Читать онлайн Последний гость миссис Эвергрин бесплатно

Глава 1. Приглашение для избранных

Особняк «Клиффс-Энд» стоял на краю света – или, по крайней мере, так казалось каждому, чья катилась по последнему серпантину прибрежной дороги. Грозовое небо цвета свинца нависало над зубчатыми скалами, а внизу яростно бился о камень Атлантический океан, вздымая пенную гриву. Сам дом, выстроенный из темного гранита в викторианскую эпоху каким-то меланхоличным капитаном, походил не на жилище, а на дозорную башню, с холодным высокомерным взглядом на пучину.

Именно сюда, в эту намеренно выбранную изоляцию, в последнюю пятницу октября, съезжались гости. Не друзья – у миссис Элеонор Эвергрин, хозяйки «Клиффс-Энда», друзей не осталось. И не родственники – родня, за исключением пары дальних и весьма алчных кузенов, давно перевелась. Съезжались те, кого Элеонор лично, своим тонким, изящным почерком, вписала в позолоченные пригласительные билеты. «Миссис Эвергрин просит вас оказать ей честь своим присутствием на ужине в особняке «Клиффс-Энд» в пятницу, 28 октября. Прибытие к семи. Отъезд – на следующий день после завтрака. Ответ обязателен». Сухо, безапелляционно, без намёка на теплоту. И тем не менее никто не отказался.

Первым, ровно в половине седьмого, подкатило такси с доктором Себастьяном Грейсоном. Мужчина лет пятидесяти с безупречно поседевшими висками и усталым, умным лицом практикующего лондонского врача. Он вышел из машины, держа в руках не столько дорожный саквояж, сколько старомодный врачебный чемоданчик. Его взгляд, привыкший оценивать симптомы, скользнул по мрачному фасаду, и тонкие губы сложились в едва уловимую гримасу. Он знал «Клиффс-Энд» не понаслышке. Двадцать лет назад, будучи молодым интерном, он приезжал сюда к умирающему отцу миссис Эвергрин. Старик скончался в спальне на втором этаже, и до последнего вздоха жаловался на сквозняки. Доктор Грейсон поправил очки и твёрдо направился к дубовым дверям подъезда.

Следом, на собственном «Бентли», прибыл капитан в отставке Джонатан Хоторн. Высокий, прямой как штык, с выгоревшими на тропическом солнце глазами, он вышел из машины без помощи шофёра, хотя его левая нога чуть заметно волочилась – память о далёкой межевой стычке где-то на северо-западной границе. Он не стал смотреть на дом, а обернулся, оценивая подъездную аллею и парк, как оценивал бы поле предстоящего сражения. Хоторн был не гостем, а, скорее, обязательством. Его покойный брат, Чарльз, много лет назад был помолвлен с Элеонор. Помолвка расстроилась за месяц до свадьбы при крайне загадочных обстоятельствах, а Чарльз через полгода погиб на охоте. Капитан всегда считал, что миссис Эвергрин знала о той трагедии больше, чем говорила. Приглашение было для него вызовом, который он, как офицер, не мог проигнорировать.

Третьей, на небольшом синем «Остине», приехала мисс Маргарет Пим. Хрупкая, седая женщина в скромном сером костюме и с огромной старомодной сумкой, больше напоминавшей саквояж архивариуса. Она трижды поправила шляпку, прежде чем позвонить в колокольчик у двери. Мисс Пим была когда-то личной секретаршей миссис Эвергрин, а затем, почти двадцать лет, бессменным хранителем её фонда в Британском музее, куда та передала бесценную коллекцию древнеегипетских скарабеев. Маргарет Пим знала все финансовые и личные секреты Элеонор с 1935 по 1955 год. И боялась её панически. Но боялась и не приехать ещё больше.

Затем прибыла пара – супруги Эштон. Катрин Эштон, удивительно сохранившаяся женщина под пятьдесят, с холодной красотой и бриллиантовыми серьгами, которые выглядели вызывающе роскошно на фоне гранита «Клиффс-Энда». И её муж, Генри, более молодой, улыбчивый, с пустоватыми глазами и слишком навязчивыми манерами торговца. Они разбогатели десять лет назад на послевоенных подрядах, и с тех пор Катрин, дальняя и бедная родственница Эвергрин, пыталась всеми силами втереться в доверие к состоятельной кузине. Пока безуспешно. Приглашение они восприняли как долгожданный прорыв.

Последним, когда первые капли дождя уже забарабанили по крышам машин, подъехал Роджер Блейк. Молодой, лет тридцати, с насмешливым взглядом и небрежной элегантностью, выдававшей в нём человека, привыкшего жить за чужой счёт. Он был племянником покойного мужа миссис Эвергрин, сэра Лоуренса, и последние пять лет вёл с вдовой изматывающую войну за наследство. Сэр Лоуренс оставил туманное завещание, и Роджер считал, что тётушка Элеонор узурпировала то, что по праву должно было перейти к нему. Он вышел из машины, закурил, бросив взгляд на «Бентли» капитана Хоторна, и усмехнулся. Усмешка не была весёлой.

Их всех встретила в вестибюле сама миссис Эвергрин. Ей было семьдесят два года, но время, казалось, отступило перед её ледяной, нечеловеческой выдержкой. Она была высока, худа, одета в платье из тёмно-зелёного бархата, оттенявшего её седые, идеально уложенные волосы и бледную, почти прозрачную кожу. Её глаза, цвета старого аквамарина, смотрели на каждого гостя с таким внимательным, всевидящим безразличием, что даже капитан Хоторн на мгновение почувствовал себя школьником.

– Добро пожаловать в «Клиффс-Энд», – произнесла она голосом, в котором не было ни капли тепла. – Я рада, что все вы смогли приехать. Полагаю, вы задаётесь вопросом о цели этого… собрания.

Она позволила паузе повиснуть в воздухе, наполненном запахом старого дерева, воска для полировки и далёкой морской соли.

– Завтра, после завтрака, мой поверенный, мистер Пимберли, приедет из Лондона. Он огласит моё новое, окончательное завещание, – её взгляд медленно обвёл каждого, фиксируя малейшую реакцию. – Нынешнее завещание, как некоторым из вас известно, распределяет моё состояние между несколькими благотворительными фондами. Новое… будет иным. Я сочла нужным пересмотреть его в свете недавно открывшихся мне обстоятельств. Обстоятельств, касающихся каждого из вас.

В вестибюле воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в печных трубах.

– Сегодняшний вечер, – продолжила миссис Эвергрин с лёгкой, леденящей улыбкой, – даст вам возможность пообщаться. Вспомнить прошлое. А мне – последний раз взглянуть на тех, чьи судьбы так или иначе переплелись с моей. Горничная проводит вас к комнатам. Ужин в восемь. Не опаздывайте.

Она слегка кивнула, повернулась и бесшумно скрылась в тёмном проёме коридора, оставив гостей в холодном, высоком вестибюле под неодобрительным взором фамильных портретов.

Каждый из них понимал: они приехали не на ужин. Они приехали на аукцион, где разыгрывалось огромное состояние. И ставкой на этом аукционе были не деньги, а секреты. Те самые «недавно открывшиеся обстоятельства». И каждый из них, глядя в спину удаляющейся хозяйке или встречаясь взглядами друг с другом, задавался одним и тем же вопросом: что именно знает о них Элеонор Эвергрин? И насколько опасным может оказаться это знание в стенах дома, отрезанного от мира надвигающимся штормом.

Глава 2. Портреты в гостиной

Гостиная в «Клиффс-Энде» была просторной, но отнюдь не уютной. Её доминантой был массивный камин из темного мрамора, в котором трещали толстые поленья, едва отгоняя сырость, вползавшую с океана. Стены, обшитые дубовыми панелями, несли на себе тяжесть фамильных портретов – предков Эвергрин и её покойного мужа, сэра Лоуренса, смотревших на собрание с холодным высокомерием. Но истинными портретами этого вечера были живые гости, рассаженные, словно по воле невидимого режиссёра, на жестких диванах и в креслах с гобеленовой обивкой.

Миссис Эвергрин занимала троноподобное кресло у камина. На её коленях лежал пудель цвета воронова крыла, которого она изредка поглаживала длинными, бледными пальцами без единого кольца. Она наблюдала.

Доктор Себастьян Грейсон устроился в глубоком кресле у окна, будто стараясь держать дистанцию от общего круга. Он молча пил портвейн, и его взгляд, за линзами очков, был рассеянным и профессиональным. Он анализировал: нервный тик в углу глаза у мисс Пим, слегка повышенный колорит лица у капитана Хоторна, говорящий о давлении, неестественная белизна суставов пальцев, с которыми Катрин Эштон сжимала бокал. Врач видел не гостей, а набор симптомов. Его связь с хозяйкой была самой давней и самой… медицинской. Он помнил молодую Элеонор у постели умирающего отца – не плачущую дочь, а холодную, собранную женщину, задававшую точные, практические вопросы о дозировках морфия. Именно ей он тогда, уставший и впечатлённый её стоицизмом, неосторожно пожаловался на финансовые трудности с открытием собственной практики. Через неделю он получил от неё чек на значительную сумму. «Ссуда, доктор Грейсон, – написала она. – Без процентов, но с условием полной конфиденциальности относительно состояния моего отца. Навсегда». Он вернул деньги через пять лет, но долг молчания остался. Что, если она решила, что срок его истёк?

Капитан Джонатан Хоторн стоял, прислонившись к мраморной каминной полке, в классической позе хозяина положения, которой явно не чувствовал. Его взгляд, прямой и жёсткий, был прикован к миссис Эвергрин. В его кармане лежала потрёпанная фотография: Чарльз, его беззаботно улыбающийся брат, и Элеонор, двадцатилетняя, в светлом платье, смотрящая не в объектив, а куда-то в сторону, с уже тогда проступающей в уголках губ холодностью. Почему помолвка расстроилась? Чарльз, обычно болтливый, перед самой смертью стал мрачным и замкнутым, бормотал что-то о «страшной ошибке» и «невозможности жить с таким знанием». Капитан был уверен: Элеонор что-то сказала ему. Что-то, что сломало его. А после гибели Чарльза она прислала Хоторну короткое, сухое письмо с соболезнованиями, в котором не было ни слова об их былой близости. Он приехал сюда не ради наследства. Он приехал, чтобы наконец услышать правду. И если не услышит – вырвать её.

Мисс Маргарет Пим сидела на самом краешке дивана, будто готовая в любой момент сорваться и убежать. Её огромная сумка лежала рядом, как броня. Она ловила каждый звук из кухни, каждый скрип половиц за дверью – она знала дом и его слуг. Когда-то она обожала Элеонор, видя в ней образец ума, силы и независимости. Но эта преданность была раздавлена одним вечером в 1955 году. Миссис Эвергрин вызвала её для диктовки писем, и в какой-то момент отвлеклась, попросив подать шкатулку из сейфа. Маргарет, открыв его, случайно увидела пачку старых писем, подписанных инициалами её собственного покойного жениха, погибшего на войне. Почему они были у Эвергрин? На её вопрос хозяйка посмотрела с таким ледяным презрением, что у Маргарет перехватило дыхание. «Не вам, Маргарет, рыться в моих личных делах. Ваш жених был славным малым, но ужасно болтливым. И доверчивым. Забирайте своё любопытство и работайте». Больше она не спрашивала. Но с тех пор каждую ночь её преследовал вопрос: что он ей писал? Что она знала? И что ещё она знает о ней самой?

Катрин и Генри Эштон держались вместе на маленьком софе, демонстрируя миру картину супружеского единства. Катрин, в своём слишком нарядном платье, казалась чучелом экзотической птицы, залетевшей в логово сов. Она слишком громко смеялась, слишком оживлённо комментировала погоду. Её глаза, жадные и испуганные, постоянно метались между лицом кузины Элеонор и окружающей роскошью – тяжёлыми портьерами, серебряными подсвечниками, картинами в золочёных рамах. Её тревога была тоньше. Десять лет назад, пробиваясь в высший свет, она, пользуясь дальним родством, попросила Элеонор стать почётной покровительницей её благотворительного бала. Та отказала. Тогда Катрин, в отчаянии, пошла на маленькую аферу: упомянула имя миссис Эвергрин в списке спонсоров в печатной программе, надеясь, что та не станет устраивать скандал. Эвергрин устроила. Её гнев был тихим и все уничтожающим. Бал провалился, а Катрин навсегда осталась на периферии общества. Теперь она боялась, что её пригласили только для того, чтобы публично напомнить об этом унижении. Её муж, Генри, напротив, казался довольным. Он оценивал обстановку взглядом аукциониста, мысленно прикидывая стоимость люстры и гобеленов. Он был уверен, что деньги в конце концов всё сглаживают. И если кузина Элеонор хочет поиграть в кошки-мышки – он готов сыграть, лишь бы в конце был солидный куш.

Роджер Блейк развалился в кресле с видом полнейшей скуки, попыхивая сигаретой в длинном мундштуке. Его цинизм был самой броней. Он знал, что его ненавидят все в этой комнате, и питал ответные чувства. Особенно он ловил на себе взгляд капитана Хоторна – тот смотрел на него, как на насекомое. «Ах, старый солдафон, – думал Роджер. – Думаешь, ты лучше меня? Ты воюешь за какую-то там честь братца, а я – за вполне осязаемые фунты стерлингов». Его вражда с тётушкой была чистой, как алмаз. Она считала его мотом и бездельником, он её – скрягой и узурпаторшей. Он знал, что сэр Лоуренс, его веселый и беспечный дядя, собирался обеспечить его. И был уверен, что Элеонор после его смерти подделала или «убедила» изменить завещание. Последние пять лет он вёл изматывающую, дорогую тяжбу. Приглашение означало для него одно: старуха сдаётся. Она устала от судов и хочет договориться. Он был здесь, чтобы диктовать условия. И если нет… его насмешливый взгляд скользнул по тяжелой пепельнице, по графину на столе… он был готов на многое.

Молчание в комнате становилось густым, почти осязаемым. Его нарушила только миссис Эвергрин.

– Кажется, буря усиливается, – произнесла она, не глядя на зашторенное окно. – Надеюсь, вы все хорошо устроились. В этом доме, знаете ли, очень хорошая акустика. Порой можно услышать такие интересные вещи… даже сквозь стены.

Она снова погладила собаку, а её ледяной взгляд медленно обвёл всех собравшихся, останавливаясь на каждом лице чуть дольше, чем того требовала вежливость. Это был не просто взгляд. Это был диагноз, приговор и намёк одновременно.

И в эту минуту каждый из портретов в гостиной – и на стенах, и в креслах – понял, что они собраны здесь не случайно. Они – части пазла, собранного рукой хозяйки. И она уже знает картинку, которая должна получиться. Оставалось только дождаться, когда кто-нибудь сделает неверный ход.

Глава 3. Тихое объявление войны

Столовая «Клиффс-Энда» была длинным, гробовым залом с дубовым столом, способным усадить двадцать человек, но теперь накрытым лишь на семь персон. Мерцающий свет массивной хрустальной люстры дрожал на полированной поверхности, отражаясь в белоснежном фарфоре и тяжелом столовом серебре с гербом Эвергрин. Это была демонстрация не гостеприимства, а наследия, власти, незыблемого уклада, который все присутствующие так или иначе пытались поколебать.

Горничная Элси, щуплая девушка с испуганными глазами, бесшумно расставляла тарелки с прозрачным бульоном. Её руки чуть заметно дрожали. Казалось, напряжение из гостиной просочилось под резные двери и наполнило воздух столовой густой, тягучей субстанцией, в которой слова звучали приглушенно, а взгляды приобретали вес холодного оружия.

Миссис Эвергрин во главе стола была безупречным, безжизненным центром этого маленького шторма. Справа от неё – доктор Грейсон, слева – капитан Хоторн. Остальные рассаживались в молчании, угадывая невидимую иерархию, навязанную хозяйкой.

– Надеюсь, дорогая кузина, ваш ревматизм не беспокоит в такую сырую погоду, – с неестественной сладостью начала Катрин Эштон, разворачивая салфетку. – Мы с Генри как раз недавно узнали о чудодейственных швейцарских инъекциях. Очень рекомендуют.

– Благодарю за заботу, Катрин, – отозвалась Элеонор, едва прикоснувшись ложкой к бульону. – Но я предпочитаю доверять проверенным методам. И проверенным людям. Доктор Грейсон, например, всегда отличался консервативным подходом. И редкой… дискретностью.

Доктор Грейсон слегка вздрогнул. Слово «дискретность» прозвучало в тишине столовой как щелчок взводимого курка. Он быстро кивнул, не находя слов.

– О, да, доктор, вы ведь лечили отца миссис Эвергрин? – встряла Катрин, не унимаясь. – Должно быть, это было так трогательно, ухаживать за угасающим родственником. Такая близость в последние дни.

Наступила пауза. Генри Эштон под столом наступил жене на ногу, но было поздно.

– Близость, – повторила миссис Эвергрин, поставив ложку. Её голос был тихим, но каждый его оттенок был слышен. – Да, это интересное слово. Иногда близость рождает доверие. А иногда – неудобные знания. Не так ли, доктор?

Все взгляды устремились на Грейсона. Тот побледнел. Он понял, что это не просто намёк на старый долг. Это было напоминание, что она знает не только о его финансовой нужде того времени, но, возможно, и о чём-то ещё. О чём-то, что он сам предпочёл бы забыть, связанном с дозировками, с тихими просьбами уставшей дочери, с этической гранью, которую в тот момент, в тумане усталости и жалости, он едва различил.

– Медицинская этика обязывает ко многому, – с трудом выдавил он.

– Как и долг чести, – в разговор вступил капитан Хоторн. Его бас, резкий после тонких перешептываний, заставил вздрогнуть мисс Пим. Он смотрел не на доктора, а прямо на Элеонор. – Некоторые обязательства переживают даже смерть. И тишину.

Миссис Эвергрин медленно повернула к нему голову.

– Вы говорите о Чарльзе, капитан? Ваш брат был очаровательным, но… импульсивным человеком. Он часто принимал желаемое за действительное. И слышал то, что хотел слышать.

– Он слышал правду, – отрезал Хоторн, и его кулак сжался на скатерти. – И это его убило. Если не прямо, то косвенно.

В воздухе повисло непроизнесенное обвинение: «Вы его убили».

– Смерть, – мягко произнесла хозяйка, – часто бывает следствием целой цепи решений. Своих и чужих. Мы все в какой-то момент делаем выбор, который определяет будущее. Интересно, капитан, а вы никогда не жалели о каком-нибудь своём решении, принятом в пылу боя? Оно ведь тоже могло иметь… последствия для посторонних.

Хоторн замер. В его глазах мелькнуло что-то дикое, болезненное. Это был точный удар. Все знали о его военной карьере, о ранениях, но детали одного инцидента в отдалённой деревне никогда не предавались огласке. Как она могла…

– О, хватите о грустном! – звонко, с явной нотой истерики, вскричал Роджер Блейк, откидываясь на спинку стола. – Мы здесь, чтобы наслаждаться обществом и ужином, а не копаться в старых костях. Хотя, тётушка, ваши повара, кажется, тоже предпочитают консервативные методы. Бульон – что надо для приюта для бедных.

Это была грубая выходка, но она на мгновение переключила внимание. Миссис Эвергрин удостоила племянника ледяным взглядом.

– Я рада, что ты оценил, Роджер. Скромность – не твоя обычная добродетель. Кстати, как твои тяжбы? Все ещё судишься с благотворительным фондом «Спасите детей» из-за клочка земли, который твой дядя завещал им под игровую площадку?

Роджер сглотнул, его насмешливый вид исчез. Она ударила по больному – по его жадности, выставленной на всеобщее обозрение.

– Я защищаю семейные интересы, – процедил он.

– Семейные? – она едва заметно улыбнулась. – Интересно, что бы сказал сэр Лоуренс, узнав, какие именно «интересы» ты защищаешь, проигрывая в карты его старинные часы.

Роджер побледнел. Продажа тех часов была тайной, о которой не должен был знать никто. Его глаза сузились, в них вспыхнула неподдельная ненависть.

В этот момент с тихим звоном упала на пол ложка. Все вздрогнули. Это была мисс Пим. Она сидела, съёжившись, глядя на свои дрожащие руки.

– Простите… я… я неловко…

– Не беспокойтесь, дорогая Маргарет, – голос миссис Эвергрин внезапно стал медовым, что прозвучало страшнее любой угрозы. – Вы всегда были немного нервной. Особенно с тех пор, как перестали работать со мной. Наверное, мучает совесть. Или… любопытство?

Мисс Пим в ужасе посмотрела на неё. Фраза «или любопытство» была прямым указанием на тот давний вечер у сейфа. Это было публичное напоминание о её унижении и страхе.

Элси, унося тарелку с почти нетронутым бульоном, запнулась о ковёр. Лёгкий звон посуды прозвучал как выстрел.

Война была объявлена. Не громко, не с криками, а тихо, изысканно, с помощью отточенных фраз, вложенных в уста, и взглядов, режущих, как скальпель. Каждому был послан свой сигнал: «Я знаю. Я помню. И завтра, когда будет оглашено завещание, это знание станет оружием». Ужин только начинался, но воздух уже был отравлен. И пока за окном бушевала настоящая буря, в столовой особняка «Клиффс-Энд» разыгрывалась своя, тихая и смертельно опасная драма, где каждое слово было ходом, а каждое молчание – угрозой.

Глава 4. Буря над проливом

Десерт – безвкусный лимонный пай, который никто не тронул, – стоял на столе немым укором светским условностям. Разговор окончательно умер где-то между рыбой и дичью, задушенный тяжестью невысказанного. Казалось, само поместье затаило дыхание, прислушиваясь не к голосам в столовой, а к чему-то более грозному извне.

Первым это услышал капитан Хоторн. Его взгляд, блуждавший по резному фризу под потолком, резко остановился. Он поднял голову, как пес на стойке, улавливая низкий, нарастающий гул, отличавшийся от привычного рокота океана. Это был звук, похожий на гигантскую ткань, которую рвут на части где-то очень высоко и очень далеко.

– Ветер меняется, – отрывисто бросил он, отодвигая стул. Его движение было настолько резким, что заставило вздрогнуть мисс Пим.

Роджер Блейк фыркнул, доедая свой бокал кларета:

– Капитан всегда на посту. Даже в гостиной. Это просто дождь усилился.

Но это был не просто дождь. Через минуту все услышали сами. Ритмичный стук капель в окна сменился яростным, неистовым барабанным боем, а затем – протяжным воем, который обвил дом, словно удав, и принялся сотрясать его основу. Люстра над столом закачалась, отбрасывая на стены бешеные танцующие тени. Где-то наверху, на чердаке, с грохотом сорвало и покатило черепицу.

– Господи помилуй, – прошептала Катрин Эштон, хватая мужа за рукав. Генри побледнел, его деловая маска сползла, обнажив обыкновенный человеческий страх.

Доктор Грейсон встал и подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. За чёрным стеклом не было видно ничего, кроме водяных потоков, стекающих по стёклам, и редких вспышек далёких молний, на мгновение освещавших бешенство вздувшегося моря и склонённые до земли деревья парка.

– Буря, – констатировал он сухо, но в его голосе прозвучала тревога. – И нешуточная.

В этот момент в столовую, нарушив все правила, ворвалась горничная Элси. Её чепец сбился набок, лицо было белым как мел.

– Миссис! Миссис Эвергрин! Телефон… телефон молчит! И… и Джед из конюшни прибежал, говорит, старая сосна у въездных ворот повалилась, перегородила всю дорогу! И мостик у ручья, кажется, смыло!

В комнате повисла мертвенная тишина, которую теперь разрывал только вой стихии. Семь пар глаз уставились на хозяйку дома.

Миссис Эвергрин медленно отпила глоток воды. Казалось, ни ветер, ни вести о блокаде не могли поколебать её ледяного спокойствия.

– Спасибо, Элси. Попросите Джеда и дворецкого сделать всё возможное для безопасности дома. И убедитесь, что ставни в северном крыле закрыты.

– Но, миссис… дорога… мы отрезаны! – выпалила девушка, не в силах сдержать панику.

– Это временно, – отрезала Элеонор. Её взгляд скользнул по лицам гостей. – Буря отсекла нас от внешнего мира. Что, впрочем, только способствует… углублённому общению. Никто не сможет уехать. Никто не сможет приехать. До завтрашнего утра мы предоставлены сами себе. В полном составе.

Её слова повисли в воздухе, наполненном новым, животным смыслом. Изоляция перестала быть метафорой. Она стала физической, осязаемой реальностью. Особняк «Клиффс-Энд» превратился в каменный ковчег, затерянный в бушующем море тьмы и воды. А его обитатели – в пленников друг друга и обстоятельств.

Капитан Хоторн первым осознал стратегические последствия.

– Как насчёт радио? Или телефона в деревне? Есть другие пути?

– Телефонная линия, скорее всего, повреждена на столбах вдоль дороги, – всё так же спокойно ответила хозяйка. – Радио – в моём кабинете, но, должен вас предупредить, оно капризное в такую погоду. А старую тропу вдоль обрыва сейчас использовать – самоубийство. Мы в безопасности здесь. И нам есть о чём поговорить.

«Нам есть о чём поговорить». Фраза прозвучала как приговор.

Генри Эштон засуетился:

– Но… но мистер Пимберли! Он же должен завтра приехать! Для завещания!

– Если мистер Пимберли – человек разумный, он перенесёт встречу, увидев такую погоду, – парировала Элеонор. – А если нет… что ж, его проблемы. Моё завещание никуда не денется. Как и вы.

Она поднялась из-за стола, и все, будто по команде, последовали её примеру.

– Я предлагаю переместиться обратно в гостиную. Камин там горит лучше. Элси, принесите кофе и коньяк. Нам, похоже, предстоит долгий вечер.

Она вышла первой, прямая и неоспоримая, как фигура на носу корабля. Гости потянулись за ней, словно испуганные утята, но в их движениях уже не было прежней светской рассеянности. Катрин прижималась к мужу, бросая нервные взгляды на тёмные коридоры. Доктор Грейсон шёл, задумчиво глядя под ноги, его ум уже анализировал ситуацию с новой точки зрения – не социальной, а медицинской: группа людей в условиях стресса и полной изоляции. Идеальная среда для нервного срыва. Или для чего-то похуже.

Роджер Блейк шёл последним, его циничная маска дала трещину. Он смотрел на спину тётки с ненавистью, в которой вдруг появилась тень неуверенности. Он был в ловушке. Его адвокаты, его влиятельные знакомые, его привычка решать вопросы деньгами – всё это осталось там, за поваленной сосной и смытым мостом. Здесь оставались только он, старуха и её зловещее спокойствие.

И мисс Пим. Она шла, почти не поднимая ног, её пальцы судорожно сжимали пряжку сумки. Изоляция. Она боялась её больше всех. Потому что в изоляции нет свидетелей. Нет посторонних глаз. Только ты, твой страх и человек, который этот страх породил.

Когда они вошли в гостиную, огонь в камине действительно пылал ярко, но тепло от него, казалось, не доходило до заледеневших душ. Вой ветра теперь был постоянным саундтреком, напоминая о хрупкости гранита стен. Особняк «Клиффс-Энд» больше не был просто местом действия. Он стал соучастником – мрачным, непредсказуемым, отрезавшим все пути к отступлению.

Война, объявленная за ужином, теперь велась на опустевшем поле боя, где некуда было бежать. И следующей жертвой в этой тихой, изысканной битве мог стать кто угодно.

Глава 5. Коллекция китайских часов

Коньяк не снял напряжения, а лишь залил его густым, обжигающим топливом. Гости сидели в гостиной, каждый в своём углу, слушая, как буря бьётся в ставни, словно разъярённый зверь, требующий впустить его внутрь. Молчание стало невыносимым, и миссис Эвергрин, казалось, намеренно тянула его, медленно попивая из бокала и глядя в огонь.

Наконец она поставила бокал на столик с тихим, но чётким стуком, привлёкшим всеобщее внимание.

– Поскольку нам предстоит провести вместе больше времени, чем планировалось, – начала она своим бесцветным голосом, – возможно, стоит немного… развлечься. Я могу предложить вам взглянуть на моё скромное увлечение. Мою коллекцию.

Она поднялась и, не оборачиваясь, направилась к дальнему, тёмному углу гостиной, где за тяжёлой портьерой скрывалась неприметная дубовая дверь. Ключ с тонкой гравировкой появился в её руке будто из ниоткуда. Скрипнув, дверь открылась, и она скрылась в темноте. Через мгновение внутри щёлкнул выключатель, и из проёма хлынул мягкий, тёплый свет.

– Прошу, – раздался её голос изнутри.

Гости, движимые смесью любопытства и желания сделать что угодно, лишь бы развеять гнетущую атмосферу, неохотно потянулись за ней.

Комната была невелика и обшита тёмным деревом. В ней не было окон. Но стены от пола до потолка были уставлены полками, а на этих полках, под стеклянными колпаками и без них, стояли часы. Десятки, если не сотни часов. Карманные, каминные, настольные, настенные. Но все они были явно восточного происхождения – изящные, с лаковыми корпусами, инкрустированные перламутром и слоновой костью, с циферблатами, украшенными иероглифами и изображениями драконов, фениксов и цветущей сакуры.

Воздух был наполнен тиканьем. Но это был не стройный хор, а разноголосый, диссонирующий хаос. Каждый механизм жил своей жизнью, отбивая свои собственные доли секунд, создавая жутковатую, гипнотическую симфонию утекающего времени.

– Моя коллекция китайских и японских часов XVIII и XIX веков, – произнесла миссис Эвергрин, проводя рукой над одним из экспонатов, словно над головой любимого животного. – Каждый из них имеет свою историю. Свой характер. И, как видите, своё собственное понимание времени.

Капитан Хоторн, скептически сдвинув брови, подошёл ближе. Его военный глаз сразу отметил несоответствие.

– Они все показывают разное время, – заявил он.

– Совершенно, верно, капитан, – кивнула Элеонор, и в её голосе прозвучала тень удовлетворения. – Этот, например, отстаёт ровно на два часа и семнадцать минут. – Она указала на лаковый кабинетный хронометр с фигуркой мудреца. – А этот спешит на сорок три минуты. – Палец переместился к миниатюрным солнечным часам в нефритовом корпусе. – Я их не подвожу. Мне интересно наблюдать, как каждый идёт своим путём. Как будто они застряли в разных моментах прошлого. Или… предсказывают разное будущее.

Доктор Грейсон, изучая ближайшие часы, почувствовал лёгкий озноб. Беспорядок, хаос в измерении времени – это противоречило всему, что он знал. Медицина, наука – всё было основано на точности, на ритме.

– Зачем коллекционировать неточные механизмы? – не удержался он.

– «Неточные» – с вашей точки зрения, доктор, – парировала она. – Но что есть точность? Условность, договорённость людей. Эти часы… они более честны. Они признают, что время для каждого течёт по-своему. Взгляните, мисс Пим.

Маргарет вздрогнула, будто её ткнули булавкой.

– В-взгляните на эти маленькие часики в форме тыквы-горлянки. Они остановились. Совсем. В ровно девять часов двенадцать минут. Двадцать лет назад. В тот самый вечер, когда мой муж, сэр Лоуренс, отбыл в свое последнее путешествие в Японию. Больше они ни разу не пошли.

Мисс Пим побледнела. Она помнила тот отъезд. Помнила, как сэр Лоуренс, обычно добродушный, в тот вечер был мрачен и зол. Как они с Элеонор говорили о чём-то за закрытыми дверями кабинета, и её голос звучал холодно и резко.

Роджер Блейк фыркнул, разглядывая богато украшенные карманные часы под стеклом.

– Сентиментальность, тётушка? Не думал, что вам это свойственно. Хотя часы, конечно, дорогие. Особенно эти. – Он показал подбородком на массивные золотые часы с эмалевой крышкой. – Дядюшкины, если не ошибаюсь?

– Верно, Роджер. Твои любимые. Те, что ты так хотел заполучить и… так неудачно пытался найти после его смерти, обыскав его кабинет. Они остановились в момент его удара – в три часа пополудни. Я их тоже никогда не заводила.

Роджер отшатнулся, будто получил пощёчину. Его попытка обыскать кабинет была тайной, о которой никто не должен был знать.

Катрин Эштон, пытаясь вставить хоть что-то в разговор, сказала:

– Какая глубокая мысль, кузина! Время действительно относительно. Как и правда, наверное. У каждого своя.

Миссис Эвергрин медленно повернулась к ней, и её аквамариновые глаза стали похожи на льдины.

– О, Катрин, какая проницательность. Именно так. Правда – она как эти часы. Каждый видит свой циферблат, свои стрелки. И только тот, кто собрал всю коллекцию, кто может наблюдать все версии сразу… только тот способен составить представление о реальном времени. Или о реальных событиях.

Её слова повисли в тикающем пространстве комнаты, наполненные зловещим смыслом. Она не просто показывала им безделушки. Она демонстрировала метафору своего всеведения. Она – коллекционер, владелец всех этих «версий правды» о каждом из них. А они – всего лишь бесполезные механизмы, тикающие в разнобой на её полках.

Генри Эштон, чувствуя, как разговор заходит в опасные воды, попытался вернуть его в материальную плоскость:

– Коллекция, несомненно, стоит целое состояние. Страхование, наверное, …

– Застрахована не от всего, Генри, – прервала его Элеонор. – Не от глупости. Не от жадности. И уж точно не от последствий старых грехов. Некоторые вещи… как и некоторое время… необратимы. Как, например, время на этих часах. – Она указала на простенькие настенные часы в бамбуковом корпусе. – Они показывают половину первого. Именно в это время двадцать пять лет назад произошёл один очень неприятный инцидент с украденными облигациями в банке, где работал один молодой клерк. Он тогда избежал правосудия. Но время… оно зафиксировало всё.

Доктор Грейсон почувствовал, как у него похолодели руки. Он узнал эти часы. Они висели в приёмной того самого банка. Как они сюда попали? И что она знает?

Внезапно резкий, пронзительный бой курантов раздался с центральной полки. Массивные напольные часы с маятником, скрытые в тени, пробили… десять раз. Хотя по другим часам в комнате было всё, что угодно, только не десять.

– А, – сказала миссис Эвергрин с лёгкой улыбкой. – Мои любимые. Они бьют, когда считают нужным. Совершенно непредсказуемо. Как и некоторые люди.

Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Гости, оглушённые тиканьем и намеками, поплелись за ней, как загипнотизированные. Комната с часами осталась позади, но её хаотичное, навязчивое тиканье, казалось, преследовало их, пробираясь в гостиную. Оно звучало как отсчёт. Отсчёт до чего-то неминуемого.

Каждый теперь понимал: коллекция была не хобби. Это был архив. Каждый экспонат – вещественное доказательство, напоминание о чьём-то проступке, слабости, тайне. И миссис Эвергрин не просто хранила эти секреты. Она выставила их на всеобщее обозрение, дав понять, что знает всё. И что завтра, когда буря утихнет и приедет поверенный, эти тикающие свидетели могут обрести голос.

Они вернулись к камину, но тиканье из тёмной комнаты теперь отчётливо слышалось сквозь вой ветра. Оно напоминало им, что время – у каждого своё, извращённое, неточное, – неумолимо движется к кульминации. И что хозяйка «Клиффс-Энда» сверила все стрелки в свою пользу.

Полночь и незваный гость (Когда часы бьют двенадцать, обнаруживается, что один из присутствующих мёртв).

Глава 6. Полночь и незваный гость

В гостиной пытались поддерживать подобие светского вечера. Кофе остывал в чашках. Коньяк не приносил облегчения, а лишь подливал масла в огонь внутреннего напряжения. Вой бури и навязчивое, разноголосое тиканье из комнаты с коллекцией сплелись в единый, нервирующий саундтрек. Миссис Эвергрин, казалось, наслаждалась этой пыткой тишиной, сидя в своём кресле с закрытыми глазами, но каждый чувствовал – она не спит. Она наблюдает внутренним взором, оценивая эффект.

Капитан Хоторн ворочался в кресле, его взгляд то и дело притягивался к окну, за которым бушевала тьма. Доктор Грейсон перебирал запонки, его медицинский ум бессознательно считал промежутки между порывами ветра, как считал бы пульс пациента. Катрин Эштон тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо мужа, который бессмысленно гладил её по руке, сам будучи бледен как полотно. Роджер Блейк пытался сохранять маску безразличия, но его пальцы нервно барабанили по подлокотнику, а взгляд метался от лица тётки к дверям, будто выискивая путь к бегству. Мисс Пим просто сидела, застыв, как маленькая птичка перед удавом, её глаза были широко раскрыты от ужаса.

– Кажется, скоро полночь, – неожиданно произнесла миссис Эвергрин, не открывая глаз.

Как будто её слова были сигналом, из глубины дома, сквозь шум стихии, донёсся глухой, тяжёлый бой старинных напольных часов, стоявших, должно быть, в холле. Бом… Бом… Бом…

Один. Два. Три…

Каждый удар отдавался в костях, как погребальный звон. Гости замерли, завороженные этой мрачной мелодией.

Семь. Восемь. Девять…

Катрин всхлипнула громче. Роджер перестал барабанить пальцами, сжав кулаки.

Десять. Одиннадцать…

На одиннадцатом ударе в гостиную, задыхаясь и спотыкаясь, ворвалась горничная Элси. Её лицо было искажено таким ужасом, что даже капитан Хоторн резко вскочил.

– Миссис! О, Боже, миссис! В… в бильярдной! Там…

И в этот момент часы в холле ударили в двенадцатый раз. Звук был властным, финальным.

БОМ.

Последний удар совпал с криком, который сорвался с губ Элси:

– МИСТЕР БЛЕЙК! ОН… ОН МЁРТВ!

Словно в замедленной съёмке, все повернули головы к креслу, где сидел Роджер. Кресло было пусто. Никто даже не заметил, когда он вышел.

Наступила секунда абсолютной, оглушительной тишины, в которой отдавался только вой ветра. Затем миссис Эвергрин медленно открыла глаза. В них не было ни удивления, ни страха. Было лишь холодное, леденящее понимание.

– Покажите, – сказала она просто, поднимаясь.

Доктор Грейсон, движимый профессиональным инстинктом, первым рванулся к двери. За ним, толкаясь, побежали остальные. Капитан Хоторн шёл рядом с миссис Эвергрин, его тело напряжено, как у сторожевого пса.

Бильярдная находилась в противоположном крыле, в полутьме. Элси, дрожа, указала на распахнутую дверь. Из комнаты лился тусклый свет настольной лампы с зелёным абажуром.

Роджер Блейк лежал на краю бильярдного стола, неестественно скрючившись, одна рука безвольно свешивалась вниз. Его лицо, обычно насмешливое, было искажено гримасой крайнего удивления и боли. На его белой накрахмаленной манишке, прямо над сердцем, расплывалось небольшое, но зловещее тёмно-красное пятно. У его ног на зелёном сукне валялся тяжёлый кий, один конец которого был окрашен в тот же цвет, что и манишка.

Доктор Грейсон, преодолевая отвращение, сделал шаг вперёд и двумя пальцами прикоснулся к шее молодого человека. Кожа была ещё теплой, но пульса не было. Ни малейшей. Он наклонился, пригляделся к ране, затем к кию.

– Удар острым концом кия, – сказал он глухим, профессиональным голосом. – С огромной силой, прямо в сердце. Смерть, скорее всего, мгновенная.

– Самоубийство? – сорвался с губ Генри Эштона идиотский вопрос.

– С таким проникновением? Своей же рукой? – фыркнул капитан Хоторн, уже осматриваясь по сторонам. Комната была в относительном порядке. На столе лежали несколько шаров. На полу – ничего. Окна закрыты наглухо. – Нет. Это убийство.

В этот момент мисс Пим, стоявшая в дверях, издала странный, сдавленный звук и, пошатнувшись, упала бы, если бы Катрин не подхватила её. Все обернулись. На пороге, в тени коридора, стояла миссис Эвергрин. Она смотрела не на тело племянника, а на кий. На его окровавленный кончик. А затем её взгляд медленно поднялся и обвёл всех остальных, одного за другим: доктора с его бледным, сосредоточенным лицом; капитана, оценивающего обстановку; перепуганных Эштонов; полуобморочную мисс Пим; и рыдающую горничную.

– Полночь, – тихо произнесла она, и её голос прозвучал громче любого крика в гробовой тишине комнаты. – Двенадцать ударов. И незваный гость… наконец-то явился. Только гость этот пришёл не извне.

Она сделала шаг вперёд, и её тень от лампы с зелёным абажуром легла на тело Роджера, соединив их в одном мрачном пятне.

– Мистер Блейк был убит. Кем-то из нас. И поскольку буря отрезала нас от всего мира, а телефон не работает… это означает, – она сделала крошечную, леденящую паузу, – что под этой крышей сейчас находится убийца. И, возможно, он ещё не закончил.

Глава 7. Инспектор Тревис принимает дело

Буря отступила под утро, оставив после себя израненный ландшафт и хрустальную, зловещую тишину. Первые лучи холодного рассвета застали особняк «Клиффс-Энд» в состоянии паралича. Тело Роджера Блейка оставалось в бильярдной, накрытое выцветшим пледом, принесённым Элси. Гости, бледные и не спавшие, собрались в гостиной, но уже не вчерашними враждующими лагерями, а как стадо испуганных животных, инстинктивно держащихся вместе перед лицом общей, непостижимой угрозы.

Капитан Хоторн взял на себя командование, рассудив, что военный опыт – лучшее, что есть в этой ситуации. Он запер бильярдную на ключ, поставив Элси стеречь дверь с наказом никого не впускать. Он же, к общему недоумению, обыскал все доступные выходы и окна, констатируя невозможность проникновения извне. Его вердикт был мрачен: убийца – внутри.

Остаток ночи они провели в молчании, вздрагивая от каждого скрипа половиц, глядя друг на друга с немым вопросом в глазах. Миссис Эвергрин, казалось, впала в состояние полного отрешения. Она сидела в своём кресле, уставившись в потухший камин, и ни единым словом не нарушила тишину. Её молчание было страшнее любых обвинений.

Когда солнце уже достаточно поднялось, а обещанный мистер Пимберли так и не появился, капитан настоял на попытке добраться до деревни. Вместе с Генри Эштоном, после двух часов борьбы с поваленными деревьями и размытой дорогой, они наконец добрались до телефонной будки на окраине Сент-Мэри. Звонок в полицейский участок ближайшего города был краток и деловит.