всё, что было в воздухе. Топить – лучше верхний, не с дороги и не из сугроба у стены.

– Пошли, – сказал Глеб. – Пока не сгущается.

Внутри было полумрачно: на потолке работала одна гирлянда из светодиодов, подключённая к генератору, где-то дальше в подсобке трещал старый калорифер. Полки наполовину пустые, но хаоса ещё нет. На стойке – касса, мёртвая, рядом коробка с мелочью: свечи, батарейки, лезвия. За прилавком женщина лет сорока пяти с узкими ладонями и быстрыми глазами. Это и была Наташа. Возле стен – двое местных мужиков, смотрят глазами людей, у которых в голове уже ветер. В углу – парень-подросток, лет пятнадцати, куртка велика, держит в руках радиостанцию, как игрушку. На коробке с хлебцами сидела девочка, но её быстро увели в подсобку – Наташа взглядом, как ножом.

– Только наличные или обмен, – сказала Наташа, ещё до того как мы открыли рот. – Терминалы не дышат. Связи нет. Карточки – бумага. Что надо?

– Соль, крупа, сахар, свечи, батарейки АА и 18650, если есть, – перечислил я. – Фильтры к респираторам Р3 или угольные картриджи. Спирт медицинский. Таблетки для воды. И если найдётся – пару химических грелок. Пара рулонов мусорных пакетов – плотных.

Она подняла бровь.

– Не сигарет, не консервов? – проверка на дурня.

– Жир и соль – это калории и нервная система, – ответил я. – Консервы есть. Спирт – антисептик и топливо. Свечи – свет и тепло, если грамотно. Батарейки – свет, связь. Фильтры – если пойдёт шлейф. Пакеты – вода, транспорт, гигиена.

Подросток слегка кивнул – ему понравилась «логика». Наташа махнула на полки:

– Соли – три кило, крупы – что есть, гречка, пшено. Сахар – по килограмму в руки. Свечи – сколько унесёте. Батарейки – АА есть, 18650 – две штуки, последние. Фильтров Р3 нет, есть пара угольных картриджей к «Лепестку». Спирт – только настойки, чистого мало. Таблетки для воды – «акватабс» пачка. Грелки – три.

– Берём, – сказал Глеб. – Чем платим?

– Деньги – половина цены, – Наташа вяло улыбнулась. – Вторая половина – чем-то полезным. Шины у вас какие? Для зимника? Лопата есть? Патрубки резиновые, хомуты? Свечи к Ниве? Ремень генератора?

– Свечи – есть комплект, – я замялся. Отдавать своё в дороге – это отрезать себе кусок. Но сейчас всё измеряется не «моим». – Отдам две свечи и ремкомплект для шин – латки, жгуты, клей. И набор предохранителей. Плюс – вернусь, привезу канистру соляры. Базу держим.

– «Вернусь» – пустое слово, – сказала Наташа. Но глаза её смягчились. – Ладно, свечи и ремкомплект – годится. Про соляру запомню, Имя? Чтобы не «кто-то».

– Фёдор. Это Глеб. Мы с Харьяги.

– Тут все «с Харьяги», – усмехнулась она. – Ладно. Егор! – крикнула в подсобку. – Принеси из кладовки «Акватабс» и картриджи.

Парень – Егор – исчез и вернулся с коробочкой. Я на ходу проверил батарейки: напряжение на паре штук, чтобы не брать мёртвые. Генератор за стеной дернулся и снова выровнялся. У бензогенераторов есть характерная «песня»: когда нагрузка скачет – звук тоже. Лучше не подключать всё сразу – пик убивает мотор быстрее, чем постоянная нагрузка. И воздухозабор чистить от снега каждые пару часов – иначе обмерзнет, и смесь пойдёт жирной.

Два мужика у входа сдвинулись чуть ближе. У одного – ноздри белые от инея, у другого – губы сухие. Они глядели не на нас – на соль и свечи.

– Чё, бартер? – сказал губастый. – А у нас чё? Мы чё, хуже?

– Порядок очереди, – Наташа ответила, не глядя. – Идите через пять минут.

– А мы щас, – сказал второй, шагнул и схватил пачку свеч. Руки у него дрожали не от холода.

Глеб даже не повернул головы. Он поставил локоть на прилавок, как будто собирался шутить, но слова у него были как железо:

– Поставь на место.

– Ты кто? – мужик головы поднял, зрачки узкие. – Охрана? Нет? Тогда не мешай.

– Я – тот, кто сейчас выйдет с солью и свечами, – сказал Глеб спокойно. – А ты – тот, кто останется здесь ни с чем, если будешь вести себя как воры. Наташа не продаёт «впереди всех». Она продаёт тем, кто в порядке. В порядке – значит: пришёл, сказал, заплатил – ушёл. Понял?

Тишина повисла тонкая. Глеб был ростом выше, но не в этом дело. Он стоял так, как стоят люди, которые уже дрались и больше не хотят. Мужик сжал пальцы, посмотрел на охранника-сына с рацией и на нас, понюхал воздух, как зверь у капкана, и положил свечи обратно.

– Через пять минут, – повторил он, пытаясь сохранить лицо. – Мы тут местные.

– И я местный, – сказала Наташа. – Знаю, кто кого тут и когда. Вы через пять минут – не раньше.

Егор украдкой посмотрел на Глеба с уважением. Я собрал в пакет то, что договорили, положил сверху свечи и батарейки. Из рюкзака достал ремкомплект, две свечи и маленький пакет предохранителей – передал Наташе. Она взвесила все это взглядом, кивнула.

– Спирт – только настойки, – повторила, словно оправдываясь. – Чистого нет.

– Настойки тоже горят, – сказал Глеб. – И греют.

Дверь чиркнула холодом. На пороге появился мужик в оленьих унтах, куртка в снегу, лицо серое от усталости. «Буханка» под окнами дымила, слышно было, как стартер умирает – мороз и густое масло.

– Кто поможет толкнуть? – сказал он без прелюдий. – Застрял в перемёте, шины лысые. На «Строгановку» надо, срочно. Там говорят… – он осёкся. Люди перестали дышать на секунду – боялись слов.

– Что говорят? – спросил я.

– Что вчера вертолёт садился, – сказал он тихо. – Улетел на юго-запад, груз забрали. Теперь там – охрана с базы и… какие-то чужие. В белых масках, как из фильмов. Посторонних гоняют. Но пока заходят «свои», если по делу. Дорога держит, но на третьем километре перемёт, лопату надо. А ещё – «Головные сооружения» ночью давали ракету – красную. Дым кто-то видел. Может, авария.

– Тебе на «Строгановку» – нам тоже, – сказал Глеб. – Толкнём твою «буханку». Дашь нам координату «кармана», где ветер не сносит?

– Дам, – кивнул он. – Я каждый год там хожу. Есть отворот по кустам, метель не берёт.

Мы вышли на улицу вместе. Мороз облизал лицо. Я первым делом заметил на снегу у стены тёмное пятно. Подошёл. Собака. Небольшая, дворняга, шерсть слиплась, глаза стеклянные. На шее – ошейник, не простой: толстая лента, на ней пластина с антенкой, пломба, батарейный отсек на двух винтах. В груди кольнуло.

– Не трогай, – сказал Глеб, но я уже присел, достал отвертку из кармана. Два винта сдались сразу, крышка откинулась. Внутри – плата, аккуратная, заводская. Разъём для шлейфа, метка лазером: «K-…» и цифры. Батарея – плоская, «почтовая». Я отцепил разъём, вытащил аккумулятор. Плата холодная. Положил её в карман внутрь куртки, туда, где от тела ещё есть тепло.

– Федя, – Наташа стояла в дверях, губы белые. – Видела уже такие. Неделю назад одну нашли у реки. Похожая… штука. Я думала – чья-то дурь. А теперь – вот. Слышала… слухи. Про Киров. Но нам бы выжить.

– Нам – тоже, – сказал я.

Мы пошли толкать «буханку». Стропа, два толчка – колёса провалились и вылезли, мотор взвыл, как старый пес. Мужик вытер лицо рукавицей, торопливо достал карандаш, на моей бумажной карте нарисовал маленький отвод, отметку, где «карман». Там можно переждать перемёт. Там ветра меньше.

– Спасибо, – сказал он. – И ещё… Не пейте воду из ручьёв вниз по ветру. Говорят, юг шлейф дал. Если топить – верхний слой, свежий. И кипятите. Или фильтруйте через ткань, хотя бы марлю. Таблетки – хорошо.

– Знаем, – кивнул Глеб. – И фильтр предфильтр сделать можно – из ткани, из кофейного фильтра, если есть. Уголь – не панацея, но лучше, чем ничего.

– Маски, – добавил я, – если будет запах гари или дождь при минусе – это тоже знак. Угольные картриджи годятся на дым и органику, Р3 – на пыль. Картридж тяжёлого металла не поймает, но пыль задержит.

– Вы… – мужик хотел что-то сказать, но махнул рукой. – Берегите себя. И – удачи.

Мы вернулись к «Ниве». Я проверил крепления канистр, прижал пакеты так, чтобы не мешали рычагу. Генератор у «Наташи» ровно гудел, как сердце на таблетках. Я сунул голову в дверь магазина:

– Наташа, спасибо. Мы вернёмся. Если сможем – привезём канистру. И кому надо – передадим, что здесь порядок.

– Порядок – это когда люди помнят, за что они платят, – ответила она. Потом мягче: – Езжайте уже. Пока день.

Мы сели. Глеб повернул рацию на панели – пусто. Переключил диапазон. В динамике – белый шум, как снег в небе. Потом – хриплая ниточка голоса:

– …Строганов… приём… – и обрыв. Ни частоты, ни позывного – только кусок.

– Слышал? – спросил он.

– Слышал, – сказал я. Сердце дернулось, как стартер. – Это туда, куда нам и надо.

Я завёл мотор. В зеркале – Наташа на пороге, Егор слева с картой, мужики с каменными лицами. На краю посёлка в сером небе рвануло красным – сигнальная ракета взлетела и, шипя, зависла

Глава 5

Глава 5. Строгановка

Красная ракета шипела над Харьягой, пока мы выбирались обратно на зимник. Я держал Ниву ровно, не давал ей рыскать: на пухлом насте лучше тысяча восемьсот оборотов и лёгкая тяга, чем геройство. По метке, которую карандашом оставил водитель «буханки», мы взяли правее – вдоль кустов, где ветер ломается и не надувает насыпь.

Первый перемёт встретил нас за посадкой: белая подушка вровень с фарами. Я остановил в пяти метрах, чтобы не зарыться, выдохнул. Глеб уже выходил, снимал лопату со строп. Мы работали молча: срезал верхний слой, бросал вбок, подрезал под колёсами. Чуть спустил давление – на две десятых – пятно шире, сцепление мягче. Где наст не держал, перекинули лебёдку на «мертвый якорь»: закопали запасное колесо в снег поперёк, ухватились карабином и вытянулись рывком. Машина пискнула металлом, но пошла.

Снег местами был свежий – «сахар». Я на ходу коснулся краешка сугроба спектрометром: фон держался в базовых цифрах, без игл. Верхний слой – чистый, можно топить. Не брать только у дороги и из тёмных пятен.

Площадка «Строгановка» выросла, как чирк по льду: круг, выдутый ветром до синего, две будки, мачта связи, бочки под тентом, старый кунг на санях. Ветер играл тонкими флажками на вешках. Возле будки стояли пятеро. Двое – наши, в пуховиках с знаком охраны базы. Один – Серёга, я узнал его по походке: чуть перекатистая, как у мороженого медведя. Трое других – в белых балаклавах и чистых, непонятно откуда новеньких куртках, без шевронов. На лицах – ничего, кроме щели для глаз.

– Федя? – Серёга щурился, будто не верил. – Вы что здесь? Где начальство?

– Связи нет, – сказал я. – Едем за своими. Нужен доступ к мачте на десять минут и чуть топлива. Взамен – подниму вам генератор и насос. У вас по звуку обмерзает воздухозабор, а фильтр дизеля давится водой.

Один из «белых» шагнул вперёд. Голос – ровный, чужой.

– Площадка под охраной. Доступ – за компенсацию. Топливо и связь – по заявке. Заявок нет.

– Мы свои, – вмешался Серёга. – Харьяга. Эти… от нас. Пусть хоть связь дернут.

– Компенсация, – повторил «белый», будто у него в голове одна команда. – Инструмент, медикаменты, топливо. Или работа, если по делу.

– По делу, – сказал Глеб, сухо и без любезности. – Сейчас.

Он стоял на полшага сзади, руки в рукавицах, плечи расслаблены, но в этой расслабленности было что-то такое, от чего люди пятятся. Я видел, как «белые» быстро измерили его взглядом: рост, дистанция, куда он смотрит.

– Пятнадцать минут у мачты и двадцать литров соляры, – сказал я в ответ на пустоту в голосе. – Плюс две сигнальные ракеты. Я приведу в чувство ваш генератор: сниму обмерзание с воздухозабора, поменяю предфильтр, скину пики нагрузки по линиям. И солью воду из фильтра.

Тишина, ветер треплет край тента на бочках. «Белые» переглянулись, у одного на плече висела маленькая радиостанция с гарнитурой; шепоток в ней проскребся, как ёж по железу. Серёга кашлянул:

– Дайте работать. Он шарит.

– Десять минут у мачты, – сказал «белый». – Пятнадцать литров топлива. Одна ракета. И без самодеятельности. В мачту не лезть.

– Договор, – ответил я.

Глеб остался ближе к Ниве; я – к генераторной. Если у бензогенератора песни ровные, у дизеля – хрипучая гармошка. Этот играл плохо: воздухозабор набрал инея, предфильтр закрасился серым снегом. Взял перчатками, снял крышку, стряхнул ледяную «вату», продув обратку через рукавицу. Под линиями свет шёл неровно: где-то включали всё сразу – и якорь проседал. В будке щит старый, фазу и ноль путали местами, кто когда. Снял пару самых прожорливых линий на отдельный выключатель, попросил у Серёги людям поочередно чайник и обогреватель – не одновременно. На топливном фильтре пустил слив – вода и кристаллы льда капнули на снег коричневой соплёй. Закрутил, подкачал грушей. Дизель вздохнул и заурчал ровнее.

– Этот фильтр в запасе есть? – спросил я у Серёги.

– Один. Но его «на потом»… – он кивнул глазами в сторону «белых».

– «Потом» – не станет, – сказал я и вкрутил запасной. Старый сложил в пакет: промоют – пойдёт как резерв.

Пока я возился, боковым зрением видел странность. На столе у одного из «белых» лежал чёрный кейс, открытый. Внутри – что-то вроде пульта: экран с простым интерфейсом, три вкладки с надписями на английском и странном «служебном»: Herd, Scatter, Calm. Рядом – тонкий планшет с картой и пунктиром. На крышке кейса – трафарет: K‑17. На ящике под столом – такой же, только крупный. Я глотнул воздух – холодный и сухой – и почувствовал знакомый зуд на затылке.

Как будто в ответ, у края площадки мелькнула тень. Собака, лохматая, с толстым ошейником. Она шла вдоль вешки, но на короткий шепот из гарнитуры у «белого» – «актив вправо» – резко, будто по нитке, сменила траекторию, взяла дугу по льду и исчезла за кунгом.

– У вас зверинец? – бросил Глеб, как бы в воздух. Уголки глаз «белого» чуть сжались. Он сделал вид, что не услышал.

Десять минут у мачты – это очень мало, если у тебя по карманам – надежда. В будке связи я встретил человека с тонкими руками и такими глазами, как у тех, кто неделю не спал. Он держал в пальцах изоленту, как сигарету.

– Саша, – представился он. – Связист. И фельдшер, если надо. Эти… – он мотнул подбородком на «белых» – дают к мачте, если «по делу». У вас что?

– Дёрнуть Сыктывкар. Любую нитку. И… – я показал на магнитную антенну у него на столе, – взять такую. В дороге пригодится.

– Антенну – дам, – сказал Саша. – И кабель. Только… давайте быстро.

Мы воткнулись в УКВ, потом в КВ. Белый шум жил своей жизнью, потрескивал. На восьмидесяти метрах кто-то выворачивал из тёмной воды: позывные невнятные, речь рваная. На сто сорок пятом – пусто. Саша дернул другой канал, сдвинул частоту на пару шагов, подправил питч. И вдруг – женский голос, слабый, как дыхание в трубке:

– …Тентюковская… дети – внизу… воду – только кипячёную… держимся… – потом треск и тишина.

Я стоял, держа ладонью край стола, чтобы не рухнуть от облегчения. Это была не Ирина. Но это был город. Там кто-то говорил, держал людей в куче, грел их словами.

– Ещё, – сказал я, хотя знал, что «ещё» – каприз.

– Времени нет, – Саша глянул на меня и – тверже: – Я поеду с вами. Я знаю обход переправы и коды на «Головных». Эти хотят на «Головных» ставить свой ретранс K‑17. Я видел ящики. Пока они возятся, мы успеем.

– Доброволец? – Глеб прислонился к дверному косяку. – С аптечкой?

– С аптечкой, – Саша поднял холщовую сумку. – И с руками.

Мы вышли. «Белые» стояли, как столбы. Серёга шагнул ближе, шёпотом:

– Держите правый борт у опушки на выезде. Левый переметёт. Топливо дадут – пятнадцать литров, не спорьте. Ракету – одну. Они хотят ещё один ящик поставить на «Головных», будут нервные.

– Понял, – сказал я. – Спасибо, Серёга.

– Федя, – он задержал взгляд. – Ты там… про Харьягу не забывай. Мы тут держимся, пока держится соляра.

С «бочек» нам ливанули пятнадцать литров, как обещали: ручной насос, тонкая струя в нашу канистру. Саша протянул мне магнитную антенну на длинном кабеле, закрепил на крыше Нивы; провёл внутрь – под уплотнитель двери, чтобы не зажимало.

– Это даст вам пару лишних километров голоса, – сказал он. – Не чудо, но лучше, чем штатный ус.

Один из «белых» принёс сигнальную ракету. На его перчатке была грязь, будто они здесь – не с неба. Он посмотрел на меня долго, как на коробку с инструментом. На краю кейса с пультом я заметил ещё одну вкладку на экране – списки частот. Часть – знакомые мне ISM‑диапазоны, часть – выскребаны маркером, внизу подпись: «контур‑2». Я почувствовал, как у меня на языке появляется металлический привкус: эти «контуры» мешают аварийной связи ровно там, где людям нужна нитка.

– Давай, – сказал Глеб.

Мы сели. Саша – назад, поджал сумку коленями. Я бросил в салон ракету, закрепил проволокой канистру. Завёл мотор. Дизель отозвался уверенно.

– Стойте, – вдруг сказал один из «белых». Он шагнул к машине. – Без самодеятельности на «Головных». Там наш режим. Проезд – по договорённости.

– У нас – свой договор, – сказал Глеб, не грубо. – Мы чинить едем. И людей.

«Белый» хотел что-то добавить, но в его гарнитуре зашипело:

– Контур‑2 онлайн. Актив к опушке. Погнали стаю на север.

Он дёрнулся, как лошадь на укол, и рванул взглядом к краю площадки. Там, где лес начинался тёмной стеной, стояла собака. Ошейник мигал коротким зелёным, как светофор для живых. Собака смотрела не на нас – мимо, в пустоту. И ждала, пока ей скажут, куда идти.

– Поехали, – сказал я. В груди было холодно и злое. – Пока они играют, у нас есть дорога.

Мы взяли правый борт у опушки, как сказал Серёга. В зеркале мачта крошилась в сером воздухе, «белые» расплывались пятнами, собака шагнула по невидимой линии. Под колёсами пел снег. В рации – короткая жизнь чужих голосов, и снова тишина. Впереди, за кочками и кустами, должен был начинаться путь на «Г

Глава 6

Глава 6. Сыктывкар, Республика Коми

Город вошёл в мороз как в воду – затаив дыхание. Сначала погасли экраны. Потом телефоны показали «нет сети». На перекрёстках замедлились маршрутки: солярка густела прямо в баках, водители подставляли к трубкам раскалённые кружки – «чтобы отлипло», – и руками махали пассажирам к ближайшим школам и домам культуры. На стекле одной «газели» маркером вывели: «Связи нет. Детей – в школы. Воду – кипятить».

Во дворах скрипел снег, хрустел лёд на ведрах. Дворовые колонки задышали очередями; те, кто помоложе, топили снег дома на плитках – прабабушки учили: «Бери верхний слой. С края сугроба не бери – пыль». В подъездах тянуло свечным воском, сгоревшей пылью и влажной курткой. На двери одной из квартир, ближе к Тентюковской, мелом поставили крестик и примотали скотчем листок: «Фёдор, мы в школе на Тентюковской. И.» Соседка тётя Рая, маленькая, с красными руками, остановилась, прочитала вслух и кивнула: «Правильно. Там хоть тепло будет». Потом ещё раз кивнула – для себя.

К полудню школа на Тентюковской была похожа на улей. В спортзале разложили маты, в большой алюминиевой кастрюле шёл пар. На столе у входа – журнал, листы с клеточками, ручки с привязанными нитками. Учителя, волонтёры, парень из соседнего общежития – все писали фамилии: кто пришёл, во сколько, сколько детей. На стене – первое общее объявление: «Вода – только кипячёная. Детей размещать внизу. Медпункт – направо». Внизу – стрелка маркером.

Около двух часов дня в школу вошла женщина в поликлиничной куртке, без шапки, с девочкой лет восьми в слишком большой вязаной шапке. Женщина говорила не громко, но повернули головы все вокруг – так говорят те, кто привык нести чужую усталость: спокойно и по делу. Девочку посветлели отправили вниз к другим детям, женщину – в медкабинет. Её фамилия легла в журнал. Рядом она попросила карандаш и на клочке бумаги вывела: «Если придёт Фёдор (Харьяга) – мы здесь». Учительница Ольга Сергеевна кивнула и положила записку между страниц, «чтобы не сдуло».

Университетский радиокружок дёргал проволоку по ветру между двумя общежитиями. Парни в заношенных куртках натягивали провод – руками, без стремян, по подоконникам. Внизу стоял «ящик» – старый трансивер, собранный из кит-набора, на нём синяя изолента и два выключателя. На КВ шуршало, потрескивало, резало зуб. На УКВ – тишина. Потом кто‑то из ребят сдвинул частоту, поднял громкость, и в из динамика мягко, как пар из кастрюли, прошло: «…Тентюковская… дети – внизу… воду – только кипячёную… держимся». Ребята переглянулись, один улыбнулся – получилось. Голос повторили по коридору через рупор – чтобы дошёл до двора.

Котельные в городе перешли на «ручной». Задвижки теряли масляную плавность – их крутили руками, под навесом, где ветер рвал рукавицы. На дворе гудел дизель-генератор из арсенала одной фирмы – его туда притащили днём; соляра из цистерн «на чёрный день» пошла в дело. Где‑то котёл ревел обидно и тух – слесари матерились, меняли форсунку на ходу. В холлах ДК поставили буржуйки, стянули в охапках дрова из ближайших сараев: «на ночь – посторожим». По домам расклеили листочки: «Горячее по графику: 06:00–09:00, 18:00–21:00. Просим экономить». А потом приписали шариковой ручкой: «Если потечёт – звонить некуда, зовите дворового Ивана, подъезд 1».

У узла связи, где внизу мачты всегда пахло железом и мокрой травой, появились «люди в белом». Не санитары и не мчсовцы – эта белизна была чужой, как новая форма среди старых зимних курток. На них чистые балаклавы, у двоих гарнитуры на ухе, куртки без шевронов. С ними – собаки, ростом до колена, до бедра, с толстыми ошейниками – чёрными, ступенчатой формы. Одна женщина в очереди шепнула: «Это что, от волков?» – ей не ответили. «Белые» перегородили кран с дизелем, на каталке вытянули под навес бочку с логотипом, и в очереди стало меньше разговоров. Когда людей краном с водой надо было чуть сдвинуть – один из «белых» сказал коротко: «актив к левому торцу», – и трое собак, словно на невидимую верёвку, одновременно сместились, подрезая пласт очереди ровно, без лая, одним движением. Люди обернулись, втянули воздух. На ящиках под навесом было трафаретом: K‑17. Старик с бородой, радиолюбитель, тихо сказал рядом: «У них, когда бегают, по эфирке зубцы лезут. Эфир как ржа». Никто не спорил, но запомнили.

В больнице из коридора был слышен один звук – кашель. Он мыслимых оттенков: детский, стариковский, «притворный» и настоящий. Часть палат переоборудовали под сортировку. Жар разгоняли лампами и кипятильниками. Инсулин раздавали по спискам, опять же в журнал. В аптеке на углу, где всегда пахло валерьянкой, запах стал острым: пластик, спирт, влагой. Люди держали номерки на бумажке; за стеклом провизор кричала: «Окситоцин нет, анальгина не осталось, жаропонижающее – только детское, по упаковке». В коридоре кто‑то сказал: «Медсестричка с Тентюковской пришла помогать. С девочкой. Назвалась, записали», – и тут же ушёл дальше по очереди, не оставив имени.

Днём второго дня в школе на Тентюковской повесили ещё одно объявление: «Колонна в Эжву – завтра, 12:00. Пешеходно. Регистрация здесь. Дети – в середине, пожилые – ближе к машинам сопровождения. Чужим – не мешать». На полях – шариковой: «Эжвинские котельные держат пар». Пошли слухи: «У комбината теплее, там котлы не встали». Вечером учительница Ольга Сергеевна обошла зал, напомнила про списки, перекинула ещё две бирки с фамилиями из одного листа в другой – «чтобы не потерялись». Та женщина из медкабинета записалась в колонну как «волонтёр-медсестра». Её девочке повязали на рукав бумажную полоску: «группа Ж-2», дети улыбались этой «форме», как игре.

Утром, перед выходом, пришла тётя Рая. «Скажу, кому надо, что вы ушли, – сказала она учительнице. – Если он придёт – пусть сразу сюда. Яковлевы со мной на лавочке сидят, всё видят». Её записали как «свидетеля». На исходе двенадцатого – колонна вытянулась на шоссе. На передке – два волонтёра с красными повязками, между ними – детские группы, по краям – мужчины с санками и старики с палками. Вдали курился белый дым над Эжвой: комбинат дышал. «Белые» стояли на отдалении, у развилки, не вмешивались, только их собаки, присев, следили глазами.

У узкого места, на подъёме к мосту, колонна встала. На полосе поперёк стояла «буханка», капот открыт, мужчина ругался на сквозном морозе. Кто‑то из сопровождающих крикнул: «Не давим, ждём! С детьми же!» Десять минут – пятнадцать – ничего. Мороз выкусывал носы. Женщина из школы – та самая медсестра – посмотрела на волонтёра, на мужчину у «буханки», на детей в середине. Сняла перчатки, пошла к машине: тот порезал ладонь об острый край капота, кровь на морозе стала тёмной. Она обвязала руку бинтом, велела держать выше сердца. В этот момент по рации у одного из «белых» прошипело: «Контур‑2 онлайн. Herd – мост. Актив к правому краю». Собаки с ошейниками одновременно поднялись и, как по нитке, сместили кромку толпы, подрезая людей полукругом. Край вжалcя, кто‑то оступился на насте, упал – зашипел испуг, детский плач, пар на морозе.

Волонтёр Сергей (красная повязка, лоб в инея) поднял мальчишку, крикнул: «Детские группы – вперёд, ровно! Впереди – учительницы!» Учительница Ольга Сергеевна взяла за руку девочку из группы «Ж‑2»: «Держись. Смотрим под ноги». Девочка оглянулась – взгляд искал. Женщина‑медсестра коротко сказала, почти без звука: «Иди. Я догоню». Девочка кивнула и ушла в середину, туда, где ритм шага задавали взрослые.

Машину сдвинули, колонна поплыла через узкое место, вытянулась и снова стала походить на порядок. Женщина осталась в хвосте ещё на два часа: перевязывала ушибленные колени, смазывала растяжение на щиколотке, ставила грелку под куртку старому. «Белые» стояли в стороне, их собаки дышали ровно, длинными клубами пара. Радиолюбитель у перил, с рацией на груди, проворчал сам себе: «Опять зубцы в эфире, когда они “пасут”». Никто не ответил – было не до эфира.

К середине дня сгущение развязалось. На дальнем берегу, со стороны Эжвы, парил комбинат – белые султаны над трубами. В ДК у входа выставили два стола: «Регистрация» и «Медпункт». Внутри пахло скипидаром, мокрыми валенками и чаем. На первом столе лежал журнал – фамилии, время, откуда прибыл. Детские группы шли списками: «Ж‑1», «Ж‑2», «Ж‑3». Девочку из «Ж‑2» записали первой – 15:10, «с Тентюковской, с учительницей О.С.». Ей дали кружку чая, посадили в угол, где стоял «дом» из гимнастических матов, и коробка с карандашами.

Женщина‑медсестра подошла позже – 17:40, под роспись: «волонтёр, медкабинет». Её встретил у дверей тот самый волонтёр Сергей. «Запишем вдвоём, чтоб не потеряли, – сказал он, – в два места». И правда: рядышком на листе «Прибывшие» появилась запись с временем, а в «медпункте» – ещё одна, с пометкой: «дежурства с 20:00». На отдельном листке, приколотом к пробковой доске, Ольга Сергеевна вывела маркером: «Группа Ж‑2 прибыла. Ищущим – смотреть журнал ДК». Рядом воткнули булавкой маленький клочок: «Для Фёдора (Харьяга): Эжва, ДК, зал 2. Мы здесь». Никто не знал, дойдёт ли это до адресата, но бумага – это якорь.

В Эжве было теплее. Пар у комбината держал дома, днём батареи тёплели, ночью – не остывали до камня. В спортзале ДК выделили «низ» под детей: матрасы, одеяла, угол с книжками. Медкабинет работал посменно: жаропонижающее по каплям, перевязки, список инсулина под замком. Женщина‑медсестра стала на «грязную»: учила волонтёров мыть руки тёплой водой из термоса и не экономить спирт там, где нельзя. Девочка засыпала с чужими детьми, уткнувшись в рукав своей шапки. Иногда, проснувшись, смотрела на дверь – потом снова засыпала.

«Белые» виднелись и здесь – у топливной базы и у радиоузла. Они не командовали, но стояли так, что становилось ясно: через них – удобно, вокруг них – нельзя. Их собаки, с ошейниками‑пластинами, «пасли» очередь к кипятку, когда та расползалась. На ящиках под навесом – знакомый трафарет K‑17. Радиолюбители в общежитии жаловались на фон: «Когда их “актив” бегает – эфир дребезжит». В ответ кто‑то пожимал плечами: «Лишь бы чай был горячий».

В центре, на двери той самой квартиры у Тентюковской, записка «Фёдор, мы в школе…» оставалась на месте, края от сырости закрутились. Соседка тётя Рая сидела у окна, грела ладони на кружке и говорила каждой заглянувшей: «Они ушли в Эжву. Списки в школе, потом – в ДК. Девочка – раньше, мать – позже. Записаны». На школьной двери добавили лист: «Ушли в Эжву. Регистрация – ДК. Списки у дежурного». Волонтёры время от времени подправляли стрелки маркером, чтобы не стирались.

Вечером третьих суток радиокружок снова поймал знакомый голос: «…Тентюковская – дети внизу… часть ушла в Эжву… воду – только кипячёную… держимся». Рупор прокричал эту фразу в коридор, и кто-то внизу ответил: «Слышали!» Эфир чесался от чужих «зубцов», но слова прорезались, как игла через ткань.

Ночью в ДК дежурили по два. Женщина‑медсестра и Сергей обходили зал: считали дыхания, прикрывали сползающие одеяла, меняли мокрые носки на сухие из коробки с надписью «детские». На входе висела бумага с большими буквами: «Если ищут – см. журнал. Если нашли – оставь записку». Рядом – коробка с карандашами. У неё постоянно не хватало крышек.

Город жил на бумагах, рукавицах и чужой внимательности. Эжва держала тепло, центр – списки. «Белые» держали узлы и «пастушили» очереди. Собачьи ошейники мигали короткими зелёными, как светофоры, и от этого людям становилось неспокойно. Но чай был горячий, а дети спали внизу, как велено. И это значило, что утро можно встретить.

Глава 7

Глава 7. К Головным

Зимник тянулся ещё пару километров и вдруг оборвался, как нитка. На горизонте выкатился «Глобус» – железный, облепленный инеем шар у дороги, как знак, что дальше начнётся «цивилизация». Только цивилизация здесь была переметённой до самого неба.

Я остановил Ниву перед «Глобусом», вывел на нейтраль, мотор не глушил – мороз хватал быстро. Проверил по кругу крепления, подтянул стропы на канистрах. Давление в шинах на зимнике мы держали ниже городского – минус две десятых. На асфальт, даже занесённый, лучше вернуть ближе к норме, чтобы не мять боковины и не плавать на льду. Поставил компрессор, поддал воздух. Заглянул в подкапотку, отвёрнул слив у предфильтра – из него выползла коричневая капля с двумя прозрачными льдинками. Воды в соляре наметало достаточно. Закрутил, подкачал грушей.

– Дальше будет хуже, – сказал Саша, глядя на белые «языки» снега, которые переливались через асфальт как прибой. – Сдувает то до льда, то валит валом. ЛЭП держит боковой ветер, там попроще. Но голый лед.

Глеб кивнул. У него тон лица на таких переходах становился бетонным. Он молчал, когда работал. И работал он всё время.

Первые километры по «асфальту» были как по стиральной доске. Где-то колея грузовых проступала чёрной лентой, где-то всё было белое – сплошной наст. Я держал двадцать пять – сорок, без геройства. Тормозил двигателем, чтобы не ловить юз на льду. Короткие перемёты брали «накатом», длинные – лопатой. На самых подозрительных участках Глеб выходил, шёл впереди, палкой прощупывал наст, показывал жестом: здесь твёрдо, здесь сахар. Молчал. Снег шёл полосами по ветру, метился в глаза тонкими иглами.

На девятом километре наткнулись на связку брошенных машин: микроавтобус носом в кювет, «буханка» чуть дальше, окна до половины в снегу. Стёкла мутные, на крыше наст с коркой. Мы тормознули, ковырнули дверцу «буханки»: открылась. Внутри пахло мокрой фанерой и старым бензином. На сиденье – пустая аптечка, на полу – пакет с ремкомплектом шин, пачка саморезов, половинка батона, замёрзшего до камня.

На бардачке лежал помятый листок с жирными буквами: «ГС зовут технаря. Ручной режим. Радио 145.450. Пропуск – от вахты». Саша осторожно взял, сложил, сунул в карман.

– Возьмём предфильтр, – сказал я. – Не воровство, хозяйство брошено.

В коробе рядом нашёл новенький предфильтр к дизелю. Щедальски, кто-то запасливый. Забрал. Под сиденьем вытащил домкрат – такой же, как у нас, но целее. Саша осмотрел заднее сиденье, вытащил пару свёртков: жгуты, клей. Я заглянул под педали – пусто.

На снегу, за «буханкой», лежала собака. Небольшая, шерсть серо-рыжая, глаза стекло. На шее – знакомый уже ошейник: чёрная пластина, тонкая антенна. Я присел, отвернул два маленьких винта, снял крышку. Аккумулятор – плоский. Снял клемму, вынул батарею. Плата – как из лэптопа, только залита чёрным компаундом. Положил в карман, рядом с той, что снял у «Наташи». Внутри было тише, когда эти штуки отключены.

– Погнали, – сказал Глеб.

Дальше дорога стала хуже. Ветер с полей гнал снег по низу, на открытых местах – голый лёд с волнами, как у морского отлива. На небольшом мостике через ручей снег налепился карнизом у перил. Я остановил до подъёма, мы надели цепи на ведущую ось, подложили под колёса коврики. Лебёдкой встали в стойку перил – железо холодное, но крепкое. Потянули накатом, без резких газов, машина пошла, корма чуть плавала, но держала. По ту сторону – снова «стиральная доска».

Эфир жил своей жизнью. Саша слушал, щурился.

– Слышишь? – он дал мне на секунду динамик. Шуршание, зубцы, и где-то на дне ровный, чужой голос: «…контур‑2 онлайн… актив к опушке… Herd – перекрёсток…».

– Помечай частоту, – сказал я. – Эти зубцы нам мешают.

– Уже, – Саша сделал отметку на бумажке и в голове. – Сдвигаются на пару килогерц. И в ISM их «хвосты».

Ближе к Усинску – первая «живая» точка: блокпост у промзоны. Бочка «буржуйка», колотая деревяшка в огне, двое мужиков в ватниках, у одного на руке повязка, у другого – охранная куртка от базы. На столе – тетрадь, у тетради – карандаш, затаченный ножом. Чуть дальше – ещё один силуэт в белом, стоял у бочек с солярой и смотрел поверх балаклавы как сквозь стекло.

– Куда? – спросил охранник, когда я остановился.

– К Головным, – сказал я. – Технарь. Генераторы, щит, ТНВД. Есть записка, что зовут. Людей мало, всё в ручном.

Мужики переглянулись. Они не улыбались, но и не рычали.

– Проезд – по делу. Мародёров гоняем. Белые говорят – «по заявке». У нас – по уму, – сказал тот, что с повязкой. – Генератор у нас захлёбывается. Подкинешь глаза?

– Подкину, – сказал я.

Генератор у них стоял в фанерном домике. Воздухозабор забился инеем, предфильтр был серый, как плесень. Я снял крышку, отряс «вату», продув обратку через рукавицу. Снял пару самых прожорливых линий, чтобы не было пикив – чайники и обогреватель – по очереди. Дизель выровнялся, заурчал. Мужики выдохнули.

– Ладно, – сказал охранник. – Пропуск – словом. Держитесь правее у опушки, под ЛЭП есть накатанная технологическая. Там не заносит так. Но гладко. Лёд, как стекло. А по проспекту – волной намело – там ляжете на пузо.

– Спасибо, – сказал Глеб. Он аккуратно положил на стол пару предохранителей в пакетике – символически.

Мы пошли под ЛЭП. Там было странно – как в коридоре: по краям – белые стены снеговых валов, вверху – провода, которые гудели тонко, как струны; под ногами – лёд как зеркало. Правый борт держал у опушки, как советовали: там снежные языки были короче.

И вот там, под ЛЭП, нас и встретили.

Пикап стоял поперёк технологической дорожки. Чистый, как будто вчера из салона, белый. На борту – ящик, стянутый ремнями, на ящике трафарет K‑17. Спереди – двое в белых куртках с балаклавами, третий сзади с собакой на коротком поводке. Ошейник у собаки мигал зелёным. Снег вокруг пикапа был утоптанный, следы – свежие. Ветер по верхам, внизу – тишина.

Я заглушил мотор, чтобы не перекрикиваться. Первый «белый» поднял руку. Голос – ровный, без акцента, без эмоций.

– Радиостанции – на стол. Связист – сюда. Доступ к объекту – по договорённости и с сопровождением. Оружие – при себе не держать, руки на виду.

– Мы свои, – сказал Глеб. – Харьяга, база. Узел зовёт технаря.

– Это не узел, – сказал второй «белый». – Это объект. Сопровождение – обязательно. И досмотр. Радио – сюда.

Он шагнул ближе. Саша держал свою рацию как ребёнок игрушку. Я видел, как пальцы у него побелели. Первый «белый» сделал небольшой, но правильный шаг – так, чтобы закрыть нам путь назад, не залезая под колёса. Собака повернула морду и покосилась на нас, ноздри двигались.

– Давайте без цирка, – сказал Глеб. – Мы не возим ничего, что вам интересно. Радио нам надо – иначе нас никто не услышит. Сопровождение – позже. Сейчас – дорога и время.

В гарнитуре у первого «белого» шипнуло: «Актив к машине». Он перевёл взгляд на Сашу, словно тот уже лежал у него в руках.

Всё, что было дальше, произошло быстро.

Первый «белый» потянулся к рации Саши. Глеб потом ничего не объяснял – он просто сделал шаг. Не широкий и не красивый. Его рука как будто обронила воздух – и этот воздух ударил. «Белый» качнулся и сел на снег, как если бы колени у него отказали, и больше не встал. Второй инстинктивно отпрянул, выругался сквозь ткань. Собака замерла, как игрушка на пружине, морда вперёд, лапы готовы – но команда из гарнитуры не успела прозвучать.

Я услышал своё дыхание. Слишком громкое. Слишком человеческое. Саша застыл с рацией в руках, как ребёнок, которому сказали «не дыши».

Глеб не смотрел на меня. Он посмотрел налево, направо – коротко, экономно. Занял позицию между нами и пикапом, чуть присел. Это было не «служил срочку» – это было из другого мира. Мир, где от движения на полпальца зависит, сколько людей после обеда пойдут дальше.

– Едем, – сказал он тихо. – Сюда щас набегут.

Я на секунду замер. В голове – чужие голоса: «контур‑2 онлайн». На ящике – K‑17. На поводке – собака, которая ждёт команды, чтобы стать поводком для нас.

– Быстро, – сказал Глеб, и это слово толкнуло меня сильнее, чем мороз.

Мы не брали оружие, не рылись в ящиках. Саша схватил только с сиденья пикапа тонкую карточку с «чек-листом» и таблицей частот – там жирным было выведено «контур‑2» и три ряда цифр. Я сорвал с уха «белого» гарнитуру – не ради «трофея», а чтобы мы понимали, что они слышат. Мы прыгнули в Ниву. Второй «белый» тряс пальцами на гарнитуре, пытался попасть в кнопку. Собака не дёрнулась, как будто тоже ждала сигнала сверху.

Мы прошли через кромку кустов, на пониженном, не включая свет, как зверь. Сердце стучало в пальцах.

– Глеб… – сказал я, когда мы выплыли из-под ЛЭП на поле.

– Потом, – сказал он. – Дальше – «Головные». Если они нас запомнили, будут ждать на воротах. Или на обратном.

В городе снег лежал как брошенные белые простыни. Пары домов резко оживали от дизелей – ровный шум, как сердечный ритм на таблетках. На отлёте, у промплощадки, мелькнул другой экипаж «белых»: пикап, ящик K‑17, двое на морозе. Один приложил руку к гарнитуре, посмотрел на нас без интереса – или с интересом, которого он не показывал. Мне стало холодней, чем было до этого.

К воротам «Головных сооружений» мы подъехали в конце светового дня. Серые корпуса, трубы, из кирпичной будки у ворот – струйка дыма. Свет в окнах мигает, как морской маяк: включился – выдохнул – погас. Дизель где-то в глубине тарахтел бессмысленно громко. На воротах – двое в рабочих куртках, с автоматами, которые они держали как лопаты. За воротами – собранная из палет перегородка, над ней – прожектор прожёвывал снег и воздух.

Я опустил стекло, показал ладони. Саша высунулся, так, чтобы его было видно.

– Связист, – сказал он. – К вам. Радио 145.450. «Ручной режим». Вызывали технаря, щит/генераторы.

– Стоять! – крикнул кто-то изнутри. Прожектор ударил нам в лоб, перестроил тени на лице. – Кто вы?

– Фёдор, база Харьяга, – сказал я. – Ремонт: фильтры, ТНВД, щит. Связь – у Саши.

– У нас тут… – охранник глотнул воздух, – у нас тут «эти» ставят свою железку. По мачте. Если чинить – заходи. Если трогать мачту – разворачивайся.

…За его плечом, в полутьме двора, я заметил ящик с трафаретом K‑17 и кабель, уже перекинутый к мачте. На обрешётке висела собака – не висела, а стояла на деревянном трапе, глядела вниз. Ошейник мигал зелёным.

– Мы чинить, – сказал я. – Мачту трогать не будем. Пока.

Ворота сперва неохотно, потом шире разошлись. Нам махнули внутрь – аккуратно, без резких манёвров. Прожектор убрали с глаз; вместо него светили жёлтые лампы под козырьками – тёплые, уставшие.

Во дворе «Головных» пахло солярой, мокрым бетонном и железом. Дизельная – сбоку, из щелей – гул. На площадке – трое в рабочих куртках, ещё двое с карабинами, держали, как лопаты, но уже привычней, чем у ворот. На лестнице в административный корпус – мужчина с радиостанцией; по лицу понятно: спал мало, думает быстро.

– Технарь? – спросил он. – ТНВД и щит – наше всё.

– ТНВД – в дизельной, щит – в доме, – кивнул я. – Сначала – топливный. Если фильтр давится – всё остальное бессмысленно.

– Сергей, проведи, – сказал мужчина. – Я – Алексей. Дежурный.

Глеб держался чуть в стороне, но так, что одним движением мог оказаться где надо. Саша снял с уха взятую у «белого» гарнитуру, ткнул мне. Мы с Алексем переглянулись. Он кивнул коротко – понял.

– Белые уже приходили, – сказал он, как будто оправдываясь заранее. – «Ставим ретранс – пока по согласию». Мы их внутрь не пустили. Ящик – их. Пролезли через верх, кабель кинуть успели. Если начнут тянуть – у нас связь на УКВ ляжет. А без неё – аварии.

– Сначала – дизель, – сказал я. – Потом – посмотрим, что с их «контуром».

Дизельная встретила нас горячим шумом и запахом масла. Внутри две установки: одна на ходу, вторая в резерве, покрыта пылью. На стене – старый щит с лампами, половина не горит. Предфильтр на первой – в коричневых слезах. Я подставил канистру, открутил слив – из него вытащило воду, как кишку: пузырьки, кристаллы. Рядом нашёл морозильную грязь на воздухозаборе – серый снег, спрессованный.

– Прямо как у блокпоста, – сказал я. – Вода – враг. Есть запасной фильтр?

– Один, – сказал Сергей. – Но…

– Потом «но», – сказал я и, не спрашивая, поставил наш трофейный из «буханки». Выдохнул. – Этот – в запас, промоете, будет как резерв.

Снял пару потребителей с одной линии – к прожорливым добавили отдельный выключатель. «Чайник» и «тепловая пушка» – не друзья. Дизель зашёл ровнее, перестал кашлять на переливах.

– Сколько соляры? – спросил я.

– На сутки с хвостом, – ответил Алексей. – Если без маразма.

– Значит, запасно, – сказал я. – Щит?

Щит был родом из девяностых: тихая советская школа электричества, кое-где добавленные «евроавтоматы» повисли на соплях. Я пальцем проследил трассу: вход – разделение – аварийка. Три лампы моргали попеременно, как будто спорили, кто из них главнее. Подкрутил клеммы, сбросил с линии «мёртвый» насос, который жрал и не давал; поставил перемычку на «ночной» режим, чтобы не долбило всё сразу.

– На час будет жить, – сказал я. – Потом надо думать.

Саша в это время уже стоял под мачтой, глядел вверх, прижимая рацию к уху. Он поймал короткий шепот: «Контур‑2… сигнал слабый… отвязка на мачте… перекинем кабель…» Его глаза стали угольно-узкими.

– Они рядом, – сказал он. – Либо на соседнем дворе, либо сейчас подойдут. По эфиру – «синий УАЗ», метка. Это про нас.

– Видим, – сказал Алексей. Он бросил взгляд на двор, на палатную перегородку, на ящик K‑17. – У нас правило: внутрь их железо – не ставим. Но они умеют делать так, что «или с нами, или без связи вообще».

Глеб тихо двинулся к краю площадки, занял угол у палет. Двигался так, как будто знал этот двор раньше, чем сюда приехал. Я поймал себя на мысли, что мои руки делают свое, а голова в это время крутит в пустоте другую пленку: «Глеб. Кто ты, чёрт тебя побери».

– Фёдор, – сказал Саша негромко, – у них «контур» сидит на частоте, что лезет под нашу аварийную. Если мы им «собьём» репитер на мачте – у нас эфир очистится. Но они приедут.

– Они уже едут, – сказал один из охранников у ворот. По динамику щёлкнуло: «Внимание, подъезд. Фары».

Алексей сжал губы. На лице – усталость и решимость. Он перевёл взгляд на меня.

– Чинишь – получаешь право слова, – сказал он. – Скажи: мы выдёргиваем их кабель с мачты сейчас или живём с помехами? Если выдернем – они устроят тут вой. Если оставим – будем глохнуть по ночам.

Я посмотрел на ящик K‑17, на кабель, который они уже протянули к нашей мачте, на собаку наверху, которая смотрела на нас, не мигая, как линза. Я видел, как зелёный свет на ошейнике штатно мигал: «я в сети».

– Дайте мне пять минут, – сказал я. – Я сниму их питание с линии, не трогая мачту. Кабель пусть висит. Их «контур» погаснет, но внешне – ничего не изменится. Поймут – позже.

– Пять минут, – сказал Алексей. – И – готовьтесь к гостям.

Мы трое двинулись одновременно: я – к распределительной коробке у оснований мачты; Саша – к столу с планами, где была коробка перехода; Глеб – к воротам, туда, где фарный свет уже мазал снег по земле. Саша протянул мне карту частот из пикапа и кивнул: «Эти дорожки». В коробке всё было просто и грязно: пара лент, пара клемм, тройник на «наружку». Я обозначил себе взглядом «их» кабель – чужая оплётка, другой цвет жилы. Ослабил клемму, снял перемычку с фазного подсыпа, оставил «своё» питание как было. Вынул из кармана короткую заглушку – перемычку, которой можно было «закольцевать» пустую клемму, чтобы не выдавала провал тестером. Вкрутил. Закрыл крышку. Из мачты где-то тонко взвыло, как если бы кто-то на секунду затянул струну – и отпустил. Ошейник у собаки мигнул косо, потом погас, потом загорелся тусклее.

– Есть, – сказал Саша, прислушиваясь к эфиру. – Зубцы ушли. Они это заметят через минуту, когда начнут «пасти».

У ворот загудело. Две пары фар ударили в снег, срезали двор светом. На пикапе – силуэты «белых». На борту – ящик, ремнями. На крыше – антенна. Они не въехали, стали поперёк, как любят, забирая пространство.

– Ворота закрыть, – сказал Алексей. Но рано: «белые» не ломились. Один из них встал вполоборота, приложил руку к гарнитуре. Голос его в динамике на стене раздался чужим эхом:

– Объект. Мы ставим ретранс. Доступ – по заявке. Кто у мачты?

– Технарь, – сказал Алексей. – На щите. У вас по «контру» что‑то упало? Это не у нас.

– Мы видим падение, – ответил «белый». – Разберёмся. Откройте. Сопровождение внутрь.

Глеб стоял у палет. Он не был камнем – он был шлюзом. Его профиль был знаком мне меньше суток, но в нём я уже умел читать: если он наклонит голову на полградуса, мир поменяет цвет. Он не наклонял.

– Скажи «занято работами, аварийный режим, вход только по письменной заявке», – шепнул Саша Алексею. – Выиграем десять минут. У них протоколы любят бумагу, даже в апокалипсис.

Алексей глубоко вдохнул.

– Объект в аварийном режиме, – сказал он в динамик. – Работы по щиту и дизелю. Вход – по заявке. Пишите. Мы на связи. И отгоните «актив» от ворот – дети у нас внизу. Не «пасите» тут.

Пауза. На воротах хрустнул лёд под ногами. Собака на трапе наклонила голову. В гарнитуре «белого» что-то зашептало: «контур‑2… нет синхры…». Они переглянулись. Один ткнул пальцем в планшет. Второй поправил ремень на ящике.

– Мы подождём, – сказал «белый». – Десять минут. И зайдём.

– Десять минут, – повторил Алексей, как молитву и как приговор.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было «выбора» – только «сделай».

– Я на щит, – сказал я. – Саша – слушай эфир. Если начнут гнать «актив» – скажи. Глеб —…

– Я у ворот, – сказал Глеб.

Я снова поймал себя на том же круге мысли. Его голос был как сухой снег: не оставляет следов, только скрип.

В щите всё было знакомо. Я расписал нагрузку, сбросил «мёртвые», выровнял линии, чтобы «пики» не били по мозгам. Лампы под козырьком стали моргать реже, ровней. В дизельной перестало дрожать стекло. По коридору прошли шаги – люди как кочерги, в руках – термосы, одеяла. Внизу, под лестницей, кто-то шептал ребёнку «спи».

Саша вслух повторял эфир, как диктор в наушнике: «Контур‑2 – нет синхронизации. Перевод на резерв. Актив держать у ворот. Herd – отложить». Его голос был тонким, как стальная струна.

Снаружи «белые» молчали. И молчание это было хуже крика.

– Федя, – позвал тихо Алексей. – У нас тут так принято: кто чинит – тот говорит. Они зайдут. Ты скажешь – «да» или «нет». Мы с людьми – за тобой.

В груди стало пусто и тяжело одновременно. Я посмотрел на Глеба. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь ворота на снег, где двигаются тени. Я не знал про него ничего. Кроме того, как он умеет делать решения неприметно и навсегда.

Фары снаружи качнулись. В динамике на стене щёлкнуло: «Десять минут». Точнее: «Десять…» – и помеха, как зубы, срезала хвост слова.

– Время, – сказал Саша.

– Открываем или нет? – спросил Алексей.

Мы стояли трое, и за нами – двор, дизель, люди и собака на трапе с погасшим наполовину огоньком на ошейнике. Ветер дышал через ворота холодом. Я согнул пальцы и сказал:

– Откроем – только под наши правила. Мачту – не трогать. Ретранс – вон за забор. Иначе – уходим на резерв и закрываемся.

– Они не примут, – сказал Саша.

– Посмотрим, – сказал я.

Привод ворот взвыл, металл заскрежетал. Полоска входа открылась ровно настолько, чтобы внутрь могли пройти двое. За полоской – белая фигура шагнула, собака у трапа подняла морду. У её ошейника снова вспыхнул зелёный.

Там, где свет от прожектора встретился с тенью от ворот, и мы увидели друг друга, глава закончилась. Мы ещё не знали, чей порядок выстоит сегодня – их или наш. Но выбор уже начался.

Глава 8

Глава 8. Головные, Усинск

Створка ворот приоткрылась ровно настолько, чтобы внутрь прошли двое и собака. Белые шагали без суеты, свет ламп делал их куртки серыми. У старшего – планшет, на ухе – гарнитура. Собака на коротком поводке, на ошейнике знакомая чёрная пластина, мигает зелёным.

– Внутрь – без ящиков. Мачту не трогаем. Ходите только в сопровождении, – сразу сказал дежурный Алексей. – Документы и цель – на стол.

– По протоколу связи мы должны поднять ретранс прямо на объекте, – старший говорил ровно, без нажима. – Иначе ляжет канал с райцентром.

– Ваш «контур» лезет на аварийную УКВ, – ответил я. – Без неё люди останутся без «скорой». Давайте чисто, или никак.

Они переглянулись. У второго под балаклавой дёрнулся уголок глаза.

– Проверим позже, – сказал старший. – Ведите.

Во дворе тихо пахло солярой и мокрым бетоном. Вверху на ферме сидела серая неясыть – круглая как шар. Под перьями у неё блеснул маленький модуль и тусклая красная точка. Повернула голову – в тишине щёлкнул едва слышный привод. По кромке двора, у забора, просвистела лиса – рыжая, как живая стрелка. У неё на шее – тот же чёрный ошейник. В гарнитуре у «белого» чиркнуло: «актив вправо» – и лиса, не оглядываясь, сменила курс, подрезав край очереди к кипятку. Кожа на затылке у меня пошла мурашками.

– Сначала дизель и щит, – сказал я Алексею. – Свет прыгает.

Мы прошли в дизельную. Я сделал быстро и без лишних разговоров то, ради чего нас звали: убрал воду из топливной, заменил фильтр, разложил прожорливые линии, чтобы не душили генератор. Свет стал ровнее, шум – спокойнее.

На водоузле – то же: откинул явные «пробки», подтянул течь дозирующего. Через десять минут лампы перестали моргать, из‑под козырька повеяло теплее. Внизу под лестницей, как и обещали по радио, «дети внизу» – шевельнулись, вздохнули, укрылись плотнее. Женщина с подносом прошла мимо, пахнуло простым чаем.

Саша сидел у стола, где разложили схему эфира. На карточке, вытащенной в прошлой дорожной стычке, жирными цифрами значились частоты «контура‑2». Саша помечал их на ватмане и слушал.

– Эжва, – прошептал он, подняв палец. – Коротко: «ДК… группа Ж‑2 прибыла… медпункт – дежурства… воду – кипятить». Всё.

Я кивнул. В голове как будто щёлкнуло – не радость, а сверкающий узелок «они там».

Белые держались в коридоре. На мачту не лезли, но заметно «мерили» глазами двор. У одного на рукаве блеснула маленькая отражающая метка. Такая же через минуту «случайно» оказалась под кромкой нашей крыши. Глеб прошёл мимо, снял её двумя пальцами легко, как соринку. Я видел это движение и спрятал вопрос под язык.

– Где ты этому научился? – спросил я потом, будто между делом.

– На севере все учатся, – ответил он, не уточняя.

У основания мачты сходились «их» и «наши» кабели. Я тихо снял питание с их линии, оставив видимость, будто всё подключено. Сверху что‑то тонко взвыло и затихло. На ошейнике у собаки мигание стало реже. Саша улыбнулся уголком рта:

– Эфир дышит. Зубцы ушли. Дам «Calm» на секунду.

Короткий импульс – и собака села, стеклянная. «Белый» глянул, что‑то буркнул про «радиотень». Списали на иней.

– Левченко, – представился старший, когда разговор вернулся к связи. – Мы поднимаем ретранс на объекте. Иначе мы вне протокола.

– Ваш ящик – за забором, на своей машине и своём питании, – сказал я. – Мы дадим «землю» и полчаса на синхронизацию. Любой хвост на нашу мачту – отрежем.

– Детям нужна связь, – он поднял планшет, будто этим можно согреть. – Вы за «мост» отвечаете?

– Я отвечаю, чтобы у вас не умер свет, – сказал я. – Делайте за забором.

Они взяли паузу и согласились. Им нужно было поставить галочку «объект условно взят». Ящик унесли к внешней стойке, раскидали свой кабель. Над двором бесшумно проплыла вторая сова – тусклая точка под грудью. Саша шёпотом отметил: «у них есть «профиль» на птиц и лис». Я кивнул. Мир становился похож на шахматы, где половина фигур – живые.

– Дедлайн десять минут, – сказал Левченко, когда их ящик начал петь. – Резерв не держится. Если синхру не даёте – зайдём.

– Тридцать минут – и всё, – ответил Алексей. – Бумагу о работах принесёте позже.

Он обернулся ко мне:

– Готовь «окно» на выезд. С северной – Саша знает обход переправы. Канистру дам.

– Берём, – сказал я.

Слов стало меньше. Воздух натянулся, как струна. Мы пошли к машине. Нива стояла под козырьком, на крыше натаял и снова прихватился хрупкий ледок. Сашка, как всегда, первым полез поправлять магнитную антенну.

– Вот, держи, – он протянул мне свой блокнот с частотами, мягкий, тронутый пальцами. – Если уйдём в тень, сканируй в этом порядке…

Он не успел договорить. Воздух рядом щёлкнул – коротко, сухо. Сашу будто толкнули – грудью в крыло, и он сполз на колени. Стёклышки обледеневшего окна осыпались, как крупа.

Глеб среагировал ещё до дыхания. Подхватил, утянул Сашу под двигатель, прикрыл собой. Второй сухой «тук» срезал фару. Тишина стала плотной.

– В укрытие! – крикнул Алексей и погасил прожектор, чтобы не подсвечивать двор. Люди присели, исчезли в тенях. У забора рыжая лиса затормозила, как по команде. Вверху у сов мигали тусклые точки – видят движение.

Я уже был на коленях. Крови почти не видно, просто ткань темнее и какое‑то слишком тихое всё. Пульса – нет. Медик подбежал, посмотрел, покачал головой. Чисто. Далеко. Без шанса.

– Сектор, – выдохнул Глеб, глаза бегают по кранам, трубам, крышам. – Кран слева, труба справа. Глушитель. Дальний. Двигай под козырёк. Шум.

Я завёл мотор. Выхлоп пошёл плотной полосой, шум закрыл двор. Глеб прикрыл Саше лицо его же курткой, аккуратно, как живому. В кармане у Сашки нащупал рацию и сложенную бумажку: «Эжва/ДК – группа Ж‑2. Медпункт – дежурства». Блокнот с частотами я уже держал, как чужое сердце.

– Это они, – сказал Алексей ровно. – Уходите. Иначе нас возьмут вместе с вами. Мы закроемся, жить будем. Вам – в «окно». Вот карта, вот пароли на УКВ. Канистра – в кузов.

Я кивнул, не находя слов. Мы уложились в полминуты. Канистра – к бортам. Блокнот – в нагрудный. Гарнитура – в карман. Антенна – закреплена. Глеб посмотрел на воротного:

– Открой щёлку, – сказал тихо.

Щель метнула нам полоску ветра. Мы выкатили под козырька, в темноту. Створка встала на место, как нож в ножны.

За забором Нива скользнула в тень под ЛЭП. Правый борт – у опушки, как учили. Метель ещё не началась, но воздух уже звенел. Сзади, над промплощадкой, висели тусклые точки – совы. По краю забора мелькнула рыжая полоска – лиса держала край.

– В эфире, – сказал Глеб, не отвлекая глаз, и включил общую громкость.

На их частоте коротко шуршало: «Синий УАЗ – в поле. Контур – вдоль ЛЭП. Авиа – слева. Лисы – держать правый край».

– На гражданской, – шепнул я, перещёлкивая Сашкин порядок скана.

И голос из Эжвы, резаный помехами, всё-таки пробился: «Тем, кто на север… мост закрывают до утра… есть окно через…» – дальше зубцы «контура‑2» съели слова.

Руль в моих руках стал твёрже. Я сжал его сильней. Слева параллельно, высоко, скользнули две тихие тени. Мы шли под ЛЭП – по тёмной нитке, между снегом и небом, – и знали: теперь мы для них – точка в сети. А для себя – только дорога и блокнот Сашки, в котором всё ещё пахло его теплом.

Глава 9

Глава 9. До Печоры

Тишина началась за ЛЭП, в полосе низкого кустарника. Мы не говорили. Сняли с заднего сиденья Сашкин блокнот – мягкий, потемневший на сгибах, маленькую рацию, магнитную антенну. Глеб приложил ладонь к обложке – коротко, ровно – и передал мне. Я провёл большим пальцем по полям, где его неровным почерком было выведено: «скан – сверху вниз, не прыгать». Кивнул сам себе, защёлкнул рацию, поставил антенну на крышу.

– Дальше молчим, – сказал Глеб негромко. – Слушаем и едем.

– Слушаем, – ответил я. Голос прозвучал чужим.

Ночь под ЛЭП была как длинный коридор: справа – ельник, слева – пустота, над головой провода, тонко поющие от мороза. Фары выключены, шли на габаритах. Две тусклые точки висели параллельно – совы, едва слышные крылья резали воздух как ножницы. Они держались на дистанции, как будто их кто-то вёл по линейке. На кромке, где кусты цепляют снег, мелькали лисы – низкие рыжие тени с зелёным огоньком на ошейниках. Иногда в гарнитуре «белых» пролетало отрывочно: «актив – вправо… актив – к кромке», и рыжая стрелка, не оглядываясь, меняла курс.

У развилки стояла собака – неподвижная, как памятник. Она не рычала, просто смотрела. Я глянул в блокнот, нашёл пальцем отметку «Calm – коротко, мягко». Вдохнул.

– Дам, – сказал я, и сам удивился, как спокойно это прозвучало.

Пульс на кнопке – выдох. В эфире импульс чувствовался как едва заметная складка. Собака не дернулась – просто «потеряла резкость» на секунду, как будто на неё надели матовое стекло. Мы прошли, не ускоряясь. Совы над просекой чуть сместились, но вернулись в прежнюю линию.

– Нормально, – тихо оценил Глеб. – Не трать по пустому. У нас ночь длинная.

В первой канаве нас взяло носом – наметённая, с твёрдой коркой. Я остановил так, чтобы не сесть на брюхо. Мы пошли молча: лопата – два раза, ногами – накат, точный рывок на пониженном. Нива вздохнула и вышла.

– Вроде мелочь, а время жуёт, – сказал Глеб, пряча дыхание в шарф.

– Пока есть время, – ответил я.

Сзади по эфиру фоном проплыло: «синий УАЗ – в поле… контур – вдоль ЛЭП», но патруль ушёл в сторону, где кто-то спорил, как зацепить «актив» за очередную очередь к кипятку.

Серый рассвет медленно поднимал лес. Нам попались нарт и двое: один – широкоскулый, с глазами чуть прищуренными, второй – северней, морщины тонкими лучами от глаз. Упряжь дышала паром. Они остановились сами, без страха и без любопытства – как люди, которые умеют считать движение.

– Соль есть? – спросил тот, что постарше.

– Есть, – сказал Глеб, доставая из бокса. – И батарейки.

Мы обменялись: соль и батарейки на их вяленое мясо – тёмное, как полено, пахнущее холодом. Мужики тронули пальцами фольгу, которую я достал – узкие полоски, отрезанные от спасодеяла. Один кивнул.

– На ветру играет, – сказал он. – Птица любит блеск.

– Птица? – переспросил Глеб.

– Птицы ваши железные, – спокойно ответил второй. – Совы с огоньком. Сидят на опорах, смотрят, как старик. Лисы ваши – пасут. Людей – как оленей. Команда – и пошли. Ночью – хуже.

– Нам в Печору, – сказал я. – Что там?

Они переглянулись. Постарше почесал рукавицу.

– Власть – у этапа, – сказал он. – Везли с Воркуты на Сибирь. На морозе конвой посыпался. Те – порезали стропы, взяли карабины, «сайги». Немного автоматов сыскали. Взяли площадь, Дом культуры, ОВД. Часть депо – для тепла. Назначили «смотрящих». Бумаги пишут – печати сами нарисовали. Ночью – комендантский, стрелять любят в воздух. Иногда – не в воздух. На перекрёстках их ребята стоят, на шапках белые полосы. В центр не суйтесь. Заходите севером: промзоной, дворами. «Белые» внутрь не лезут – им мачта и бочки за городом важней. Ночью «птицы» над путями. Днём – меньше.

– Мы не в центр, – сказал Глеб. – Нам свои списки и дворы.

– Списки – у школы, – добавил второй. – ДК – их. У школы люди свои. Радиа там говорят, что «дети внизу». У них теперь так.

– Спасибо, – сказал я. – За тропу?

– Дерево с раздвоенным верхом – туда. Потом подпорная бетонка – по ней, под ветер, – показал старший. – Там накат. И вот ещё, – он глянул на мои полоски фольги. – Развесь на соседних кустах, как игрушки. Птица туда глянет. А ты – вбок.

– Будь, – сказал Глеб тихо. – Тебе ветра ровного.

– И вам, – кивнули они вместе.

Перед Печорой мы сделали «Scatter» по‑Сашкиному. Развесили фольгу на соседней просеке, как тёплый дождик, и оставили там же ложную колею – несколько мягких следов, будто мы повернули. Одна сова «клюнула» на блеск – сместилась туда и застыла, вторая висела у нас над плечом, как тень, не решаясь уйти. Этого хватило, чтобы переехать открытую протяжку под ЛЭП и уйти в бок, где кусты ломают силу ветра.

– Держись правым бортом у кустов, – сказал Глеб. – Если они позовут «лисиц», те пойдут по кромке.

– Вижу, – ответил я.

На кромке, где лес переходил в поле, стояла маленькая группа – шесть, семь человек, у двоих санки, на одних санках – ребёнок в комбинезоне, глаза круглые. Лисы «пасли» край их толпы; люди жались друг к другу и от того двигались ещё заметнее. Женщина обнимала переднюю шлею санок, смотрела на нас, не веря, что это – не беда.

– Дашь? – спросил Глеб.

– Дам, – сказал я. Короткий Calm – как прикосновение. Край расплылся, стал менее острым. Люди проскользнули между двумя берёзами и кустом, как вода. Лисы повернули морды – в пустоту. Женщина кивнула нам в поллица, словно благодарить вслух – опасно. Мы кивнули обратно, не останавливаясь.

Подступы к Печоре пахли углём и мокрым железом. Ветер выгладил сугробы между складами, оставив чёткие тени от труб. Мы держались северной промзоны, обходя центральные улицы. У перекрёстков, ведущих к площади, стояли «ёжики» из шин и палеты, как детские конструкторы, только грязные и настоящие. На столбе – бумага с жирными буквами: «Комендантский час 20:00–06:00. Пропуска у начальников смен. Штраф – работы». Подпись – криво поставленная, с неровным кругом печати. Возле «ёжика» двое: ватники, повязки на рукавах, у одного «сайга», у другого – железная труба, намотанная изолентой. Лица усталые и жёсткие. Мы не приближались. Нам и не надо было.

– Смотри на блики, – тихо сказал Глеб, когда мы притёрлись к длинной стене склада. – Они любят метить на кромках. Как соринку клеят.

– Вижу, – ответил я.

И правда: один в белом прошёл мимо нашей Нивы в переулке и как бы случайно провёл пальцем по крылу. Метка – крошечная, как капля лака – бликанула. Глеб, не меняя скорости шага, коснулся того же места двумя пальцами – и соринки не стало.

– Зачем снимаешь? – спросил я, хотя знал.

– Чтобы им было скучно, – ответил он. – И чтобы ты видел.

В котельной на окраине, под навесом, дежурил мужик с красными руками. На плитке кипел чайник, вокруг – кружки. Он смотрел настороженно, но бумага от Усинска помогла: «чинил у нас, пропускать по дворам». Бумага пахла сырой краской.

– Пройдёте вот так, – сказал дежурный, развернув старую карту. – Двор, гаражи, между школой и мастерскими. На площадь не лезьте. Ночью – их, – он мотнул головой в сторону центра. – Щит моргает, зараза. Глянешь?

– Гляну, – сказал я. Заглянул ровно на минуту, снял с одной линии лишнее, вернул лампе свет. Без разговоров. Он налил нам кипятка в термос, сунул пару сахаров и добавил уже тише: – Сейчас списки – в школе. ДК они держат. Если кого искать – туда, не сюда.

– Понял, – сказал я. – Спасибо.

В школе на окраине на доске висели бумажные «правила»: «Вода – только кипячёная. Детей – внизу. Спальники – спортзал. Комендант – П.» Рядом – большой лист с широкой шапкой: «ПЕРЕПИСЬ. Фамилия. Адрес. Где работать». Почерк разный, но строка заголовка – ровная, аккуратная, как учительская рука. Мы оставили свою короткую записку: «Фёдор (Харьяга). В Печоре. Дальше – на Кожву. Эфир – гражданский. Блокнот – по порядку». Прикололи булавкой. Рядом в коробке лежали карандаши без крышек – знакомая беда.

– Белые за городом, – сказал кто‑то в очереди к кипятку. – У мачты стоят. Ночью птицы над путями.

– Видим, – ответил Глеб коротко, не поднимая глаз.

Сверху, над путями, сидели две совы, как два тусклых фонаря. Они не шумели, но от их присутствия делалось плотнее в голове, как от надвигающегося снега. В сумерках у кромки площади двигались лисы – рыжие полоски, как шрамы на снегу. По гражданской УКВ привычное повторялось монотонно: «…дети – внизу… воду – кипятить… держимся», а поверх – сухая нитка чужого эфира: «объект Печора – условно взят». «Белые» в центр не торопились – их пикап стоял у мачты за городом; у бочек с топливом – двое в белом, собака, зелёный огонёк ровно дышит на ошейнике.

– Ты как? – спросил я Глеба, когда мы спрятались под навесом у угольной площадки.

– Нормально, – сказал он после паузы. – Работа. Дальше – Кожва. Там мост. Там «окно».

– Сашка бы сказал… – начал было я и замолчал.

– Он писал в блокноте, – кивнул Глеб на мою грудь. – Читай.

Я листал Сашкин блокнот. На полях – кривая стрелка, рядом: «не прыгай. Сверху вниз». В другом месте – смешная стрелка к слову «лисицы» и приписка: «если лиса умнее меня – я сверну». Я улыбнулся – и сразу перестал. Запах бумаги был тихий, как будто тёплый.

– На гражданской, – сказал я и дал громкость. Голос из эфира был резкий, как лёд, но человеческий: «Тем, кто на Кожву: окно – после полудня. Пешие – по мосту. Машины – дворами и по насыпи. До метели». Помехи «контура‑2» попытались съесть слова, но не съели.

– Успеем, – сказал Глеб. – Если не будем умничать.

– Не будем, – ответил я.

Знак «Печора» торчал серым на въезде, как гвоздь в доске. Пар от ТЭЦ шёл ровными белыми султанами. Мы натянули на лобовое юркое одеяло, чтобы не блестело, подтолкнули Ниву глубже под навес, где угольная пыль делала всё одинаковым и невидимым. Сверху совы медленно сместились к путям – смена. У кромки двора прошла лиса – ровно, как по нитке.

– Спим по часу, – сказал Глеб. – Потом – в окно.

– Я первый, – сказал я.

– Нет, – покачал он головой. – Ты – руль. Я – глаз.

Я не спорил. Досмотрел ещё раз на бумагу с нашими двумя строками, на чужие фамилии и кривые печати. Дальше – Кожва. До метели – время. Мы приготовились к рывку.

Глава 10

Глава 10. Белые: год до того

Пролог. Учения

Райцентр, конец зимы. На площади – фургоны «СвязьРезерв», генератор в клетке, термосы на столе. На бумажном баннере – «Учения ГО и ЧС. Волонтёры. Обратная связь». Людям наливают сладкий чай, дают пледы. Пар идёт столбами.

– Заполните, пожалуйста, – девушка с бейджем протягивает анкету. – Что больше всего мешает в эвакуации? Куда идёте в случае отключения света? Где собираетесь?

Люди пишут. Кто-то задаёт вопросы про свет и воду; ему отвечают нейтрально, как в справочной. Двое в гражданке клеят на столбы свежие QR‑наклейки «маршрут эвакуации». Никто не знает это слово «белые». Оно ещё не родилось вслух.

Нить А. Левченко: вербовка

Офис «НордЛайн. Аварийные бригады». Запах кофе и пластика. На стене – фотографии мачт в снегу, мостов летом, дизелей в бетонных коробках. В кабинете сидит человек с серыми волосами, на пропуске – «координатор». Он говорит голосом, в котором есть уверенность и усталость:

– Контракт простой: выездные, север, аварийные ситуации. Связь, топливо, мосты. Отрабатываем протоколы. Никакой политики. Зарплата – по графику, страховка – есть.

– Полномочия? – спрашивает Левченко. – Внутрь объектов можно?

– По протоколу – нет, – отвечает координатор. – Мы периметр и узлы. Внутрь – по согласованию с диспетчерской. Помогать – да, принимать решения за них – нет. Наша сила – в порядке.

Левченко пишет в блокноте: «работа – порядок – мосты». На анкете графа «родные» – «сын, Архангельск». Он кивает: берёт.

Первый тренинг – склад, где открывают ящик с аккуратно разложенными кабелями, вешают провода на макет мачты, на экране – презентация «умный ошейник для служебных животных». Технический: «сопровождение потоков в чрезвычайных ситуациях», «минимизация паники». Никто не говорит «K‑17».

Нить Б. Январь: брифинг

Комната без окон, свет ровный. Те же лица, только телефоны оставлены снаружи. На экране – сетка, в легенде четыре слова: «Контур‑0, Контур‑1, Контур‑2, Контур‑3». Мужчина с серыми волосами теперь говорит иначе – это «Январь». Кодовое имя – как должность.

– Будущая устойчивость – это дорожки, – произносит он. – Государства войны не любят, но в их тени можно класть инфраструктуру. Мы много лет входили как подрядчики. Теперь надо связать в систему: мастер‑узлы, опоры, полевая сеть и мягкая часть.

Он показывает стрелки.

– Контур‑0 – мастер: ЛЭП, ТЭЦ. Контур‑1 – мачты, топливо, мосты. Контур‑2 – полевая сеть, поведенческие профили. Контур‑3 – доступ: списки, правила, маршруты. Пока это – внутри. Никаких браслетов наружу, никаких громких слов. Терпение и подготовка.

– Это надолго? – спрашивает женщина в очках.

– Это уже, – отвечает Январь. – Просто никто не заметил.

Нить В. Гражданская: тень

Лида – медсестра. Её привезли как волонтёра на «учения». Она наливает чай, накрывает плечи пледом, считает пульс у бабушки, которой стало плохо на ветру. На складе ей выдают пластиковый браслет – пропуск внутрь.

– Чтобы нас не путали, – улыбается парень на рампе. – Доступ к медикаментам.

Она кивает, но замечает: без такого браслета в склад не пускают даже «своих» с надписью «логистика». Подача – аккуратно, по списку. У дверей – сканер, внешний блок с зелёной полоской. Она пожимает плечами: новая бюрократия.

После смены Лида записывает на клочке бумаги частоты гражданской «на всякий», потому что место на рации «волонтёров» забилось рекламой «учений».

Документ №1. K‑17 (черновик)

Внутренняя записка. Сводка возможностей.

– Профили: canis (служебные собаки), vulpes (лисы для пасения кромки), avian (совы – высотные наблюдатели).

– Базовые команды: CALM (снижение реактивности), HOLD (остановка/замирание), HERD (пасение края/направление).

– Синхронизация ключей управления: 06:00/18:00 локальное. Нарушение ведёт к дрейфу и сокращению отклика.

– Ограничения: пурга/туман – снижение эффективности avian; температура ниже −28 – падение ёмкости батарей на 20–40% (серии А/Б); отсутствие опорного узла (Контур‑1) – деградация за 60–90 минут.

– Взаимодействие с населением: пока – только в рамках «учений» и «служебной кинологии». Публичной маркировки нет.

Карандашные пометки:

– сова слепнет в метель, понижение высоты – риск. – окна синхры – наши «дырки». – детей не метить публично – шипят, откат репутации. – без мачты – ящик «умирает».

Левченко: полевой полигон

За городом – бывшая учебная база кинологов. Собаки в будках, на дальнем ряду – лисы в вольерах, молчаливые, с янтарными глазами. В ангаре – сектор с натянутой сеткой, где садит на руку орнитолог серую птицу: сова вращает головой, как шаровый кран.

– Ошейник – просто датчик, – говорит инженер, показывая на чёрную пластину. – Нерв не трогаем. Профиль – поведенческий, команда – мягкая. Вся магия – в связке.

– Это для чего? – спрашивает Левченко.

– Для безопасности, – отвечает инженер, не моргнув. – Чтобы не давить людей, а направлять. Учения. Всегда учения.

Левченко делает, как говорят. Короткий «Calm» – собака садится и смотрит не через тебя, а «мимо». Лиса идёт по краю, где лес обрывается в пустырь, и поворачивает на команду «HERD». Сова, отпущенная в ангар, взлетает под потолок, делая круг и садясь на перекладину. Всё это кажется не опасностью, а инструментом.

Январь: как выглядит «после»

На экране – карты. На швах – жёлтые метки: мосты, мачты, бочки. Внизу – ещё одна таблица, где строки названы как месяцы.

– Говорим с правильными людьми в мэриях, – спокойный тон, без лишних слов. – Договариваемся с котельными, депо, диспетчерскими. Учим «волонтёров» считать людей и не бояться считать их. Публично – мы никто. На бумаге – НКО, подрядчики. Внутри – архитектура.

Кто-то спрашивает про сроки. Январь отвечает: «Часы тикают, но вы – не время. Вы – шестерни. Не спешите».

Гражданская: мелкая тревога

Лида везёт коробку с бинтами по коридору и видит, как мужчину «с волонтёрским» не пускают внутрь складской комнаты: «нет отметки на сегодня». У двери – тот самый сканер. Она улыбается начальнику смены, тот пожимает плечами: «Пропускной режим. Иначе бардак».

На улице она достаёт из кармана свой пластиковый браслет, вертит в пальцах. На обратной стороне – крошечный логотип «Фонд Белая сеть». Имя – тихое, ничего не значит. Пока.

Документ №2. Operation Ribbon (план)

Техническое задание. Маркировка транспорта в условиях ЧС.

– Цель: идентификация дружественных/опасных/неучтённых единиц на расстоянии без визуального контроля.

– Решение: светоотражающие микрометки («зерно») с заданной геометрией, незаметные визуально. Считывание – через оптику низкой мощности («авиа») и ручные сканеры.

– Статус: пилот закрытого сектора. Внедрение – только в рамках «учений» и в тестовых коридорах логистики.

– Приложение: список эталонных профилей кузовов (проверка на распознавание). Среди прочего – «УАЗ‑469/3151, цвет: синий». Примечание: для повышения контрастности рекомендовано закреплять «зерно» на кромках панелей.

Пометки:

– для гражданских не выпускать. – фантомные подсветы от снега – учитывать. – при сильной метели бесполезно.

Левченко: «не входить внутрь»

На тренинге разыгрывают ситуацию: дежурный котельной просит «глянуть щит». В протоколе – пункт «не входить внутрь, если не санкционировано». Левченко знает: за этим правилом есть смысл – наши люди не должны «становиться властью». Но у него от этого правила холодеют пальцы. Он говорит вслух: «понял», и идёт на следующее упражнение: обозначить периметр на пустом мосту.

Январь: последняя дверь

Вечером, без света и больших слов, Январь подписывает для внутреннего круга «Кожва/Печора – пилот 3‑го уровня». Это не приказ «взять». Это – списки контактов, закрытые графики, смены «учений», местные координаторы дворовых дружин с «инструктажем по безопасности». На бумаге – ничего криминального. В голове – картинка того, как быстро всё это сложится, если кто-то нажмёт нужную кнопку.

Документ №3. Карта контуров (шпаргалка)

Схема.

– Контур‑0: мастер‑узлы (ЛЭП, ТЭЦ). Без них – всё остальное тухнет.

– Контур‑1: опоры (мачты/топливо/мосты). Потеря – K‑17 глохнет через час.

– Контур‑2: полевая сеть (K‑17). Команды, профили, окна синхры 06:00/18:00.

– Контур‑3: мягкая часть (маршруты, списки, пропускные режимы).

Уязвимости:

– Пурга/туман – avian «слепнут».

– Иней/мороз – батареи деградируют.

– Нет опорной мачты – «ящик» живёт недолго.

– Окна синхры – дырки для чужих.

Карандаш:

– учить людей видеть «окна». – детей – не трогать на виду. – не входить внутрь – иначе нас съест ответственность.

Эпилог

Склад. На деревянной палете – серый ящик с знаком «СвязьРезерв». Внутри в пене лежит модуль, похожий на усилитель для каких‑то концертных колонок. На торце – наклейка «K‑17». Рядом – списанные плакаты «Учения по эвакуации». На полке – рулон светоотражающего материала, мелкие серебристые «зерна» в банке с подписью «тесты».

Уличный столб со свежим QR – «маршрут эвакуации №3». Под ним – детские буквы: кто‑то маркером написал имя. Сквозь смех и чай, сквозь анкеты и «волонтёров» тихо растёт что-то, чего никто ещё не называет.

Лида возвращается домой и вставляет в блокнот листок с частотами гражданской. Она думает, что это просто «на всякий». Бумага тонкая, загнётся в уголке, потом его перерисуют ещё три руки – и через год этот порядок сканирования будет лежать в мягком блокноте у парня, который скажет: «не прыгай. Сверху вниз».

На полигона мачте сидит серая сова и не мигает. Её «сестра» через год будет висеть над тем же мостом, только тогда уже никто не скажет «учения». Пока – тихо. Пока – люди не знают, что у некоторых уже готов план их пути. И что у этого плана есть швы: метель, мачты, время, человеческое «нет».