Читать онлайн Страницы старого дневника. Фрагменты (1878-1883). Том 2 бесплатно

Выражаем благодарность фирме ООО «Строительный Союз Светлый» за помощь в издании книги

© Базюкин В. В., перевод, 2016

© Издательство «Дельфис», 2016

Глава 1

Путешествие

Хотя, покинув американскую землю, мы и взошли на корабль 17 декабря 1878 года, но вырваться из американских вод нам удалось лишь в половине первого пополуночи 19-го числа, так как мы упустили время прилива 18 декабря и вынуждены были бросить якорь в Лоуэр Бей, что находится в нижней части Нью-Йоркской бухты. Невозможно описать состояние, в котором пребывала Е.П.Б., – она бушевала, изливая весь свой гнев на капитана, лоцмана, техников, владельцев судна и даже на сам прилив! Очевидно, мой дневник тогда находился в её дорожной сумке, поскольку я нахожу в нём следующую запись:

«Великолепный день. Небо ясное, голубое, безоблачное, но при этом дьявольски холодно. Приступы страха продолжались до 11. Телом трудно управлять… Наконец лоцман вывел наш пароход за отмель Сэнди Хук. По счастью, нам удалось не напороться на мель!.. Весь день без устали занималась поглощением пищи – в 8, 12, 4 и 7. Е.П.Б. ест, как три голодных борова».

Я не до конца понимал, что означает фраза, записанная рукой Е.П.Б. в моём дневнике 17 декабря 1878 года: «Всё неясно – но на душе покойно», вплоть до того момента, пока много лет спустя в Лондоне племянница Е.П.Б. не перевела для меня отрывок из письма, которое Е.П.Б., её тётушка, отправила из Лондона 14 января 1879 года её матери, г-же Желиховской, – племянница Е.П.Б. любезно согласилась передать мне его копию для последующего использования в книге. Е.П.Б. писала тогда своей сестре следующее:

«Направляюсь в Индию. Лишь одному Провидению ведомо, что уготовило нам будущее. Возможно, эти портреты станут последними. Не забывай свою сестру-сироту, теперь уже в полном смысле этого слова.

Прощай. Мы отплываем из Ливерпуля 18-го декабря. Да хранят вас всех незримые силы!

Напишу тебе из Бомбея, если всё-таки доберусь туда.

ЕЛЕНА.ЛОНДОН, 14 января 1879 года».

Если всё-таки доберётся туда? Значит, она вовсе не была уверена в том, что это случится и что нью-йоркское предсказание действительно не исполнится. Прекрасно, но как тогда быть со всеми этими романтическими настроениями, жившими в нас тогда и связанными с тем, что Е.П.Б. было заранее известно о предстоящем успехе нашей индийской миссии. Одно здесь не стыкуется с другим.

На борту нашего корабля находилось всего десять пассажиров: нас трое – Е.П.Б., Уимбридж и я; англиканский священник с женой; весёлый розовощёкий помещик из Йоркшира; капитан англо-индийской армии с женой, а также ещё одна дама и один джентльмен. Можно ли описать, через что пришлось пройти этому несчастному священнику в те дни: на него обрушились сразу и морская болезнь, и пробирающий до костей ледяной холод, и постоянная сырость, и ежедневные стычки с Е.П.Б.! И всё же, несмотря на то, что она безапелляционно заявила ему прямо в лицо всё, что думает о его ремесле, подчас подкрепляя свои слова такими выражениями, от которых кровь стыла в жилах, ему хватило широты ума, чтобы разглядеть в ней самые благородные черты её характера, так что при расставании он почти рыдал, прощаясь с ней. Позднее он прислал ей свою фотографию и просил Е.П.Б. прислать ему свою.

Хорошая погода сопутствовала нам лишь первые три дня. Затем она резко изменилась, и 22-го числа, как пишет Е.П.Б., «задул ветер, и начало штормить. Дождь и туман просачиваются даже в каюту. Все страдают от морской болезни, кроме миссис Вайз и Е.П.Б.; Молони (я сама) распевает песни».

Утро следующего дня было снова ясным, но уже в полдень на нас обрушился ужасный шторм. Капитан «весь вечер рассказывал нам жуткие истории о кораблекрушениях и гибели в морской пучине. Миссис *** и мистер *** были напуганы до беспамятства». Демоны бури преследовали нас с таким упорством, словно поступили на службу к противникам нашего Т. О. Казалось, все ветра, которые Эол спрятал в мешки для Одиссея, вырвались наружу и теперь вовсю бесновались на воле. За все числа: 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30 и 31 декабря – у меня сделана одна-единственная запись: «Тянутся длинной чередой дни и ночи, полные скуки, бестолковой суеты и злоключений. Ночью волны швыряли наше судно из стороны в сторону как скорлупку. Днём же часы тянулись так, словно каждый из них был длиной в целый день. В нашей разношёрстной компании всем уже порядком прискучило лицезреть физиономии друг друга».

На одной из страниц Е.П.Б. пишет: «Всю ночь нас качало, крутило и трясло. Г.С.О. болен и слёг в постель; всё однообразно, глупо и тягостно. Скорее бы ЗЕМЛЯ! Скорее бы оказаться ДОМА, в Индии!»

Мы проводили старый и встретили Новый год. В судовой колокол дважды пробили восемь склянок, а внизу, в машинном отделении, в соответствии с обычаем матросы били каждый кто во что горазд – в колокольчики, кастрюли, стальные балки, во всё, что только могло издавать звон.

В первый день наступившего нового года мы вошли в Ла-Манш – под покровом густого тумана, каким было окружено и наше собственное, всё ещё никак не проявившееся будущее. Усиленно пыхтя и стараясь не столкнуться с соседними судами, мы двигались вперёд. Затем в 2 часа пополудни на борт поднялся лоцман, весьма пожилой и словно поросший мхом человечек, и уже в 5:30 мы бросили якорь у Дила. Как потом обнаружил наш капитан, у лоцмана были серьёзные проблемы со зрением: он не различал красный и зелёный цвета, – и мы не миновали бы беды, если бы не неусыпная бдительность капитана Саммера, замечательного малого, настоящего украшения британского торгового флота. Будь у нашего лоцмана всё в порядке со здоровьем, капитан сумел бы провести наш корабль вплоть до самой гавани Темзы и тем избавил бы нас от скучного дня, проведённого в Ла-Манше.

Одним словом, нас окутывал плотный туман, двигаться вперёд приходилось буквально на ощупь, и в конце концов мы вынуждены были встать на якорь и во вторую ночь, и только утром следующего дня удалось нам дотащиться до Грэйвсенда, откуда поездом мы добрались и до Лондона. Так закончился первый этап нашего долгого путешествия.

С радушным гостеприимством нас приняли в своём загородном доме в Норвуд-парке доктор и миссис Биллинг. В этот дом и потянулись все наши лондонские друзья и корреспонденты: Стейнтон Мозес, Мэсси, доктор Уайльд, преподобный Эйтун с супругой, Генри Худ, Палмер Томас, супруги Эллисы, А. Р. Уоллес, несколько индийских студентов, изучавших право и медицину, миссис Ноулз и многие другие наши знакомые обоих полов. 5 января я провёл заседание британского отделения ТО., на котором были сформированы исполнительные органы отделения.

Всё время нашего пребывания в Лондоне было целиком заполнено всякими заботами, связанными с деятельностью Общества: мы принимали посетителей у себя и сами посещали Британский музей и множество других достопримечательностей. Вдобавок ко всему Е.П.Б. производила свои феномены, а миссис Холлис-Биллинг устраивала сеансы с участием своего духовного водителя по имени Ски – это имя широко известно в кругах спиритуалистов во всём мире.

Самым поразительным случаем, происшедшим за время нашего пребывания в Лондоне, явилась встреча трёх из нас с одним из Учителей в то самое время, когда мы прогуливались по Кэннон-стрит. В то утро Лондон был окутан столь густым туманом, что, двигаясь по одной стороне улицы, было совершенно невозможно разглядеть, что делается на другой – туман даже по меркам Лондона был необычно плотным. Двое моих спутников первыми увидели его, так как я шёл слишком близко к бордюру тротуара и внимательно следил лишь за тем, чтобы не оступиться. Но, услышав их восклицание, я тут же оглянулся, и глаза мои встретились с взглядом Учителя, который, полуобернувшись, смотрел из-за плеча прямо на меня.

Я не признал в нём никого из своих знакомых, но тут же узнал черты лица одного из Возвышенных – раз увидев, такое лицо уже не забудешь никогда. Как Солнце обладает своим собственным, ни на что другое не похожим сиянием, отличным, например, от сияния Луны, так и здесь: одно дело – выражение лица какого-нибудь славного обычного мужчины или женщины и совсем другое – какое-то нездешнее, неземное выражение лица Адепта. Сквозь глиняный светильник его тела, как выразился бы просвещённый Маймонид[1], исходит лучезарный внутренний свет пробудившегося духа.

Все мы, трое друзей, побыли ещё какое-то время в районе Сити, а затем, также втроём, вернулись в дом Биллингов. Не успели мы переступить порог дома, как миссис Биллинг и Е.П.Б. сообщили нам о том, что их посетил Брат, который рассказал им о своей встрече с нами, – назвав всех троих поимённо, – в районе Сити.

Любопытные подробности сообщила нам миссис Биллинг. По её словам, парадная дверь была заперта на засов, как обычно, так что ни один человек не мог бы зайти в дом без звонка у парадного. Тем не менее, выйдя из гостиной, чтобы через коридор передней направиться в комнату Е.П.Б., она неожиданно наткнулась на высокого незнакомца, стоявшего в коридоре между дверями, ведущими в гостиную и в комнату Е.П.Б. Она описала его как индуса чрезвычайно высокого роста и приятной наружности, который смотрел на неё каким-то особо острым взглядом, как будто пронизывающим её насквозь. От удивления она не могла проронить ни слова, но тут незнакомец сказал ей: «Я к мадам Блаватской» – и затем двинулся в сторону двери, ведущей в комнату, где и находилась в эту минуту Е.П.Б. Миссис Биллинг открыла перед ним дверь и пригласила его внутрь. Он вошёл в комнату и направился прямиком к Е.П.Б., приветствовал её поклоном на восточный манер, а затем заговорил с ней на языке, который миссис Биллинг никогда не приходилось до этого слышать, несмотря на то, что её медиумистическая практика позволяла ей ранее неоднократно вступать в мгновенный контакт с представителями самых разных национальностей. Естественно, миссис Биллинг поднялась на ноги, чтобы тотчас выйти из комнаты, однако Е.П.Б. пригласила её остаться и просила извинить за то, что она будет говорить с гостем на другом языке, ибо им необходимо обсудить некое мероприятие оккультного характера.

Я не могу с уверенностью утверждать, что визит этого темнокожего таинственного индуса послужил подкреплением психических сил Е.П.Б., но за обеденным столом в тот вечер она порадовала сердце хозяйки тем, что извлекла для неё из-под края стола японский чайничек самого изящного вида – думаю, по просьбе самой же хозяйки, хотя не стану этого утверждать со всей определённостью. Кроме того, она «помогла» Мэсси в кармане его собственного пальто, висевшего в передней, обнаружить коробочку-визитницу, инкрустированную в индийском стиле. Я упоминаю здесь об этом лишь вскользь, поскольку сомнения в честности действий Е.П.Б. могут кого-то заставить объяснить весь этот случай простым мошенничеством с её стороны.

Точно так же я лишь упомяну и о случае, который поразил всех нас – тогда ещё не приобретших критического склада ума – и заставил говорить как о подлинном чуде. Вечером 6 января Ски велел мне отправиться в Музей мадам Тюссо, предупредив, что под левой ногой скульптуры под номером 158 я обнаружу записку, написанную мне неким лицом. На следующее утро преподобный Эйтун, доктор Биллинг, мистер Уимбридж и я, как было велено, отправились в Музей восковых фигур и действительно в указанном месте обнаружили ту самую записку, о которой меня предупредили накануне. Однако в моём дневнике записано, что утром 6 января Е.П.Б. вместе с миссис Биллинг посещала Британский музей, а поскольку их обеих не было дома, то ничто не могло им помешать посетить также и Музей мадам Тюссо, если бы такая мысль им пришла в голову. Так что, если исходить из имевшейся у нас свидетельской базы, то некоторые крючкотворы могли бы действительно заметить, что дело сие совершенно бездоказательно, но тем не менее я полагал тогда и продолжаю думать сегодня, что это был всё-таки подлинный феномен.

На следующий вечер мы снова устроили сеанс с участием Ски и были весьма рады услышать от него признание в том, что он является посланцем Учителей, и некоторых из них он даже назвал по имени. Более того, в кромешной темноте сеанса он бросил мне широкую шёлковую косынку, на которой были написаны имена некоторых Учителей. Размером она была в квадратный ярд с четвертью.

Следующим же вечером после ужина Е.П.Б. разъяснила нам, в том числе и двум присутствовавшим гостям, природу двойственности своей личности и рассказала о законе, лежащем в основе этого. Она подтвердила, что такова реальность: в один какой-то момент она представляет собой одну личность, а в следующую минуту – уже иную. В подтверждение своих слов она представила нам ошеломительное доказательство. Представьте, мы все находимся в гостиной и в вечерних сумерках ведём общую беседу. Она молча сидит у окна, обе руки её сложены на коленях. Наконец она окликает нас и взглядом указывает вниз на свои руки. Мы видим: одна из них, как всегда, изящна, словно выточена рукой скульптора, и имеет свой обычный белый цвет, но другая явно могла принадлежать только мужчине, она была длиннее и отличалась смуглым, точно у индуса, оттенком кожи. Когда мы с удивлением взглянули на её лицо, то увидели, что волосы её и брови также изменили свой цвет: из светло-русых они стали чёрными, как смоль! Можно объяснить это гипнотическим действием майи, но как тонко всё было сделано: вслух не было произнесено ни единого слова внушения! Возможно, это была действительно майя, потому что, помню, на следующее утро волосы у неё всё ещё были темнее обычного, а брови – совершенно чёрного цвета. Она обратила на это внимание и сама, когда, смотрясь в зеркало, заметила мне, что позабыла убрать следы изменений в своей внешности, и тогда, отвернувшись от меня, два-три раза провела руками поверх своего лица и волос, а когда повернулась снова лицом ко мне, то уже опять была сама собой.

15 января мы отправили самую тяжёлую часть нашего багажа в Ливерпуль.

17-го числа я подписал распоряжение, согласно которому генерал-майор А. Даблдэй назначался временно исполняющим обязанности президента Т.О., Дэвид А. Куртис – исполняющим обязанности секретаря-корреспондента, а Дж. В. Мэйнард – казначеем. У. К. Джадж до этого уже был избран секретарём-регистратором.

Вечером того же дня в 9.40 мы выехали с вокзала Юстона в Ливерпуль после двух недель чудесного пребывания среди своих добрых друзей и коллег. Многие из них пришли нас проводить, и я помню – словно всё это было только вчера, – как мы с доктором Джорджем Уайльдом мерили шагами зал ожидания, обсуждая некоторые вопросы религиозного характера. Следующий день мы провели в ливерпульском Большом западном отеле, а в 5 часов пополудни под потоками проливного дождя взошли на борт парохода «Спик Холл». Само судно было грязным и неприглядным на вид, а если добавить к этому непрекращающийся дождь, запах прелых ковров и драпировки кают-компании и личных кают, хмурые лица сорока пассажиров, пребывавших в таком же мрачном расположении духа, как и мы сами, то всё это в наших глазах служило зловещим предзнаменованием перед нашим долгим плаванием в Индию. Грязь и шум сопутствовали нашей посадке в Нью-Йорке, те же грязь, шум и зловоние теперь присутствовали и при нашей посадке на корабль в Ливерпуле. Нужно было очень сильно мечтать о далёкой солнечной Индии и очень ярко в своём воображении рисовать себе лица наших будущих индийских друзей, чтобы в этой угнетающей обстановке не потерять присутствия духа.

Мы простояли на якоре в Мерси всю ночь 18-го числа, но на заре следующего дня нам всё-таки удалось тронуться в путь. В моём дневнике сохранились наши тогдашние впечатления от окружавшей нас обстановки:

«Всё на нашем корабле находится в самом плачевном состоянии. Судно загружено почти по самую ватерлинию, как будто оно везёт железные рельсы. Море сильно штормит, и каждый накатывающий вал, кажется, готов встать непреодолимой преградой на нашем пути. Каюта, доставшаяся мне и Уимбриджу, располагается в передней части главной палубы, и мы, таким образом, совершенно отрезаны от путей сообщения с кают-компанией, находящейся на корме. Для нас, неискушённых в морских плаваньях сухопутных жителей, любая попытка добраться до неё может стоить жизни. Да и для привыкших ко всему стюардов это, по-видимому, так же нелегко, судя по тому, что до трёх часов пополудни нам так ничего и не принесли поесть».

Те же злоключенья преследовали нас и на следующий день, и, если бы не корзинка с бутербродами, которую нам вручили в Лондоне и которая, по счастью, оказалась именно в нашей каюте, нам пришлось бы изрядно голодать. Е.П.Б. между тем в самых живописных выражениях сообщала и обслуге корабля, и пассажирам всё, что она думает по поводу происходящего, введя их в такое смущение своим забористым языком и еретическими суждениями о мире, что выслушивание её речей стало сущим мучением для всех, за исключением двух-трёх человек. Качка была ужасная, и от одного толчка Е.П.Б. так резко отбросило в сторону, что она ударилась о ножку обеденного стола и сильно ушибла колено.

На третий день я и Уимбридж получили от неё категорический приказ явиться в её каюту, расположенную на корме, и тогда мы, закатав брюки по колена, с туфлями и носками в руках, мелкими перебежками пересекли скользкую от воды палубу, выбирая удобную минуту, когда крен судна бывал не столь велик. В каюте царил полный разгром, повсюду была вода, намокшие ковры вздулись, кругом лежали промокшие насквозь вещи и стоял тяжёлый смрад, вполне ожидаемый после того, как каюта простояла наглухо запертой в течение двух-трёх дней. Е.П.Б. лежала в постели, так как не могла двигаться самостоятельно из-за ушибленного колена, и только её громоподобный голос гремел в узком пространстве тесной каюты, когда она вызывала корабельную горничную: «Ми-и-сис Йетц!» (миссис Йэйтс).

О, Бискайский залив, в каком же неприглядном виде предстал ты перед нами, бедными морскими странниками, истерзанными морской болезнью! Мыс Финистер мы миновали в ночь на 23 января и тем наконец спаслись от ярости этого бушующего залива. Однако и в тот день нам ещё не удалось полюбоваться видом солнца, и наши переходы из своей каюты в кают-компанию напоминали форсирование водных преград.

На следующий день наконец распогодилось, и мы увидели над собой лазурное небо, а впереди и вокруг себя сапфировую синь моря. Задул по-весеннему ласковый, приятный ветерок, и наши изрядно потрёпанные пассажиры стали выползать наружу, чтобы погреться в приветливых лучах яркого солнца. Розово-опаловые берега Африки, подёрнутые перламутровой дымкой, вставали перед нашим взором из моря, словно сказочные волшебные утёсы. Делая по 250–300 миль в сутки, мы подошли к Средиземному морю, прошли Гибралтар, Алжир и направились к Мальте, где и простояли всю ночь на 28 января, пополняя запасы угля.

Днём мы сошли на берег, чтобы полюбоваться живописными видами крепости и города, вошедшими в историю благодаря героизму, проявленному как со стороны защитников, так и со стороны осаждавших войск.

Наутро мы снова отправились в путь на своём судне, в котором все углы и закоулки теперь были забиты угольной пылью, и, словно в тон этому, испортилась и погода сразу же после нашего отплытия из порта. Наше несчастное судно крутило и швыряло из стороны в сторону в волнах, которых и заметить-то было бы невозможно на менее перегруженном корабле. Разумеется, с лиц пассажиров сошли все следы прежней весёлости, и мы лежмя лежали, сражённые морской болезнью. Единственным утешением нам служило то, что Карма наконец настигла и саму Е.П.Б., прежде высмеивавшую нас за отсутствие силы воли и демонстрировавшую образцы выдержки, – она точно так же лежала, страдая от морской болезни. Теперь настала наша очередь поязвить на её счёт, и мы пользовались этим случаем на полную катушку.

2 февраля мы вошли в Порт-Саид, все сошли на берег и, измученные бурями и невзгодами, наслаждались блаженным покоем в течение двух дней и ночей, пока шли по Суэцкому каналу. Нужно напомнить читателю, что всё это происходило задолго до изобретения электрических прожекторов, позволяющих сегодня проходить по всему каналу в ночное время. Наш «Спик Холл» вошёл в канал в половине одиннадцатого ночи 2-го числа и пришвартовался на ночь у арабской деревушки под названием Хандара, где в арабской кофейне нам принесли настоящий чёрный кофе и побаловали кальяном. Следующую ночь мы провели у стоянки, расположенной в пяти милях от Суэца…

В полдень 15-го числа мы находились уже всего в 160 милях от бомбейского маяка и следующим утром вошли в бомбейскую гавань. Последнюю ночь я долго сидел на палубе, любуясь величием индийского неба и напрягая всё своё зрение, чтобы разглядеть на горизонте первые проблески бомбейского маяка, и, когда наконец он показался, словно светильник, восстающий прямо из морских вод, я отправился спать, чтобы дать отдых измученному телу перед трудами следующего дня…

Не успел наш корабль бросить якорь, как на борт поднялись три джентльмена-индуса, разыскивавших нас. Вначале мы не признали ни в ком из них своих знакомых, но, когда они назвались, я поочерёдно заключил каждого из них в объятья, крепко прижав к своей груди. Оказалось, это были Мулджи Тэкерси, пандит[2] Шьямджи Кришнаварма и мистер Балладжи Ситарам – все они являлись членами нашего Общества…

Ступив на индийскую землю, я первым делом нагнулся и поцеловал гранитную ступеньку набережной – это был мой инстинктивный жест, своеобразный ритуал пуджи. Вот наконец мы и достигли священной земли, и все воспоминания о невзгодах нашего опасного и мучительного плавания оказались тут же забыты, вся горечь несбывшихся в прошлом надежд тотчас сменилась окрыляющей радостью от того, что мы стоим на земле великих Риши, находимся в колыбели великих религий, в обители Учителей, на родине наших смуглолицых братьев и сестёр, а жить и умереть рядом с ними – это и было нашим самым заветным желанием. Все те ужасы, о которых нам твердили наши спутники по путешествию, – о том, что, дескать, у них слабые моральные устои, что они склонны раболепствовать и льстить и не способны ни хранить верность, ни вызывать уважение у европейца, – всё это тут же улетучилось из нашей памяти. Мы любили их за древность их истории, невзирая ни на какие их нынешние несовершенства. Да мы были готовы любить их ни за что, просто так! И что касается меня, то я сохранил в себе это чувство вплоть до сегодняшних дней. В самом прямом смысле слова эти люди стали моим народом, а их страна – моей страной. И пусть благословенные Риши пребудут с ними и с этой страной во веки веков!

Глава 2

Мы обосновываемся в Бомбее

Улицы Бомбея очаровали нас своей поразительной, подлинно восточной атмосферой. Эти высокие и оштукатуренные многоквартирные дома, эти необычные одежды местного населения, являвшего собой пёструю смесь разнообразных азиатских культур; эти повозки самого причудливого вида; это захлёстывающее влияние всей стоявшей перед глазами картины на наши художественные чувства и это восхитительное чувство, что наконец-то мы достигли осуществления своих давно лелеемых надежд и вот теперь стоим среди дорогих нашему сердцу «варваров», встретиться с которыми и жить среди которых было нашей давнишней мечтой, ради которой мы пересекли столько морей, прошли через столько бурь, – все эти яркие воспоминания наполняли нас чувством восторга.

Ещё до нашего отъезда из Нью-Йорка я написал Харриканду письмо с просьбой подыскать для нас какой-нибудь маленький чистенький домик, расположенный в индийском квартале, с минимальным числом обслуги, так как мы не собирались тратить на роскошь ни пенни. И вот теперь нас привезли в его собственный дом на Гиргаум Бэк Роуд – довольно уединённое строение, примыкавшее к его фотостудии со стеклянной крышей. Дом был явно тесен, но, найдя всё в нём совершенно очаровательным, мы чувствовали себя на верху блаженства.

Кокосовые пальмы склоняли свои широкие листья над нашей кровлей, а душистые индийские цветы радовали своим ароматом – после отвратительного морского путешествия всё это казалось нам подлинным раем. Супруги наших индийских друзей в тот же день нанесли визиты Е.П.Б. и мисс Бэйтс, а всю нашу компанию осчастливило своим посещением несколько джентльменов из числа индусов и парсов. Однако настоящий поток посетителей начался на следующее утро, когда весть о нашем прибытии успела разнестись по всему городу.

Уимбридж – художник по профессии – и я просиживали вместе часы, наблюдая за людской рекой, заполнившей собой всё пространство улицы. Нас буквально пьянил вид проходящих перед нашими глазами интереснейших субъектов, всё так и просилось быть запечатлённым в карандаше или красках: запряжённые волами повозки, телеги и мелькающие среди них человеческие фигуры – всё представляло живой интерес для глаза художника.

Ещё на борту нашего «Спик Холла» мы завязали знакомство – вылившееся позднее в многолетнюю дружбу – с Россом Скоттом, превосходным человеком и, несомненно, одним из лучших представителей ирландского народа. Его беседы с нами о восточной философии в конце концов привели к тому, что он вступил в наше Общество. Он навестил нас вечером в первый же день после нашего прибытия в Бомбей и подвигнул Е.П.Б. на совершение феномена, подобного которому я ещё не видел.

Произошло это так. Он сидел вместе с Е.П.Б. на диване, а я стоял посреди комнаты, беседуя с Харичандом, у обеденного стола, и тут Скотт обратился к Е.П.Б. с упрёком. Ему, говорил он, по-видимому, придётся вернуться на место своей прежней работы на севере Индии, так и не получив от Е.П.Б., увы, ни малейшего подтверждения того, что человек наделён некими психическими силами, о чём та ему много раз рассказывала. Поскольку она относилась к нему с большой симпатией, то тут же согласилась выполнить его просьбу.

– Что мне сделать для вас? – спросила она.

Он ухватился за платок, который в ту минуту она держала в руке, и, указав на её имя Елена, вышитое в углу, попросил:

– Сделайте так, чтобы это имя исчезло, а вместо него появилось другое.

– И какое же это должно быть имя? – спросила она.

Он поглядел в нашу сторону – мы стояли буквально в нескольких шагах от него – и, показав на хозяина, сказал:

– Пусть это будет Харичанд.

При этих словах мы решили подойти к ним поближе и стали наблюдать за происходящим.

Она велела Скотту взять в руку и плотно удерживать в ней тот уголок платка, в котором было вышито её имя, продолжая в то же время держаться за противоположный конец платка. Примерно минуту спустя она попросила его снова взглянуть на платок: действительно вместо прежнего имени там появилось другое, причём имя Харичанд было вышито точно в такой же манере, что и прежнее имя. Охваченный волнением Скотт невольно вскричал:

– И что на всё это теперь скажет физическая наука? Да ведь вы уложили на лопатки всех профессоров в мире! Сударыня, прошу вас, отдайте этот платок мне, а я готов заплатить за него пять фунтов в казну «Арья Самадж»!

– Да извольте, возьмите его, – сказала она, и при этих словах он тут же отсчитал Харичанду пять золотых соверенов. Я не помню, чтобы об этом случае кто-либо поведал газетчикам, но он сразу же облетел всю округу, у него оказалось уже больше десятка очевидцев, и он ещё сильнее укрепил всеобщий интерес, который и без того был вызван нашим прибытием в кругах образованных индийцев…

На следующий день мы отправились в пещеры Элефанты, для того чтобы присутствовать на празднике Шиваратри[3]. Мы радовались прогулке как малые дети, и день тот подарил нам немало сюрпризов и новых впечатлений. Взять хотя бы портовый кораблик «Султан» с его необычной оснасткой и формой, с его командой, состоявшей главным образом из мусульман, с причудливым салоном для пассажиров и наипростейшим образом устроенным очагом, на котором они умудрялись мастерски готовить рис под соусом карри. А сами древние пещеры с их прихотливой игрой света и тени; гигантские лингамы, раскрашенные красками, увешанные многочисленными жертвоприношениями и украшенные цветами; омовения паломников-богомольцев в близлежащем пруду и хождения вокруг лингама Шивы; пуджари[4], омывающие виски своих прихожан водой, которой перед этим они омыли каменный символ божества; несметные толпы народа, разодетого в непривычные для нас восточные костюмы. А вот раскрашенные разными красками и покрытые пеплом саньясины[5] – они свернулись в самые невообразимые позы и никогда не остаются без щедрой милостыни от набожных богомольцев. Тут же мелькают стайки детей; крутятся продавцы сладостей. Труппа бродячих факиров устраивает трюки с манго и демонстрирует своё мастерство в других фокусах, но делает это так неумело, что вряд ли способна обмануть зоркого зрителя. А потом мы обедаем на веранде дома, в котором живёт смотритель пещер, и, сидя там, наблюдаем всю панораму этой беспрестанно движущейся, говорливой массы людей, а за ними мы видим всю ширь гавани, раскинувшейся далеко внизу под безоблачным лазурным небом, башни и крыши домов далёкого Бомбея, тянущиеся почти до самого горизонта.

И, наконец, под вольным ветром мы возвращаемся домой, и кораблик наш несётся вперёд, словно птица, и ударяется бортом о яхту каких-то европейцев, идущих тем же курсом. Сегодня, более чем двадцать лет спустя, всё это встаёт у меня перед глазами так ярко, как будто случилось только вчера.

Поток наших посетителей рос с каждым днём. Вот в гости к нам явилась группа парсов. Они пришли вместе со своими жёнами и детьми, и их так много, что в комнате сразу же не остаётся свободного места. После их ухода мы немедленно принимаем у себя столь же многочисленную группу гостей-индусов. А вот к нам пришёл чернокожий монах-джайн[6]. У него выбрита макушка головы, и он наг по пояс. С помощью переводчика он долго и обстоятельно беседует со мной на религиозные темы. Нам присылают свежие фрукты с приветственными посланиями. В нашу честь устраивают представление драмы «Ситарам» в театре «Эльфинстон»…

Радость этого вечера была уже на следующее утро омрачена нашими первыми горькими разочарованиями. Мы заставили-таки мистера Харичанда отчитаться по счетам. Роза повернула к нам свои шипы: наш гостеприимный хозяин выставил нам счёт за аренду дома, питание, обслугу, предварительный ремонт помещений и даже за аренду трёхсот стульев для устроенного в нашу честь приёма. Он включил сюда же и стоимость посланной нам телеграммы, в которой торопил нас с приездом! От представленной к оплате суммы у меня полезли глаза на лоб, поскольку такими темпами мы вскоре должны были остаться без копейки в кармане. А между тем всем повсюду сообщалось и представлялось дело так, что мы являемся гостями этого человека!

Начались споры, и слово за словом выяснилось, что та значительная сумма более чем в шестьсот рупий (выплаченная тогда ещё в полновесной валюте), которую мы перевели через него на счёт «Арья Самадж», осела в его собственном кармане. Это вызвало бурю негодования среди его коллег по обществу «Самадж». Никогда не забуду той сцены, когда Е.П.Б. во всеуслышание выразила ему своё полное презрение и взяла с него обещание вернуть все деньги.

Деньги он действительно впоследствии возвратил, но с той минуты мы перестали иметь дело с этим человеком вообще. Мы приступили к поискам нового дома, который вскоре и нашли, причём аренда его обошлась нам более чем вдвое дешевле того, что требовал с нас Харичанд за аренду его же собственного дома, поскольку он сам себя назначил домовладельцем.

Готовясь переехать в новое жильё, мы купили мебель и многое другое, без чего не могли бы обойтись в своей повседневной жизни, и вот 7 марта мы поселились в небольшом домишке по адресу: Гиргаум Бэк-роуд, 107, – где и прожили следующие два года…

Между тем наш друг Мулджи Тэкерси 2 марта нашёл для нас слугу, гуджератца Бабулу, сохранявшего, как всем известно, верность Е.П.Б. вплоть до самого дня её отъезда из Индии. Сегодня он живёт на пенсию, которую я продолжаю выплачивать ему. У него оказался редкий талант к языкам, и, живи он в условиях Мальябекки[7], он вполне мог бы стать столь же великим лингвистом. Когда он поступил к нам на службу, то говорил по-английски, по-французски, на языках штатов Гоа и Гуджарат, а кроме того, владел хиндустани, хотя ему было всего лишь пятнадцать лет от роду, а позднее, после нашего переезда в Мадрас, он в совершенстве овладел и тамили.

Каждый вечер у нас проходили импровизированные дурбары (диспуты), во время которых мы обсуждали самые запутанные вопросы философии, метафизики и науки. Мы жили и дышали атмосферой интеллекта, исполненной самых высоких духовных идеалов…

Под этими тенистыми пальмами мы принимали и Махатм, которые посещали нас в своём физическом теле, и их вдохновляющее присутствие вливало в нас свежие силы, позволяя нам продолжать следовать избранным путём и стократно вознаграждая нас за все измены, злые насмешки, полицейский надзор, клевету и преследования, через которые мы прошли. Нам не было никакого дела до того, кто нападает на нас, ведь с нами были они, наши Учителя. Миру не удалось положить нас на лопатки – наоборот, Карма назначила нам преодолеть безразличие мира и, в конце концов, добиться его благосклонности.

Нам двоим было предназначено служить неким необходимым ядром, чтобы вокруг него смог сконцентрироваться, сгуститься из акаши тот поток древнеарийской мысли, которому в нескончаемом ходе циклов предстояло вновь стать первоочередной человеческой потребностью. Об этом не знали мы, но знали Адепты…

Так, первопроходцы теософского движения, мы послужили такого рода ядром, вокруг которого стала формироваться та блестящая сфера арийской мудрости, поражающая сегодня учёный мир своей красотой подобно бесценной жемчужине. Если взять лично нас, то, вероятно, сами по себе мы не стоили ровным счётом ничего – как не имеет никакой ценности пчелиный воск в руках учёного-натуралиста. Но вокруг нашего движения возникло нечто, остро востребованное в мире. И каждый из наших сотрудников по сей день честно служит скромным ядрышком, содействующим приумножению этого бесценного духовного богатства.

Глава 3

Мы закладываем фундамент движения

Долгие годы А. П. Синнетт поддерживал самые тесные отношения с учредителями Теософского общества, а его собственное имя было неразрывно связано с именем этого Общества, его славой и литературным наследием. Но наше знакомство с ним, как и всё в этом мире, имеет своё начало. И началось оно с письма, написанного им 25 февраля 1879 года, – то есть уже через девять дней после того, как со своего корабля мы ступили на землю Бомбея, – в котором он в качестве редактора газеты «Пионер» высказал мне своё желание познакомиться с Е.П.Б. и со мною, в случае если мы решим отправиться в поездку на север страны, и выразил готовность опубликовать какие-либо интересные факты, связанные с нашей миссией в Индии. Как и индийская пресса в целом, газета «Пионер» поместила на своих страницах сообщение о нашем прибытии в Индию.

Ещё находясь в Лондоне, писал Синнетт, он исследовал несколько случаев удивительных медиумических феноменов и поэтому интересуется оккультными вопросами не просто как рядовой журналист. Законы, по которым происходят феномены, до сих пор не выяснены, сами манифестации случаются в крайне сомнительных условиях, а вопрос о разумных сущностях, стоящих за ними, всё ещё остаётся беспорядочной мешаниной самых различных догадок и предположений, и поэтому он не может считать, что интерес его должным образом удовлетворён, и он уже располагает ясным объяснением феноменальных проявлений, способным убедить его собственный разум.

Я ответил ему письмом от 27-го, и пусть даже это число не принесло нам особой удачи в чём-то другом, оно, несомненно, оказалось счастливым в том отношении, что положило начало высокоценимым нами отношениям и сердечной дружбе.

Любезное письмо Синнетта, протягивавшего нам руку помощи, оказалось для нас как нельзя более кстати. Я хорошо помню и никогда не забуду того, что и мы лично, и Общество в целом находимся в большом долгу перед ним. К тому времени мы ещё не успели обжиться на новом месте. За нами закрепилась репутация последователей восточной философии и людей, не разделявших взгляды англо-индийской среды. Для своего жилья мы избрали одинокое бунгало, расположенное в самой середине туземного квартала Бомбея. Всюду мы получали самый восторженный приём со стороны индусов, видевших в нас поборников их древних философий и проповедников их религий. Мы не нанесли визита в дом правительства и не выказывали никакого дружелюбия по отношению к проживавшим в городе европейцам, которые не имели ни малейшего представления ни об индуизме, ни об образе жизни индусов, как ничего не знали ни о нас самих, ни о том, что мы собирались делать в Индии. Поэтому мы, по сути дела, не имели никаких серьёзных оснований рассчитывать на поддержку со стороны своих соплеменников и не должны были удивляться в случае, если бы правительство заподозрило нас в недобрых намерениях.

Доброго отношения к себе, сочувствия к нашим взглядам и идеалам мы не могли ожидать ни от одного редактора местных англо-индийских газет и журналов. И только в лице мистера Синнетта мы обрели своего истинного друга и справедливого судью. В самом деле, он оказался по-настоящему могучим союзником, поскольку руководил самой влиятельной газетой в Индии и, как никакой другой журналист, пользовался доверием и уважением у высших правительственных чинов. Ниже мы ещё подробно расскажем о том, как росла наша дружба, а пока только сообщим, что между нами и четой Синнеттов с этого момента завязалась живая переписка, и в начале декабря следующего года мы нанесли им визит в Аллахабаде…

Спустя короткое время после того, как мы поселились на Гиргауме, произошёл случай, который Е.П.Б. запечатлела в своих замечательных «Письмах из пещер и дебрей Индостана». После того как я расскажу здесь об истинных подробностях того вечера, читателю будет нетрудно заметить, как под воздействием восхитительной фантазии Е.П.Б. случай этот, вполне заурядный сам по себе, преобразился в нечто незабываемо красочное и внушающее священный трепет.

Был ранний вечер. Мы сидели в своём бунгало, беседуя о чём-то, как вдруг моё внимание привлёк звук монотонного барабанного боя. Барабан всё бил и бил, его однозвучный бой всё никак не сменялся музыкой, и глухой его рокот, раздающийся в одном и том же ритме, тоскливо разносился в воздухе. Мы послали слугу разузнать, в чём дело, и, вскоре вернувшись, он сообщил нам о том, что это бьют в барабан в соседнем доме, так как в некую «премудрую женщину» сегодня должна вселиться богиня, чтобы дать ответы на вопросы личного характера.

Желание «поучаствовать» в таком необычном представлении было для нас так соблазнительно, что мы не устояли. Я взял Е.П.Б. под руку, и мы отправились туда, намереваясь на месте установить все подробности.

Войдя в дом, мы оказались в небольшой комнате площадью 15–20 квадратных метров. Стены её были обмазаны глиной. Человек 30–40 индусов, принадлежавших к низшим кастам, выстроились вдоль стен. У некоторых к боку были приторочены светильники с кокосовым маслом. В середине же помещения на корточках сидела какая-то женщина. Вид у неё был полубезумный: волосы распущены, она раскачивалась из стороны в сторону, мотая при этом головой, так что пряди её длинных чёрных, как смоль, волос кружили вокруг неё, как ремни кнута.

Спустя некоторое время через дверь в стене в комнату вошёл юноша. В руках он нёс широкое плоское блюдо, на котором находились несколько комков дымящейся камфары, пара щепоток какого-то красного порошка и несколько глянцевитых зелёных листьев. Он опустил блюдо перед сивиллой, а та, подставив лицо под струи дыма, поднимавшиеся от горящей камфары, стала вдыхать дым в себя, мурлыча от удовольствия.

Вдруг она вскочила на ноги, вцепилась в бронзовое блюдо обеими руками и начала размахивать им вправо и влево. Затем она снова замотала головой и лёгкими шажками, двигаясь в такт с боем барабана, принялась обегать всю комнату, поочерёдно впиваясь взглядом в лица всех замерших от ужаса зрителей-индусов. Описав таким образом несколько кругов по комнате, она неожиданно бросилась к одной из стоявших в толпе женщин, резко выдвинула в её сторону блюдо и что-то стала говорить ей на языке маратхи, которого мы, разумеется, не знали, но понимали, что это ответ на какой-то беспокоящий её личный вопрос.

Что бы то ни было, но эффект был поразительный: женщина в страхе отпрянула назад, затем простёрла к пляшущей пророчице руки и пришла в сильное волнение. Та же сцена повторялась вновь и вновь, уже с участием других зрителей, после чего духовидица одним прыжком оказалась снова посреди комнаты. Она завертелась волчком сначала в одну сторону, потом в другую, а затем нараспев начала читать, по-видимому, какую-то мантру, после чего опрометью бросилась вон из комнаты через запасную дверь в стене.

Несколько минут спустя она вернулась назад, и было видно, как с волос её стекает вода. Она снова бросилась наземь и замотала, как прежде, головой; затем ей снова вручили блюдо с горящей камфарой, и она повторила всё своё представление, бросаясь, как и до этого, в сторону того или иного зрителя и сообщая ему то, о чём он хотел узнать. Но голос её звучал уже несколько по-иному и движения были не такими судорожными, как в прошлый раз. Причина этого, объяснили нам, заключалась в том, что она перешла во власть уже другой богини, после того как омыла волосы в чане с водой, стоявшем за дверью. Но к этому времени прелесть новизны для нас померкла, и мы вернулись домой.

Вот что случилось тем вечером, и ничего более. Всё было очень и очень просто. Но если читатель обратится к страницам «Писем из пещер и дебрей Индостана» (глава 18), он легко увидит, во что превратилась вся эта незамысловатая история. Из развалюхи, расположенной в самой многолюдной части Бомбея, где собралась толпа кули, действие переносится в джунгли – верхом на слонах и при свете факелов мы забираемся в самую гущу леса. «Мы находились теперь на высоте около 2000 футов над подошвой Виндийской цепи», – рассказывает она. Мёртвое безмолвие джунглей нарушает лишь мерная поступь слонов, слышны какие-то странные голоса и шёпот. Затем мы спускаемся со слонов и продираемся сквозь густые заросли кактусов. Потом мы образуем отряд, состоящий из тридцати человек вместе с факельщиками, а полковник (то есть я собственной персоной) приказывает зарядить все ружья и револьверы[8]. И вот после того, как «кактусы собрали с нас посильную дань по дороге», оставив нас буквально в лохмотьях, после того, как мы перешли ещё через один холм и оказались в следующей низине, мы наконец достигли «логовища» Кангарин[9] – «пифии Индостана», «святой женщины» и «пророчицы». Пещера Трофония[10], в которой она жила, находилась в развалинах древнего индусского храма, когда-то воздвигнутого из «красного гранита», а само обиталище её располагалось глубоко под землёй, где она, по людским поверьям, и жила уже триста лет. Площадка перед храмом была освещена громадным костром, и «вокруг него копошились, словно чёрные гномы, голые дикари», они прыгали в какой-то дьявольской пляске «под аккомпанемент нескольких туземных бубнов и барабана». Но вот какой-то белый, как лунь, старик вскочил на ноги и закрутился вокруг себя волчком, распустив руки крыльями и скрежеща длинными, как у волка, зубами. Он продолжал своё кружение до тех пор, пока не упал наземь без чувств.

На площадке перед нами стоял осыпанный цветами гигантский череп «Сиватерия», имевший целых четыре рога. Но вот появляется и сама ведьма – как и откуда она возникла, невозможно объяснить. Судя по первому впечатлению, она оказалась подлинной «красавицей»:

«Трёхаршинного роста, обтянутый коричневым сафьяном скелет, на костлявых плечах которого посажена крошечная мёртвая головка восьмилетнего ребёнка! Глаза, глубоко впавшие и вместе с тем такие огромные, до такой степени пронизывающие вас насквозь своим дьявольским жгучим пламенем, что вы чувствуете под этим взглядом, как ваш мозг перестаёт работать, мысли начинают путаться, а кровь холодеет в жилах».

Иными словами, жуткий тип обитателя астрального мира! Вот какое-то время она стоит неподвижно, держа в одной руке небольшое медное блюдце, «на котором пылал большой кусок горящей камфары, а в другой – горсть риса». Она похожа на высеченного из камня идола.

«Вокруг её морщинистой, как гриб, тонкой, как косточка, шеи лежал тройной ряд не то медных, не то золотых медальонов, а голову окружала такая же змея. На жалком подобии тела кусок шафранного цвета кисеи».

А далее следует описание вселения некой богини в тело этой ужасной ведьмы. Она делает судорожные движения, затем пускается в головокружительную пляску. «Сухой лист, погоняемый вихрем, несётся не быстрее», – отмечает Е.П.Б. Порой она «устремляет неподвижный, мертвенный взор свой» на вас. Она вся поглощена своей судорожной, бешеной, дьявольской пляской и меняется по мере того, как переходит во власть от одной к какой-то следующей богине – это повторяется ровно семь раз. С её губ срываются какие-то восклицания и заклинания. Затем она вдруг начинает биться головой о гранитные ступени храма.

Так описание этого действа и продолжается на протяжении двадцати страниц, и вся эта колоритная сцена описана такими яркими словами, какие только можно найти в нашем языке: так описать всю эту картину мог лишь истинный гений. Таким же точно образом она поступала и в отношении других событий, описанных в её книге, – то или иное мелкое происшествие вдруг открывало простор её богатой фантазии, и тогда какая-нибудь слабая фара железнодорожного локомотива вдруг превращалась у неё в параболический рефлектор, заливавший своим ослепительным светом всё вокруг, подобно движущемуся на колёсах солнцу.

Если у нас вначале и были какие-то надежды на то, что мы сможем вкусить радости уединённой жизни, то вскоре от них не осталось и следа. Нам приходилось не только принимать у себя бесконечный поток посетителей – а к нам обращались и по вопросам достаточно серьёзным и вполне заслуживавшим нашего внимания, – но мы начали также втягиваться и в быстро расширяющийся круг обширной переписки по теософским проблемам, главным образом с индусами.

Те цели, которые мы ставили перед собой, столь грубо искажались англо-индийской прессой, а также той частью национальной прессы, которая, изменив идеалам Индии, кормится у корыта извращённо понимаемого ею «прогресса», что мы принуждены были даже пригрозить редактору газеты «Джнянодая» (органа пресвитерианской миссии на маратхи) судебным иском за грубую клевету. Нам были тут же принесены всевозможные извинения. Однако следует сказать: далеко не все миссионеры оказались такими уж закоренелыми клеветниками; вот как об одной из наших лекций отозвалась, например, миссионерская газета «Бомбей Гардиан»:

«Те, кто ожидал, что лекция будет целиком состоять из тирад, направленных против христианства, ошибались. Отчёт, который мы помещаем, весьма краток, но, как отмечают присутствовавшие слушатели, лекция содержала лишь критику собственно индуизма, а вовсе не христианства».

Со своей стороны, мы также вынуждены были выступить с официальным заявлением. Таким образом, 23 марта я прочитал свою первую лекцию в Индии…

Глава 4

«Чудеса, чудеса»

Начиная с 29 марта (1879 года) последовал ряд странных происшествий, в которых важным, а порою и главным очевидцем выступал Мулджи Тэкерси – наряду, конечно же, с Е.П.Б.

В тот самый день она попросила Мулджи достать для неё коляску, и, когда та подъехала к дому, Е.П.Б. села в неё вместе с ним. Не обмолвившись ни единым словом относительно того, куда они направляются, она лишь просила передавать извозчику её указания о том, где следует повернуть направо, где налево, а где ехать прямо. О том, что случилось во время этой поездки, Мулджи рассказал нам лишь вечером, после возвращения домой.

Долгое время они плутали по разным улицам и закоулкам, пока не оказались в предместье Бомбея, в хвойной роще, расположенной в восьми-десяти милях от города. Название её не отмечено у меня в дневнике, но, думаю, это было в Пареле, хотя, впрочем, я могу ошибаться. Во всяком случае, Мулджи хорошо знал эту местность, потому что незадолго до того произвёл кремацию тела своей покойной матери неподалёку от того самого места. Дороги и просёлки то и дело раздваивались, разбегаясь в разные стороны леса, но Е.П.Б. ни разу не сбилась со своего курса, указывая вознице на нужный поворот, и вскоре они уже ехали по берегу моря.

Наконец, к немалому удивлению Мулджи, они въехали через распахнувшиеся перед ними ворота в какую-то частную усадьбу. В передней части двора был разбит роскошный сад с цветущими розами, а в глубине располагалось прекрасное бунгало с просторными, по-восточному, верандами. Е.П.Б. сошла с повозки, наказав Мулджи дожидаться её возвращения и ни под каким видом не приближаться к дому. Так он и остался ждать её снаружи, пребывая в полном недоумении, ведь он, коренной бомбеец, раньше и слыхом не слыхивал об этом поместье. Он подозвал к себе одного из садовников, окапывавших цветник, но тот – что совершенно необычно для индуса – ничего не ответил Мулджи на его расспросы о том, как зовут хозяина, сколько времени он здесь живёт и когда было построено это бунгало.

А Е.П.Б. направилась прямиком в дом и была радушно встречена у дверей высоким индусом весьма необычной наружности, державшимся с необыкновенным достоинством и одетым во всё белое, а затем вошла внутрь. Спустя какое-то время они показались снова. Таинственный незнакомец попрощался с ней и протянул ей огромный букет роз, который приготовил для неё один из садовников. Затем она села в коляску, где её дожидался Мулджи, и велела извозчику ехать домой.

Мулджи удалось вытянуть из Е.П.Б. только то, что незнакомец – оккультист, с которым она поддерживает деловые отношения, и в тот день они обсуждали некоторые вопросы практического свойства. А розы, как сказала она, были посланы им через неё для меня самого. Самым необычайным для нас во всей этой истории было то, что, насколько мы могли судить, Е.П.Б. ничего не могла знать ни об этом предместье, ни о дороге туда. Во всяком случае, со времени нашего прибытия в Бомбей она никогда не выходила в город одна, и, тем не менее, в этой истории она проявила превосходное знание и самого города, и его предместий. Что же касается существования самого бунгало, то об этом мы ровно ничего не знали, а потому полагались лишь на утверждения Мулджи. Он же был настолько поражён увиденным, что рассказал о случившемся своим друзьям, жившим в городе, и один из них, утверждавший, что знает это предместье как свои пять пальцев, даже заключил с ним пари на 100 рупий, доказывая, что такого бунгало на берегу моря просто не может существовать и Мулджи не сумеет проводить к этому месту ни одного человека в мире.

Услышав об этом, Е.П.Б. предложила Мулджи пари на то, что он проиграет это своё предыдущее пари, заключённое с его другом. В ответ на это он заявил, что сможет легко повторить каждый фут прежнего маршрута, и заключил-таки с ней это пари. Я немедленно вызвал экипаж, мы втроём сели в него, и я через ещё одного индуса, служившего нам переводчиком, велел вознице строго следовать всем указаниям мистера Мулджи. Мы отправились в путь. Довольно долго ехали мы по извилистым улицам Бомбея и наконец выбрались к лесу, в тенистой чаще которого, по нашим предположениям, и должно было находиться то таинственное бунгало.

Под колёсами нашего экипажа похрустывал почти чистейший морской песок, усеянный коричневыми остатками сосновой хвои, а возможно, то были иголки казуарины. Главная наша дорога далее разветвлялась на множество просёлков, разбегавшихся от нас в самых разных направлениях, и я попросил Мулджи быть особенно внимательным, чтобы не заблудиться. Он, однако, держался весьма уверенно, несмотря на все издёвки, которыми осыпала его Е.П.Б. Её смешил озадаченный вид Мулджи, и она пророчила ему верный проигрыш 100 рупий. Мы продолжали так ехать ещё около часа, сворачивая то в одну, то в другую сторону. Время от времени мы останавливались, чтобы Мулджи мог выйти из экипажа и осмотреть местность.

Наконец – буквально через минуту после того, как он уверенно заявил нам, что мы едем в верном направлении и скоро увидим приморское бунгало, – по расположенной где-то неподалёку железнодорожной насыпи прогромыхал поезд, показав, что бедный Мулджи завёл нас в прямо противоположную сторону! Мы готовы были предоставить ему сколько угодно времени на то, чтобы он продолжил поиски верной дороги, но, вконец сбитый с толку, он признал, что проиграл пари, и мы тронулись в обратный путь.

По дороге Е.П.Б. объяснила нам, что Мулджи, конечно, отыскал бы это таинственное бунгало, если бы глаза его не были запечатаны некими чарами. Более того, это бунгало, как и любое другое место, где могут жить Адепты, всегда наглухо закрыто от вторжения чужаков с помощью некой зоны иллюзии, образуемой вокруг него, и зона эта охраняется и поддерживается в действии с помощью специальных слуг-элементалов. Это конкретное бунгало находится в постоянном управлении надёжного помощника и время от времени используется как место отдыха и встреч нескольких гуру с их чела во время странствий. Все потаённые древние библиотеки и несметные богатства должны храниться в глубокой тайне до тех самых пор, пока Карма не потребует заново открыть их людям, а поэтому они защищены от профанов-непосвящённых с помощью иллюзорных пейзажей, состоящих из неприступных утёсов, бескрайних равнин, головокружительных пропастей или иных препятствий, заставляющих непрошеного гостя повернуть в сторону. Однако майя расступится перед гостем желанным, когда исполнятся сроки для того, чтобы он оказался в нужном месте.

История эта весьма точно совпадает с народными преданиями, а любой, кто хотя бы однажды сталкивался со случаем гипнотической ингибиции, – а сотни подобных случаев уже надёжно зафиксированы на бумаге, в наших сегодняшних больницах и клиниках, – должен легко согласиться с тем разумным зерном, которое, несомненно, содержится в рассказах о подобных чарах майи: дьявол уже давно не считается (везде, кроме Ватикана) единственным гипнотизёром человечества, а такие учёные, как Шарко, Льебо, де Роша и другие, научно доказали нам обоснованность древних сказаний о колдовстве и магии. В любом случае я привожу эту историю в том виде, в каком она была мне рассказана, без каких-либо комментариев с моей стороны, как я всегда поступаю в тех случаях, когда не бываю прямым очевидцем случившегося, и предоставляю читателям самим решать, верить или не верить рассказанному. Мне это совершенно безразлично. Но если бы меня спросили, что я сам думаю по этому поводу, то я бы ответил так: на мой взгляд, история о бунгало звучит весьма правдоподобно, поскольку в одной из прошлых глав я уже упоминал о том, что в нашем гиргаумском доме нас посещали в физическом теле несколько Адептов, и даже как-то раз, когда тихой лунной ночью Дамодар и я вместе с Е.П.Б. отправились к какому-то заброшенному домику, мы могли собственными глазами видеть одного из Адептов, который вышел к нам навстречу и поздоровался, находясь от нас на расстоянии вытянутой руки. Но здесь не место этим подробностям, поскольку о них я расскажу несколько позже, а пока я возвращаюсь к рассказу о том, что произошло ранее.

Если следовать хронологической последовательности событий, то теперь мы подходим к моменту нашего знаменательного путешествия по Индии, которое было подробно, на шестидесяти страницах, запечатлено в прославленной книге «Из пещер и дебрей Индостана». До сравнительно недавнего времени оно оставалось в моей памяти как одна из самых ярких страниц жизни, напоминающих мне о совершенно реальных и притом самых волнующих эпизодах моих отношений с Е.П.Б. Поскольку главным моим правилом является полная объективность, то я и буду рассказывать обо всём случившемся с комментариями, которые могу извлечь из своей памяти много лет спустя после описываемых событий.

Е.П.Б., Мулджи и я выехали из Бомбея поездом 4 апреля 1879 года, намереваясь посетить пещеры Карли, а наш слуга Бабула сопровождал нас – вот и весь наш отряд. Не было с нами ни «брамина из Пуны», ни «мудельяра-помещика из Мадраса», ни «сингалезца из Кералы», ни «земиндара-землевладельца из Бенгалии», ни «громадного роста раджпута» – во всяком случае, я таковых не видел. На вокзале в Нареле мы сошли с поезда и, взобравшись на гору в специально нанятых паланкинах, оказались в Матеране, главном месте отдыха под Бомбеем. Как мне было сказано, в Карли нас пригласил некий Адепт, с которым у меня сложились тесные отношения ещё во время работы над «Изидой». Всеми необходимыми удобствами в дороге нас также обеспечивал он. Поэтому я ничуть не удивился тому, что на вокзале в Нареле нас встретил не обычный домашний лакей, а индус, явно принадлежавший к более высокому классу слуг. Двинувшись нам навстречу, он поприветствовал нас и вручил послание, написанное на языке маратхи. Из перевода Мулджи явствовало, что хозяин слуги шлёт нам свои приветствия и просит нас великодушно выбрать, какое средство передвижения нам больше по душе для подъёма на гору: паланкины или пони, – поскольку для нас подготовлены и те, и другие.

Е.П.Б. и я выбрали паланкины, а Мулджи и Бабула – пони. И вот мы отправились в путь. Сияла яркая луна, и было светло, почти как днём. За каждым паланкином было закреплено по двенадцать носильщиков – это всё были рослые, крепкие, мускулистые ребята с тёмно-коричневым оттенком кожи, которые принадлежали к клану тхакуров[11]. Они трусили по дороге, стараясь ступать не в ногу (чтобы не сотрясать того, кто сидел внутри «палки»), а для поддержания ритма напевали на ходу своими звонкими голосами какую-то размеренную мелодию, которая поначалу показалась чрезвычайно приятной на слух, но спустя некоторое время стала надоедать своей монотонностью.

Мне ещё никогда не случалось участвовать в путешествии, исполненном такой поэзии, как в ту тропическую ночь: пока не взошла луна, всё небо горело ярко блиставшими звёздами, мириады насекомых своим стрекотанием спешили напомнить друг другу о своём существовании, громко кричали ночные птицы, зазывая к себе дружка или подружку, в воздухе бесшумно проносились огромные летучие мыши, выделывая немыслимые пируэты в поисках пищи, потрескивали широкие листья пальм, шуршали стебли трав в джунглях, повсюду разносился запах земли, то и дело смешивавшийся с острым ароматом распускавшихся ночных цветов, который доносился до нас с тёплым воздушным потоком, окутывавшим нас по мере нашего продвижения вперёд, и ко всему этому следует добавить монотонное пение наших носильщиков, живо продвигавшихся вперёд по дороге. Что же до «стрекочущих, как сороки, обезьян», «громоподобного рычания тигра» и «португальской гостиницы, свитой, как орлиное гнездо, из бамбука», то чем меньше мы будем о них говорить, тем будет лучше для наших воспоминаний о реальных событиях того путешествия.

В конце концов мы добрались до гостиницы под названием «Александра Отель», поужинали в 11 часов, спокойно легли спать, встали рано утром следующего дня и полюбовались изумительным видом, открывавшимся нам с веранды.

Когда я проснулся, Мулджи в комнате не было, но час спустя он вернулся и рассказал о том, что ещё до рассвета его разбудил тот самый человек, который встретил нас в Нареле, и показал полностью обставленное бунгало, которое, по его словам, находилось целиком в нашем распоряжении, совершенно бесплатно и столько времени, сколько мы захотим в нём проживать. Однако уже к завтраку Е.П.Б. была по горло сыта «аурой англо-индийской цивилизации» и наотрез отказалась оставаться там ещё хотя бы день. Поэтому, несмотря ни на какие предостережения хозяина, отговаривавшего нас от путешествия под немилосердно пекущим солнцем, мы отправились в обратный путь и добрались в Нарель при температуре, какая бывает, наверное, только в пароходной топке.

По счастью, никто из нас не пострадал от солнечного удара. Мы спокойно сели в поезд и доехали до изумительного местечка в горах под названием Хандалла. Всё тот же вездесущий и заботливый наш помощник встретил нас и здесь: он приготовил просторный экипаж, запряжённый волами, на котором довёз нас до правительственного дома отдыха (дак-бунгало), где мы и провели весь следующий день и ночь.

Под вечер, после нашего прибытия в дом отдыха, Мулджи решил прогуляться вниз на вокзал, чтобы поболтать с начальником станции, своим старым приятелем, и здесь, как оказалось, его поджидал сюрприз. После того как к перрону подошёл очередной поезд из Бомбея, Мулджи услышал, как кто-то громко окликнул его по имени. Всматриваясь в вагон за вагоном, он увидел какого-то индуса, который, высунувшись из окна, знаками подзывал его к себе. Незнакомец оказался тем самым лицом, которому Е.П.Б. нанесла тот необыкновенный визит под Бомбеем! Он вручил Мулджи букет свежих роз – они были точь-в-точь такими, какие он заметил в том таинственном саду в окружении молчаливых садовников, – более прекрасных он в жизни не видел.

– Это, – произнёс незнакомец, когда поезд уже тронулся с места, – для полковника Олкотта. Пожалуйста, передайте ему этот букет.

Мулджи принёс мне цветы и рассказал обо всём, что с ним приключилось. Час спустя я сообщил Е.П.Б. о том, что хотел бы поблагодарить этого Адепта за столь любезную заботу о нашей группе и написать ему об этом записку, если та сможет обеспечить её доставку. Е.П.Б. согласилась, и тогда я написал коротенькую записку и вручил её ей. Она отдала её Мулджи и попросила спуститься на железнодорожную станцию и отправить её по почте.

– Но, – возразил Мулджи, – кому я должен отправить эту записку и куда? Ведь на конверте не указано ни имени, ни адреса.

– Неважно, просто возьмите её, а потом сами поймёте, кому следует её отдать.

Он послушно отправился вниз по дороге, но уже минут через десять примчался назад. От торопливого бега он тяжело дышал и всем своим видом выражал состояние крайнего изумления.

– Оно исчезло! – проговорил он, задыхаясь.

– Что исчезло? – удивился я.

– Письмо исчезло. У меня его забрали…

– Кто забрал?

– Не знаю, полковник. Может быть, пишач[12]… Так это или не так, но только мне показалось, что он появился прямо из-под земли. Я медленно шёл по дороге, спокойно глядел по сторонам и раздумывал о том, как мне наилучшим образом выполнить наказ Е.П.Б. В том месте не было ни деревьев, ни кустов, за которыми можно было бы укрыться, одна только белая пыльная дорога. Но вдруг как будто из-под земли в нескольких ярдах впереди меня вырос человек, который двигался мне навстречу. Это был человек из бунгало с розовым садом, тот, кто вручил мне цветы для вас на вокзале в Хандалле и кто на моих глазах уезжал в поезде в Пуну!

– Что за ерунда, Мулджи, – сказал я, – вам, должно быть, всё это померещилось.

– Нет, в ту минуту я бодрствовал так, как никогда раньше. И этот человек сказал мне: «У тебя письмо для меня – ты держишь его в руке, не так ли?» От удивления я не мог проронить ни слова, но всё-таки я проговорил: «Не знаю, махарадж, на нём нет адреса». «Дай мне его, оно написано для меня». Он взял его из моих рук и сказал: «А теперь возвращайся назад». Я повернулся к нему спиной и хотел отправиться в обратный путь, как в то же мгновенье оглянулся: мне хотелось лишь убедиться, стоит ли он всё ещё на прежнем месте. Но нет, он уже растаял без следа, и дорога была совершенно безлюдна. От страха я бросился бежать со всех ног, но не успел я пробежать и пятидесяти ярдов, как услышал в ушах его голос, говоривший мне: «Не глупи, успокойся, всё хорошо». От этих слов я испугался ещё больше, ведь поблизости не было ни души. И я снова бросился бежать без оглядки, пока не прибежал сюда.

Таков был рассказ Мулджи, который я воспроизвожу здесь в том самом виде, в каком он поведал его мне. Если и можно вообще судить о чём-либо по внешнему виду человека, то было очевидно, что он говорил мне чистую правду: его страх и возбуждение были слишком искренни, чтобы можно было заподозрить в нём притворство, тем более что актёром он был никудышным. В любом случае моя просьба, с которой я обращался в том письме к Адепту, не осталась без ответа. Ответ пришёл ко мне чуть позже, когда мы находились в бхаратпурском дак-бунгало, а это было уже в Раджпутане, то есть более чем в тысяче миль от того места, где приключилась вся эта история с участием Мулджи. А это всё-таки о чём-то говорит…

Стояла лунная ночь – подобной мы ещё никогда не видели в своих холодных западных землях. Какой прекрасной нам в ту минуту казалась жизнь в этом телесном мире, когда тебя обдувает вот такой нежный, ласковый ветерок, а воздух чист и напоён ароматом цветов. В тот вечер мы, нежась в наступившей прохладе, засиделись втроём на лужайке допоздна и составляли план посещения пещер Карли, куда собирались отправиться на другой день.

Под конец вечера Е.П.Б. впала на несколько минут в состояние какого-то забытья, а придя в себя, сообщила мне, что в пять часов пополудни следующего дня нас в пещерах ожидает визит одного или нескольких саньясинов. Прежде чем лечь спать, я записал это предупреждение в дневнике, и вот что произошло затем.

В четыре часа утра в комнату, в которой спали Мулджи и я, бесшумно вошёл Бабурао – тот самый человек, в котором мы предполагали тайного слугу Адепта. От его прикосновения я проснулся, и он сунул мне в руку круглую лакированную шкатулочку, внутри которой находился пан супари, то есть лист бетеля вместе с другими специями, которые обычно дарят гостям. Затем он шепнул мне на ухо имя Адепта, под покровительством которого, по нашим предположениям, мы находились в течение всего этого путешествия. А в школе мистицизма, с которой мы были связаны, подобный подарок служил знаком того, что в школу принят новый ученик.

Мы встали, умылись, выпили кофе и в пять часов отправились на повозке, запряжённой волами (шиграме), в Карли, куда мы и прибыли в 10 часов утра. К этому времени солнце уже ярко сияло в небе, и начинал ощущаться зной. По тропинке, ведущей от подножия горы к пещерам, мы совершили тяжёлый подъём. Е.П.Б. настолько выбилась из сил, что в конце концов несколько кули принесли откуда-то сиденье и всю вторую половину пути пронесли её в нём на руках. Я не стану здесь подробно описывать грандиозный, величественный горный храм и прилегающие к нему небольшие пещеры – обо всём этом можно прочитать в любом путеводителе. Мой рассказ будет только о том, что приключилось с каждым из членов нашей небольшой группы путешественников.

Как оказалось, в соседней деревне был в самом разгаре праздник, посвящённый Раме, на который съехалось много народа. Я с большим интересом наблюдал за ходом торжеств, и всё в них было для меня внове. Затем, вконец изнурённые тяжёлым восхождением, мы направились внутрь большой пещеры и, расстелив одеяла на каменистом полу, повалились на них без сил.

Некоторое время спустя мы позавтракали, хотя при этом нас не покидало некоторое чувство неловкости от того, что мы удовлетворяем свои низменные потребности, набивая едой желудки прямо в святом храме, где за много столетий до нашей эры тысячи аскетов-отшельников отправляли свои древние культы и, распевая священные стихи и гимны, своей объединённой волей помогали друг другу обрести власть над собственным животным «я» и развить в себе духовные силы и способности. Беседа наша, разумеется, не могла не касаться самых благородных тем, связанных с зарождением, становлением и упадком тайной науки Брахма Видья[13] в Индии, и мы высказывали надежды на её будущее возрождение.

Так, за беседой об этих достойных предметах мы не заметили, как пролетело время, и когда я взглянул на часы, то обнаружил, что до назначенных пяти часов пополудни оставалось всего шесть минут. Тогда мы с Мулджи оставили Е.П.Б. в пещере и направились к домику, стоявшему у самого входа в пещеры, в котором размещалась служба хранителей пещер, и там принялись ждать. Вначале поблизости от нас мы не замечали никаких аскетов, но вот прошло десять минут, и в глаза нам бросился человек, который брёл по дороге и гнал перед собой корову – из горба на спине у неё росла короткая пятая нога, и это уродство делало её совершенно безобразным на вид существом. Рядом с ним шагал его помощник. Лицо аскета имело правильные черты и выглядело весьма привлекательным. У него были чёрные волосы, спускавшиеся ему на плечи, и густая борода – она раздваивалась, по-раджпутски, у подбородка, а концы её были заведены за уши, где и соединялись с ниспадавшими на плечи волосами. Облачён он был в одеяние шафранового цвета (бхагва), которое положено было носить всем членам его ордена. На его широкий умный лоб был нанесён серый пепел (вибхути) – значит, он был поклонником Шивы. Мы вглядывались в него, пытаясь понять, тот это человек, которого мы ждём, или нет. Не обнаружив в нём никаких внешних отличительных признаков, мы в конце концов подошли и завязали с ним разговор. По его словам, он вообще-то должен был в это время направляться в сторону Хардвара, но вчера, когда он шагал по дороге к знаменитой святыне, он получил наказ от своего гуру явиться в это место к пяти часам пополудни, чтобы встретиться с определёнными людьми. Ничего другого ему велено не было. Если мы ожидаем его, значит, мы и есть те самые люди, которых имел в виду его гуру, но на эту минуту ему совершенно нечего передать нам от него. Нет, его гуру не явился к нему в физическом теле, – и это мы вытянули из него путём многочисленных расспросов и по прошествии минутного молчания, в которое он погрузился, как будто вслушиваясь в слова какого-то невидимого своего собеседника, – а он слышал его голос, который как будто говорил это ему в самое ухо. Так он всегда получал приказы от гуру во время своих странствий. Поняв, что больше нам от него ничего не добиться, мы оставили его на время в покое и вернулись к Е.П.Б.

Поскольку о нашем решении провести здесь всю ночь было хорошо известно Бабурао, то он вместе с Мулджи отправился на поиски подходящего места для ночлега, и по их возвращении мы со всей своей поклажей переместились в небольшую пещеру, выбитую прямо в скале чуть правее большого пещерного храма. Древние скульпторы соорудили у входа маленький портик, подпираемый двумя колоннами, а внутри пещеры устроили десять отсеков, попасть в которые можно было из общего центрального зала.

Левее портика располагался каменный бассейн, в который стекала восхитительно прохладная и чистая родниковая вода. Как рассказала нам Е.П.Б., один из отсеков этих малых пещер имеет потайную дверь, сообщающуюся с другими подземными пещерами этой горы. Там и по сей день действует некая школа адептов, но только обычный человек даже не подозревает о её существовании. А если бы мне посчастливилось обнаружить нужный участок в скале пещеры и сдвинуть его в верном направлении, то я беспрепятственно смог бы войти внутрь – как тут мне было отказаться от столь заманчивого предложения попытать свои силы в этих обстоятельствах! Я и в самом деле попытался отыскать такое место, и в одной из пещер уже готов был сдвинуть какой-то участок в скале, как вдруг услышал голос Е.П.Б., которая торопливо позвала меня к себе. Позднее в письме, направленном мне из Бхаратпура от имени одного из адептов, было сказано о том, что я и в самом деле случайно наткнулся на нужное место и преждевременно проник бы в убежище Адепта, если бы мне вовремя не помешали. Но поскольку я сегодня не могу привести никаких доказательств в подтверждение своего рассказа, то не буду на этом задерживаться и продолжу описание того, что случилось в тот вечер.

Итак, Мулджи и Бабула вместе с Бабурао отправились на сельский базар, чтобы закупить кое-какую провизию, а мы с Е.П.Б. остались одни. Мы сидели в портике, курили и вели мирную беседу, как вдруг она попросила меня оставаться там, где я сидел, и не оборачиваться, пока она мне этого не позволит. Между тем она проследовала вглубь пещеры – как мне показалось, чтобы вздремнуть в одном из её отсеков, устроившись на скальной глыбе, которая некогда служила кроватью древним монахам. Я же продолжал сидеть на своём месте и курил трубку, глядя на открывавшийся передо мной широкий пейзаж. И тут вдруг из глубины пещеры до меня донёсся странный звук, как будто кто-то громко хлопнул тяжёлой дверью, а вслед за тем раздался взрыв саркастического хохота.

Естественно, я оглянулся, но Е.П.Б. исчезла без следа. Её не было видно ни в одном из пещерных отсеков. Я тщательно обыскал всё, но даже после такого подробнейшего обследования каждого дюйма скалистых стен мне не удалось отыскать в них ни единой трещины и чего-либо, похожего на дверь, – ничего, что можно было бы обнаружить на глаз или на ощупь. Всюду был один только камень. Но я так давно знал Е.П.Б. и так хорошо был знаком с её склонностью к самым разным эксцентричным выходкам, что вскоре перестал переживать о таинственном происшествии, вернулся в портик, закурил трубку и принялся спокойно ждать дальнейших событий.

С момента её исчезновения прошло полчаса, когда я вдруг услышал позади себя чьи-то шаги. Меня окликнули по имени, и я узнал её голос – Е.П.Б. стояла передо мной собственной персоной и говорила со мной в своей обычной манере, как будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. В ответ на мой вопрос о том, где она находилась всё это время, Е.П.Б. лишь заметила, что ей потребовалось обсудить «кое-какие вопросы» с *** (она назвала имя одного из Адептов) и она отправилась в его тайную обитель, чтобы проведать его. Как ни странно, но в руке у неё я увидел старинный ржавый нож весьма причудливой формы, который, по её словам, она подобрала в одном из подземных ходов и случайно принесла с собой. Она отказалась отдать нож мне и вместо этого, размахнувшись, швырнула его изо всех сил, и я увидел, как он упал в гущу зарослей у подножия холма.

Я не хочу никак комментировать вышеописанное происшествие и предоставляю читателю самому решить, как ко всему этому относиться. Однако, предвосхищая замечания, которые, несомненно, будут высказаны со стороны людей определённого склада ума, хочу заметить, что, за исключением ножа, всё случившееся можно легко объяснить, исходя из теории гипнотического внушения. Звук захлопывающейся каменной двери и раскатистый хохот, «исчезновение» Е.П.Б. и последующее её внезапное «появление» – всё это можно объяснить гипнотическими чарами майи, наведёнными ею на меня. Она легко могла пройти мимо меня через портик, выйти наружу и вернуться назад прямо у меня на глазах, тогда как я мог этого совершенно не заметить. Таково одно из возможных объяснений, но, конечно, оно ничуть не убедит того, кто в пору своего ученичества мог иметь дело с подлинным адептом восточной магии.

Вскоре вернулись и наши спутники, мы поужинали, сидя прямо в портике пещеры, а затем, полюбовавшись прекрасной панорамой при ярком свете луны и покурив в последний раз перед сном, каждый из нас завернулся в своё одеяло, и так, лёжа на каменном полу пещеры, мы мирно проспали до следующего утра. Бабурао остался в портике следить за костром, который мы решили не тушить всю ночь, чтобы отпугивать диких зверей. Но, за исключением одного несчастного маленького шакала, бродившего в ночи, никто не потревожил наш покой. История о моём падении в пропасть и спасении с помощью саньясина с пятиногой коровой, поведанная Е.П.Б. в книге «Из пещер и дебрей Индостана», – сплошной вымысел, так же как и «продолжительный, глухой, словно раскаты далёкого грома, рёв тигров, поднимавшийся из долины», ночное нападение огромного тигра на наш лагерь, адепт, который одной лишь силой воли сбросил его в пропасть, и рыдания «миссис Х.» – всё это не имеет ничего общего с действительностью. Вся эта мишура была включена Е.П.Б. в её очаровательную книгу о сказочных приключениях в Индии единственно ради того, чтобы заинтересовать российского читателя, на родном языке которого книга и была изначально написана. Также вымышлен и эпизод, связанный с представлением, устроенным для нас заклинателем змей в пещерах Карли, так как описанный случай произошёл у нас в доме на улице Гиргаум, но о том, что же произошло тогда в действительности, я расскажу несколько позже, когда дойдёт до этого очередь.

Мы с Мулджи явились пред очи Е.П.Б. на следующее утро, а затем, умывшись в роднике, он отправился вниз, в деревню. Я же остался на тропинке, любуясь утренним видом раскинувшихся внизу долин. Некоторое время спустя я, к своей радости, заметил вчерашнего саньясина, владельца коровы, который шёл мне навстречу с явным желанием о чём-то поговорить. Я несколько растерялся, поскольку ни я, ни Е.П.Б. не знали ни слова на местном наречии. Но все мои сомнения рассеялись, когда он подошёл ко мне вплотную, взял меня за руку, как это принято среди братьев Теософского общества, и затем произнёс мне на ухо имя Адепта! Поприветствовав меня самым изысканным образом, он сделал поклон и затем отправился своим путём. Больше мы его не видели.

Весь тот день мы провели за осмотром пещер, а в 4.30 пополудни возвратились в своё бунгало в Хандалле. Однако, когда мы были ещё в Большой пещере, Е.П.Б. передала мне полученный ею телепатически наказ от Адепта двигаться в Раджпутану, в Пенджаб.

После ужина мы вновь устроились на залитой лунным светом лужайке подле бунгало, на этот раз в обществе двух других путешественников, англо-индийцев, но они рано ушли спать, оставив нас втроём. Два моих спутника прогуливались по лужайке, о чём-то беседуя, и затем скрылись у меня из виду за домом. Но вдруг я увидел, что Мулджи бегом направляется ко мне, и, судя по всему, пребывал он в состоянии крайнего смятения. Подбежав, он сообщил мне о том, что Е.П.Б. исчезла прямо у него на глазах в ту самую минуту, когда он стоял, беседуя с ней в лучах лунного света. Он явно находился на грани истерики, и его всего трясло. Я усадил его и попросил успокоиться, укорив за столь глупое поведение, ведь он стал всего лишь объектом воздействия чар, а это совсем не страшно, и любой месмеризатор может сделать то же самое с легко восприимчивым субъектом[14]. Вскоре она вернулась, села на прежнее место, и беседа наша возобновилась. Но в ту же минуту мы заметили двух одетых в белое индусов, которые пересекли лужайку ярдах в пятидесяти от нас. Они остановились напротив нас, и Е.П.Б. отправила Мулджи переговорить с ними. В то самое время, пока он так стоял, беседуя с ними, она пересказала мне весь их разговор, и Мулджи подтвердил это, когда минуту спустя вернулся к нам. Как оказалось, ему было велено передать мне, что письмо моё Адептами было получено и одобрено, а ответ будет мне дан, когда я прибуду в Раджпутану. Не успел Мулджи закончить свой рассказ, как я увидел, что двое посланцев, учеников Адептов, сделали несколько шагов, удаляясь от нас в сторону ближайшего куста. Куст был совсем невелик и негуст, так что я хорошо видел при ярком свете луны эти две фигуры, одетые в белое, и в эту самую минуту они вдруг исчезли прямо у меня на глазах: всё пространство лужайки вокруг куста было отчётливо видно, но эти двое исчезли из виду, словно испарились в воздухе. Разумеется, я опрометью бросился через всю лужайку к этому кусту, пытаясь отыскать за ним следы входа в какое-нибудь подземное убежище, но не обнаружил ничего – трава в том месте была совершенно не помята, и ни одна ветка на кусте не была смещена со своего естественного положения. Я просто-напросто стал объектом гипноза.

На следующее утро мы отправились почтовым поездом в Бомбей, но приключения наши на этом не закончились. Бабурао провожал нас на вокзале в Хандалле и категорически отказался взять у меня чаевые, которые я настойчиво ему предлагал, – случай редчайшего самопожертвования с его стороны, что подтвердит всякий, знакомый с повадками служащих-индусов. Мы втроём сели в вагон второго класса, а Бабула устроился в третьем. Вскоре Мулджи растянулся на своей вагонной скамье и уснул. Я и Е.П.Б., сидя на поперечной скамье, – она расположилась у окна по левую сторону вагона, – беседовали на какие-то общие оккультные темы. И тут она заметила:

– Я очень жалею, что *** (Адепт) именно меня попросил передать тебе, что мы отправимся в Раджпутану!

– Почему? – удивился я.

– Да потому, что теперь Уимбридж и мисс Бэйтс решат, будто это я всё подстроила, что уговорила тебя взять меня с собой в эту увеселительную поездку, тогда как все они будут скучать, сидя дома.

– Глупости! – сказал я. – Я ведь знаю, что ты здесь ни при чём.

– Но я говорю тебе, они мне это ещё припомнят.

– В таком случае, – ответил я, – он должен был бы передать тебе какую-нибудь записку, ведь написать её не составило бы ему никакого труда. Но что теперь об этом толковать… Мы уже отъехали от Хандаллы на пятнадцать-двадцать миль, так что пусть всё идёт, как идёт.

Она задумалась над моими словами, а затем произнесла:

– А что если действительно попробовать? Ещё ведь не поздно.

И с этими словами она стала что-то записывать в свой блокнот. Верхняя половина текста была написана особыми буквами на языке сензар – на этом языке она всегда получала личные послания от Махатм, а нижняя половина – по-английски, которую она и дала мне прочитать. Там говорилось следующее:

«Попроси Гулаб Сингха телеграфировать Олкотту те распоряжения, которые были переданы ему через меня вчера в пещере. Пусть это послужит испытанием не только для других, но и для него самого (Олкотта. – Перев.)».

Затем она вырвала этот листок из блокнота, сложила его в виде треугольника и, надписав на нём несколько необычных знаков-символов (по её словам, они давали власть над элементалами), взяла записку двумя пальцами – большим и указательным – левой руки с таким видом, словно собиралась выбросить её из окна вагона. Я перехватил её руку своей:

– Значит, ты хочешь испытать меня? Тогда покажи-ка мне ещё раз эту записку, я хочу ещё раз её проверить.

Она не возражала.

Прочитав ещё раз текст записки, я вернул её Е.П.Б. и, по её личному настоянию, внимательно проследил за тем, как она выбросила её из поезда. Ветер подхватил её, закружил и понёс в сторону одиноко стоявшего дерева подле железнодорожного полотна. Мы находились в тот момент на высоте трёх тысяч футов над уровнем моря, затерянные среди пиков Западных Гатов, где не было видно ни одного человеческого жилища, а вдоль железной дороги росли лишь редкие деревья.

Перед тем как позволить ей выбросить эту записку, я разбудил Мулджи, объяснил ему суть дела, и вместе с ним мы засекли время, а позже он вместе со мной подписал «свидетельство» в моей записной книжке, которая сейчас лежит передо мной и которая помогла мне восстановить все подробности того случая. Датировано «свидетельство» следующим образом: станция Курджит, G.I.P.R.[15], 8 апреля 1879 года, 12.45 пополудни». Под текстом стоит подпись Мулджи Тэкерси.

Во время стоянки в Курджите мы с Мулджи хотели немного размять ноги и выйти из вагона на перрон, но Е.П.Б. запретила нам выходить из поезда вплоть до прибытия в Бомбей: так ей было велено, и вскоре мы сами поймём смысл этого запрета. Мы остались в вагоне.

Поезд прибыл в Бомбей точно по расписанию, и я тут же отправился по делам на Кальбадэви-роуд, где и находился один час. Возвратившись домой, я был встречен мисс Бэйтс, которая вручила мне запечатанную в конверте телеграмму государственной почтовой службы, сообщив при этом, что её доставил посыльный (пеон) и что она сама расписалась в её получении от моего имени. Вот что было написано на конверте:

Время 14 час. Дата: 8 апреля 1879 г.

Откуда: Курджит. Куда: Байкала.

От кого: Гулаб Сингх. Кому: Г. С. Олкотту.

«Письмо получил. Ответ: Раджпутана. Выезжай немедленно».

Как я сказал выше, до самого последнего времени я считал это одним из самых несомненных доказательств, которыми я когда-либо располагал, подтверждавших, что Е.П.Б. действительно поддерживала связи с оккультным миром. Случай этот произвёл сильнейшее впечатление на моих друзей – одного в Лондоне, другого в Нью-Йорке, – которым я отослал документы на экспертизу. Более того, мой нью-йоркский друг сообщил мне ещё об одном странном случае в этой связи, который я, к счастью, зафиксировал в своём дневнике 1 июля сразу по получении почты в тот день: Джон Джадж, брат У. К. Джаджа, – тот самый мой нью-йоркский друг – написал мне о том, что имя отправителя той телеграммы (Гулаб Сингх) почему-то совершенно обесцветилось и он так и не понял, кто был отправителем депеши. К своему письму он приложил оригинал телеграммы, на которой снова было ясно обозначено имя отправителя, – текст этот сохранился в том же самом виде до настоящего дня. Слабым звеном во всей цепочке этих феноменов является то, что – как я узнал совсем недавно – именно Мулджи нанимал тогда Бабурао для обслуживания нашей группы в Матхеране, Хандалле и пещерах Карли! Вот почему я так подробно описал всё, что случилось в ходе нашего приятного путешествия, а читатель пусть решает сам, что следует думать по этому поводу.

Глава 5

Путешествие на север Индии

…В Страстную пятницу, 11 апреля 1879 года, Е.П.Б., Мулджи Тэкерси и я в сопровождении слуги Бабулы выехали из Бомбея в Раджпутану, как нам и было велено в пещерах Карли. Изнуряющая жара и пыль сделали наше путешествие в поезде мучительным. Из-за физических ли страданий, не знаю, но в ту ночь я посетил в своём астральном теле обитателя подземных пещер Карли – правда, мне всё же не удалось проникнуть в самую его обитель, глубоко спрятанную под землёй. Всё, что я мог тогда запомнить, записал в дневнике: я вошёл в одну из галерей, ведущую к обители через тот самый отсек, в котором располагалась лагерем наша группа в прошлый раз, когда Бабурао оставался у входа в пещеру всю ночь.

В Аллахабад мы прибыли 13-го числа и были встречены на вокзале главой местной ученической секции Свами Дайананда – пандитом Сандерлалом, который не советовал нам строить особенно больших планов в отношении предстоящей работы в северо-западных провинциях. Прогноз его, к счастью, не оправдался, о чём можно судить по результатам изменений в общественном мнении Индии, происшедших за последние 21 год.

Остановились мы в бунгало, принадлежавшем железнодорожной компании и расположенном в пределах вокзального комплекса. В те дни – я это хорошо помню – стояла такая ужасная жара, что даже у индуса Мулджи перехватило дыхание, когда однажды мы отважились с ним выйти из дома в разгар дня. Живой и общительный француз, бывший хозяин Бабулы, заведовал теперь вокзальным буфетом и весьма «оживлял» нашу трепезу рассказами об участившихся случаях смерти европейцев в поездах от апоплексии, причиной которой была всё та же жара! Для людей полных, вроде меня с Е.П.Б., его рассказы звучали особенно «обнадёживающе».

С наступлением вечерней прохлады мы отправились на берег Джамны, чтобы посетить замечательного старого аскета по имени Бабу Сурдас. Он исповедовал сикхское учение гуру Нанака[16] и в своём лице являл ярчайший образец того, на что может пойти человек, твёрдо следуя поставленной цели. Начиная с 1827 года, то есть вот уже сорок два года, он, невзирая на жару, дожди и холод, продолжал неизменно сидеть на своём невысоком кирпичном возвышении неподалёку от форта под открытым небом – от религиозной медитации его не могли оторвать никакие, даже самые бурные, изменения в погоде. Там же сидел он и во время восстания сипаев[17], не обращая никакого внимания на грохот пушек и ожесточённые сражения, происходившие в этой части страны: их глухие раскаты не могли проникнуть в то царство мысли, в котором он вёл своё существование.

В день нашего визита к нему солнце палило, не зная жалости, как огонь из печки, однако голова его была совершенно обнажена. При этом он не выказывал никаких признаков неудобства. В одном и том же положении он сидит так дни и ночи напролёт и только в полночь выходит к месту слияния двух священных рек – Ганга и Джамны, чтобы совершить омовение и сотворить молитвы. Тяготы столь долго продолжающегося подвига сделали аскета совершенно слепым, и он уже не может выходить к реке без посторонней помощи, однако на лице его нет ни малейших следов уныния, а улыбка открыта и светла.

Мулджи, действуя в качестве переводчика, помог Е.П.Б. и мне побеседовать со старцем. По словам аскета, ему исполнилось уже сто лет. Этому можно было верить или нет, но что касается времени, проведённого им на этом кирпичном гади, то это является достоверно засвидетельствованным фактом. Какой замечательный контраст он являет собой сегодня с господствующими в светском мире общественными идеалами, как много говорит он людям одним только фактом своего пребывания в полном безмолвии и неподвижности, когда сидит так, погружённый в религиозную медитацию, в самой гуще бушующих вокруг него человеческих страстей, оставаясь для них столь же недоступным, как одинокий утёс, у подножия которого ревут в бессильной ярости волны, неспособные поколебать его могучего основания.

Речь его полна выразительных поэтических образов. Вот, например, он говорит о том, что Мудрейшие уловили и переварили в себе граны истины, наподобие того, как морская раковина улавливает каплю дождя, чтобы превратить её в жемчужину. И напрасно я пытался объяснить ему, как на самом деле образуется жемчуг, – он стоял на своём. Нет, наука ошибается, твердил он и снова возвращался к своим собственным образам. Напоминая нам слова шастр[18], он говорил о том, что, лишь сохранив свой ум в покое, а душу в безмятежности, можно обрести истину, ведь и отражение солнца можно увидеть лишь в тихих, спокойных водах. О бедствиях же и невзгодах он говорит так: только проходя через них, ты обретаешь сладчайший экстракт человеческого знания – так же как ароматное масло можно получить, лишь выжав из листков розы весь её сок до капли.

Когда же мы обратились к нему с просьбой продемонстрировать какие-нибудь феномены, он направил взгляд своих незрячих глаз прямо на нас и с грустью заметил, что Мудрейший никогда не позволял ему отвлекаться от поисков духа на эти игрушки, столь занимательные для профанов, кем, собственно говоря, они и являются. Если ему и удаётся видеть прошлое и будущее, когда он находится в подходящем для этого настроении, то демонстрировать свои ясновидческие способности нам он не желает.

При каждом своём приезде в Аллахабад с того дня первой нашей встречи я неизменно навещал его, чтобы засвидетельствовать своё почтение этому старику-саньясину, но, приехав туда в свой последний раз, узнал о его смерти. Думаю, было бы весьма поучительно, если бы мы могли когда-нибудь узнать, до какой степени все эти строгости воздержания на протяжении жизни изменили состояние аскета в следующей сфере сознания.

Из Аллахабада мы двинулись в Канпур, где обрели новых друзей в лице Росса Скотта и его брата, служившего инженером в местном правительственном учреждении.

Ранним утром следующего дня мы посетили ещё одного саньясина, который жил в песчаной долине по ту сторону Ганга в полной наготе уже около года. Тонкие черты одухотворённого лица, сильно изнурённое тело, полнейшее безразличие к мирским заботам – таким предстал он перед нашим взором. Я был поражён видом его ввалившегося живота – кажется, пищеварительные функции желудка были востребованы саньясином крайне редко. Он также отказался демонстрировать нам феномены, причём сделал это с видом глубочайшего презрения. Совершенно очевидно, что по сравнению со своими западными собратьями эти индийские искатели духа находятся на каком-то совершенно ином уровне сознания, и никакие чудеса наших самых прославленных медиумов не произвели бы особого впечатления на индусов. Так, по крайней мере, мне показалось.

Он, однако, рассказал нам о знаменитом аскете по имени Джангли Шах, о котором говорят, будто он несколько раз совершил «чудо умножения хлебов и рыб», накормив таким образом досыта сотни людей. С тех пор я несколько раз слышал рассказы о различных саньясинах, совершавших то же самое. Увеличить количество предметов – плодов, рисинок, объёма воды и т. д. – у высоких мастеров магии считается относительно несложным делом, и главное здесь то, чтобы было какое-то ядро, вокруг которого адепт мог бы собрать материю пространства. Но вот что мне хотелось бы знать наверняка: не является ли это чудесное увеличение количества еды и воды самой обыкновенной иллюзией, и если нет, то может ли человек действительно насытиться этой чудо-едой?

Я хорошо помню случай, когда профессор Бернхейм продемонстрировал мне, как с помощью гипнотического внушения пациент в одно время чувствовал, что желудок его набит едой до отказа, а через мгновенье уже ощущал себя голодным как волк. По словам нашего молодого саньясина, Лухи Бава и некоторые другие аскеты обладали способностью превращать воду в топлёное масло (гм). Рассказал он нам также и о том, что двадцать лет назад он знавал одного саньясина, который был способен возвратить давно срубленное дерево в его первоначальное состояние, при этом его ветви и листья приобретали прежнюю живость. А вот ещё один пример, хотя, пожалуй, и чуть менее «чудесный»: этот саньясин сам был исцелён от слепоты неким гуру из Матхуры, священного города Шри Кришны, но этот случай, возможно, объясняется тем, что у саньясина была не слепота, а возник лишь временный паралич зрительного нерва.

В 3 часа пополудни мы погрузились на слона, чтобы отправиться в Джаймау – развалины древнего города, расположенного в четырёх милях от Канпура. Рассказывают, что за 5 тысяч лет до Р.Х. этот город служил столицей народа Лунной расы. В «Пещерах и дебрях» он выведен в довольно пародийной форме. Нашей целью там был ашрам старого саньясина по имени Лухи Бава, о котором я уже упоминал выше.

Он оказался человеком весьма величественным на вид, этот философ и просвещённый астролог. Но и на сей раз наше желание увидеть чудеса не увенчалось успехом. Этот третий аскет не только отказался продемонстрировать нам свои феномены, но даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь нам найти какого-нибудь другого чудотворца.

Собственно говоря, на этом и заканчивается серьёзная часть нашей экскурсии, но у неё была ещё и другая, комичная, сторона. Дело в том, что у нашей слонихи (которая носила пышное имя Ченчал Пери, «Деятельная Пери[19]») не было предусмотрено специальной будки для пассажиров (хауда), а имелась только широченная попона, которая затягивалась с помощью гигантской подпруги под брюхом животного. Требовались известная ловкость и хорошее чувство равновесия, чтобы удерживаться на этом сиденье во время движения слона. Думаю, все те, кто хорошо знаком с характером Е.П.Б., могут легко вообразить себе, что произошло после того, как она уселась на главное место погонщика, а четверо других новичков пытались поделить между собой оставшееся место на сиденье. Вначале из вежливости мы помогли ей взобраться по короткой лесенке на спину животного, рассчитывая на то, что и она отплатит нам той же монетой, – этого можно было ожидать от любого другого человека на её месте, но только не от неё! Взгромоздившись наверх, она уселась прямо посередине, заполнив собой всё пространство попоны, и не соглашалась ни под каким видом подвинуться ни на дюйм, чтобы дать и нам шанс разместиться рядом. Она рявкнула что-то не вполне дружелюбное нам в ответ на робкую просьбу оставить и для нас какое-то место на сиденье. В довершение всего Ченчал Пери принялась хлопать ушами и проявлять другие признаки нетерпения среди всей этой неразберихи, поэтому мы вчетвером – В. Скотт, Мулджи, Бабула и я – поторопились кое-как вскарабкаться наверх и более-менее удобно устроиться на оставшемся месте по краям. Что касается Скотта, оказавшегося самым последним в ряду пассажиров, то наша слониха сама помогла ему устроиться на своём месте, великодушно набросив свой хвост ему на ногу.

Мы тронулись в путь. Е.П.Б. закурила свою сигарету, и лицо её сияло, как будто в своей жизни она только и делала, что ездила на слонах с младых ногтей. Но уже четверть мили спустя от её былой самоуверенности не осталось и следа. Она грузно раскачивалась на своём сиденье, массивное тело её тяжело перекатывалось с одной стороны на другую, и она еле дышала. Наконец она не выдержала и разразилась проклятиями, предрекая все адские муки и нам, насмешникам, и слону, и погонщику-махуту. Росс Скотт предпочёл путешествовать в смешной деревенской повозке, которую здесь называют экка. Это нечто вроде нашей двуколки с плоским сиденьем, и надо было обладать я не знаю какой материальностью фигуры, чтобы уместиться на нём. Кроме того, требовалась и известная ловкость, так как расположиться на таком сиденье можно было, лишь подобрав обе свои ноги чуть не к самому подбородку либо просто свесив их поверх колёс. Прибавьте к этому лязг и грохот, издаваемые множеством латунных дисков, на которых крепится ось колёс этой экки! А над вашей головой на протяжении всего пути не переставая колышется и раскачивается из стороны в сторону навес этак двух квадратных футов общей площадью. Росс Скотт и хотел было ехать вместе с нами верхом, но этому помешала его больная нога. На протяжении всех четырёх миль пути, которые Е.П.Б. показались всеми двадцатью, мы ехали, жалко теснясь на спине слонихи, и всё это время Е.П.Б. пребывала в состоянии самого крайнего раздражения. На обратном же пути никакие слова не могли убедить Е.П.Б. занять своё прежнее место на спине у слонихи. Она решительно уселась на сиденье повозки и заставила Скотта потесниться, передвинув его на другой край крохотной экки.

Затем мы отправились в Бхаратпур, Раджпутану, через Агру. Наконец-то Е.П.Б. и я почувствовали себя на твёрдой почве, поскольку всё здесь связано с историей блестящей Солнечной расы раджпутов, к которой принадлежит и наш Учитель, и всё глубоко отзывается в нашей душе.

Махараджа был в отъезде, но девай[20] оказал нам все знаки гостеприимства: разместил нас в бунгало, прислал экипажи, принял участие в обсуждении философских вопросов и устроил для нас поездку в древний дворец Сурадж Мулл в Дигхе, до которого было двадцать три мили езды. Пожалуй, только там мы впервые и окунулись в атмосферу подлинного Востока, поэтичного и романтического. Здесь девять дворцов, каждый из которых носит имя того или иного бога. Они образуют квадрат с тенистым садом посередине, и весь комплекс называется Бхаван. Начиная с северо-восточной стороны, они в порядке очерёдности носят следующие названия: Кисан, Харидэв, Сурадж, Саман, Гопал, Бахадури, Нанда, Кешаб и Рам. В середине сада находится покрытое куполом мраморное возвышение, окружённое со всех сторон неглубоким водоёмом, из которого поднимаются высоко вверх 175 струй воды, соединяющихся со встречными потоками, которые выбрасываются из такого же количества отверстий, спрятанных под карнизом строения. Игра этих струй образует стену водяного тумана, который искрится и переливается в лучах солнца, подобно украшенному жемчугами серебристому пологу, и позволяет даже в самый жаркий день сохранять здесь живительную прохладу.

Отсюда во все стороны расходятся чуть приподнятые над землёй дорожки, по которым можно прогуливаться под прохладной сенью нимов[21], тамариндов, манго, акаций, баньянов и пипулей[22]. В день нашего приезда по территории сада разгуливало не менее сотни роскошных павлинов, в воздухе стрелой проносились изумрудные тени попугаев, полосатые белки перепрыгивали с дерева на дерево, и завершали эту картину идеальной красоты стайки голубей, которые нежно ворковали, переговариваясь между собой в густой листве деревьев.

В тот же вечер мы вернулись в город и провели ночь в бунгало, где и произошёл тот случай, о котором я упоминал в предыдущей главе. Е.П.Б. и я сидели вдвоём в дальнем конце веранды, когда мы вдруг заметили, что из-за угла дома к нам направляется одетый в белое какой-то старик-индус. Он подошёл к нам и, почтительно поприветствовав меня, передал мне письмо, после чего тут же удалился. Распечатав конверт, я обнаружил, что это был тот самый обещанный мне ответ на письмо, отправленное мной Гулаб Сингху из Хандаллы, который, как явствовало из телеграммы, полученной мною в Курджите, я должен был получить в Раджпутане. Это было письмо, написанное в самом изящном стиле, и оно было мне тем дороже, что указывало на единственно возможный для меня путь к Учителям – через усердный труд в Теософском обществе. Впоследствии я старался не сворачивать с этого пути, и пусть сколько угодно называют это письмо фальшивым, но оно всегда в трудную минуту придавало мне сил и вселяло надежду.

Следующую остановку мы сделали в Джайпуре, куда прибыли 20 апреля в 9 часов вечера. Мы расположились в бунгало и впоследствии очень сожалели о том, что не остались там, а вместо этого поддались на уговоры дяди местного махараджи, который пригласил нас переехать в его дворец и воспользоваться его гостеприимством. Мы дорого заплатили за своё желание узнать, что значит быть гостями сладкоречивого раджи.

Нам отвели на крыше дворца открытое помещение, с виду напоминавшее хижину. Это была пыльная терраса, построенная из кирпича, а сверху покрытая штукатуркой, в которой полностью отсутствовали кровати, столы, стулья, матрацы, ванна – словом, ни малейших удобств. Раджа оставил нас, пообещав устроить с большим комфортом, и мы стали покорно ждать его возвращения, рассевшись прямо на своём багаже. Час проходил за часом, а мы всё так и сидели, любуясь открывавшимся за парапетом живописным видом пёстрой городской толпы и куря сигарету за сигаретой, чтобы скоротать время.

Прошло время завтрака, потом обеда, но ничего похожего на еду – впрочем, как и того, чем обычно едят и на чём, – так и не появилось перед нами. Наконец мы послали Бабулу в город с наказом купить еды и дров, чтобы самим приготовить себе ужин на костре. Словом, на какое-то время нам удалось утолить свой голод. Но в помещении не было ни кроватей, ни матрацев, поэтому мы соорудили железное складное кресло-кровать для Е.П.Б., а все остальные вынуждены были расстелить свои одеяла и спать прямо на жёстком полу террасы. Мы провели ужасную ночь: нам не давали спать жара, пыль и москиты.

Первое, что наш невежа хозяин сделал на следующее утро, – это вызвал к себе Мулджи и буквально выставил нас за дверь без всяких объяснений. Мы, однако, имели все основания полагать, что всё это произошло по одной-единственной причине: нас подозревали в шпионаже в пользу России(!), вот почему за нами и следовал неотступно полицейский, куда бы мы ни направлялись. Подумать только!

Я отправился прямиком к представителю британских властей полковнику Бейнону и заявил ему решительный протест, что, разумеется, сделал бы любой американец на моём месте. Я высказал ему своё возмущение по поводу устроенной за нами слежки – совершенно бесполезной, поскольку нам нечего скрывать, и власти могут ознакомиться со всеми нашими документами, побеседовать с любым из наших знакомых и даже, если захотят, получать ежедневные отчёты о том, что нам подавали во время последнего обеда.

Британский представитель держался со мной весьма учтиво, он выразил сожаление в связи с причинёнными нам неудобствами и предложил нам коляску и слонов на тот случай, если мы решим посетить бывшую столицу штата Джайпур, город Амбер.

С большой радостью мы все вернулись в своё бунгало, где прекрасно поужинали и отлично выспались.

Амбер был брошен людьми по чистой прихоти бывшего махараджи, который выстроил совершенно новый город, Джайпур, нынешнюю столицу штата, архитектурно обустроив его по собственному вкусу. И когда город был готов, махараджа просто-напросто велел всем жителям Амбера переселиться туда со всеми своими пожитками! В Индии этому городу нет равных. По остроумному замечанию Е.П.Б., это был «Париж, заправленный земляникой со сливками». Амбер – это город, в котором царствуют кирпич и розовая штукатурка, а фасады зданий имеют самый разнообразный архитектурный облик…

Нашим проводником в Амбере оказался простоватый парень, не слишком сведущий в вещах, которые интересовали нас больше всего. Как и у большинства слуг, голова его была забита всяким вздором, но нам всё же удалось вытянуть из него кое-что любопытное. Рассказывают, что неподалёку от столицы живёт (теперь уже, конечно, жил) некий махатма, который время от времени является к царствующему князю и к одному-двум его приближённым. В окрестностях города существуют тайные подземелья, секретом которых владел махараджа, но посещать и исследовать эти подземные пещеры ему разрешалось лишь в обстоятельствах крайней нужды – например, в случае бунта подданных или при возникновении какой-то иной серьёзной угрозы царствующей династии. Разумеется, я не могу ручаться за правдивость этого рассказа, но люди говорят, что, когда однажды князь собирался отправиться в путешествие, махатма заявил ему о том, что должен непременно сопровождать его какое-то время. В тот день, когда махараджа выступил в путь, никто не видел среди его сопровождения этого махатму. Тем не менее он неожиданно для всех явился к князю, когда тот уже был далеко от города.

От Бабу Мохендранатха Сена, одного из представителей высшей джайпурской знати, мы услышали рассказ о некоем йоге (на момент рассказа йог этот совершал паломничество в Хардвар), который достиг высочайшего мастерства в практике самадхи. Так, в личном присутствии и под непосредственным наблюдением нашего рассказчика этот йог был закопан в глубокую яму, где и находился в течение двадцати семи дней, а затем в присутствии очевидцев был раскопан. Уши, ноздри и другие отверстия в его теле были запечатаны кусочками топлёного сливочного масла, а язык был откинут назад в область глотки. Как только в процессе оживления йога воздух снова стал поступать в его лёгкие, раздался хриплый свист вроде того, какой бывает, когда из радиатора выпускается пар. Случай этот подтверждается многочисленными живыми свидетелями. Мохендранатх Бабу рассказал нам также о ещё одном йоге, – он также находился в Хардваре в то время, – у которого лоб испускал духовное сияние (теджаса) во время медитации.

Глава 6

Дальнейшие путешествия по северу,

Дайананд Сарасвати, заклинание змей, учреждение журнала «Теософист»

Дайананд Сарасвати (1824–1883)

В Сахаранпуре нам был устроен сердечный приём со стороны членов общества «Арья Самадж», которые принесли с собой нам в подарок множество плодов и конфет. Радость нашу отравляло лишь постоянное присутствие полицейского шпика со своим помощником: они во всё время нашего пребывания там внимательно отслеживали все наши действия, перехватывали записки, прочитывали телеграммы – словом, мы чувствовали себя так, будто по какому-то недоразумению оказались в руках Третьего отделения российской полиции.

Город был запружен потоками паломников, возвращавшихся из Хардвара, – незабываемое зрелище для нас, иностранцев. Особенно сильное впечатление на нас произвело множество аскетов, как мужчин, так и женщин (а скорее всего, людей, по большей части лишь выдававших себя за аскетов, весь аскетизм которых состоял лишь в ношении шафрановых одежд)…

Свами[23] прибыл на рассвете следующего дня, и мы с Мулджи отправились к нему, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Я мгновенно оказался под обаянием его внешнего облика, манер, красивого, мелодичного голоса. Он держался с нами просто, но с чувством собственного достоинства. Когда мы с ним встретились, он только что вышел из водоёма, расположенного поблизости в тенистой роще, и теперь был облачён в чистую одежду. Разумеется, особую сердечность нашим взаимным приветствиям придавал тот факт, что мы уже заранее были искренне расположены друг к другу. Он за руку вывел меня на открытую цементированную террасу, велел принести для меня лёгкий индийский стул (чарпай), усадил на него и только после этого сам сел рядом. В тот раз мы обменялись лишь несколькими комплиментами в адрес друг друга и откланялись, но уже примерно час спустя он сам явился к нам в бунгало, чтобы познакомиться с Е.П.Б.

В завязавшейся долгой беседе он изложил нам свои суждения по разным вопросам, мы затронули в разговоре такие темы, как нирвана, мокша и Бог, и всё, что он говорил нам, полностью укладывалось в наши собственные воззрения по этим предметам.

На следующее утро мы обсудили с ним новый регламент Теософского общества. Он согласился войти в состав его совета, письменно подтвердил мои полномочия, рекомендовал исключить из Общества Харичанда Чинтамона и в конце концов целиком одобрил наш план организации секций для буддистов, парсов, мусульман, индуистов и т. д. Поскольку обо всём этом я тут же записал в своём дневнике, никакой ошибки здесь быть не может, и все члены Т.О., которые сразу же начали действовать в соответствии с этими договорённостями, могут легко понять наши чувства, когда позже мы обнаружили, что его альтруистичный религиозный эклектизм сменился настроениями сектантской исключительности, а вместо доброжелательных слов мы стали слышать от него в свой адрес лишь осуждение и хулу.