Читать онлайн УЗОР КРОВАВОЙ ПРЯЖИ бесплатно

ПРОЛОГ: СОН ВОЛКА

Последний луч солнца, густой и тягучий, как мед, увяз в частоколе и умер в тенях, тянущихся от длинных домов с покатыми крышами. Воздух в стойбище клана Седогривых Волков был насыщен запахами хвои, дыма и томящегося на огне мяса – знакомое, уютное дыхание дома, которое юный Эйнар впитывал всей кожей, словно бальзам.

Ему было шестнадцать зим, и сегодняшняя ночь должна была стать для него первой полноценной Стражей У Сна. Честь, о которой он мечтал с тех пор, как впервые смог удержать в руках отцовский топор. Он стоял на краю стойбища, у тотемного столба, на котором резной лик Волка, окрашенный охрой и сажей, смотрел в сторону леса вечными, знающими глазами. Ладонь Эйнара лежала на шершавой древесине, и он чувствовал под пальцами едва заметную вибрацию – пульс «Великого Сна», дремлющего под землей. Сон его клана. Сон Волка.

Он обернулся, окидывая взглядом готовящееся к празднику стойбище. Женщины нанизывали на вертела туши свежезабитых кабанов, их смех звенел в вечерней прохладе. Старики, устроившись на бревнах, тихо беседовали, попивая мутный бражный напиток из рогов. Дети с визгом носились между домов, их босые ноги шлепали по утоптанной земле. Его младшая сестренка, Сигрид, старательно плела венок из сосновых веток, ее язык от усердия высунулся изо рта.

Идиллия. Картина, которую Эйнар видел сотни раз, но сегодня она казалась ему особенно хрупкой, словно узор инея на стекле, который вот-вот растает от дыхания.

– Нюхаешь ветер, щенок? – хриплый голос старого Торвальда вывел его из раздумий. Седовласый воин с лицом, испещренным шрамами, как карта былых сражений, прислонился к соседнему столбу, скрестив на груди руки.

– Чую покой, старик, – улыбнулся Эйнар. – И жалею твои старые кости, которым сегодня придется бдеть у огня, пока я буду на Страже.

Торвальд фыркнул, но в уголках его глаз собрались лучики морщин – подобие улыбки. – Покой – это приманка, дитя мое. Волк спит, но уши его настороже. И когти остры. Не забывай. Чуешь покой – ищи под ним железо. Чуешь тишину – вслушивайся в нее. Великий Сон никогда не бывает полностью безмолвным. Если тишина стала абсолютной – значит, кто-то ее выследил и придушил.

Эйнар кивнул, стараясь придать своему лицу выражение взрослой серьезности. Поучения стариков он слышл всегда, но сегодня они ложились на почву, удобренную предстоящим испытанием, и прорастали не просто словами, а чем-то более важным – ощущением ответственности.

– Я буду внимателен, – пообещал он.

– Смотри, – буркнул Торвальд и, оттолкнувшись от столба, направился к общему костру, где уже начинали собираться воины.

Эйнар снова остался один. Он вдохнул полной грудью. Воздух действительно изменился. Покой, о котором он говорил, начал кристаллизоваться, становясь слишком густым, слишком тяжелым. Птицы в лесу вдруг разом смолкли. Смолкли не постепенно, а будто ножницами перерезали их песню. Даже смех женщин стал тише, настороженнее.

Он почувствовал, как по спине пробежал холодный мурашек. Не страх еще, нет. Предчувствие. То самое «железо» под «покоем», о котором говорил Торвальд.

И тогда он их увидел.

Они вышли из леса беззвучно, словно тени, оторвавшиеся от стволов вековых елей. Фигуры в темных, облегающих одеждах, лица скрывали гладкие, полированные маски из белой кости. На масках не было никаких черт – лишь идеально ровные овалы, безглазые и безротые. Их движения были неестественно плавными, точными, лишенными всякой суеты. Они не крались. Они просто перемещались, будто скользили по невидимым рельсам.

Стойбище замерло. Женщины инстинктивно прижали к себе детей. Мужчины схватились за оружие. Рык, исходящий от воинов у костра, был низким, звериным – предупреждение и вызов.

Костяные маски повернулись в их сторону. Одна из фигур подняла руку. Движение было не быстрым, а скорее методичным, как у машиниста, приводящего в действие сложный механизм.

И началось.

Это не была битва. Бится тот, кто жив, кто дышит, кто чувствует ярость и страх. То, что произошло дальше, было ритуалом. Хладнокровным, выверенным действом.

Варвары, привыкшие к яростным схваткам, к грубой силе, оказались беспомощны перед этой странной, почти танцевальной жестокостью. Клинки Седогривых со свистом рассекали воздух, но костяные маски уворачивались с сантиметровой точностью, их тела изгибались, ускользая от ударов, которые казались неотразимыми. Их собственное оружие – тонкие, как иглы, стилеты – вонзалось в горла, подмышки, в основания черепов. Быстро. Тихо. Эффективно.

Эйнар, сжимая рукоять своего топора, увидел, как Торвальд, ревя от ярости, занес секиру над одной из масок. В тот же миг другая фигура оказалась за спиной старика. Игла стилета блеснула в закатном свете. Торвальд замер, его глаза расширились от изумления, затем потускнели. Он рухнул на колени, а потом – лицом в землю.

Крик, который сорвался с губ Эйнара, был полон не столько ужаса, сколько протеста против этого кощунства, против осквернения его мира, его Сна.

Он ринулся вперед, подняв топор. Его мишенью стала высокая фигура, стоявшая в стороне и наблюдавшая, не принимая участия в бойне. Возможно, лидер. Маска повернулась к нему. Эйнар замахнулся, вложив в удар всю силу отчаяния.

И промахнулся.

Его топор впился в тотемный столб с глухим стуком. Прежде чем он смог вырвать его, острая, жгучая боль пронзила ему спину чуть ниже лопатки. Он вскрикнул, почувствовав, как его легкие наполняются теплой жидкостью. Ноги подкосились.

Он упал на спину, захлебываясь собственной кровью. Мир поплыл перед глазами, окрасившись в багровые тона. Он видел, как последних воинов его клана методично добивают. Видел, как костяные маски собирают тела в центре стойбища, складывая их в жуткую пирамиду.

Та самая высокая фигура подошла к тотемному столбу, у подножия которого лежал Эйнар. В ее руках был сверток. Она развернула его. Это был ковер. Небольшой, не больше половины человеческого роста, сотканный из грубоватой, но прочной шерсти. Узор на нем был странным, несимметричным – сплетение алых, черных и серебряных нитей, напоминающее то ли карту звездного неба, увиденную в бреду, толи внутренности только что добытого зверя.

Фигура пришпилила ковер к тотемному столбу выше резного лика Волка. Кинжал, который она использовала, был странной формы – изогнутый, как серп месяца.

Затем маски встали вокруг пирамиды из тел. Они подняли руки, и их пальцы заплелись в сложные, причудливые фигуры. Зазвучало бормотание. Не язык, который Эйнар когда-либо слышал. Это был звук, от которого закладывало уши и слезились глаза. Звук, скребущий по самой грани между реальностью и кошмаром.

Воздух загустел до состояния желе. Свет померк. Эйнар почувствовал, как из него, из земли, из тел его сородичей начинает вытягиваться что-то незримое. Их боль. Их агония. Их последние, оборванные сны. Эта субстанция впитывалась в пришпиленный ковер.

Алый узор на нем вдруг вспыхнул. Не отраженным светом, а собственным, багровым, пульсирующим в такт затухающим сердцам. Нить за нитью, узел за узлом, узор оживал, вбирая в себя смерть целого клана.

Эйнар чувствовал, как его собственная жизнь истекает через эту рану в реальности. Его взгляд затуманивался. Последнее, что он видел – этот светящийся, кровью запекшейся ковер, в котором угадывался чудовищный, непостижимый замысел. Он пытался найти в нем знакомые очертания Сна Волка, но находил лишь его искажение, его пародию, его пожирание.

И тогда до него дошла страшная, последняя мысль. Их не просто убили. Их использовали. Топливо. Краска. Нить в чужом, чудовищном полотне.

Тьма накатила на него густой, тяжелой волной, не обещая ни покоя, ни нового сна. Лишь окончательное, безмолвное расплетение.

А ковер на столбе светился в сгущающихся сумерках, как только что открытая, все еще живая рана на теле мира.

Глава 1 ПРЯХА И ПРИЗРАК

Воздух в мастерской на вершине башни особняка ван Дорн был густым и многослойным, словно сам сотканный из времен. Он состоял из запахов: старого воска, которым натирали деревянные части гигантского станка; ворвани для смазки скрипящих шестерен; сухих трав, разложенных по дубовым полочкам в изящных фарфоровых чашечках – полынь для очищения, шалфей для ясности, дурман-трава для рискованных погружений в кошмары. И едва уловимой, но вездесущей пыли – не простой уличной, а особой, сновиденческой, состоящей из микроскопических обломков забытых грез, что оседала на каждом предмете, делая его немного больше, чем он был.

Но поверх всего этого лежал главный аромат – запах свежеспряденной магии. Он был разным каждый раз, в зависимости от природы снов, с которыми работала Элира. Сегодня он отдавал озоном после грозы, горьковатой полынью и сладковатым, чуть приторным душком перезрелого персика. Запах снов Богини Ушедших Вод, чьи нити Элира только что закрепила на шелковой основе.

Она откинулась на спинку высокого рабочего кресла, сшитого из прочной кожи и отполированного временем дерева, позволив напряжению медленно покинуть плечи. Ее тонкие, до белизны чистые, но испачканные в сине-лиловых разводах пальцы отпустили серебряный челнок, и он, мелко звякнув о станину, замер на раме стана. Перед ней, натянутый, как барабанная кожа, переливаясь в свете единственной лампы-светильника, висел почти законченный ковер.

«Почти» – самое опасное слово в лексиконе Прядильщика. Между «почти» и «готово» лежала пропасть, в которой можно было потерять все: нить настроения, баланс эманаций, саму душу заказа. Один неверный узел, одна ослабленная нить – и вместо умиротворенной грусти ковер мог начать источать апатию, переходящую в глухую тоску, а то и в суицидальные мысли. Леди де Монфор, разумеется, винила бы во всем некачественную работу, а не свое собственное нестабильное восприятие.

Это был заказ для Леди Изабеллы де Монфор. Не просто декоративный аксессуар для будуара. Это был «ковер-ширма», тонкий, но мощный барьер, призванный отсекать нежелательные сновиденческие влияния и создавать в опочивальне аристократки настроение умиротворенной меланхолии. Элира провела кончиками пальцев по поверхности шелка. Нити были холодными и гладкими, как змеиная кожа, но в их глубине пульсировала едва ощутимая, живая теплота – законсервированные сны Богини Ушедших Вод, сны о тихих озерах, туманах над болотами, шепоте дождей и слезах, высохших еще до того, как они скатились по щекам.

«Символика безнадежно банальна, – мысленно констатировала она, считывая узор. – Три серебряные луны – утраченные надежды. Девять увядающих лилий – несостоявшиеся любови. Спираль, ведущая в никуда – экзистенциальная тоска. Стандартный набор для дамы, желающей продемонстрировать свою «глубину», не рискуя действительно в нее погрузиться. Ни намека на истинную боль. Одна лишь эстетизированная поза».

– Ну что, готова твоя безделушка для паучихи? – раздался голос с верхней балки, где среди теней, отбрасываемых штабелями мотков, клубилось перламутровое пятно.

Шут свесил вниз свою туманную голову, большие золотые глаза светились в полумраке скептическим любопытством. Его тело, похожее на помесь тощей кошки и небольшого лемура, медленно отцепилось от балки и бесшумно спланировало вниз, не задев ни единой висящей мотком нити, словно он был не материальным существом, а сгустком сознательного дыма.

– Это не безделушка, – отрезала Элира, не глядя на него, все еще изучая узор. – Это сложная работа. Стабильный сон-воспоминание, оправленный в узор подавленной грусти. Технически безупречно. Баланс эманаций выдержан с погрешностью в один процент.

– Технически безупречно и эмоционально стерильно, – парировал Шут, усаживаясь на угол стола и обвивая туманным хвостом свои несуществующие лапы. – Пахнет не грустью, а дорогими духами, призванными ее имитировать. Настоящая тоска пахнет потом и несвежим бельем, пустотой в карманах и одиночеством в постели в три часа ночи. Это же пахнет… инвестицией. И самодовольством.

Элира сдержала улыбку. Как всегда, он был прав. Леди де Монфор не испытывала грусти. Она ее коллекционировала, как коллекционировала все – от редких пород кошек до политических союзников. Этот ковер был очередным экспонатом в ее кунсткамере душевных состояний. Доказательством ее утонченности и глубокомыслия для таких же, как она, снобов.

– Гильдия довольна срочностью заказа, – сказала она, наконец отрывая взгляд от ковра и подходя к небольшой медной раковине в углу, чтобы смыть с рук следы работы. Вода окрасилась в легкий фиолетовый цвет, унося с собой частички сна Богини. – А отец доволен тем, что имя ван Дорн снова связано с таким влиятельным домом. Этого достаточно.

– О, да, – проворчал Шут, следя за тем, как она вытирает руки насухо грубым полотенцем. – «Доволен гильдия, доволен папенька». А наша юная пряха, заложница чужих амбиций и фамильных ожиданий, довольна ли она? Или ее единственная отрада в этом затхлом мире – это саркастичные комментарии собственного гомункула, рожденного из бракованной нити?

Элира встретила его взгляд в потускневшем зеркале в медной раме над раковиной. Ее собственное отражение смотрело на нее усталыми глазами цвета дымчатого кварца. Пепельные волосы, убранные в тугой, сложный узел, который она ненавидела, но носила, ибо так положено девушке из рода ван Дорн. Простое серое платье из практичной шерсти, единственным украшением которого были серебряные застежки в виде иголок – ее личная, крошечная уступка эстетике, дань своему ремеслу. Хрупкая, как фарфоровая куколка, выточенная веками аристократической селекции. Но внутри… внутри бушевало нечто, что не имело ничего общего ни с фарфором, ни с куклами. Там жил голодный, пытливый ум, там клубилась энергия, которой не было выхода в этом мире размеренных жестов и замаскированных под учтивость оскорблений.

– Я довольна тем, что работа закончена, – сказала она, отворачиваясь от зеркала и гася лампу над рабочим столом. – И что теперь я могу выкроить пять часов для сна, прежде чем гильдия пришлет нового посыльного с новым «срочным» заказом, а отец напомнит о предстоящем приеме в честь дня рождения какого-нибудь никчемного кузена.

Она потушила основную лампу, оставив гореть лишь маленькую свечу в стеклянном шаре на прикроватном столике. Комната погрузилась в полумрак, и только тогда проявилась ее истинная, ночная жизнь. С полок, с висящих на стенах незаконченных работ-эскизов, с мотков нитей, разложенных в строгом порядке, исходилось тусклое, разноцветное свечение. Сны, даже законсервированные, никогда не засыпали по-настоящему. Они дышали. Иногда Элире казалось, что она спит не в комнате, а в гигантском легком, и эти мерцания – его пульсация, ритм чужого, коллективного сна, в который она была вплетена, как нить в узор.

Она скинула платье, оставшись в простой льняной сорочке, и забралась под тяжелое стеганое одеяло, набитое пухом северных гусей. Холод простыней заставил ее вздрогнуть. Шут, свернувшись калачиком, устроился в изножье кровати, его собственное свечение было ровным и умиротворяющим, как свет далекой, не тревожащей душу звезды.

– Спи, ткачиха, – прошептал он, и его голос потерял привычную язвительность, став почти нежным. – Твои собственные сны и так достаточно перепутаны с чужими. Не стоит добавлять к ним еще и усталость. Иначе проснешься с головой, полной обрывков чужих пророчеств и аристократических интриг, и не отличишь одно от другого.

Элира закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивые образы – сплетающиеся узоры, которые она видела даже под веками, лица аристократов с застывшими масками вместо лиц, насмешливый, оценивающий взгляд отца. Она уже начинала проваливаться в долгожданную, безвидную пустоту, где не было ни снов, ни долга, ни гильдии, когда…

…ее вырвал из полудремы звук. Негромкий, но отчетливый, режущий тишину башни, как нож разрезает шелк. Скрип ступеньки на лестнице, ведущей из нижних покоев прямиком в ее мастерскую. Не легкий, почти бесшумный шаг слуги – те были приучены растворяться в пространстве. Не тяжелая, мерная поступь отца – он не навещал ее мастерскую годами, считая это место «неподобающим для леди ван Дорн». И уж тем более не крадущаяся походка гильдейского посыльного – те стучались, выжидали и лишь потом робко входили.

Это был чужой шаг. Грубый, неуклюжий, полный незнакомой, дикой силы, которая не заботилась о тишине, потому что сама была ее господином. Дерево старых ступеней стонало под его тяжестью, и с каждым шагом этот стон становился все ближе.

Она замерла, сердце заколотилось где-то в горле, пересохший комок встав поперек. Шут мгновенно стал настороже, его туманное тело сгустилось, стало почти осязаемым, а золотые глаза превратились в две узкие, светящиеся щели, уставившиеся на дверь.

– Элира… – прошипел он, и в его голосе прозвучала редкостная тревога. – Это не наш призрак. Этот пахнет плотью. И смертью.

Дверь в мастерскую – массивная, дубовая, с железными филенками – не была заперта на замок. В мире Прядильщиков замок на двери считался дурным тоном – он мешал свободному току сновиденческих эманаций. Кто посмеет войти в покои ван Дорн, в самое сердце ее власти, без спроса? Но этот шаг не принадлежал миру аристократических условностей и тонких намеков. В нем была первозданная, не скрывающая себя угроза.

Раздался оглушительный удар. Не стук, а именно удар. Дверь с грохотом, от которого с полок посыпались мелкие инструменты, отлетела, ударившись о каменную стену и отскочив на несколько дюймов. В проеме, заливаемом тусклым желтым светом газовых рожков из коридора, возникла фигура.

Она была на голову, если не на две, выше самого высокого мужчины, которого Элира видела в своей жизни. Широкоплечий, могучий, как гранитная скала, он заполнил собой все пространство дверного проема, блокируя его. Его одежда – грубые, протертые на коленях штаны из толстой, невыделанной кожи, потертый, некогда белый тулуп, наброшенный поверх кольчуги из тусклого металла – была чуждой, диковинной, словно сошедшей со страниц хроник о варварских землях. От него, даже на расстоянии, пахло. Пахло потом, конской сбруей, дымом костров, снежной свежестью дальних, незнакомых дорог и чем-то еще… Тяжелым, металлическим. Медью. Кровью. Кровью свежей и старой, въевшейся в кожу и одежду.

Элира вскочила с кровати, инстинктивно схватив со стола первый попавшийся под руку тяжелый предмет – бронзовое пресс-папье в виде веретена. Холодный металл слабо утешил ее леденящую дрожь.

Фигура шагнула внутрь, и свет от ее свечи, наконец, выхватил из тьмы лицо пришельца. Лицо – грубоватое, со скулами, на которые легли синие, почти черные тени усталости и недавних побоев, с губами, сжатыми в тонкую, белую от напряжения полосу. И глаза. Глаза светло-серые, как лед на горном озере в день, когда солнце скрыто за тучами. И такими же холодными, бездонными и полными невысказанной, клокочущей боли. В них горела одна-единственная эмоция – ярость. Не горячая, истеричная, а холодная, выдержанная, как сталь, закаленная в ненависти. Ярость, ставшая сутью.

Он не смотрел на нее, на ее испуг, на занесенное веретено. Его взгляд, тяжелый, как физическое прикосновение, скользнул по мастерской, по висящим на стенах полуготовым коврам, по гигантскому, молчащему сейчас станку, и в нем мелькнуло что-то – брезгливость? Глубокое, оскорбительное презрение? – и на мгновение задержался на Шуте, который замер на кровати, оскалив несуществующие зубы и издавая тихое, но злобное урчание.

Потом, наконец, его взгляд упал на Элиру. Он шагнул к столу, его движения были тяжелыми, отягощенными усталостью и броней, но не лишенными звериной, хищной грации. Он не просто шел – он надвигался. Он швырнул на полированную столешницу, заваленную ее инструментами и записями, какой-то предмет. Он упал с глухим, влажным шлепком, нарушив идеальный порядок, установленный ею часами ранее.

– Ткачиха, – голос его был низким, хриплым, будто давно не знавшим влаги, пропахшим дымом и охрипшем в бою. В нем не было вопроса, не было просьбы. Был приговор. Констатация. – Говорят, ты читаешь эти узоры. Прочти этот. Скажи, чью смерть он в себе держит.

Элира, не отрывая от него взгляда, чувствуя, как подкашиваются ноги, медленно, будто против своей воли, опустила взгляд на стол.

На светлом, отполированном до зеркального блеска дереве, рядом с ее аккуратно разложенными серебряными иглами и мотками драгоценных нитей, лежал обрывок грубого, варварского плетения. Он был грязным, испачканным землей, потертым по краям, словно его долго таскали с собой. И он был весь в бурых, засохших, местами еще липких пятнах. Пятнах крови. Их было так много, что они затмевали собой первоначальный цвет шерсти.

Но не это, в конечном счете, заставило ее сердце замереть и кровь отхлынуть от лица, оставив в ушах оглушительный звон.

Узор. Даже в полумраке, даже будучи испачканным грязью и кровью, изорванным по краям, он был виден. Алые, черные и серебряные нити сплетались в чудовищную, до жути знакомую гармонию. Тот самый узор, что она видела неделю назад в случайном, обрывочном и страшном сне-пророчестве, от которого проснулась в холодном поту и который тщетно пыталась забыть. Узор, от которого у нее тогда, как и сейчас, похолодели пальцы и по спине пробежали ледяные мурашки.

Это был сон Бога-Воина. Но не его триумфа или славы. Это была нить его ярости. Его неутоленной, слепой, всепожирающей мести.

И он был здесь. В ее святая святых. В ее мастерской. В руках у этого призрака из другого мира, пахнущего кровью, смертью и обещанием насилия.

Глава 2 ЯЗЫК УЗЛОВ

Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул, в котором тонули все прочие звуки – и тяжелое дыхание незнакомца, и предупредительное рычание Шута, и собственное бешеное сердцебиение Элиры. Она сжимала бронзовое веретено так, что узоры на его рукояти отпечатались на ее ладони. Но этот жалкий кусок металла был ничем против той первобытной силы, что заполнила комнату. Он был символом ее мира – утонченного, сложного, хрупкого. Мир, пришедший к ней в дверь, был простым, грубым и беспощадным.

Ее взгляд, скользнув по лицу варвара – Рорк, мысленно она уже дала ему это имя, почерпнутое из старых хроник о северных кланах – снова упал на окровавленный лоскут. Узор плясал в ее глазах, словно живой. Он был отвратителен. Он был прекрасен. Он был воплощением кошмара, который она, как искусная пряха, должна была бы уметь распутать, но этот… этот словно бросал вызов самой ее компетенции.

«Сон Бога-Воина, – лихорадочно анализировала она, пытаясь отгородиться интеллектом от страха. – Алые нити – ярость, гнев, неистовая сила. Черные – скорбь, отчаяние, мрак. Серебряные… серебряные – это воля. Несгибаемая, целеустремленная. Но пропорции… они извращены. Скорби слишком много для воинского сна. А воля… она не направлена вовне, на победу. Она закручена внутрь, саморазрушительна. Это не сон о битве. Это сон о бойне. О мести, лишенной всякой цели, кроме самого уничтожения».

– Ну? – его голос, подобный скрежету камня по камню, разорвал тишину. – Ты смотришь. Что видишь, дева из башни?

Элира заставила себя поднять на него глаза. Он стоял, чуть расставив ноги, его огромные руки, покрытые сетью старых шрамов и свежих ссадин, были сжаты в кулаки. Он был воплощением нетерпения, готовым в любой миг перейти от слов к действию.

– Я вижу кощунство, – выдохнула она, и собственный голос показался ей тонким и писклявым. – Это… это работа с божественной нитью. Но работа уродливая, изнаночная. Тот, кто это ткал… он не просто читал сон. Он его извратил. Насиловал.

Рорк сделал шаг вперед. Воздух сгустился. – Меня не интересуют твои термины. Меня интересуют имена. Где найти того, кто это сделал.

Шут, до этого момента замерший, медленно приподнялся на кровати. Его туманное тело колыхалось, как пламя на ветру.

– Угрозы – это так по-варварски примитивно, – произнес он, и его голос, обычно полный иронии, теперь звенел холодной сталью. – Ты вломился в мастерскую Прядильщицы. Ты осквернил ее пространство. Ты принес сюда кровь и смерть. Ты думаешь, рычание и сжатые кулаки – это аргумент? В мире, где стены дышат снами богов?

Рорк повернул голову к гомункулу. В его ледяных глазах мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с раздражением.

– Ты – что? Дух? Призрак? – бросил он.

– Я – дурной сон о хороших манерах, – парировал Шут. – И сейчас тебе должно стать очень неловко.

Элира понимала, что ситуация висит на волоске. Этот дикарь не станет слушать угрозы, даже подкрепленные магией. Но он пришел за ответами. И это была ее валюта.

– Он прав, – сказала она, стараясь вложить в голос ту ледяную надменность, которой так славилась ее мать. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, отбросив веретено на стол. Оно с грохотом покатилось по дереву. – Ты пришел не за тем, чтобы убить. Иначе ты бы уже это сделал. Ты пришел за знанием. А знание, варвар, в этом городе не добывается силой. Оно покупается. Или выменивается.

Рорк изучающе посмотрел на нее. Казалось, он впервые действительно разглядывал ее – не как помеху, а как собеседника. Его взгляд скользнул по ее рабочему платью, по испачканным рукам, по собранным в тугой узел волосам.

– Ты не похожа на колдунью из сказок, – процедил он. – Ты похожа на переутомленную служанку.

– Сказки ваших сказителей так же далеки от истины, как ваши земли от нашего мрамора, – парировала Элира, чувствуя, как закипает от этой уничижительной оценки. – Я – Прядильщица. Мастер гильдии ван Дорн. И то, что ты принес… это не просто убийство. Это угроза, масштабов которой ты, похоже, не осознаешь.

Она указала на обрывок. – Этот узор… он активен. Он не просто хранит память о крови. Он… питается ею. Он притягивает ее. Тот, кто носит его с собой, становится магнитом для насилия. Или его орудием.

Впервые на лице Рорка что-то дрогнуло. Не страх. Сомнение. Глубокая, животная настороженность.

– Ври.

– Я не вру. Я читаю узлы. – Она сделала шаг к столу, преодолевая отвращение и страх. Ее пальцы, не касаясь ковра, повели над ним в воздухе, очерчивая невидимые линии. – Видишь этот переплет? Алый поверх черного? Это узел призыва. А здесь… серебряная нить, обрывающаяся… это прерванная судьба. Чья-то. Возможно, твоя.

Она солгала. Вернее, интерпретировала. Узлы призыва были, прерванные судьбы – тоже. Но она связывала их в понятную для него картину. Ей нужно было не просто его удивить. Ей нужно было его напугать. Напугать так, чтобы он понял – она не жертва. Она – эксперт.

– Мой клан, – прохрипел он, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а что-то иное. Боль. Та самая, что сквозила в его глазах. – Седогривые Волки. Их вырезали. До последнего щенка. Я нашел это… – он кивнул на ковер, – …на тотеме. Пришпиленным.

Картинка сложилась в голове у Элиры с пугающей четкостью. Варварский клан. Ритуальное убийство. И этот ковер… не трофей, а часть ритуала. Значит, те, кто это сделал, тоже были Прядильщиками? Или кем-то, кто использует их искусство? Это было чудовищно. Это выходило за все мыслимые рамки.

Ее профессиональное любопытство, та самая жажда знаний, что грызла ее изнутри, вдруг пересилила страх. Она посмотрела на Рорка уже по-другому. Он был не просто угрозой. Он был ключом. Ключом к чему-то темному, запретному и невероятно мощному, о чем она лишь читала в старых гримуарах под покровом ночи.

– Я помогу тебе, – сказала она тихо.

Он нахмурился. – Я не просил помощи. Я требовал ответов.

– И ты их получишь. Но не силой. Ты не найдешь их в одиночку. Ты чужой здесь. Ты не знаешь наших законов, наших улиц, нашего… языка. Ты будешь метаться, как слепой щенок, и тебя либо убьют стражники, либо те, кто стоит за этим. – она указала на ковер. – А я… я могу читать узлы. Я знаю, кто и что ткет в этом городе. Я могу провести тебя туда, куда тебе одним не попасть.

– И что ты хочешь взамен? – спросил он с подозрением, свойственным дикому зверю, которому суют еду в клетку.

– Во-первых, ты уберешь это оружие, – она кивнула на огромный секир, торчащий у него за спиной. – Ты не будешь его обнажать без моего прямого приказа. Ты здесь не воин. Ты… мой помощник. Грубая сила, которая следует за моим умом.

Лицо Рорка исказилось от возмущения. – Я – воин Седогривых Волков! Я не буду служить…

– Ты будешь, если хочешь мести, – холодно оборвала его Элира. – Ты говорил «война». Война – это не только битва. Это разведка. Это тайные тропы. Это знание врага. Я предлагаю тебе все это. В обмен на твою покорность. Временную.

Он смотрел на нее, и она видела, как в нем борется гордость воина с жаждой мщения. Гордость проигрывала. Она видела это по тому, как сжались его челюсти, как потух огонь в его глазах, сменившись мрачной, вынужденной решимостью.

– Во-вторых, – продолжила она, чувствуя прилив странной власти, – ты будешь делать то, что я скажу. Без вопросов. Если я скажу молчать – ты будешь нем, как камень. Если я скажу отступить – ты повернешься и уйдешь. Твое понимание чести и долга здесь ничего не значит. Здесь есть только цель и путь к ней. Мой путь.

– Ты играешь с огнем, дева, – прошипел он.

– А ты принес этот огонь в мой дом, – парировала она. – И теперь мы либо оба сгорим, либо вместе его потушим. Выбирай.

Она повернулась к нему спиной, демонстративно показывая, что не боится его. Это была самая отчаянная ложь в ее жизни. Она подошла к сундуку, вынула оттуда сверток грубой, но прочной ткани – свою походную плащ-палатку, которую использовала в редких экспедициях за редкими нитями.

– Вот, – она бросила сверток ему. – Сними свою… шкуру. Надень это. Хоть как-то замаскируйся. Ты пахнешь кровью и зверем за версту.

Рорк поймал сверток. Он смотрел на нее, на этот кусок ткани, потом на свой потертый тулуп. Казалось, он вот-вот взорвется. Но вместо этого он с силой швырнул секир на пол. Оружие с грохотом приземлилось на ковер.

– Условия приняты, – выдохнул он, и слова, казалось, обожгли ему губы. – Но знай, пряха. Если это ловушка… если ты поведешь меня не туда…

– Угрозы оставь при себе, – оборвала его Элира, уже составляя в уме план. Первым делом – Гильдейский зал. Проверить записи. Узнать, не пропадали ли за последнее время нити Бога-Воина. – Они теперь бесполезны. Ты связал себя словом. А я… я связала себя с тобой. К несчастью для нас обоих.

Она посмотрела на окровавленный обрывок. Узор, казалось, подмигнул ей в отсвете свечи, приглашая в танец, в котором партнерами были ярость варвара и холодный разум аристократки. Танец, обещавший быть смертельным.

– Ну вот, – прошептал он. – Началось. Теперь скучно не будет. И, скорее всего, жить мы будем недолго. Но зато с каким азартом.Шут, наблюдавший за всей сценой, тихо вздохнул.

Он сполз с кровати и бесшумно подплыл по воздуху к столу, уставившись на окровавленный лоскут.

– Интересно, – произнес он, – а этот «магнит для насилия» уже начал действовать? Потому что я чувствую, как у меня чешутся несуществующие кулаки. И мне вдруг захотелось разбить что-нибудь красивое. Например, твой фарфоровый подсвечник, Элира.

– Не помогай, – сквозь зубы процедила Элира, наблюдая, как Рорк с видимым отвращением стягивает с себя пропахший потом и кровью тулуп. Под ним оказалась простая, потертая рубаха из грубого полотна, насквозь пропитанная тем же запахом дикости и дальних дорог. Мускулы на его плечах и спине играли под кожей, покрытой паутиной старых шрамов и татуировок, напоминающих сплетение узлов. Она отвернулась, чувствуя непроизвольную краску на своих щеках. Ей, выросшей в мире, где тело было скрыто под слоями шелка и бархата, эта демонстрация грубой физической мощи была одновременно и отталкивающей, и завораживающей.

Рорк набросил предложенный ему плащ. Ткань сидела на нем мешковато и нелепо, но хотя бы скрывала его броню и самое пугающее оружие. Теперь он выглядел как гигантский, неуклюжий слуга, но все равно чужеродным пятном в утонченной атмосфере мастерской.

– Дальше, – бросил он, подбирая с пола секир, но, следуя уговору, не пристегивая его к спине, а просто держа в руке, как палку. – Куда вести, колдунья?

– Во-первых, мое имя – Элира ван Дорн. Ты будешь обращаться ко мне соответственно. «Госпожа» или «мастер ван Дорн». Понятно?

Он промолчал, лишь сузил свои ледяные глаза. Это было равносильно согласию.

– Во-вторых, – она подошла к одной из полок и сняла небольшую шкатулку из темного дерева. – Тебе нужно хоть как-то замаскировать… это. – Она кивнула в его сторону, имея в виду весь его облик, его ауру.

– Замаскировать что? – не понял он.

– Тебя, – прямо сказала Элира, открывая шкатулку. Оттуда пахнуло смесью ладана, сушеного мха и чего-то еще, неуловимого. – Ты ходишь по городу, словно объявление о своем прибытии. Любой стражник, любой шпион сновладельцев почует в тебе угрозу. А мы не можем себе этого позволить.

Она достала небольшой мешочек, наполненный блестящим сероватым порошком.

– Это толченый обсидиан, смешанный с пылью сновидений-забвений, – объяснила она, подходя к нему. – Он создаст вокруг тебя легкую дымку безразличия. Люди будут скользить взглядом мимо тебя, не запоминая. Это не делает невидимым, но делает… неинтересным.

Рорк насторожился. – Ты хочешь посыпать меня колдовской пылью?

– Хочешь найти убийц – перестань пахнуть жертвой и палачом одновременно, – отрезала она. – Дай руку.

Он не двигался, глядя на нее с вызовом. Элира вздохнула, демонстрируя предел своего терпения.

– Или мы можем выйти так, и тебя арестуют в течение получаса. А я, как твоя сообщница, разделю с тобой тюремную камеру. Выбирай.

Медленно, словно каждое сухожилие сопротивлялось, он протянул ей свою огромную, исчерченную шрамами ладонь. Его кожа была грубой, как наждак. Элира, стараясь не касаться его пальцами, насыпала немного порошка ему на запястье.

– Разотри. По рукам. По лицу. По одежде.

Он повиновался, движения его были неуклюжими. Порошок лег тонкой пыльной пленкой, и почти сразу Элира почувствовала странный эффект. Его фигура как бы потеряла резкость, отодвинулась на второй план восприятия. Он все еще был здесь, огромный и реальный, но взгляд не желал на нем задерживаться. Даже его запах, тот самый, дикий и пугающий, словно приглушился.

– Неплохо, – проворчал Шут, критически оценивая результат. – Теперь ты выглядишь как очень крупная и неопрятная тень. Лучше, чем то, что было.

– Молчи, – бросил ему Рорк, но уже без прежней ярости. Казалось, ритуал с порошком как-то его успокоил, примирил с необходимостью подчиняться.

Элира тем временем завернула окровавленный обрывок ковра в кусок чистой замши и спрятала его в потайной карман своего платья. Прикасаться к ному голыми руками она не рискнула. Затем она потушила свечу, погрузив комнату в полную тьму, если не считать мерцания самих снов.

– Идем, – сказала она, направляясь к двери. – И помни – ни слова без моего разрешения. Ты мой немой телохранитель, нанятый для охраны во время ночных исследований. Если кто-то спросит – ты мычишь.

Он не ответил, но тяжелые шаги позади нее были ответом достаточным.

Они вышли на узкую, винтовую лестницу, ведущую вниз. Камень ступеней был холодным даже сквозь тонкую подошву ее домашних туфель. Особняк спал. Лишь изредка доносились скрипы половиц – дыхание старого дома. Элира вела их по знакомым, как свои пять пальцев, коридорам, минуя парадные залы, выбирая служебные ходы, которыми пользовалась с детства, чтобы избегать встреч с домочадцами.

Рорк шел за ней, и его присутствие ощущалось спиной – тяжелое, плотное, инородное. Она ловила себя на мысли, что ведет по дому дикого зверя на невидимой привязи. Один неверный шаг, один звук – и он сорвется, и тогда никакие условности и порошки не спасут.

Наконец они вышли к потайной двери, скрытой за гобеленом с изображением родословного древа ван Дорн. Дверь вела в маленький, заброшенный дворик, а оттуда – в узкий переулок, принадлежавший уже не дому, а городу.

Они вышли на улицу. Ночь в Атраментуме была не тихой, а приглушенной. Воздух, как и всегда, был наполнен Мглой – густой, чернильной дымкой, что струилась по каналам вместо воды и оседала на камнях тонкой, влажной пеленой. Фонари, заправленные дистиллированными снами, бросали на мостовую бледные, разноцветные пятна света, которые не столько освещали, сколько подчеркивали таинственность окружающего мира.

Где-то вдали слышался смех, пение, звон стекла – жизнь аристократических кварталов «Вершины». Где-то ближе – монотонный стук прялки и приглушенные голоса – биение сердца «Шелкопряда». А над всем этим витал тот самый коктейль запахов – озон, старые книги, сухие травы и вездесущая, меняющая оттенки Мгла.

Рорк остановился, впервые за вечер по-настоящему оглядываясь. Его грубые черты лица, скрытые под слоем пыли, выражали не столько восхищение, сколько глубочайшее, физическое неприятие.

– Этот город… – прошипел он. – Он пахнет тлением. Смертью, прикрытой духами.

– Это запах цивилизации, варвар, – холодно ответила Элира, оглядываясь по сторонам. Улица была пустынна. – Она всегда пахнет компромиссом. Иди. И не отставай.

Она повела его в сторону «Шелкопряда». Ее целью был Гильдейский зал «Узел». Ночью он был закрыт для посторонних, но у Элиры был ключ – и физический, и метафорический, как дочери одного из старейшин.

Они шли по узким, извилистым улочкам, где дома стояли так близко, что почти касались друг друга крышами, а между ними на веревках висели сотни ковров. Они медленно колыхались на ночном ветру, словно гигантские призрачные легкие. С них капал конденсат – «роса снов», и под ногами образовывались целые лужицы, мерцающие разными цветами.

Рорк шел, с трудом протискивая свои широкие плечи между стенами. Он смотрел на висящие ковры с тем же выражением, ским смотрел на нее в мастерской – с брезгливым презрением.

– Вы сушите шкуры своих богов на веревках, как белье, – бросил он.

– Мы сохраняем их наследие, – поправила его Элира, лавируя между лужами. – И используем его с умом.

– Используете, – он фыркнул. – Как проститутка использует тело. Вы продали магию за комфорт.

– А твой народ что сделал с магией? – выпалила она, тихо, но яростно. – Молился ей? Боялся ее? Прятался от нее в своих лесах, пока кто-то посильнее не пришел и не стер вас с лица земли, используя ту самую магию, которую вы так и не научились понимать? Не осуждай то, в чем не разбираешься. Твоя честь не спасла твой клан. Может, мое «проститутство» – спасет тебя.Элира резко остановилась и обернулась к нему.

Она видела, как по его лицу пробежала тень, и поняла, что попала в цель. Больную, открытую цель. Он снова промолчал, но в его молчании была уже не ярость, а нечто более сложное. Стыд? Раскаяние?

Они шли дальше, и напряженное молчание между ними было гуще и тяжелее Мглы. Шут, невидимый для посторонних, парил где-то рядом, и Элира чувствовала его тревогу.

Наконец они вышли на небольшую площадь, в центре которой стояло здание постарше и монументальнее других. Гильдейский зал «Узел». Его дубовые двери были заперты, и на площади царила тишина, нарушаемая лишь капаньем росы снов с окружающих крыш.

Элира подошла к боковой калитке, почти невидимой в стене, и достала из складок платья длинный серебряный ключ сложной формы.

– Жди здесь, – приказала она Рорку. – И не двигайся с места. Если кто-то появится – спрячься в тени. И мычи, если надо.

Она вставила ключ в замочную скважину. В этот момент с противоположного конца площади донеслись шаги. Размеренные, твердые. Не случайного прохожего.

Элира замерла. Рорк инстинктивно прижался к стене, и пыль на нем сработала – взгляд скользнул по нему, не зацепившись. Но шедший был не стражником. Это был высокий, худощавый мужчина в длинном кожаном пальто, с очками в медной оправе на носу. Его волосы были коротко стрижены, а движения – резкими и точными.

Сономер. Ученый из Академии Ясного Разума.

Он шел, не глядя по сторонам, уткнувшись в какие-то бумаги, и свернул в переулок, ведущий к Академии. Но его появление здесь, ночью, в сердце «Шелкопряда», было более чем странным.

– Проклятье, – прошептала Элира, провожая его взглядом. – Что ему нужно здесь в этот час?

– Враг? – тихо спросил Рорк, его голос прозвучал совсем рядом, заставив ее вздрогнуть.

– Не знаю, – честно ответила она. – Но его появление… это плохая примета. Академия и Гильдия не ладят. Они считают наше ремесло отсталым суеверием.

Она повернула ключ. Замок щелкнул с тихим, но оглушительным в тишине звуком. Элира отворила калитку и жестом пригласила Рорка внутрь.

– Быстро. Пока нас не увидели.

Он протиснулся в узкий проем, и она заперла калитку изнутри. Они оказались в маленьком, темном дворике, заваленном старыми, сломанными станками и бракованными мотками нитей. Прямой путь в главный зал лежал через боковой вход.

Элира повела его дальше, по коридорам, пахнущим воском и древностью. Вот они, главные двери в зал собраний. Она толкнула их, и они вошли в огромное, пустое помещение.

Зал «Узел» был сердцем Гильдии. Стены его были увешаны древнейшими, почитаемыми коврами – эталонами мастерства. В центре, на постаменте, стоял тот самый Великий Стан, гигантская, покрытая пылью и паутиной реликвия, которая, по легендам, ткала реальность еще в Эпоху Сновидцев. Сейчас он был нем и беспомощен.

Элира, не глядя на все это, направилась к дальнему углу, где стояли массивные дубовые шкафы с архивами. Она знала, что искать – журналы учета и инвентаризации сновиденческих нитей за последний год. Особенно нитей Бога-Воина.

Рорк стоял посреди зала, оглядывая его. Его взгляд скользнул по Великому Стану, и на его лице появилось что-то вроде… узнавания?

– Я видел это, – тихо сказал он, нарушая запрет на речь.

Элира обернулась. – Что?

– Этот… большой стан. – Он указал на реликвию. – В видениях нашего шамана. Он говорил, что это Сердце Мира. И что оно сломано.

Элира смотрела на него, и кусочки пазла в ее голове начали сдвигаться. Варварский шаман. Видения Великого Стана. Искаженный сон Бога-Воина, использованный для уничтожения клана.

– Рорк, – медленно начала она. – Твой шаман… он что-нибудь говорил о тех, кто может починить «Сердце Мира»? Или… о тех, кто хочет его использовать?

Но ей не суждено было получить ответ. В этот момент снаружи, со стороны площади, донесся громкий, властный голос:

– Откройте! Именем Гильдии! Проверка!

Элира застыла, сердце уйдя в пятки. Это был голос Мастера Гилберта, ее старого наставника. И он был прямо за дверью.

Глава 3 ТЕНЬ НА «ШЕЛКОПРЯДЕ»

Сердце Элиры на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что звон в ушах вернулся. Голос Мастера Гилберта за дверью был не просто неожиданностью; он был катастрофой. Быть пойманной здесь, ночью, с варваром, с украденным ключом и окровавленным доказательством кощунства – это был бы конец. Не только для ее репутации, но, возможно, и для членства в Гильдии. А для Рорка – верная смерть на плахе как грабителя и шпиона.

Ее взгляд метнулся по залу, цепляясь за детали. Архивы. Великий Стан. Глубокие тени под галереей второго яруса.

«Мысли, Элира, мысли!» – приказала она себе, заглушая панику.

– Сюда! – ее шепот был резким и безоговорочным. Она схватила Рорка за рукав и потащила его от дверей, к массивному, покрытому пылью Великому Стану. – Под него! Быстро!

Рорк, на мгновение удивленный ее внезапной решимостью, не стал спорить. Он пригнулся и буквально вкатился в темное пространство под станиной гигантского механизма. Элира последовала за ним, запах старого дерева, масла и вековой пыли ударил ей в нос. Пространство было тесным, они сидели плечом к плечу, спина Рорка упиралась в холодный камень постамента. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как он готов в любой миг вырваться наружу, как пойманный зверь.

В этот момент главные двери зала с скрипом отворились. В проеме, освещенный светом его собственного фонаря, стоял Мастер Гилберт. Его седовласая, некогда густая шевелюра поредела, согбенная фигура опиралась на резную трость, но глаза под нависшими бровями были все так же зорки, как у старого орла.

Он вошел, и за ним, как тень, скользнул другой человек – тощий, с бегающими глазами приказчик Гильдии по имени Леофрик. Именно он, как поняла Элира, и поднял тревогу. Он, должно быть, заметил свет или услышал шум.

– Никого, – разочарованно пробормотал Леофрик, озираясь. – Должно быть, сквозняк хлопнул дверью, мастер Гилберт. Или крысы. В подвале их снова расплодилось…

– Крысы не пользуются ключами, Леофрик, – сухо ответил Гилберт. Его проницательный взгляд медленно скользил по залу, выискивая несоответствия. – И не оставляют следов на полу.

Элира затаила дыхание. Она вспомнила о лужах «росы снов» на улице. Они с Рорком наверняка принесли ее на подошвах.

Гилберт медленно прошелся по залу, его трость отстукивала мерный такт по каменным плитам. Он остановился у шкафов с архивами. Элира мысленно выругалась. Она не успела их закрыть на ключ.

– Кто-то интересовался учетными книгами, – констатировал старик, проводя пальцем по пыли на ручке одного из шкафов. – И недавно.

– Может, один из стажеров? – предположил Леофрик, нервно потирая руки.

– Ночью? – Гилберт фыркнул. – Наши стажеры либо пьют в тавернах, либо спят, как убитые, после двенадцати часов у станка. Нет. Это что-то другое.

Его шаги снова зазвучали, приближаясь к центру зала. Элира почувствовала, как Рорк еще больше напрягся. Его рука медленно потянулась к рукояти ножа за поясом. Она схватила его за запястье, с силой впиваясь пальцами. «Нет», – беззвучно прошептала она. Его кожа была обжигающе горячей. Он посмотрел на нее, и в его глазах бушевала внутренняя буря. Но он опустил руку.

Тень Гилберта упала на них. Он стоял прямо перед Великим Станом. Элира видела его стоптанные башмаки и нижнюю часть его посоха в сантиметре от своего лица. Она зажмурилась, ожидая разоблачения.

Но старик просто вздохнул. Глубокий, усталый вздох.

– Старая кость, – прошептал он, обращаясь не то к станку, не то к самому себе. – Все ищут ответы в книгах. В цифрах. А ты молчишь. Хранишь самые главные тайны. И никому не расскажешь.

Он постоял еще мгновение, затем повернулся.

– Ладно, Леофрик. Запри все и уходи. Похоже, нам действительно показалось. Или… – он сделал паузу, – …кто-то был здесь и успел уйти. Будем бдительнее.

Шаги удалились. Двери снова закрылись, и щелчок замка прозвучал как приговор – они были в ловушке.

Несколько минут они сидели в гробовой тишине. Элира слушала, не затихли ли шаги окончательно. Рорк дышал тяжело и громко, ей пришлось приложить палец к его губам, заставив его сдержаться. От этого прикосновения по ее руке пробежала странная искра – смесь страха, отвращения и чего-то еще, незнакомого.

Наконец, убедившись, что они одни, она выползла из-под станка, отряхивая с платья комья пыли.

– Близко, – выдохнула она, чувствуя, как дрожат колени.

Рорк выбрался следом. Его лицо в полумраке было мрачным. – Твой старик… он что, почуял нас?

– Мастер Гилберт чует больше, чем просто крыс, – сказала Элира, подходя к архивам. Она торопливо достала несколько толстых фолиантов – журналы учета за последние полгода. – Он почуял нарушение порядка. А для него порядок в Гильдии – священен. Помоги мне.

Она сунула ему в руки пару книг и указала на один из столов для чтения. – Ищи все, что связано с нитями Бога-Воина. Учет, списания, заказы. Особенно – незаконные списания или кражи.

Рорк смотрел на тяжелый, пахнущий пергаментом и чернилами том с таким выражением, словно ей предложили ему съесть камень.

– Я не умею читать твои знаки, – признался он с вызовом.

Элира с раздражением вздохнула. – Считай картинки! Ищи алые узоры! Или просто листай, а я буду смотреть!

Она погрузилась в изучение своего журнала, ее пальцы быстро скользили по колонкам аккуратных цифр и записей. Мир сузился до строк и граф. Учет, поставки, расход. Все сходилось. Никаких аномалий.

«Не может быть, – думала она. – Чтобы создать такой ковер, нужны были нити. Много нитей. Они не могли просто испариться».

– Здесь, – внезапно глухо сказал Рорк.

Она вздрогнула и подошла к нему. Он указывал своим грубым пальцем на страницу. Это был не журнал учета, а каталог конфискованных и утерянных артефактов. И на одной из страниц был нарисован эскиз. Грубый, но узнаваемый. Тот самый переплет алых, черных и серебряных нитей.

– «Образец № 734, – прочитала она вслух шепотом. – Изъят в ходе рейда на Черном рынке «Избавитель». Происхождение – неизвестно. Предположительно, связан с запрещенными культами. Хранится в…» – ее голос дрогнул, – «…в Архиве Особых Рисков. Доступ – только с разрешения Совета Старейшин».

Она отшатнулась от книги, как от огня. Архив Особых Рисков. Это было то место, куда Гильдия складывала самое опасное – сны-кошмары, артефакты Эпохи Сновидцев, способные искажать реальность, и… образцы магии, слишком чудовищные, чтобы их изучать.

– Значит, твои гильдейцы… они знали об этом узоре? – голос Рорка стал тихим и опасным.

– Они знали об одном образце. Который был изъят. Но этот… – она потрогала спрятанный на груди сверток, – …этот новый. Свежий. Кто-то не просто знал узор. Кто-то его воссоздал.

Мысли кружились в ее голове, как вихрь. Культисты? Раскольники внутри самой Гильдии? И почему Мастер Гилберт, с его обостренным чутьем, не почуял связи между этим древним узором и недавней бойней? Или… почуял?

– Нам нужно уходить, – решительно сказала она, возвращая книги на полки. – И нам нужно найти того, кто знает о «диких» снах лучше любого гильдейского учетчика.

– Кто? – спросил Рорк.

– Человек, которого Гильдия предпочла бы забыть. Мой… старый наставник. До Гилберта. Он живет на окраине «Шелкопряда». Если кто и знает, как можно было достать нити Бога-Воина в обход учета, так это он.

Они выбрались тем же путем, через боковую дверь и потайной дворик. Ночь сгущалась, Мгла становилась плотнее, превращаясь в непроглядную, влажную пелену. Фонари светили еще тусклее, их свет дробился и искажался в поднимающемся с каналов тумане.

Элира вела Рорка вглубь «Шелкопряда», в его самые старые, самые бедные кварталы, где дома были не из черного базальта, а из почерневшего от времени и сырости дерева, а вместо веревок с коврами между крышами были натянуты простые тряпки, чтобы хоть как-то укрыться от вездесущей «росы снов». Здесь она шла увереннее, это был ее мир, мир ремесла и тяжелого труда, который она предпочитала блестящей пустоте «Вершины».

Рорк же, напротив, казался, все больше терял почву под ногами. Он смотрел на завешанные сушащимися снами улицы с растущим недоумением и отторжением.

– Они повсюду, – пробормотал он, глядя, как с очередного ковра-призрака капает розоватая жидкость, пахнущая медом и слезами. – Вы живете в паутине. Спите в ней. Дышите ею. Как вы не сходите с ума?

– Мы учимся фильтровать, – ответила Элира, отшатнувшись от лужицы, от которой пахло гнилым мясом – эманации чьего-то кошмара. – Как ты учишься не замечать холода в своих горах или запаха крови после боя. Это наша среда.

– Холод и кровь – это реально, – возразил он. – А это… – он махнул рукой на колышущееся полотно, – …это чужие грезы. Призраки. Жить среди призраков – значит, самому становиться призраком.

– А жить только сталью и кровью – значит, самому стать зверем, – парировала она. – У каждого свои цепи.

Он не нашелся, что ответить, и они шли дальше в напряженном молчании, нарушаемом лишь их шагами и вездесущим, убаюкивающим стуком прялок, доносившимся из-за закрытых ставней. Этот звук был саундтреком «Шелкопряда», его ритмом жизни.

Элира свернула в особенно узкий и темный переулок, заканчивавшийся тупиком. В самом его конце, у стены, притулился крошечный, покосившийся домик, больше похожий на сарай. Окна были заколочены досками, но из-под двери пробивалась тонкая полоска света.

– Здесь, – сказала Элира, останавливаясь.

– Твой наставник живет в… норе? – не скрывая презрения, спросил Рорк.

– Его зовут Силас, – прошептала Элира, игнорируя его тон. – Он был великим Прядильщиком. Но он слишком увлекся «дикими» снами, снами, которые не подчиняются нашим узорам. Гильдия отреклась от него. Он стал изгоем. Но он знает о Сновидческом Море больше, чем весь Совет Старейшин вместе взятый.

Она постучала в дверь особым ритмом – три коротких, два длинных. Знак, который он показал ей много лет назад.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом за дверью послышался шорох, щелчок засова, и она приоткрылась настолько, чтобы в щель блеснул один-единственный, пронзительно-яркий глаз.

– Кто там? – проскрипел старый, высохший голос. – Гильдия снова прислала своих шакалов? Говорил же, мне от них ничего не нужно.

– Это я, мастер Силас. Элира. Элира ван Дорн.

Глаз в щели прищурился, изучая ее. – Ван Дорн? Маленькая Элира? Та, что из пыли и страха гомункула родила? Выросла… И не одна пришла. Кого это ты привела в мой дом? Пахнет… железом и грозой. Чужим.

– Он со мной, мастер. Он… клиент. Нам нужна ваша помощь. Очень нужна.

Дверь с скрипом отворилась чуть шире. – Входи. Быстро. И скажи своему… клиенту… оставить свою палку снаружи. Мое жилище и так переполнено острыми краями.

Рорк с недоверием посмотрел на Элиру, но, увидев ее кивок, прислонил секир к стене дома. Они протиснулись внутрь.

Дом Силаса был одним-единственным помещением, заваленным так, что с трудом можно было повернуться. Повсюду были стопки книг и свитков, груды странных инструментов, склянки с мутными жидкостями, в которых плавало нечто, и повсюду – ковры. Но это были не те, идеальные, симметричные ковры Гильдии. Они были дикими, хаотичными, их узоры болели, кричали, пульсировали нестабильной энергией. Воздух был густым и тяжелым, им было трудно дышать – он был насыщен незаконченными снами, обрывками кошмаров и незаконченными мыслями.

Сам Силас был жившим скелетом, обтянутым бледной кожей. Он был одет в лохмотья, когда-то бывшие дорогим гильдейским одеянием. Его длинные, седые волосы были спутаны, а пальцы, длинные и костлявые, вечно двигались, будто что-то плетя в воздухе.

– Ну? – он уставился на Элиру своим горящим взглядом. – Что привело дочь ван Дорнов в логово старого безумца? И что это за штука? – он кивнул на Рорка.

Элира, не тратя времени на церемонии, достала завернутый в замшу обрывок и развернула его на единственном свободном уголке стола, отодвинув горку пыльных фолиантов.

Силас наклонился над ковром, и его лицо преобразилось. Весь его вид, до этого вялый и отрешенный, наполнился напряженным, почти хищным вниманием. Он не прикоснулся к нему, лишь водил над ним своими тонкими пальцами, словно считывая невидимые вибрации.

– А… – прошептал он. – Так вот оно что. Ожило. Я думал, они хотя бы это похоронили поглубже.

– Вы знаете этот узор? – спросила Элира.

– Знаю? – Силас усмехнулся, и его смех был похож на скрип сухого дерева. – Дитя мое, я был там, когда его впервые извлекли из раны Бога-Воина. Это не просто узор. Это… шрам. Шрам на его душе, оставленный предательством брата-бога. Он был спрятан. Запечатан. Гильдия боялся его силы.

– Его использовали, чтобы уничтожить мой клан, – глухо сказал Рорк, впервые обращаясь к старику.

Силас перевел на него свой горящий взгляд. – И не только твой, дикарь. Этот узор… он как чума. Он не просто убивает. Он оскверняет. Он превращает священные «Великие Сны» твоего народа в топливо для чего-то… другого. Большего.

– Для чего? – спросила Элира, чувствуя, как холодный пот стекает по ее спине.

– Для пробуждения, – старик выпрямился, и в его глазах вспыхнул странный, фанатичный огонек. – Кто-то пытается разбудить Бога-Воина. Но не того, каким он был. А того, каким он стал в своем последнем, предсмертном кошмаре. Бога-Мщения. Лишенного разума, одержимого лишь уничтожением.

Он прошелся по комнате, его тень причудливо плясала на стенах, завешанных безумными коврами.

– Чтобы совершить такое, нужны не просто нити. Нужны жертвы. Мощные, освященные жертвы. «Великие Сны» варварских кланов – идеальное топливо. Твой клан, дикарь, был первым. Но не последним.

– Они сказали, следующей будет Клан Камнедоров, – тихо сказал Рорк, вспоминая слова Торгрима.

Силас кивнул. – Логично. Сон Камня – основателен, непоколебим. Идеальный фундамент, чтобы ярость Бога-Войны обрела форму и устойчивость.

– Мы должны остановить их! – вырвалось у Элиры. – Как? Кто они?

– Кто? – Силас снова усмехнулся. – Ты спрашиваешь у меня, дитя? Они везде. И нигде. Это «Пробуждение». Культ. Они прячутся в тенях вашей Гильдии, в коридорах вашей Академии, возможно, даже среди твоих благородных сновладельцев. Они плетут свою паутину давно. А этот… – он ткнул пальцем в окровавленный ковер, – …это лишь первая видимая нить.

Внезапно он замолчал, насторожившись. Его взгляд устремился на заколоченное окно.

– Уходите, – резко сказал он. – Сейчас же.

– Что такое? – спросила Элира.

– Тени сгущаются, – прошептал он, его голос стал беззвучным. – За вами следят. С самого начала. И теперь они здесь.

– Мы знаем, что вы там! Выходите! Сдавайтесь, и, возможно, вам сохранят жизнь!В тот же миг снаружи, в тупике переулка, раздался грубый окрик:

Это был не голос городской стражи. Он был другим. Более жестким, безжалостным. Голос людей, которые пришли не арестовывать, а убивать.

Рорк метнулся к двери и на мгновение приоткрыл ее. На улице, в конце переулка, стояли три фигуры в темных, облегающих одеждах. Их лица скрывали гладкие, полированные маски из белой кости. Безглазые, безротые овалы.

Такие же маски, как в кошмаре Эйнара.

Рорк издал звук, средний между рыком и стоном. Его рука инстинктивно потянулась к пустому месту за спиной, где должен был быть секир.

– Спокойно, зверь, – прошипел Силас. Его костлявые пальцы схватили небольшой, бесформенный лоскут с одного из полок. Ковер был тусклым, его узор казался случайным нагромождением серых и коричневых нитей. – Они не войдут сюда. Мой дом… защищен.

Он бросил лоскут на пол перед дверью и провел над ним рукой, бормоча что-то на древнем наречии, на котором говорили с богами. Серые нити затрепетали и потемнели, словно вбирая в себя весь свет в комнате. Воздух перед дверью заколебался, и Элира почувствовала, как на границе порога что-то сгущается, уплотняется, превращаясь в невидимую, вязкую стену.

Снаружи послышались шаги. Один из масок подошел к двери и попытался толкнуть ее. Его рука замедлилась, словнувшись в густой мед, и он с силой отдернул ее назад.

– Барьер, – донесся его приглушенный голос. – Старая магия.

– Ломайте, – раздалась команда другого.

Один из культистов достал не оружие, а небольшой свиток. Он развернул его, и Элира увидела знакомые алые всполохи – тот же узор, но в миниатюре, вытканный на пергаменте. Он направил свиток на дверь, и алая энергия ударила в невидимый барьер. Воздух засверкал и затрещал, словно ломался лед.

Силас вздрогнул, будто удар пришелся по нему самому. – Напрямую… Грубо. Но эффективно. Долго я не продержусь.

– Есть другой выход? – спросила Элира, ее голос дрожал.

Старик покачал головой, его глаза были прикованы к двери, по которой уже пошли трещины невидимой защиты. – Только через них. Или… – его взгляд скользнул по завалам к дальней стене, где висел самый большой и самый хаотичный из его ковров. Его узор был похож на клубок спящих змей. – …или через него. Но это безумие. Даже для меня.

– Через что? – не понял Рорк.

– Чужой сон, – ответила за него Элира, с ужасом глядя на ковер. – Невплетенный, дикий. Он может выбросить нас куда угодно. Или не выбросить вовсе.

– Выбор за вами, – проскрипел Силас, пока барьер с очередным оглушительным хрустом не рассыпался в клочья. Дверь с грохотом распахнулась, и в проеме возникли три костяные маски. – Остаться и умереть. Или прыгнуть в неизвестность и, возможно, сойти с ума.

Рорк посмотрел на Элиру. В его глазах не было страха. Была только ярость и решимость.

– Я не умру в этой норе, – сказал он. – И не дам им убить меня, как щенка. Выбирай, колдунья.

Элира посмотрела на надвигающихся культистов, на их безликие маски и готовое к бою оружие. Затем на безумный ковер, сулящий неведомые ужасы. И затем – на Рорка.

– Ковер! – крикнула она Силасу. – Быстрее!

Старик, не теряя ни секунды, рванул с стены огромное полотно и расстелил его на полу. Узор зашевелился, засветился изнутри мертвенно-зеленым светом. От него пахло болотом, разложением и древним страхом.

– Входите! – проревел Силас. – И не оглядывайтесь!

Рорк, не раздумывая, шагнул на полотно. Его нога будто утонула в нем, и его потащило вглубь. Элира, сделав последний вздох воздуха своей реальности, прыгнула следом.

Мир перевернулся, распался на миллионы разноцветных искр, и тьма поглотила их. Последнее, что она увидела, – это Силас, стоящий над ковром, и три костяные маски, врывающиеся в его дом.

Глава 4 АРИСТОКРАТ И ВАРВАР

Сознание вернулось к Элире волнообразно, принося с собой не мысли, а ощущения. Холодная, влажная земля под щекой. Тяжелый, сладковатый запах гниющих цветов и влажной глины. Глухой, далекий стук, от которого вибрировала почва – будто гигантское сердце билось где-то глубоко под землей.

Она застонала, пытаясь приподняться. Каждый мускул ныло, а в висках стучало, словно она провела ночь в пьяном кутеже, а не в бегстве от убийц. Память вернулась обрывками: дом Силаса, костяные маски, безумный ковер, зеленый свет…

«Рорк!»

Она резко села, оглядываясь. Они лежали на краю заросшего, заболоченного сада. Неестественно яркие, почти ядовитые цветы склоняли к земле тяжелые головки, с которых капала липкая роса. Воздух был густым и трудным для дыхания. Над ними простирался не черный купол ночного Атраментума, а бледно-лиловое, пульсирующее небо, на котором не было ни звезд, ни луны, лишь размытые, переливающиеся пятна.

Рорк лежал в паре шагов от нее, лицом вниз. Он уже шевелился, издавая хриплые, проклятые звуки на своем гортанном наречии. Он оттолкнулся от земли и встал на колени, его спина была напряжена, а взгляд метался вокруг, выискивая угрозу.

– Где мы? – его голос был хриплым от напряжения. – Это еще один кошмар?

– Это… чужой сон, – ответила Элира, с трудом поднимаясь на ноги. Она почувствовала липкую грязь на своем когда-то чистом рабочем платье. – Дикий, необработанный. Силас выбросил нас в чье-то подсознание. Скорее всего, это сон какого-то Бога Растительности или… разложения. – Она посмотрела на уродливо-прекрасные цветы. – Нам повезло, что мы материализовались целиком, а не размазались по его ландшафту.

Рорк с отвращением стряхнул с рук черную, влажную землю. – Как отсюда выбраться?

– Нам нужно найти якорь. Что-то, что свяжет нас с нашей реальностью. Или… – она осеклась, заметив вдали, за чащей диковинных деревьев, слабый, но знакомый отсвет. Свет фонарей Атраментума. – Или дойти до края этого сна. Сны не бесконечны. Они истончаются на границах.

Они двинулись в сторону света, продираясь сквозь хлюпающую под ногами почву и хлесткие ветви растений, которые шипели и отдергивались при их прикосновении. Воздух был наполнен шепотами – не словами, а обрывками чувств, забытых обид и детских страхов. Элира чувствовала, как ее собственный рассудок начинает колебаться, пошатываться под напором этой чужой, неструктурированной психики.

Рорк, казалось, держался лучше. Его воля, закаленная в суровых условиях его родины, была как камень в этом бурлящем потоке. Он шел впереди, расчищая путь, его кулаки сжимались каждый раз, когда из тумана возникало нечто более осязаемое – тень с когтями или шевелящаяся лиана, пытавшаяся обвить его ногу.

– Твои люди… вы добровольно входите в это? – спросил он, отшвырнув очередную псевдо-ветку.

– Нет. Никто в здравом уме. Это табу. Слишком опасно. – Элира с трудом переводила дыхание. – Но, похоже, у нас не было выбора.

Наконец, пейзаж начал меняться. Краски поблекли, звуки стали приглушенными. Они вышли на берег бледного, молочного озера, за которым не было ничего, лишь мерцающая, серебристая пелена – Стена Сна.

– Дальше нельзя, – сказала Элира, останавливаясь. – Если мы шагнем туда, нас может выбросить в любую точку Сновидческого Моря. Или разорвать на части.

– Значит, что? – Рорк смотрел на мерцающую преграду с тем же выражением, ским смотрел на дверь в доме Силаса. – Ждать, пока этот сон не переварит нас?

– Нет. Нужно… оттолкнуться. – Элира закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, отыскать внутри себя нить, связывающую ее с мастерской, с запахом воска и дерева, с ощущением челнока в руке. Это было мучительно трудно. Чужой сон цеплялся за ее сознание, как пиявка. – Дай мне руку.

Он посмотрел на ее протянутую руку с недоверием, но после мгновения колебания взял ее. Его ладонь была шершавой и горячей, настоящей в этом мире призраков.

– Теперь думай о своем доме, – приказала она. – О снегах твоих гор. О запахе сосны. О чем-то настоящем.

Она сама погрузилась в воспоминания. Ее станок. Чертежи на столе. Саркастичный голос Шута. Она цеплялась за эти образы, как утопающий за соломинку, вкладывая в них всю свою волю.

И случилось. Молочная пелена перед ними затрепетала, и в ней появилась пробоина. За ней был не просто туман, а знакомый, чернильный полумрак Атраментума, запах озона и камня.

– Бежим! – крикнула Элира и, не отпуская его руки, рванула за собой.

Они прорвались сквозь серебристую пленку. Мир снова перевернулся, но на этот раз ненадолго. Их выбросило из пустоты, и они с грохотом приземлились на твердую, мокрую от Мглы мостовую. Они лежали в грязном, тускло освещенном переулке где-то на стыке «Шелкопряда» и ремесленных кварталов. Было раннее утро, серое и безрадостное.

Элира отползла от стены, к которой их вышвырнуло, и ее вырвало. Ее рвало не пищей, а остатками чужого сна – комьями бледного, светящегося тумана, которые растаяли в воздухе.

Рорк поднялся на ноги, шатаясь. Он выглядел почти так же плохо, как и она. Его лицо было бледным, а в глазах стояла непривычная растерянность.

– Больше… никогда… – прохрипел он, опираясь на стену.

– Согласна, – простонала Элира, вытирая рот. – Теперь ты понимаешь, почему мы ткем сны в ковры, а не бегаем по ним?

Он не ответил, лишь кивнул, слишком потрясенный, чтобы спорить.

Им потребовался час, чтобы прийти в себя и добраться до мастерской Элиры окольными путями. Они были грязны, измотаны и пахли болотом и страхом. Шут встретил их на пороге, его золотые глаза были огромны от беспокойства.

– Я чувствовал, как твой сон рвется и путается! – набросился он на Элиру. – Что вы сделали? Куда вы ходили? Пахнете… чужим безумием. И провалом.

– Мы были у Силаса, – коротко ответила Элира, снимая грязное платье. – Нас нашли. Культисты. Пришлось уходить через дикий сон.

Шут присвистнул. – Через дикий сон? С твоим-то чувством прекрасного и его прямолинейным мышлением? Вы оба должны были превратиться в лунатиков, одержимых идеей разводить ядовитые грибы! Вам невероятно повезло.

– Повезло? – фыркнул Рорк, уже успевший вылить на себя кувшин воды. – Это вы называете везением?

– Вы живы, не так ли? – парировал Шут. – И ваш разум, насколько я могу судить, остался на своем законном месте. Ну, разве что стал еще более невыносимым. Что сказал старый безумец?

Элира, переодевшись в чистое, но простое платье, развернула окровавленный обрывок, который чудом не потеряла во время прыжка.

– Он подтвердил, что узор – шрам Бога-Воина. И что его используют культисты «Пробуждения», чтобы воскресить его в форме Бога-Мщения. Для этого им нужны «Великие Сны» варварских кланов как жертвы. Клан Рорка был первым. Следующий – Камнедоры.

Шут задумался, его туманное тело колыхалось. – «Пробуждение»… Это серьезно. И если они прячутся в Гильдии, то идти туда за помощью – все равно что просить лису присмотреть за курятником.

– Именно, – согласилась Элира. – Поэтому нам нужен другой путь. Нужно найти того, у кого есть доступ к информации и ресурсам, но кто не связан напрямую с Гильдией.

– И кто же это? – спросил Рорк, с подозрением поглядывая на чистую одежду, которую Элира протянула ему взамен его грязных лохмотьев.

– Леди Изабелла де Монфор, – ответила Элира, и в ее голосе прозвучала тяжелая покорность судьбе. – У нее самая большая частная коллекция ковров в Атраментуме. Если кто и видел похожие узоры или слышал слухи о торговле запрещенными снами среди аристократии, так это она.

Рорк нахмурился. – Та самая паучиха, для которой ты ткала безделушку?

– Та самая. И сегодня вечером у нее прием. Мы будем там.

– Мы? – Рорк с недоверием указал на себя. – Ты хочешь, чтобы я пошел на пир к твоим знатным господам?

– Ты будешь моим… телохранителем, – сказала Элира, заранее чувствуя головную боль. – Но для начала тебе нужно выглядеть… презентабельно.

Следующие несколько часов были для Рорка испытанием, возможно, худшим, чем дикий сон. Элира с помощью верного старого слуги семьи, который смотрел на варвара как на ожившее стихийное бедствие, облачила его в фрак. Это был старый фрак ее покойного дяди, и он сидел на Рорке ужасно. Плечи были узки, рукава коротки, а грудь едва сходилась. Он стоял посреди комнаты, красный от унижения и злости, его могучие мышцы напряжены под темно-синим бархатом.

– Я похож на дурака, – проворчал он, пытаясь пошевелить плечами.

– Ты выглядишь как телохранитель из хорошего дома, – поправила его Элира, стараясь не смотреть на него, чтобы не рассмеяться. Сама она надела одно из своих лучших, но самых незаметных платьев – темно-серое, строгого кроя, с высоким воротником. Единственным украшением была та же серебряная игла в волосах. Она не хотела привлекать внимания. – Запомни, ты не говоришь ни слова без моего разрешения. Ты – тень. Ты – мебель. Ты смотришь угрожающе и все.

– Я и так смотрю угрожающе, – пробурчал он, гладя себя по груди, как бы проверяя, не потерял ли он под тканью свою силу.

Вечером они подъехали к особняку де Монфор в наемной карете. Здание было шедевром архитектуры – белый мрамор, устремленные в небо шпили, витражи, в которых были вплетены настоящие нити снов, создававшие внутри вечный, переливающийся свет.

Рорк, выходя из кареты, смотрел на это великолепие с таким выражением, словно его привели в логово какого-то инопланетного существа. Его собственный, спрятанный у кареты секир, казался сейчас таким далеким и родным.

Внутри царила атмосфера утонченной, беззвучной роскоши. Воздух был пропитан ароматами редких эликсиров и парфюмов. Гости, разодетые в шелка и бархат, перемещались по залам плавно, почти не касаясь пола. Их разговоры были тихими, смех – приглушенным, а взгляды – скользящими и оценивающими.

Появление Элиры с ее гигантским, неуклюжим «телохранителем» не осталось незамеченным. На них смотрели. На Рорка – с любопытством, смешанным с брезгливостью. На Элиру – с холодным интересом.

Леди Изабелла де Монфор заметила их одной из первых. Она парила в центре главного зала, подобная экзотической птице в платье цвета морской волны, узоры на котором переливались, изображая то волны, то стаи летящих рыб. Ее каштановые волосы были уложены в сложную башню из локонов, а улыбка на ее безупречном лице была столь же ослепительной, сколь и бессмысленной.

– Дорогая Элира! – ее голос был подобен звону хрустальных колокольчиков. – Как я рада, что вы смогли прийти. И ваш… спутник. Какой интересный выбор.

Элира сделала легкий, почтительный поклон. – Леди Изабелла. Благодарю за приглашение. Это – Рорк. Мой временный сопровождающий. В последнее время в городе неспокойно.

– Несомненно, – глаза Изабеллы, цвета морской волны, скользнули по Рорку, словно оценивая диковинный экспонат. – В ваших краях тоже неспокойно, господин Рорк? – спросила она, и в ее голосе прозвучала легкая, ядовитая насмешка.

Рорк, следуя инструкциям, промолчал, лишь еще больше выпрямился, и его лицо стало похоже на гранитную глыбу.

– Он немногословен, – поспешно сказала Элира. – И не владеет в совершенстве нашим языком.

– О, я понимаю, – улыбка Изабеллы стала еще шире. – Иногда молчание – лучшая риторика. Особенно когда за ним стоит… такая физическая убедительность. Вы должны показать ему мою коллекцию, дорогая. Уверена, примитивное искусство его народа не идет ни в какое сравнение с утонченностью наших узоров.

Элира почувствовала, как Рорк напрягся рядом с ней, но он сдержался.

– Я как раз надеялась полюбоваться вашими новыми приобретениями, леди Изабелла.

– Конечно, пройдемте.

Изабелла повела их через анфиладу залов в небольшую, но роскошно отделанную галерею. Стены ее были сплошь завешаны коврами. Здесь были и старинные работы времен основания Гильдии, и современные эксперименты. Элира с профессиональным интересом принялась изучать узоры, делая вид, что просто любуется искусством. Ее взгляд выискивал что-то знакомое, намек на алые и серебряные нити.

Рорк стоял позади, его присутствие было подобно грому среди ясного неба. Он смотрел на ковры с тем же непониманием, что и на улицах «Шелкопряда», но здесь, в этом храме изысканности, его отторжение было еще острее.

– Ну что, господин Рорк? – не унималась Изабелла, подойдя к нему. – Что вы скажете о нашем искусстве? Не правда ли, оно куда более… цивилизованно, чем наскальные рисунки ваших соплеменников?

Рорк медленно перевел на нее свой взгляд. Его серые глаза были холодны.

– Мы не рисуем на скалах, – прорычал он, нарушая запрет Элиры. Его голос прозвучал грубым и громким в тихом зале. – Мы хороним в них своих мертвых. И чтим их сны. Мы не вешаем их на стены для забавы.

Наступила краткая, оглушительная тишина. Несколько nearby гостей замерли, прислушиваясь. Изабелла не моргнула глазом, но ее улыбка застыла, стала острее.

– Какой… поэтичный взгляд на вещи, – сказала она, и в ее голосе зазвучала сталь. – Прямо-таки варварская романтика. Напоминает мне один старый узор, совсем не поэтичный. – Она подошла к одному из ковров в дальнем углу, скрытому в тени. – Вот. Он как раз прибыл с севера. Очень… энергичный.

Элира подошла ближе, и у нее перехватило дыхание. Ковер был небольшим, но мощным. Его основа была из грубой, темной шерсти, а узор… он был сложным, но в его центре угадывалось то самое, чудовищное сплетение. Алые всплески, черные пропасти и серебряные, колючие линии воли. Это был не тот же узор, что на обрывке. Он был другим, но из той же оперы. Более утонченным, более проработанным. Как будто пробный эскиз перед главной работой.

– Да… очень необычно, – смогла выдавить Элира, чувствуя, как у нее холодеют руки.

– Не правда ли? – Изабелла наблюдала за ней с нескрываемым удовольствием. – Говорят, он был соткан по мотивам очень древнего, почти забытого сна. Сна о силе. О той силе, что не признает условностей и стирает с лица земли целые народы, не оставляя ничего, кроме… пепла и новых возможностей.

Она посмотрела прямо на Рорка, и в ее взгляде было что-то хищное и знающее.

– Мне кажется, вам, господин Рорк, такой сон должен быть понятен как никому другому. Ведь ваши люди так ценят силу, не так ли?

Рорк не ответил. Он смотрел на ковер, и Элира видела, как по его скулам пробежала судорога. Он узнавал что-то в этом узоре. Что-то, что говорило с его собственной болью.

В этот момент к ним подошел слуга и что-то тихо прошептал на ухо Изабелле. Та кивнула и снова обратилась к гостям с сияющей улыбкой.

– Прошу прощения, меня требуют дела. Наслаждайтесь коллекцией, дорогие гости. И, Элира… – ее взгляд снова стал пронзительным, – …будьте осторожны. Иногда любопытство приводит нас в такие места, откуда уже нет возврата. А некоторые сны… они заразны.

Она удалилась, оставив их одних среди немых свидетельств божественных снов и человеческого тщеславия.

Элира повернулась к Рорку. Она была бледна.

– Она знает, – прошептала она. – Она знает, кто ты, и догадывается, зачем мы здесь. Этот ковер… она показала его нам не просто так.

Рорк смотрел на место, где исчезла Изабелла. Его лицо было каменным.

– Она не просто знает, – сказал он тихо. – Она участвует. Или наблюдает. И ей нравится то, что она видит.

Они стояли в сияющем зале, окруженные шепотом аристократов и мерцанием чужих снов, и чувствовали себя более уязвимыми и загнанными в угол, чем в самом сердце дикого сна. Здесь враг был невидим, вооружен не кинжалами, а намеками, и его улыбка была острее любой стали.

Глава 5 УРОКИ ГЕОГРАФИИ

Возвращение в мастерскую после приема у де Монфор напоминало отступление разбитой армии. Не было громких стычек или погонь, лишь тихое, унизительное отступление под тяжестью чужих насмешливых взглядов и собственной тревоги. Молчание в наемной карете было густым, как Мгла за ее окнами, и таким же ядовитым.

Рорк сорвал с себя ненавистный фрак еще на пороге, с таким видом, будто сдирал липкую кожуру какого-то отвратительного существа. Бархат, испачканный грязью из дикого сна и пропитанный запахом аристократического парфюма, он швырнул в угол, как падаль. Оставшись в простых штанах и тунике, он снова стал самим собой – угловатым, неотесанным и опасным. Но даже в этой привычной оболочке он казался сжатой пружиной. Увиденное в особняке де Монфор – этот ковер-откровение, эта ядовитая игра леди Изабеллы – оставило на нем невидимые, но глубокие царапины.

Элира в свою очередь чувствовала себя так, будто ее вывернули наизнанку. Она прошла через физическое истощение дикого сна, через унизительный маскарад с фраком и теперь – через тонкие, как лезвие бритвы, уколы хозяйки вечера. Ее мир – упорядоченный, хоть и полный скрытых опасностей мир гильдейских интриг и аристократического этикета – вдруг показал свою истинную, паучью сущность. Изабелла не просто знала. Она играла с ними, как кошка с мышами, и Элира впервые с ужасом осознала, что они – не охотники, а добыча в лабиринте, где стены сотканы из лжи.

Она машинально зажгла лампу в мастерской. Мягкий свет озарил знакомый хаос: стопки книг с узорами, мотки нитей, мерцающие в своих ларцах готовые ковры. Этот беспорядок был ее крепостью, ее языком. Но сегодня стены крепости казались хлипкими.

«Ну что, мои дорогие актеры? – начал он, его золотые глаза полуприкрыты. – Как прошло ваше выступление на сцене «Цивилизованного Безумия»? По лицу варвара я вижу, что его творческий потенциал в области молчаливого устрашения был оценен по достоинству. А от тебя, моя дорогая, пахнет страхом и разочарованием. Аромат, надо сказать, для аристократических салонов не редкий, но оттого не менее противный».Шут, почувствовав их возвращение, материализовался на своей любимой полке над камином, приняв позу умудренного жизнью философа, что ему удавалось, несмотря на сходство с тощей кошкой.

«Замолчи, Шут», – беззвучно прошептала Элира, опускаясь в кресло у потухшего камина. Ее руки дрожали.

«О, с удовольствием. Буду молчать, как наш северный друг в самом пафосном моменте вечера. Хотя, поговаривают, он все-таки изрек нечто бессмертное о похоронах и забавах. Уже прогресс».

«Она смеялась над моими мертвыми», – произнес он тихо, и в его голосе не было ярости, лишь ледяная, бездонная горечь. – «Она повесила их сны на стену, как трофей, и смеялась».Рорк, который стоял у окна, вглядываясь в затянутое Мглой ночное небо Атраментума, обернулся. Его лицо было мрачным.

«Она не смеялась над ними, Рорк. Она смеялась над нами. Над нашей беспомощностью. Она показала нам этот ковер, чтобы мы поняли: мы в паутине, и она знает о каждом нашем движении».Элира вздохнула, закрывая глаза. Она чувствовала его боль, острую и настоящую, как порез от необложенной нити. Ее собственное унижение казалось мелочью по сравнению с этим.

«Это одно и то же! – он ударил кулаком о подоконник, и каменная пыль посыпалась из-под его кулака. – Для моего народа сны предков – это не картины! Это воздух, которым мы дышим. Земля, по которой ходим. Убить клан – это ужасно. Но украсть его сон… осквернить его… это значит стереть нас из бытия. Сделать так, будто нас никогда не было».

Элира смотрела на него, и впервые за все время их вынужденного союза она не видела перед собой грубого дикаря, одержимого местью. Она видела хранителя угасшего мира. И ее ученый, пытливый ум, всегда стремившийся к систематизации и анализу, столкнулся с чем-то не поддающимся измерению – с живой верой.

«Я… я не совсем понимаю», – честно сказала она. Ее голос прозвучал слабо. «Я знаю Сновидческое Море. Я знаю его течения, классификацию нитей, правила плетения. Но то, о чем ты говоришь… это не укладывается в мои схемы».

«Потому что вы, горожане, все пытаетесь разобрать на части! Запихнуть в коробочки! Вы думаете, что, назвав сон «стабильным» или «разъедающим», вы его поняли. Вы как… как тот ученый, который режет лягушку, чтобы найти ее душу».Рорк повернулся к ней. Его серые глаза в полумраке казались почти белыми.

«Прекрасная аналогия, – прокомментировал Шут. – Пахнет формалином и разочарованием. Продолжайте».

«Тогда объясни, – попросила она. Не как ученица, а как… коллега по несчастью. «Что такое для тебя Сновидческое Море?»Элира проигнорировала его.

«Это не «море», – наконец сказал он. – Это – Дыхание Мира. Легкие, в которых спят Боги. Иногда они видят яркие сны – тогда на небе вспыхивает Северное Сияние. Иногда – кошмары, и тогда с гор сходят лавины, а реки выходят из берегов. А ваш город… – он с презрением махнул рукой в сторону окна, – …это паразит на этих легких. Вы вонзаете в них свои иглы и трубочки, чтобы выкачать сны и развесить их, как шкуры, для красоты».Рорк на мгновение задумался, подбирая слова на чужом языке, чтобы выразить нечто, что всегда познавалось чувством, а не словом.

«Но… мы же не просто выкачиваем, – попыталась она возразить, но без прежней уверенности. – Мы придаем снам форму. Упорядочиваем их. Без нас дикие сны прорывались бы в реальность, сводя людей с ума».Элира слушала, и ее внутренний архивариус, привыкший все раскладывать по полочкам, в ужасе заламывал руки. Но какая-то другая, дремавшая в ней часть – та, что в двенадцать лет создала Шута, – просыпалась и слышала в его словах странную, дикую музыку.

«Люди и должны сходить с ума! – почти крикнул Рорк. – Не так, как ваш горожанин, который боится «ночных выбросов»! А так, чтобы видеть истину! Чтобы слышать, как поет камень и о чем шепчется ветер! Безумие – это цена за истину! А ваше… ваше «здравомыслие» – это слепота и глухота!»

Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Элира смотрела на него, не в силах возразить. Она вспомнила тот дикий сон, через который они прошли. Ужас, отчаяние, дисгармонию. Но также – невероятную, первозданную яркость чувств. Каждая травинка там жила, дышала, хотела. В ее коврах, даже самых совершенных, не было и доли этой жизни. Была лишь искусно законсервированная тень.

– Допустим, это Дыхание. А что такое тогда «Великий Сон» твоего клана?»«Хорошо, – медленно начала она, пытаясь найти мост между их мирами.

«Седогривый Волк», – произнес он, и его голос смягчился, впервые наполнившись не болью, а чем-то похожим на тоску. – «Он не «бог» в вашем понимании. Не старик на облаке. Он – дух наших гор. Дух охоты, верности стаи, суровой зимы и яростной весны. Он – первый сон, который увидела наша земля, когда родилась».Рорк оторвал взгляд от окна и уставился на потухшие угли в камине, словно ища в них видение.

«Поэтично, – заметил Шут. – И крайне непрактично. Дух зимы вряд ли поможет оплатить счет за шерсть».

«Наши Сновидцы… они не «ткали». Они уходили в священные пещеры, желили корни, пели песни. И погружались в Сон. Они шли по серебристой тропе, которую видела только их душа, и находили Логово Волка. И там они говорили с ним. Он показывал им тропы для охоты, предупреждал о буранах, учил нас быть сильными… быть волками, а не овцами». Он замолчал, и в тишине мастерской его голос прозвучал громко и четко: «А потом пришли они. В масках. И начали свой ритуал. И я… я почувствовал, как Сон Волка закричал. Не звуком. Это был крик внутри меня, внутри каждого из нас. Крик ужаса и боли. И потом… тишина. Пустота. Как будто у мира вырвали сердце».Рорк снова проигнорировал его, полностью уйдя в воспоминание.

Элира слушала, завороженная. Она представляла себе не абстрактное «истощение ресурса», как мог бы сказать Аркадий Вер, а нечто живое – гигантского, могучего зверя, которого медленно, жестоко растерзали, чтобы вынуть душу и вплести ее в ковер. Ковер, который теперь висел в коллекции у Изабеллы де Монфор.

«Они не просто убили твой клан, – прошептала она, с ужасом осознавая масштаб замысла. – Они… они убили вашего бога. Чтобы использовать его силу для воскрешения своего».

«И они сделают это снова. С Камнедорами. Их Великий Сон – Каменный Медведь. Дух несокрушимости, терпения, ярости в защите своих земель. Если культисты вплетут и его в свой ковер…»Рорк кивнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

«…Бог-Война, которого они пытаются воскресить, станет еще сильнее», – закончила за него Элира. Она встала и подошла к столу, где лежал окровавленный обрывок. Теперь он виделся ей не просто артефактом, а куском плоти, вырванным из живого существа. «Изабелла знает. Она если и не одна из них, то точно сочувствует или спонсирует их. Этот ковер в ее коллекции – не случайность. Это послание. Вызов».

«Вызов, который мы приняли, – сказал Шут. – Как два наивных мотылька, летящих на изысканно украшенный огонь. Поздравляю. Вы только что осознали, что ввязались в войну богов. А у нас, если я не ошибаюсь, в арсенале одна пряха с травмированной психикой, один варвар с разбитым сердцем и один гомункул, питающийся скукой. Превосходные шансы».

«Ты – сон. Ты должен чувствовать это сильнее других. Разве тебе не больно от того, что они творят?»Рорк посмотрел на Шута, и в его глазах впервые по отношению к нему мелькнуло не раздражение, а нечто похожее на понимание.

«Боль – это сильная эмоция. А сильные эмоции, как ты мог заметить, мне вредят. Я предпочитаю ироничное отстранение. Это мой механизм выживания в этом абсурдном мире. Но если хочешь знать… да. То, что они делают, пахнет не просто смертью. Это пахнет… изнасилованием реальности. И мне это, как существу, рожденному из сновидения, глубоко противно».Шут на мгновение замер, его туманное тело стало чуть прозрачнее.

В мастерской снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Не враждебной и не тягостной, а сосредоточенной. Три таких разных существа – аристократка, варвар и сновидческий гомункул – стояли на пепелище своих прежних представлений о мире, и перед ними открывалась бездна общей угрозы.

«Я не могу говорить с богами, как твои Сновидцы, Рорк. Я не чувствую Дыхание Мира. Но я могу читать узлы. Я могу видеть след, который оставляет сон в реальности. И я знаю, что если что-то можно сплести… то это можно и расплести».Элира первой нарушила молчание. Она подошла к полке с нитями и провела пальцами по мотку теплых, золотистых нитей Снов Богини-Матери.

«Ты сказал, что они хотят стереть твой народ из бытия. Но они не смогли. Потому что ты жив. И пока ты жив, жив и сон твоего Волка. Не весь, не такой, как раньше… но его искра – в тебе».Она повернулась к нему. В ее глазах дымчатого кварца снова горел знакомый огонь – огонь исследователя, нашедшего свою загадку.

«Ты говоришь как наша шаманка», – тихо сказал он.Рорк смотрел на нее, и гранитная суровость его лица смягчилась.

«Я говорю как пряха. Мы тоже верим в силу узоров. И в то, что даже самая порванная нить может стать началом нового рисунка».Элира смущенно отвела взгляд.

«Уж будь уверен, – вздохнул Шут, – она способна сделать из трагедии коврик для прихожей. Но, надо признать, иногда ее оптимизм раздражает меньше, чем твое мрачное стоицизм».

На этот раз Рорк не огрызнулся. Он молча кивнул, и в этом кивке было нечто новое – шаткое, робкое, но уважение. Не к ее титулу, не к ее мастерству, а к ее упрямой воле цепляться за надежду там, где он видел лишь пепел.

«И что мы будем делать?» – спросил он.

«Смотри, – сказала она, и Рорк, к собственному удивлению, приблизился, всматриваясь в указанное место. – Видишь этот переход от алого к багровому? Это не ошибка плетения. Это почерк. У каждого мастера есть свой способ закреплять уток, своя манера завязывать узелки. Как почерк. Я изучала все известные школы. Эта – незнакома. Но она слишком совершенна для самоучки. Это система. Значит, у них есть учитель. Или учебник».Элира подошла к столу и развернула обрывок. Она взяла увеличительное стекло и принялась водить им над тканью, выискивая мельчайшие детали, ранее ускользавшие от взгляда.

«Мы начнем с того, что я попытаюсь понять их почерк. Если Изабелла связана с культистами, ее коллекция – это ключ. Но мы не можем просто так прийти и попросить посмотреть еще раз. Нам нужен другой путь. Нам нужно найти кого-то, кто знает о коллекции де Монфор почти столько же, сколько она сама, но кто не будет смотреть на нас как на насекомых».Она отложила стекло и выпрямилась.

«И кто это?» – спросил Рорк.

«Хранитель. Куратор. «Библиотекарь», —сказала Элира. – У леди Изабеллы должен быть человек, который следит за сохранностью ее сокровищ. И, в отличие от нее, он, скорее всего, не аристократ. А наемный специалист. А таких… можно найти. Или на них можно выйти».

«Тебе нравится подслушивать в салонах. Не слышал ли ты что-нибудь о человеке по имени Лоренц? Старик, который раньше работал в Гильдейской библиотеке, а потом переметнулся к де Монфор?»Она посмотрела на Шута.

«Лоренц… Да, помню такого. Сухонький, как гербарий, пахнет пылью и ностальгией. Говорят, он помешан на каталогизации и ненавидит, когда ковры трогают без белых перчаток. Ходили слухи, что он был уволен из Гильдии за то, что пытался применить свою систему каталогизации к «Великому Стану». Считал его «неописуемым артефактом», а Мастер Гилберт счел это кощунством».Шут задумался, его хвост из перламутрового тумана медленно покачивался.

«Идеально, – в глазах Элиры вспыхнул огонек. – Обиженный педант, преданный своему делу. Такие любят, когда их опыт ценят. А Изабелла, я уверена, ценит в нем только то, что он поддерживает порядок в ее коллекции. Он может быть нашим путем».

«И как мы к нему подберемся?» – спросил Рорк, снова насторожившись. Его опыт подсказывал ему, что любые «пути» в этом городе заканчиваются ловушками.

«Не мы. Я, – поправила его Элира. – Я пойду к нему как коллега. Как пряха, пишущая диссертацию о северных узорах. А ты… – она окинула его взглядом, – …ты останешься здесь. Твое присутствие в такой ситуации будет скорее помехой».

Рорк нахмурился, но не стал спорить. Он научился – или начал учиться – понимать границы ее мира, как она пыталась понять границы его. Он лишь мрачно пробормотал: «Только смотри, чтобы этот «гербарий» не оказался хищным растением».

«Не убей никого, пока меня нет, – добавил Шут, устраиваясь поудобнее. – И не пытайся прибраться. В твоем понимании «прибраться» – это, как правило, сломать что-нибудь ненужное».

Элира взяла с полки чистый свиток и начала набрасывать план. Она снова была в своей стихии – в мире знаний, интриг и тонких маневров. Но теперь за ее словами и действиями стояло не просто любопытство или желание доказать свою значимость. Стояло понимание. Понимание того, что за сухими терминами «Сновидческое Море», «нитка», «узор» скрываются живые, страдающие сущности. И что враг, с которым они столкнулись, не просто злодей. Он – еретик, профанирующий саму основу мироздания.

А Рорк, стоя у окна, смотрел на ее склоненную над свитком голову и думал о Седогривом Волке. Не о крике агонии, а о тихом шепоте, который он слышал в детстве у костра. Шепот, говоривший о силе стаи, о том, что одинокий волк обречен, но вместе они могут победить любого зверя. Возможно, эта хрупкая, надменная женщина с руками, испачканными краской, и ее саркастичный дух-компаньон были его новой, странной, нелепой стаей. И возможно, только возможно, этого было достаточно, чтобы дать ему силы не для мести, а для войны.

Войны, которая только начиналась.

Глава 6 ЗАПАХ ЛЖИ

Тишина, опустившаяся на мастерскую после отъезда Элиры, была иного сорта, чем прежде. Раньше она была наполнена привычными ночными шорохами – скрипом половиц, потрескиванием остывающих камней в камине, отдаленным гулом города. Теперь же тишина была настороженной, притаившейся, словно зверь, замерший перед прыжком.