Читать онлайн Воспоминания бесплатно

ПРЕДИСЛОВИЕ

Моя мама, Софья Дмитриевна Благая, по отцу была потомственной дворянкой Московской губернии, а её мама Софья Николаевна происходила из старинного русского дворянского рода Савёловых. Самым известным представителем этого рода был патриарх Московский Иоаким (1674-1690). Мамин дед, Дмитрий Иванович Благой, был женат на баронессе Екатерине Павловне фон Майдель. У мамы было два единокровных брата: Юрий, ставший голливудским актёром George Blagoi, и Дмитрий – пушкинист, член-кор. АН СССР, академик АПН СССР. Сын Дмитрия, тоже Дмитрий Дмитриевич Благой, был пианистом и композитором, з. а. РСФСР. В 70-е годы прошлого века он вёл на радио просветительский цикл «Играет и рассказывает Дмитрий Благой». А его сын, мой двоюродный племянник, Иван Благой служит корреспондентом Дирекции информационных программ «Первого канала».

Родилась мама в Москве. Её отец, Дмитрий Дмитриевич Благой, служил в Отделе косвенных налогов Наркомата финансов РСФСР. В 1924 году советские власти вынудили его уехать с семьёй в Оренбург. Вернуться из Казахстана семья смогла только в 1929 году по выходу главы на пенсию. Квартира в Москве была занята, удалось снять полдома в Болшеве. Моя мама окончила факультет русского языка и литературы Московского государственного педагогического института имени Андрея Бубнова (ныне МГПУ).

Мой папа, Вольдемар-Раймунд (Владимир Львович) Мейбом был мещанином как со стороны отца, так и со стороны матери. В шутку называл себя «мещанином во дворянстве», намекая на мамино происхождение. Папин прадед Александр-Магнус Мейбом владел в Москве фортепианной мастерской. Он изобрёл кабинетные рояли треугольной формы и получил от императора Николая I патент на их производство под названием роялино. Инструменты фирмы «A. Meybom» хранятся в ряде музеев России и за границей. Постановлением Правительства РФ от 14.09.2020 они отнесены к культурным ценностям, имеющим особое историческое, художественное, научное или культурное значение.

Папа родился в Тбилиси. Его отец, Лео-Генрих (Лев Владимирович), служил унтер-офицером в Лейб-Гренадерском Екатеринославском полку, а мать, Варвара (она же Нина) Годзиева, была дочерью Сигнахского мещанина. Когда папе было лет 15, его родители развелись, и дедушка уехал в Москву. Окончив немецкую общеобразовательную гимназию при лютеранской кирхе Петра и Павла, папа поехал к отцу и поступил на рабфак Высшего Технического Училища им. Н.Э. Баумана. По окончании МВТУ работал на 1-м Московском велозаводе.

Бабушка сошлась с Александром Владимировичем Даксергофом. В один из приездов моего папы в Сигнахи во время отпуска Дагсергоф попросил его навестить в Болшеве своего гимназического друга,продюсер сериала удержи меня Дмитрия Дмитриевича Благого, маминого папу. Так познакомились мои родители.

Они поженились, и у них родился сын Андрей. В 1941 году папу как немца депортировали в Казахстан, куда он увёз с собой жену и сына. А уже в январе 1942 года папу отправили в Северо-Уральский исправительно-трудовой лагерь НКВД (СевУралЛАГ) в пос. Сосьва. Мама осталась с полуторагодовалым ребёнком в совхозе под Темиртау, где через 9 месяцев Адик умер от туберкулёзного воспаления лёгких, так как его не взяли в городскую больницу как сына немца.

В декабре 1946 года трудармию расформировали, и папу направили работать по специальности на Ирбитский мотозавод. Но только в июле 1947 года папе разрешили вызвать из Казахстана маму. В 1948 году папу перевели на работу в Нижний-Тагил.

Интересно, что первым известным представителем рода Благих был Ефрем Лукьянович «сын Благих», который согласно исповедной ведомости 1758 года служил в Оренбургском драгунском полку, расквартированном в Крутоярской крепости на Южном Урале.

Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР № 133/12 д. № 111/45 от 26 ноября 1948 года все выселенные в годы ВОВ были приговорены к ссылке навечно, с наказанием в виде 20-летней каторги за побег с мест обязательного поселения.

В 1949 году у моих родителей родилась дочь Татьяна, а в 1951 году родилась я.

ГЛАВА 1. УРАЛ

Я помню себя лет с пяти, когда мы жили уже в Грузии. Жизнь на Урале представляю себе только по маминым рассказам.

У мамы долго не отходили воды, и я родилась с кожей фиолетового цвета. Носа как такового не было, только две дырочки. Когда мама показала меня папе в окне роддома, он воскликнул: «И это девочка? Это же негритёнок!»

Пока мама лежала со мной в роддоме, случилось несчастье. Папа с полуторагодовалой Таней пошёл в гости к сослуживцу на новоселье. Жильё тот получил за выездом и обильно посыпал комнату дустом от клопов и тараканов. Взрослые сидели за столом и выпивали, а Таня вываляла кусок торта, который ей дали, в дусте, думая, что это сахар, и съела. Несколько дней врачи пытались спасти бедняжку, но ей не становилось лучше. И тут одна пожилая педиатр (вечная ей память и Царствие Небесное!) сказала маме: «У вас же есть грудной ребёнок. Поите больную грудным молоком, а младшей давайте коровье». Мама так и сделала, и Таня была спасена.

В нашем доме в посёлке Уралвагонзавода (в просторечии Вагонка) на первом этаже крутили кино. Таня спокойно сидела на коленях у папы и смотрела на экран, а маме со мной на руках приходилось стоять около двери и периодически выходить, потому что я громко плакала. И вот однажды привезли французский фильм «Господин Такси» про шофёра, который колесит по Парижу со своей собакой. Неизвестно, что больше привлекло моё внимание – машина или собака, но с тех пор я уже не сводила глаз с экрана и в кино не плакала.

У нас была одна комната в коммуналке, и мама не выпускала меня из кровати. Когда мне исполнилось полтора года, нам дали в посёлке Пионерском тоже в коммуналке, но уже две проходных комнаты. Теперь все эти посёлки входят в черту города, но тогда это была страшная дыра. В интернете наткнулась на заметку в газете «Тагильский рабочий» № 64 от 27 марта 1953 года: «В Пионерском посёлке… нет дороги до трамвайной линии – её перегородили забором. Раньше мы ходили через железнодорожные пути, мимо коврового цеха. Трест Тагилстрой и дирекция Ново-Тагильского завода выделила два автобуса для перевозки жителей посёлка, но за три месяца они ходили всего дня четыре, с восьми часов утра до семи вечера».

Во время переезда в пос. Пионерский, родители посадили нас на детские стульчики в первой комнате и приказали Тане следить, чтобы я не ползала по грязному полу, пока они разгрузят вещи из машины. Приходят с вещами и видят одну Таню. Испуганно спрашивают: «А где Оля?» – «А ей надоело тут сидеть, она встала и пошла в другую комнату». – «Как пошла? Она же не умеет ходить!» И тут из второй комнаты появилась я на своих ногах.

У меня и дальше всё как-то само собой получалось: вдруг стала Р выговаривать (с Таней долго бились – скажи: вар-рёная кар-ртошка), в Грузии я пересела с трёхколёсного велосипеда на двухколёсный и сразу поехала, надела хулахуп и тут же начала его крутить и т. д.

Но вернёмся на Урал. Однажды, когда мама мыла пол, я села в ведро с грязной водой, и маме пришлось мыть меня и стирать мою одежду. Ни стиральных машин, ни горячей воды тогда не было. После этого случая, чтобы спокойно делать уборку, мама по воскресеньям отправляла папу гулять с нами. Папа с удовольствием это делал, во время прогулок общаясь с соседями – тогда все друг друга знали.

Самым любимым нашим занятием в раннем детстве было раскрашивание картинок в книгах – тогда иллюстрации были в основном чёрно-белые. Пока мы были совсем маленькие, мама раскрашивала картинки сама, а мы с Таней выбирали карандаши – какого цвета будет платье у девочки или штанишки у мальчика. Таниным любимым цветом был изумрудный (морской волны), а моим – оранжéвный, как я его тогда называла. Когда мы подросли, я раскрашивала книжки сама, а Таня запоем читала.

Мне было 4 года, когда нам дали двухкомнатную квартиру в посёлке Сухоложский. Даже адрес сохранился: ул. Краснофлотская, 3 кв. 4. Он написан на конверте, в котором Свердловское книжное издательство вернуло маме рукопись её рассказа «Сестрички». Хорошо, что тогда была такая практика. Рассказ сохранился, и теперь я смогла опубликовать его тут, на ЛитРес, под названием «Сестрички в лесу».

Через 3 года после смерти Сталина родителям наконец разрешили выехать с Урала, но с запрещением возвращаться в место выселения (Болшево). Так мы оказались в Тбилиси у папиной мамы.

ГЛАВА 2. ГРУЗИЯ

Бабушка Нина через своих знакомых нашла папе место старшего инженера в Отделе главного механика Азотно-тукового завода в г. Рустави. Через 4 года папу перевели начальником цеха холодильной станции, а ещё через полгода – заместителем главного механика завода. Тогда в Грузии все руководящие должности занимали грузины – родственники директоров предприятий, которые приезжали на работу только за зарплатой. А всю работу делали их заместители. Папе поставили телефон через заводской коммутатор и вызывали по ночам, когда на заводе случались аварии. В октябре 1964 г. завод стал называться комбинатом.

В Рустави нам сначала дали комнату (или две, мы с Таней не помним) в коммуналке на 1-м этаже дома № 11 по ул. Вокзальной. Горячей воды во всём городе не было, а холодную давали только в нерабочее время. Но батареи отопления были. Сначала мама готовила на керосинке. Помню, как с большим бидоном мы с мамой ходили за керосином в подвальчик. Часто отключали электричество. У меня до сих пор красуется на кухне новенькая керосиновая лампа, привезённая из Грузии.

Нашими соседями по коммуналке была очень хорошая семья Вашадзе: бабушка, её дочери Мэри и Лиана и дочь Лианы, моя ровесница Магули (Русудан). Мама подружилась с тётей Лианой, а мы – с Магули. Она и потом приходила к нам в гости, когда мы переехали в соседний дом. Мама её очень любила и называла третьей дочкой. Тётя Лиана была медсестрой и делала нам с Таней уколы алоэ и витамина Б-прим, которые назначил профессор-окулист из-за нашей близорукости. Мама просила Лиану ночевать в квартире, в которую мы переехали, когда мы всей семьёй ездили в Боржоми.

Семья Вашадзе бедствовала. Помню, как перед повышением цен в 1961 г. они, заняв денег, купили мешками крупы и сахар, а последний как раз подешевел. Женщины рвали на себе волосы и причитали: «Вай мэ! Вай мэ!»

У Вашадзе на нашей же улице жили родственники, у которых был телевизор – большая редкость в то время. Когда мы уже учились в школе, мы с Магули высматривали в газете в телепрограмме фильмы с пометкой «Детям до 16…» и ходили к этим родственникам «на телевизор». Что мы смотрели, никого не интересовало.

Я узнала от своей руставской одноклассницы Норы Арабовой, которая нашла меня в Одноклассниках, как сложилась жизнь Магули. Она вышла замуж за директора колбасного завода, который, к сожалению, недавно умер. У них было две дочери и сын, которого моя бедная подруга тоже недавно похоронил. Одна дочь замужем за футболистом, живёт в Италии, другая дочь с детьми живёт с Магули в той же квартире на ул. Вокзальная (ныне Руставели).

Мама устроилась на АТЗ делопроизводителем заводоуправления, а нас отдали в старшую группу детского сада – через год Тане надо было идти в школу. Вскоре мама перевелась воспитательницей в тот же детсад. Но уже через два месяца папа уговорил маму уволиться, т. к. в трудармии он заработал гастрит и не мог обедать в заводской столовой – пища там была по-грузински очень острая.

Сначала мне в садике не нравилось, и в один прекрасный день, когда нас вывели на прогулку, я сбежала. Улицу перешла, уцепившись за какую-то тётю. Светофоров тогда не было, а грузины ездили, как сумасшедшие, не соблюдая никаких правил. Мама чуть в обморок не упала, открыв дверь на мой стук – до звонка я ещё не доставала.

Но постепенно я привыкла к детскому саду. У нас была очень хорошая воспитательница Любовь Ивановна. Вторую я не помню. Мне нравились новогодние утренники. Мама сшила нам костюмы снежинок из марли, склеила короны. Кстати, мама шила нам и платья, и головные уборы, и даже пальто – купить тогда было практически нечего и негде, да и денег не было. А про садик помню ещё вот что: Таню сажали перед группой на высокий стульчик, и она чуть ли не часами рассказывала нам сказки.

Вскоре мы переехали в соседний угловой дом № 9 по Вокзальной ул. и № 14 по ул. Совесткая, Папе дали 3-комнатную квартиру на втором этаже. Дома были кирпичные, очень хорошие, добротные, их строили пленные немцы. Квартира по современным меркам была небольшая – жилая площадь 36 кв. м, но нам с Таней она казалась огромной. Можно было на велосипеде из прихожей въехать в столовую, повернуть в детскую (угловую проходную), проехать через родительскую спальню на балкон, который проходил вдоль санузла, въехать с балкона на кухню и из неё опять попасть в прихожую. Правда, приходилось преодолевать два балконных порожка.

Когда мы въехали в квартиру, в кухне была печь, которую иногда топили, но в основном мама готовила на керосинке. Через некоторое время поставили плиту и стали привозить газовые баллоны. Кухня кишела огромными чёрными тараканами. Были и рыжие, но не такие страшные.

Ванна и туалет были совмещены. Для купания топили колонку. На день ванну наполняли водой для бытовых нужд. Пока не купили холодильник, в ванне плавал таз с продуктами: маслом, сыром – покупали в основном рассольный «Заводской», который стоил рубля полтора.

Однажды папа ужинал в столовой комнате и попросил кого-нибудь из дочек принести ему масло. Бросились наперегонки, я споткнулась о порог и налетела лбом на край чугунной ванны. Кровь текла ручьём. Папа сам промыл мне рану и перевязал. Я не издала ни звука. Когда пришло время менять повязку, мама с Таней залезли под подушки, опасаясь моего крика. Было неприятно, когда папа отдирал присохшую вату, но я вытерпела молча. Вообще мы с Таней оказались довольно терпеливыми к боли. Таня после кесарева сечения очень быстро встала с больничной койки, и её ставили в пример другим роженицам. Я, совсем маленькая, схватила папино лезвие для безопасной бритвы и сжала его в руке. Потекла кровь, но я не плакала. Следов на ладони не осталось. А вот на лбу у меня долго красовался шрамик, но постепенно он почти исчез.

Рядом с ванной была кладовка. Я была очень капризной и непослушной, закатывала истерики, и когда родители не могли привести меня в чувство, они запирали меня в кладовке и выключали свет. А я очень долго страшно боялась темноты. Вот тут я орала уже благим матом и дубасила в дверь кулаками и ногами. А к темноте папа меня так приучал: «Пойди в тёмную комнату и отодвинь занавеску на окне, чтобы мы поверили, что ты там была».

Длинный и широкий балкон был с дворовой стороны дома, под ним росли четыре виноградные лозы. Виноград был дикий, но папа привил его, и мы прямо с балкона срывали шикарные грозди «дамских пальчиков». Дом был 3-этажный, каждый этаж собирал свою часть урожая. Поливали виноград с балкона шлангом жильцы первого этажа и наш папа. Ещё во дворе росли два тутовых дерева. Поменьше – с белыми ягодами и огромное – с чёрными. На белое я лазила, а с чёрного мы притягивали ветки папиной удочкой, стоя на балконе. На фасаде дома тоже был маленький балкончик с выходом из столовой комнаты. Подъезды в доме были сквозные.

Рустави – очень зелёный город. Наш дом стоял на пересечении Вокзальной и Советской улиц. На Вокзальной были широкие зелёные полосы, разделяющие проезжую часть, и поуже – между ней и тротуаром. А на Советской улице проезжую часть разделял целый сквер. На другой стороне улицы был небольшой Дом культуры металлургов, где крутили кино. Туда мы ходили редко. Родители любили Дом культуры химиков, который был больше и находился через пять домов на другой стороне Вокзальной улицы. Там и кинозал, и репертуар были лучше. Родители всегда брали в кино нас с собой. Когда мы ходили в школу во вторую смену, мама отпрашивала нас с последних уроков, чтобы успеть на 7-часовой сеанс. Все 9 лет, что мы жили в Рустави, билетёром в ДК химиков работал молодой, носатый и усатый, грузин Гиви в кепке-аэродроме, который всегда сообщал, какой фильм будет завтра. Репертуар менялся практически ежедневно, только некоторые новые фильмы шли по два дня. Билеты на первые два ряда стоили 20 коп., мы садились на второй ряд в середине.

В Рустави был ещё Дворец культуры металлургов в двух кварталах от нас. Туда приезжал из Тбилиси с гастрольными спектаклями русский ТЮЗ. Он был создан в 1927 году братом Самуила Яковлевича Маршака, Николаем. С 1931 по 1933 годы в нём играл Георгий Товстоногов, а с 1940 по 1949 годы – Евгений Лебедев. Мама покупала абонементы на сезон со скидкой. Мне запомнились спектакли «Хижина дяди Тома», «Вовка на планете Ялмез» по пьесе Коростылёва и «Сомбреро» по пьесе Михалкова. В антрактах работники театра устраивали литературные викторины для зрителей. Мы с Таней часто получали призы, т. к. наша мама, которая с удовольствием ходила с нами на детские спектакли, жульничала, подсказывая нам ответы, если мы сами не знали.

Во Дворец культуры металлургов приезжал на гастроли из Тбилиси не только ТЮЗ, но и русский драматический театр им. А.С. Грибоедова. На вечерние спектакли родители вынуждены были брать нас с Таней с раннего возраста из-за приключения. Однажды они ушли в театр, заперев нас на ключ. А к нам в квартиру стал ломиться пьяный. Мы с Таней испугались, закрылись на цепочку и легли спать. Вернувшись из театра, родители битый час звонили и дубасили в дверь, пока Таня не проснулась и не открыла им.

Некоторые спектакли Грибоедовского театра произвели на меня очень сильное впечатление. В трагикомедии «Человек со звезды» по пьесе Карла Виттлингера «Лучше оставаться мёртвым» в главных ролях был занят весь «звёздный» состав театра: заслуженные артисты ГССР Юрий Шевчук, Наталья Бурмистрова и Арчил Гомиашвили. Шевчук совершенно гениально играл необычного пациента, «человека со звезды» в клинике для душевнобольных. Ещё он запомнился мне в спектакле «Перебежчик» по пьесе братьев Тур. Надо сказать, что то, чего мы ещё не понимали в спектаклях и фильмах, мама всегда нам объясняла после просмотров.

Помню «Барабанщицу» по пьесе А. Салынского с блистательной Натальей Бурмистровой и «Во дворе злая собака» по комедии грузинского автора с нашим любимчиком Арчилом Гомиашвили в главной роли. Какой был восторг увидеть его потом на экране в роли Остапа Бендера!

«Дневник Анны Франк» с Ариадной Шенгелая в заглавной роли и н. а. ГССР Мавром Пясецким в роли Отто Франка потряс меня. К этому времени мы уже знали Ариадну по фильмам «Евгений Онегин», «Евгения Гранде», «Осторожно, бабушка!» (чудесная грузинская комедия), «Суд сумасшедших», «Увольнение на берег» и др.

Вот тогда я и заболела театром. Если классе в пятом меня посещали мысли, что интересно было бы увидеть себя на экране, то после школы я несколько раз поступала в театральные училища, но никогда во ВГИК.

На одном из кинофестивалей «Московская премьера» я познакомилась с заведующей музеем Грибоедовского театра Инной Безиргановой. Она попросила меня написать воспоминания о театре, а я с удовольствием читаю в Фейсбуке её посты о корифеях Грибоедовского театра.

В Рустави мы ходили гулять в парк культуры и отдыха – природный лесопарк, расположенный в центре города. На территории парка в ходе археологических раскопок были обнаружена крепость и городище V века до н.э., которые в XIII в. были разрушены Тамерланом. Артефакты с раскопок были выставлены в Руставском краеведческом музее (ныне «Исторический»).

В парке было устроено небольшое искусственное озеро, в котором мы купались. Были и спортивные площадки, в т. ч. теннисная. Наш папа был заядлый теннисист, играл очень красиво, плавно, по старинке. Его даже сняли в документальном фильме «Курорты Грузии», когда он лечился в Боржоми от гастрита. Мы с мамой тоже съездили два раза в Боржоми, когда папа был там по путёвке. Мне ужасно не понравился боржоми из тёплого источника, а бедному папочке его и назначали.

В Рустави я с удовольствием ходила с папой на теннисную площадку, лупила детской ракеткой по щиту. А в Пущине папа вместе с молодым учёным Акивой (не могу вспомнить его фамилию, он потом эмигрировал в США), построили теннисную площадку около Дома учёных.

Квартиру на Вокзальной, 9 папе дали за выездом, надо было делать ремонт. Чтобы мы не мешали, нас с Таней на лето отправили к бабушке в Сигнахи. У бабушки Нины была сестра Маргарита (Мака), бывшая оперная певица, солистка Тбилисского театра оперы и балета им. З. Палиашвили. Мама попросила, чтобы она послушала нас с Таней, и оказалось, что нам обеим «медведь на ухо наступил». Когда мы пошли в школу, мама упросила принять нас в школьный хор, чтобы развить слух. Хор мне очень помог. У меня появилось хорошее чувство ритма и вполне терпимый слух для пения в компаниях и актёрского пения.

Бабушка Мака была замужем за грузинским князем, которого уже не было в живых. Она жила на втором этаже фамильного дома, а бабушка Нина – на первом. При доме был роскошный сад, в котором росли инжир, грецкие орехи, персики, абрикосы, белая и красная черешня. Были кусты роз и помидоров. Бабушка варила варенье из зелёных грецких орехов и роз и баловала нас пенками. Во дворе была глиняная печь тонэ, в которой раз в неделю всем двором пекли необыкновенно вкусный лаваш.

Нас ещё несколько раз отправляли летом в Сигнахи. Помню такой случай: мы обедаем перед отъездом, и я резко хватаю тарелку с горячим бульоном, которую хотели поставить передо мной, и опрокидываю её себе на грудь. Мама, папа, Таня – в панике, только бабушка не растерялась, быстро натёрла сырую картошку и положила мне на грудь. Ни боли, ни волдырей не было, и мы спокойно поехали. Однажды в Сигнахи меня хватил солнечный удар. Бабушка делала мне компрессы из мацони, и всё быстро прошло.

У бабушки были братья в Тбилиси, которых мы называли, как родители, дядями. Дядя Коля и его жена Елена Соломоновна жили в однокомнатной квартире на улице Чонкадзе, 6. Детей у них не было. Дядя Шура с женой тётей Катей и дядя Костя с женой тётей Валей жили на той же улице, но в доме 10 в большой коммунальной квартире. У дяди Шуры детей не было, а у дяди Кости была дочь Аня, немного нас с Таней старше. И мы ездили к родственникам в гости, и они к нам приезжали на дни рождений. Таня родилась 7 ноября, когда надо было быть на параде, и гости приезжали к нам 8-го – во второй праздничный день. Я родилась 6 мая, а гости приезжали 2-го. Нам и нашим подружкам накрывали стол в детской, вход в которую был из столовой. Мы готовили с мамой инсценированные шарады и загадывали их взрослым гостям, читали стихи. Папа родился 9 сентября, праздновали в ближайшее воскресенье. Помню, как на своё 50-летие папа купил арбуз весом 9 кг, мы такого большого тогда ещё не видели. В Рустави на рынке можно было купить арбуз весом 2-3 кг на вырез и даже попробовать – продавцы выбирали спелые и сладкие. Самые вкусные фрукты на рынке были из Гори – таких я больше никогда не едала.

Как-то дядя Коля и дядя Костя подарили нам с Таней две большие куклы – мальчика и девочку. Мы их назвали Коля и Валя (так звали жену дяди Кости). Мама шила этим куклам одежду. А ещё у мамы чудом сохранился её детский фарфоровый сервиз и игрушечный медный самовар. Сейчас этот самовар находится в коллекции моей кузины Леночки Миллиоти.

Кто жил в квартире под нами, я не помню. А над нами жила очень хорошая грузинская семья Имнаишвили – Нателла Давидовна, учительница грузинского языка, её муж, ингуш Татархан, директор спортшколы, и их дочь Марина. Мы с Мариной подружились, когда ей было годика 3, а мне лет 8. Любимым занятием Марины было наблюдать, как я перерисовываю зверюшек с открыток на альбомные листы.

Когда мы с Таней стали постарше, мы играли с бумажными куклами – я рисовала им наряды, клеила квартиры и мебель. А во дворе мы играли, как говорили грузинки Марина и Магули, «в домика»: папа, мама, дети. Наша мама периодически выходила на балкон и кричала: «Та-аня, О-оля!» Проверяла, не ушли ли мы куда-нибудь или не украли ли нас.

Когда у Марины родилась сестричка Нина, Таня с удовольствием катала её в коляске по двору, пока мы с Мариной гоняли на великах, крутили хула-хупы, прыгали через скакалку, играли в «классики».

8 ноября 1961 года вышел первый выпуск КВН. У Имнаишвили был телевизор, и мы с Таней ходили его смотреть. КВН начинался в 9 вечера по московскому времени (в 10 по грузинскому), шёл в прямом эфире и часто затягивался. Хозяева квартиры КВН не смотрели, ложились спать, а нам разрешали посмотреть, выключить телек и, уходя, захлопнуть дверь. Вот такие были добрые люди!

В соседнем подъезде жила немецкая семья Кромер: Роза Яковлевна с мужем Владимиром, дочерью Эрной и сыном Женей. С детьми мы играли во дворе, а мама дружила с тётей Розой и потом переписывалась с ней из Пущина. Сохранилось два письма, из которых я узнала, что Женя учился в каком-то вузе, сдавал на хорошо и отлично, а Эрна работала на кафедре русского языка в Иванове. На сайте Ивановского государственного университета узнала, что 18 января 2025 года ушла из жизни Эрна Владимировна Кромер, кандидат филологических наук, доцент, несколько десятилетий трудившийся на кафедре русского языка и методики преподавания филологического факультета ИвГУ. Отпевали Эрну в Ильинском храме. Ей было всего 69 лет. Очень жалею, что не попыталась найти её раньше, а теперь могу только молиться за неё.

Приведу два отрывка из писем тёти Розы:

«19 марта 1980 г. В магазинах пусто, иной раз не знаешь, чем кормить семью».

«9 февраля 1984 г. В магазинах по-прежнему пусто, только на праздники выдают по талонам говяжье мясо. По талонам на масло получаем каждый месяц 600 г. на человека».

Жить и в 50-60-е годы в Рустави было очень трудно, особенно нам – на одну папину зарплату. В магазинах и тогда почти ничего не было, а на рынке всё было очень дорого. Мне запомнилось, что мама при росте метр 69 весила всего 46 кг. Выручало то, что папа делал технические переводы с немецкого. Иногда его посылали в командировки в Москву. Папа останавливался у своего дяди Раймонда и экономил суточные, чтобы привезти нам подарки и что-нибудь вкусненькое. Однажды привёз большую круглую железную коробку синего цвета с килограммом чёрной икры. Мы потом хранили в ней игрушечную посуду, а сейчас я держу в ней обувные щётки и крем.

Ещё в нашем дворе жила семья Коробовых: мама, папа Василий и две их дочери – старшая Жанна и Люба, Танина ровесница. С Любой мы дружили. Она сочиняла стихи.

Однажды мы с Любой лакомились мороженым в кафе на пл. Ленина, и к нам прицепилась цыганка: «Дай погадаю!» У нас оставались какие-то копейки, и мы ей их отдали. Не помню, что она сказала Любе, а мне строго наказала, чтобы я опасалась чёрненьких и водилась только с беленькими. Но что-то я не припомню, чтобы за мной ухаживали блондины. Теперь думаю: может, цыганка имела в виду седого?

Когда я училась в 7-м классе, мы с Любой пошли поступать в Детский самодеятельный театр во Дворце культуры металлургов. Там в это время репетировали инсценировку повести Николая Печерского «Генка Пыжов – первый житель Братска». Люба была очень маленького роста, травести, и ей режиссёр сразу предложил играть заглавную роль в очередь с мальчиком. А мне, дылде, дали роль Стёпы. Все девчачьи роли были заняты, а мальчишек не хватало. Кстати, в радиоспектакле «Генка Пыжов» Стёпу играл Лев Дуров, который оказался моим свойственником, о чём я ещё напишу. Кроме репетиций спектакля, режиссёр предложил мне читать стихи в праздничных концертах. Выступать на большой сцене мне очень понравилось. Это было круто, когда мне, семикласснице, аплодировал полный взрослый зал. Но сыграть в спектакле я не успела, т. к. мы уехали из Рустави.

Потом мы с Любой переписывались. После школы она поступила в Московский институт культуры на библиотечный факультет, по окончании уехала в Ставропольский край. Один раз приезжала к нам с Таней в Пущино. Замуж не выходила, но родила сына Алёшу. Он нашёл меня в Одноклассниках, сообщил, что мама умерла, а тётя Жанна жива.

Мы с Таней, Любой и другими ребятами устраивали дворовые концерты. Разыгрывали разные сценки. Руководила нами девочка постарше по имени Алла, фамилию не помню. Профессор-окулист освободил нас с Таней от физкультуры, и мама стала водить нас на художественную гимнастику в Дом культуры химиков. Что мы там делали, я показывала во дворе. А во Дворце мы с большим удовольствием выступали на новогодних утренниках в костюмах пингвинов и других животных. Жаль, фотографий нет.

Самыми близкими (и до сих пор) подружками в Рустави стали для нас с Таней близнецы Майя и Женя Карачевцевы, которые жили в доме напротив через ул. Вокзальную. Родители девочек работали вместе с нашим папой на АТЗ: Виссарион Палыч – замом главного конструктора, а Наталья Ивановна – замом главного технолога завода. Нас, детей, родители познакомили на ноябрьской демонстрации. Тане исполнилось 7 лет, мне было 5 с половиной, а Майе и Жене – 3 с половиной.

У девочек была замечательная бабушка – Евгения Фёдоровна (Фердинандовна) Оттен, мама Натальи Ивановны. Евгения Фёдоровна была репрессирована, и на этой почве она очень сблизилась с нашей мамой. Бабушка учила внучек музыке, устраивала интересные домашние утренники, занимательные дни рождений. Наша мама не могла покупать дорогие подарки, и мы под её руководством сочиняли девочкам стихи. Майя и Женя родились в день космонавтики.

* **

Майя и Женя, ваше рожденье

В день знаменитый справляем мы:

Сегодня Земле несут пробужденье

Ветры космоса и весны.

Желаем вам на Луне прилуниться,

С марсианами дружбу водить,

А если планеты открыть случится,

О Земле и друзьях не забыть.

Учитесь, дерзайте, пред вами открыты

В мир необъятный пути.

А мы вам желаем от чистого сердца

В семью космонавтов войти!

12 апреля 1964 года

НЕ ТАК ЛИ СЛУЧАЕТСЯ, КОГДА 13 ИСПОЛНЯЕТСЯ?

Наступило воскресенье –

Майин-Женин день рожденья.

Майя-Женя рано встали,

Быстро комнату убрали,

Стали времечко считать

И подружек поджидать:

Гости-гости, поспешите,

Нам подарки принесите!

Платья новые красивы,

У рожденниц модный вид.

Но от скуки, просто в шутку

Майя Жене говорит:

«У меня красивей платье,

И нарядней, и модней!»

Женя Майе отвечает:

«Вечно с модой ты своей!»

Майя Женечку толкнула:

«Много места заняла!»

Женя тоже не сморгнула,

Сразу сдачи ей дала.

Завязался бой горячий –

Банты, кружева летят…

Мама, бабушка и папа

К ним на выручку спешат.

Платья новые измяты,

У рожденниц жалкий вид.

Рвутся в бой её девчата,

Видно, разум их молчит,

Сёстры всё дрожат от злости.

С восклицаньем входят гости:

«Поздравляем с днём рожденья!» –

Замирают в изумленье.

Вы на нас не обижайтесь,

Мы шутили, вас любя.

По секрету нам признайтесь:

Так бывает иногда?

12 апреля 1965 года

Мама читала нам книги, а когда мы болели, читала наизусть стихи: лермонтовскую «Русалку», «Девушку и смерть» и «Буревестник» Горького, «Ваську-свиста в переплёте» Веры Инбер:

Как ни странно, но вобла была

(И даже довольно долго)

Живой рыбой, которая плыла

Вниз по матушке по Волге…

Родители слушали радио и пластинки. Мама любила радиоспектакли, и мы к ним тоже приобщились. Любимыми пластинками в семье были Миронова и Менакер, Аркадий Райкин и грузинские песни в исполнении Владимира Канделаки: «Приезжайте, генацвали, на-ни-на, на-ни-на, угостим вас “Цинандали” , дэли-во-дэла!»

У нас было много настольных игр, мы играли в них всей семьёй: «Приключения Буратино», «Басни Крылова», ещё какие-то. Играли во взрослое лото, шашки, карты. Помню, уже накрыт новогодний стол, но мы не садимся, ждём полночь и, чтобы скоротать время, режемся всей семьёй «в дурака». Потом дожидаемся часа ночи, чтобы ещё раз встретить Новый год уже по московскому времени. В Пущине старый год никогда не провожали, но при папе садились за стол в 23 часа и встречали грузинский Новый год.

Для праздников папа традиционно настаивал водку на лимонных корочках и наливал её в графинчик, а мама и мы с детства пили по глоточку безумно вкусную вишнёвую наливку, тоже из графинчика. Папа набивал вишню в тёмную бутылку из-под шампанского, засыпал сахаром и ставил на солнце. Из вишни выделялся сок и начинал бродить. Сахар оседал, и папа досыпал его в бутылку. Готовую наливку переливали в графинчики, а «пьяную» вишню мы понемногу съедали. В Пущине наливка, к сожалению, не вызревала – солнца не хватало.

Папа мне чуть ли не с пелёнок ради шутки предлагал окунуть язычок в водку. Я морщилась, папа смеялся. Водку до сих пор не люблю. И коньяк. Могу выпить с мороза рюмку водки для сугреву под соответствующую закуску: картошечку, селёдочку, соленья, холодец, но предпочитаю вино. Мама любила кагор, и я люблю полусладкие вина. Если попадается хорошее сухое вино, добавляю туда немного сахара, он прекрасно растворяется.

В 1967 году Таня пошла в школу. У неё была очень хорошая учительница, Софья Алексеевна, армянка, которая горячо полюбила Таню после одного случая. На уроке чтения кто-то из учеников спросил: «а что такое бадья?» Учительница растерялась, а Таня подняла руку и объяснила, что это – деревянное ведро.

Мне дома было скучно без Тани, и мама частенько просила, чтобы Софья Алексеевна разрешила мне посидеть на последней парте. И она разрешала. А потом Таня, выполняя домашнее задание, просила: «Помоги мне решить задачку и будем играть». Собственно говоря, мы все 10 лет так и учились.

На следующий год мама попросила принять меня во второй класс к Тане, но директор, грек Скрынник, был очень вредный и не только не разрешил, но и засунул меня в самый слабый класс «Г». А мне было скучно на уроках. В первые же дни, когда мама встречала меня из школы, один мальчишка ей наябедничал: «А ваш Альбом стоял в углу!» Запомнить фамилию Мейбом он был не в силах. Ещё меня дразнили так: «Мей-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом!» Учительница Раиса Ивановна Огурцова была умная и стала давать мне повышенные задания: все выписывали одну букву, а я слово, все читали одно предложение, а я пять, все решали одну задачу, а я три.

Я была высокая, и меня сначала посадили на последнюю парту, но выяснилось, что я плохо вижу, и меня пересадили на первую парту у окна. Уже с первого класса я стала носить очки, а Таня одновременно со мной – со второго.

Мой «Г» класс был очень слабый, никого из своих одноклассников я не помню. Я продолжала скучать на уроках и вела себя плохо. В Рустави учителя не вызывали родителей в школу, а сами ходили по домам. Однажды я пришла с прогулки, и папа отодрал меня за уши.

На папином заводе давали путёвки в пионерский лагерь в Кобулети, на море. Но для начала родители, чтобы навещать нас в лагере, купили путёвки в Кикети, расположенном в 15 км от Тбилиси. Рустави находится в 25 км от Тбилиси, но в другую сторону. Таня кончила 4 класса, а я только 3 класса. Перед самым отъездом Таня заболела, и меня отправили в лагерь одну. Через неделю папа приехал проведать меня и пришёл в ужас: грязная, сопливая, нечёсаная… Грузинки-воспитательницы за детьми не смотрели, а к самостоятельности я не была приучена, родители надеялись на Таню. Она проболела ещё неделю, а меня взяла под крылышко девочка постарше.

В 3-м классе я сочинила стишок:

Мы санитарки смелые,

Один у нас наряд –

У нас повязки белые,

И сумочки висят!

Мама поправила: «И крестики горят». А Таня года в полтора, как только начала говорить, выдала: «Комната побелена, кровать постелена». Но больше никогда стихов не сочиняла.

Наконец, маме удалось перевести меня в четвёртый «А» класс. Это было совсем другое дело – и ребята сильные, дружные, и учителя лучшие. Школа считалась ещё начальной, но обучение было уже предметным. Русский язык и литературу вёл у нас, не побоюсь этого слова, гениальный преподаватель, красавец-мужчина Николай Михалыч Сихно. Он очень нравился нашей маме, мы с ней находили его похожим на звезду экрана Золтана Латиновича – тогда было много венгерских фильмов в прокате. У Николая Михалыча был уникальный для того времени метод обучения правилам русского языка – в виде стишков и загадок. Очень жалею, что ничего не записала и не запомнила. Но практически полную грамотность начал прививать мне этот учитель. Я и школьное выпускное сочинение, и вступительные сочинения на филфак МГУ писала без ошибок.

В классе я сразу подружилась с Юркой Сокольским на почве увлечения кино. Учился он средне, но память у него была хорошая, он с лёгкостью запоминал фамилии актёров и режиссёров. Мама воспитывала его одна и баловала – выписала ему «Советский экран». Я ходила к нему в гости читать журнал и разглядывать фотографии актёров. Пожалуй, Юрка был моей первой детской любовью – мальчик был симпатичный. Я нашла его в Одноклассниках, написала ему, но ответа не получила, а он перестал там появляться. По его странице я поняла, что он окончил школу на год позже, с другим классом. Мне кто-то сказал, что по болезни. Наверное, поэтому и не захотел ответить, что мне очень жаль.

А вот с девочками из класса после уроков я не общалась. Но все переболевшие ученики и ученицы приходили ко мне за пропущенными заданиями. В том числе и Толя Ланге, у которого была эпилепсия. Когда в школе с ним случался припадок, наши мальчишки ловко ему помогали: расстёгивали ремень, держали голову и подбородок. Однажды он пришёл ко мне за уроками и упал, забился. Наша мама, которая чего только не насмотрелась за свою тяжёлую жизнь, тут очень испугалась и попросила его маму (а это была наша детсадовская воспитательница Любовь Ивановна), чтобы она больше не посылала к нам Толю.

В руставских школах была такая мода: устраивать переписки между учениками разных городов и даже стран. Где учителя брали эти письма, не знаю, но в четвёртом классе учительница раздала нам конверты. Мне досталось письмо девочки-немки Флоры Иллензеер из Целинограда, моей ровесницы. О чём мы писали друг другу, уже и не вспомню. Обменивались семейными фотографиями. Мне понравился её старший брат Гарри, тогда показался красавчиком. И кажется, симпатия была взаимной: к 8 марта 1966 г. (уже в Пущино) он прислал мне своё фото «на память». Но постепенно наша с Флорой переписка заглохла.

А в другой раз мне вручили письмо мальчика из Чехословакии Павла Каливоды, младше меня, с которым мы не только переписывались, но и посылками обменивались. Что я ему посылала, не помню, а он мне прислал очень красивых куколок в национальных свадебных нарядах – мальчика и девочку – и чёрную лаковую сумочку. Да такую добротную, что с ней сначала мама ходила, а потом и я.

Дважды мы с Таней ездили в пионерлагель в Кобулети – после моего четвёртого и пятого классов. Море нам очень понравилось. Нас водили на него дважды в день – утром после завтрака и вечером после полдника. Пляж там галечный, мы собирали красивые цветные камешки и привозили их в Рустави. Вход в море пологий. Мне запомнились магнолии, которые в изобилии росли на территории лагеря. Это деревья с крупными белыми ароматными цветами. На лагерные карнавалы мы украшали ими головы и наряды. Ещё запомнился очень вкусный пломбир, который продавцы с тележками горкой накладывали в вафельные рожки. Мы покупали мороженое по дороге на море или обратно. В Рустави по дворам носили молочное мороженое в брикетах и эскимо. «Мароженый эскимос!» – кричал грузин-лоточник.

В лагере мы с Таней занимали первые места в конкурсах художественной самодеятельности. Читать стихи нас научила мама. Таня задорно декламировала Маяковского: «И жизнь хороша, и жить хорошо!», а я разыгрывала стихотворение Агнии Барто: «Синенькая юбочка, ленточка в косе…» В этом лагере нам нравилось, воспитательница-грузинка была хорошая, оба года одна и та же.

Когда я училась в пятом классе, мы вместе с мамой сочинили стихотворение про наш город. Мама отнесла его в газету «Социалистический Рустави». Стихотворение напечатали с небольшой редактурой и предложили мне прочесть его в «Пионерской зорьке».

В шестом классе, выводя предварительные оценки за последнюю четверть, Николай Михайлович вдруг объявил, что в классе получается 100-процентная успеваемость по русскому и литературе – ни одной двойки. И мы – лучшие ученики, отличники – решили, что надо добиться того же по остальным предметам. Мы выяснили у других учителей, кому грозят двойки, и стали заниматься с отстающими. И в кратчайший срок подтянули их! Наш класс закончил учебный год со 100-процентной успеваемостью. Директор отрапортовал, куда надо, и нам выделили на класс две путёвки в Артек (остальные наверняка осели в гороно). Но и эти путёвки получили весьма средние ученицы – директор школы, грек Скрынник, дал их гречанке Афине Сахтариди и ассирийке Вале Агасаровой. Мамы отличников во главе с моей мамой ходили жаловаться и в гороно, и в исполком, и в партком, но там везде заседали грузины, которые делали что-нибудь только за взятки.

А вот стихотворение в прозе, которое мы с мамой сочинили, когда я училась в 6-м классе:

* * *

Сколько прелестей в тебе, осенний лес!

Шуршат под ногами опавшие листья,

багряным ковром устилая лесные тропинки.

Там клёнов горят неопавшие листья,

тут косы златые берёзы

колышет проказливый ветер,

а соком налитые гроздья рябины

склонились под тяжестью ягод своих.

Уж птицы прощальные песни поют,

а белка-хозяйка хлопочет в лесу неустанно,