Читать онлайн "Лузитания" не утонула! бесплатно

Глава 1

Архив и шрапнель

Сердце прихватило в девять утра, среди стеллажей с делами под номерами 1870–1919. Александр Петрович Меньшиков, полковник ФСБ в запасе, хранитель особого архива на тихой окраине Москвы, упал на холодный каменный пол так тихо, что его падение не потревожило даже вековую пыль на папках. Острая боль в груди сменилась ледяным спокойствием, а последним, что он увидел перед тем, как поплыли красные круги, была обложка толстого дела: «“Лузитания”. Материалы переписки. 1915. Сов. секретно».

Его сознание не гасло, а, словно кинопленку, перематывало вспять десятилетия службы. Не бумаги – живые судьбы. Дело о подложном манифесте Екатерины II, шифры декабристов, отчёты царской охранки о слежке за большевиками, донесения японской разведки из Порт-Артура… Но самыми объёмными, самыми изученными до дыр были папки, связанные с Первой мировой. Той войной, где Россия, по его глубокому убеждению, стала разменной монетой в чужой игре. Он помнил каждый документ: шифрограммы из Стокгольма, отчёты о «Магдебурге», сводки с Галицийского фронта. И центральным узлом этого клубка – потопление «Лузитании». Не трагедия, а блестящая, кровавая провокация. Многоходовка, где сотни жизней стали лишь пешками. Он выстроил в голове всю цепочку: как британская разведка "Комната 40", получив от русских моряков шифровальные книги с «Магдебурга», читала немецкую переписку; как знала о планах подлодок; как намеренно ослабила эскорт роскошного лайнера, гружённого, вопреки всем конвенциям, американскими патронами и снарядами; как ждала катастрофы, чтобы всколыхнуть общественное мнение за океаном. А потом – телеграмма Циммермана, та самая, где Германия предлагала Мексике союз против США. Её расшифровка и умелая публикация стали последним рычагом, который перевернул историю. США вступили в войну, обрекая Германию на поражение, а Россию – на истощение, революцию и хаос. «Крупнейшая подстава в мировой истории», – мысленно произнёс Александр Петрович, и это была его последняя, горькая мысль в мире 2023 года.

Сознание вернулось с невыносимой головной болью. Давящей, пульсирующей, сосредоточенной где-то за правым виском. Вместо запаха пыли и старой бумаги – резкие, едкие ароматы карболовой кислоты, йода и табака. Он открыл глаза. Не знакомый сводчатый потолок архива, а дощатый, побеленный известью, по которому ползла трещина. Рядом хрипел и плевался кто-то другой. Александр Петрович попытался повернуть голову – мир поплыл, и новая волна тошноты подкатила к горлу. Он застонал.

– Полковник очнулся! Сестра! – услышал он молодой, взволнованный голос.

Не «Александр Петрович». Полковник.

Он медленно, превозмогая боль, перевёл взгляд. Возле койки стоял молодой человек в форме прапорщика русской императорской армии, с забинтованной рукой. За его спиной виднелись другие койки, укрытые серыми одеялами, тумбочки с жестяными кружками. Лазарет. Полевой лазарет времён…

– Где я? – его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и слабым.

– В главном перевязочном пункте 3-й армии, ваше высокоблагородие, – быстро ответил прапорщик. – Вы на наблюдательном пункте у Горлице получили контузию. Снаряд гаубичный, неподалёку разорвался. Два дня без памяти были. Доктор говорил, ничего серьёзного, слух и речь должны вернуться.

В голове у Александра Петровича всё кружилось и гудело. Горлице. 3-я армия. Контузия. Эти слова выстраивались в жуткую, невозможную логическую цепь. Он поднял руку перед лицом. Рука была сильной, с длинными пальцами, покрытая лёгкими веснушками, с аккуратно подстриженными ногтями. Не его старческая, в коричневых пятнах рука. Он ощупал своё лицо. Твёрдый, решительный подбородок, густые усы, закрученные кверху…

Прапорщик, видя его смятение, осторожно протянул небольшое карманное зеркальце в серебряной оправе. – Вам, господин полковник?

Александр Петрович взял зеркало дрожащей рукой и поднёс к лицу.

В отражении на него смотрел незнакомый мужчина лет сорока. Худощавое, волевое лицо, высокий лоб, пронзительные, уставшие, но невероятно живые и умные глаза. Глаза человека, привыкшего видеть суть вещей и хранить тайны. На нём была гимнастёрка защитного цвета, а у изголовья койки висел китель с погонами полковника и аксельбантами. Знакомые по фотографиям черты сложились в портрет, от которого похолодела кровь.

Николай Степанович Батюшин.

Офицер Генерального штаба. Начальник разведывательного отделения штаба Юго-Западного фронта. Один из лучших военных разведчиков империи. Тот самый, кто вёл дела о шпионаже, координировал агентурную сеть, и… и кто в его, меншиковской, реальности позднее, в 1914-м, получит в руки трофей с немецкого крейсера «Магдебург» – сигнальные книги и шифры, которые русское командование, по глупости или наивности, передаст союзникам-англичанам.

Зеркало выпало из ослабевших пальцев и звонко ударилось о деревянный пол.

– Полковник! Вам дурно?

Александр Петрович… нет, теперь уже полковник Батюшин откинулся на жесткую подушку, закрыл глаза. Внутри бушевал хаос. Это бред. Агония мозга. Галлюцинация умирающего сознания. Но тактильные ощущения были слишком реальны: шершавая ткань одеяла, боль в виске, сухость во рту. Он снова открыл глаза. Лазарет не исчез. Прапорщик смотрел на него с искренним беспокойством.

Меньшиков-Батюшин сделал глубокий, медленный вдох. Его тренированный ум, всю жизнь работавший с информацией и версиями, начал анализировать. Сердечный приступ. Смерть. Попадание. Термин из фантастических книг, которые он иногда просматривал в перерывах между делами. Но если это так… если это не смерть, а невероятный, невозможный шанс… Дата. Нужна точная дата.

– Сегодня… какое число? – спросил он, стараясь говорить так, как, по его представлению, должен был говорить Батюшин: чётко, чуть свысока, но без надменности.

– Восьмое ноября, ваше высокоблагородие. 1914 года.

Ноябрь 1914-го.

В его памяти моментально всплыла хронология. Война идёт три месяца. На Западном фронте – «бег к морю», позиционная мясорубка только начинается. В России – успехи в Галиции, но уже чувствуется снарядный голод. «Магдебург» сел на мель и был захвачен русскими моряками ещё в августе. Сигнальные книги уже добыты. Значит, ключевой артефакт, шифр, который откроет англичанам двери к немецким секретам и в итоге к телеграмме Циммермана, уже в руках русского флота. Возможно, уже лежит где-то в сейфе в Петрограде. А до рокового выстрела по «Лузитании» остаётся… полгода.

Мысли неслись со скоростью пулемётной очереди. Он, Александр Меньшиков, знает будущее. Знает исход этой войны для России: миллионы жизней, революция, позорный Брестский мир, гибель империи, террор, гражданская война. Он знает роль в этом Англии, для которой Россия – пушечное мясо, и США, которые войдут в бой в самый выгодный для себя момент. И он знает, что две нити ведут к катастрофе: передача кода и потопление лайнера.

Вдруг его осенило. Он не просто попал в тело Батюшина. Он попал в тело человека, который имеет непосредственное отношение к одной из этих нитей! Батюшин – разведчик высочайшего уровня, его слово что-то значит. Он вхож в штабы, имеет связи в Петрограде. Он может попытаться всё изменить.

Цель оформилась мгновенно, с кристальной ясностью, заглушив панику и неверие. Остановить войну. Не эту локальную битву, а всю бойню. Не дать России погибнуть. Но как? Путь к миру лежит через выход из игры главного поджигателя и будущего победителя – Соединённых Штатов. Нужно сделать так, чтобы у них не было ни морального повода, ни стратегической необходимости вступать в конфликт. А для этого нужно:

1. Не допустить передачи союзникам шифров с «Магдебурга». Оставить британскую Room 40 слепой в отношении части немецкой переписки.

2. Не допустить катастрофы «Лузитании». Лишить британскую пропаганду её главного козыря для воздействия на американцев.

Без этих двух событий цепь порвётся. США останутся в изоляционизме. Война на истощение в Европе может закончиться иным, компромиссным миром. И Россия… Россия уцелеет.

Но одного желания мало. Он – полковник Батюшин, но в его голове – знания и память пенсионера Меньшикова. Нужно действовать. И первым шагом, единственно верным, должен быть прямой доклад на самый верх. Царю. Только Николай II, обладая верховной властью, может отдать приказ о засекречивании трофеев с «Магдебурга» и, возможно, предупредить нейтральные страны о провокациях. Нужно убедить императора. А для этого… для этого придётся раскрыть свою главную тайну. Рассказать о будущем. Риск колоссальный – его могут счесть сумасшедшим, арестовать. Но иной возможности нет. Надо бить в самую сердцевину системы.

Он приподнялся на локте, и взгляд его стал собранным, острым, каким он был в лучшие годы службы в архиве, когда находил разгадку.

– Прапорщик, – голос Батюшина зазвучал твёрдо, без тени слабости. – Мне нужна бумага, чернила и гонец в штаб армии. Немедленно. А также – все газеты за последнюю неделю, какие найдёте.

Прапорщик вытянулся. – Слушаюсь, господин полковник!

Пока прапорщик хлопотал, Батюшин-Меньшиков смотрел в маленькое оконце. На дворе стоял хмурый ноябрьский день 1914 года. Впереди было шесть месяцев до гибели «Лузитании». Шесть месяцев, чтобы переломить ход истории.

Он не знал, как именно он доберётся до царя. Не знал, поверит ли ему Николай II. Но он знал то, чего не знал больше никто в этом мире. И это знание было его оружием. В его голове уже складывался план: сначала краткое, но ёмкое донесение начальству о «нецелесообразности» передачи союзникам некоторых трофейных документов по соображениям будущей самостоятельной работы русской разведки. Это вызовет вопросы, но задержит процесс. Параллельно – изучение прессы, сводок, чтобы вжиться в контекст и отточить аргументы о будущем. А потом… потом – любой ценой добиться аудиенции. Или попасть в Ставку. Или найти человека, который имеет доступ к императору.

«Лузитания» не должна утонуть, – мысленно произнёс он, глядя на серое небо за окном. – Империя не должна пасть.

---

Глава 2

Ставка Верховного

Поезд на Барановичи шёл под вой метели. Свист пара, лязг колёс и этот нескончаемый вой за окном сливались в один тревожный аккомпанемент. Полковник Батюшин сидел в полупустом салоне-вагоне первого класса, подаренном дороге ещё при Александре III, и смотрел на мелькающие в темноте огоньки полустанков. Внутри него самого бушевала своя метель — из обрывков памяти, страха и холодной решимости.

В кожаной папке на коленях лежало его новое удостоверение и предписание от генерала Алексеева. Не приказ, не вызов — именно предписание: «Полковнику Батюшину Н.С. надлежит прибыть в Ставку Верховного Главнокомандующего для личного доклада по вопросам, касающимся обеспечения секретности операций». Формулировка, вымученная за два дня напряжённых, почти шахматных разговоров в штабе Юго-Западного фронта.

Алексеев, этот сухой, как гербарный лист, стратег, в конце концов дрогнул. Не перед логикой Батюшина о «Магдебурге» и даже не перед его точным предсказанием о прорыве у Лодзи, который штаб только что с таким трудом парировал. Его сломило нечто иное. Батюшин, отчаясь, заговорил с ним наедине не как подчинённый с начальником, а как… как историк с персонажем прошлого. Он рассказал ему об архиве. О деле № 1874 по старой описи. О том, как в 1912 году, во время больших манёвров, адъютант Алексеева, поручик Ершов, потерял секретную папку с картами не где-нибудь, а в доме одной киевской певицы. И как сам Михаил Васильевич, тогда ещё генерал-квартирмейстер, лично, ночью, без лишних глаз, выезжал её забирать, представившись полицейским приставом. Дело было замято, папка возвращена, Ершов списан в действующую армию под благовидным предлогом. Никакой бумажной волокиты, только рукописная записка военного министра Сухомлинова в «особой папке». Записка, которую в 1953 году подшил в архив молодой сотрудник МГБ Александр Меньшиков, даже не подозревая, для чего она ему сгодится.

«Откуда вы можете знать это? — спросил тогда Алексеев, и его лицо стало восковым. — Этого… не знает никто. Даже Ершов погиб в августе под Томашовом».

«Я знаю много такого, чего не должен знать, ваше высокопревосходительство, — тихо ответил Батюшин. — И это знание — не безумие контузии. Это крест. Или шанс. Я должен говорить с Государем».

Алексеев молчал долго. Потом написал это предписание. И добавил только одно: «Если вы солгали мне о том главном, о гибели всего… я сам найду вас, где бы вы ни были, и пристрелю, как бешеную собаку. Если же нет… Бог вам в помощь. Вы едете в самое сердце нашей военной машины. И самое сердце наших… союзнических обязательств. Будьте готовы, там вас ждёт не я».

Союзнические обязательства. Это означало одно: англичане. Они были повсюду в Ставке, как тень. Военные агенты, связисты, советники. И их главный интерес, их навязчивая идея за последние месяцы — это доступ к немецким шифрам. Батюшин мысленно перебирал имена. Капитан (теперь уже майор) Трент, атташе по флоту, сухой и педантичный. Лейтенант Клэггот, молодой, нагловатый, из Room 40. И самый главный — генерал-майор сэр Джон Хэнбери-Уильямс, глава британской военной миссии при Ставке. Человек, умевший очаровывать великого князя Николая Николаевича рассказами об охоте в Шотландии и одновременно выведывавший каждую крупицу информации. Именно он, как знал Батюшин из будущего, будет самым активным лоббистом передачи «магдебургских трофеев» в Лондон.

Поезд резко затормозил, с грохотом пройдя через стрелки. Барановичи. Крупный железнодорожный узел, превращённый в мозг русской армии. На заснеженном перроне царила оживлённая, почти нервозная суета. Сновали ординарцы, грузили ящики с патронами на сани, группа пленных австрийцев в рваных шинелях под конвоем шла вдоль состава. Воздух был густ от махорочного дыма и пара.

Батюшин надел шинель, взял папку и вышел в колючий морозный воздух. Его сразу же встретил молодой штабс-капитан с аккуратной бородкой и безупречно вычищенными ремнями — тип идеального штабного писаря.

— Господин полковник Батюшин? Вас ожидают. Прошу за мной, к автомобилю Верховного.

Это был знак. Не просто вызов — демонстрация внимания. Небольшой открытый «Руссо-Балт» с водителем-солдатом в полушубке и валенках тронулся, пробираясь по укатанным снежным улицам городка. Ставка размещалась не в каком-то одном здании, а в целом квартале бывших частных домов и гостиниц, опутанном колючей проволокой и охраняемом георгиевскими кавалерами из Собственного Его Императорского Величества Конвоя. У ворот — двойной пост, проверка документов, сверка со списком. Атмосфера была строгой, деловой, но под этой деловитостью, как чуял Батюшин, кипели все страсти человеческие: амбиции, страх, зависть, усталость.

Его провели в одно из двухэтажных каменных зданий, бывшую гимназию. В коридорах пахло краской, дезинфекцией и дорогим табаком. Офицеры разных родов войск проходили мимо с озабоченными лицами. На втором этаже, перед массивной дверью из дуба, его остановил флигель-адъютант, молодой князь с томными глазами.

— Его Императорское Высочество ожидает. Но предупреждаю, у него всего пятнадцать минут перед совещанием с начальниками управлений. И… — князь слегка понизил голос, — с ним сэр Джон.

Батюшин кивнул. Игра начиналась сразу, без раскачки. Дверь открылась.

Кабинет Верховного Главнокомандующего был огромен и на удивление аскетичен. Большая карта на стене, утыканная флажками, простой письменный стол, несколько стульев. И два человека у камина, где потрескивали берёзовые поленья. Великий князь Николай Николаевич, дядя царя, возвышался над своим собеседником почти на голову. Его исполинская, под два метра, фигура в простом защитном кителе без излишеств, знаменитые седые усы и пронзительный, тяжёлый взгляд — взгляд хищной птицы. Рядом с ним, пригубливая чай из фарфоровой чашки, стоял британский генерал. Невысокий, ладно скроенный, с аккуратной проседью и внимательными, быстро всё оценивающими голубыми глазами. Сэр Джон Хэнбери-Уильямс. На его лице играла лёгкая, учтивая улыбка, но глаза были холодны и наблюдательны.

— Ваше Императорское Высочество, генерал, — отчеканил Батюшин, сделав безупречное под козырёк приветствие по уставу.

— А, полковник Батюшин! — громовым, поставленным голосом произнёс великий князь. — Подходите, подходите. Генерал Алексеев пишет о вас много лестного. Говорит, вы наш лучший охотник за шпионами на Юго-Западе. И что у вас есть некие… соображения особой важности.

Батюшин почувствовал на себе взгляд сэра Джона. Вежливый, но пронизывающий насквозь.

— Так точно, Ваше Высочество. Соображения, касающиеся основ нашей разведывательной безопасности и… долгосрочных последствий некоторых союзнических взаимодействий.

Великий князь приподнял густые брови.

— Долгосрочных? Это сильно сказано. Ну, излагайте. Генерал Уильямс — наш верный друг и союзник, от него у нас нет секретов.

«Вот как? Никаких? — подумал Батюшин. — Сейчас мы это проверим».

— Ваше Высочество, разрешите доложить с глазу на глаз. Дело настолько деликатно, что…

Сэр Джон мягко кашлянул.

— О, прошу прощения, Ваше Высочество. Если я стесняю… Я могу подождать в приёмной. Как раз хотел просмотреть последние сводки с Персидского фронта.

Хитрость была очевидной. Уйти, но дать понять, что любое утаивание — это нарушение духа союза. Николай Николаевич поморщился. Он ненавидел мелкие дипломатические игры, предпочитая прямую солдатскую речь.

— Чёрт возьми, Джон, да что там такого! Полковник, говорите при генерале. Или вы сомневаетесь в его преданности общему делу?

Это была ловушка. Отказ — оскорбление союзника и неподчинение приказу Верховного. Согласие — крах всех планов ещё до их изложения. Батюшин сделал шаг вперёд. Его лицо было непроницаемо.

— Никак нет, Ваше Высочество. Просто факты таковы, что они могут поставить нашего дорогого союзника в… неловкое положение. Поскольку касаются не только немцев, но и возможных будущих интересов Британской империи, которые могут не полностью совпадать с нашими. В частности, речь идёт о вопросе вступления в войну Соединённых Штатов.

В камине громко треснуло полено. Сэр Джон перестал улыбаться. Его чашка замерла в воздухе. Великий князь нахмурился.

— Америка? Какое отношение это имеет к нашей разведке? Они нейтральны и торгуют со всеми.

— Пока что, Ваше Высочество. Но их вступление в войну на стороне Антанты предрешено. Оно запланировано. И станет самым страшным ударом не только по Германии, но и по России.

— Запланировано? Кем? — Николай Николаевич смотрел на него, как на сумасшедшего.

— Теми, кому выгодно затянуть войну до полного истощения континентальных держав. Кому нужно, чтобы Германия была сокрушена, а Россия… перестала быть империей.

Сэр Джон осторожно поставил чашку на каминную полку.

— Полковник, это очень серьёзное обвинение. И, позволю себе сказать, граничащее с паранойей. Британия ведёт смертельную борьбу. Мы ценим жертвы России…

— Я не обвиняю Британию в целом, генерал, — холодно парировал Батюшин, не отводя глаз от великого князя. — Я говорю о конкретной группе лиц в Адмиралтействе и разведке. О людях, которые готовы ради стратегического преимущества пожертвовать даже жизнями сотен невинных граждан нейтральной страны. Или… доверием союзника.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Потом перевёл взгляд на сэра Джона.

— Генерал, вы, будучи опытным офицером, конечно, знаете, что такое операция прикрытия. Когда для достижения главной цели используется второстепенная, даже жертвенная цель. Скажите, разве не так? Например, если бы для того, чтобы выманить на открытую воду эскадру немецких линкоров, вам пришлось бы… ну, скажем, намеренно ослабить охрану какого-нибудь гражданского конвоя, зная, что подлодки противника где-то рядом? Ради победы в кампании?

Сэр Джон побледнел. Это был не абстрактный вопрос. Это был намёк на конкретную, уже, возможно, зреющую в кабинетах Whitehall идею. Идею, о которой он, возможно, слышал краем уха.

— Я… не стал бы обсуждать гипотетические и циничные операции, полковник. Война — дело чести.

— Именно, генерал. Дело чести, — тихо, но чётко сказал Батюшин. — А теперь представьте, что кто-то знает о такой будущей операции. Знает детали. И пытается её предотвратить, чтобы спасти честь своей страны и жизни тех самых невинных. Будет ли этот человек врагом Британии? Или… он попытается спасти её от позора?

В комнате повисло тяжёлое молчание. Великий князь смотрел то на Батюшина, то на сэра Джона. В его лице боролись недоверие, раздражение и проблеск какого-то тёмного любопытства.

— Вы о чём-то конкретном говорите, полковник? Или это философия?

— Очень конкретном, Ваше Высочество. И я могу это доказать. Но не здесь и не сейчас. Мне нужен личный, абсолютно секретный доклад Государю Императору. От этого зависит всё.

Сэр Джон наконец пришёл в себя. Его лицо вновь стало вежливой, непроницаемой маской.

— Ваше Императорское Высочество, мне кажется, полковник серьёзно переутомился. Контузия, фронт… Я понимаю. Возможно, ему требуется отдых и лечение. А эти фантазии…

— Это не фантазии, — перебил его Батюшин. Он понимал, что терять нечего. Нужен был тяжёлый козырь. И он его приготовил. Он повернулся к великому князю и посмотрел ему прямо в глаза. Голос его стал низким, почти интимным, каким он говорил с Алексеевым о деле поручика Ершова. — Ваше Императорское Высочество. Вы человек военный. Вы понимаете цену секрета. А что, если я скажу вам секрет, который знаете только вы и ещё один человек на свете? Секрет не о войне, а о… личном. О том, что случилось в вашем имении «Зарядье» под Петербургом в ноябре 1898 года. Ночь после охоты. Сильный ветер, повалил старый дуб у восточного флигеля. Под его корнями обнаружился… тайник. Медная шкатулка. В ней были не драгоценности. Там лежали письма. Письма вашей покойной матери, великой княгини Александры Петровны, к некоему офицеру лейб-гвардии. И ваш отец, великий князь Николай Николаевич Старший, приказал вам лично, шестнадцатилетнему юноше, похоронить эту шкатулку обратно и забыть, как страшный сон. Вы закопали её глубже, под фундамент новой оранжереи. И с тех пор никому, даже брату, не говорили. Потому что это была честь семьи. Честь, которую вы сберегли.

Николай Николаевич остолбенел. Его исполинская фигура, казалось, уменьшилась. Лицо из бронзового стало пепельно-серым. Он отступил на шаг, оперся рукой о каминную полку. Его пальцы сжались так, что кости побелели.

— Как… — его могучее басовитое горло выдало только хрип. — Кто… тебе…

Сэр Джон смотрел на эту сцену с неподдельным изумлением. Он не понимал сути, но видел эффект. Верховный Главнокомандующий русской армией был потрясён до глубины души.

— Никто не говорил мне, Ваше Высочество, — тихо сказал Батюшин. — Я просто… знаю. Так же, как знаю, что в феврале будущего года случится великая беда в вашей семье. Не на фронте. Дома. И что единственный, кто попытается вас предупредить об этой беде странным, намёками полным письмом, будет старый друг, генерал от кавалерии Орлов. Но вы не поймёте… пока не станет слишком поздно. Я здесь, чтобы подобного не случилось. Не с вашей семьёй. И не с Россией.

Великий князь медленно выпрямился. В его глазах больше не было ни раздражения, ни любопытства. Был ужас. И робкая, почти мистическая надежда.

— Вон, — хрипло произнёс он, не глядя на сэра Джона.

— Ваше Императорское Высочество? — переспросил британский генерал, не веря своим ушам.

— Вон! — прогремел Николай Николаевич, ударив кулаком по мрамору камина. — Все! Оставьте нас одних! Немедленно!

Сэр Джон Хэнбери-Уильямс, краснея от сдержанного гнева и жгучего любопытства, отдал честь и вышел. Дверь закрылась. В кабинете остались только они двое, треск огня и тяжёлое дыхание великого князя.

Николай Николаевич подошёл к столу, налил из графина в стакан воды, дрожащей рукой поднёс ко рту и выпил залпом. Потом обернулся. Его взгляд был теперь иным — изучающим, лишённым всякого барства, взглядом человека, стоящего на краю пропасти.

— Кто ты, Батюшин? Что ты? Колдун? Шпион самого чёрта?

— Я русский офицер, Ваше Высочество. Только и всего. Но мне… открылось. Я видел конец. Видел крах всего. Вашего дома. Моего дома. Империи. Видел, как наши солдаты, те, что сейчас замерзают в окопах, будут убивать друг друга в гражданской войне. Видел, как над Зимним взовьётся красное знамя. Видел, как в подвале Ипатьевского дома… — он остановился, не в силах выговорить.

Николаю Николаевичу не нужно было слышать продолжение. Он был достаточно умен, чтобы соединить намёки. Он молчал, смотря в пламя.

— Что нужно сделать? — наконец спросил он глухо.

— Во-первых, нужно заморозить передачу любых шифровальных материалов нашим союзникам. Все трофеи с «Магдебурга» — под абсолютный, ваш личный контроль. Во-вторых, мне нужен доступ к Государю. Без посредников, без придворных. И нужно это в ближайшие недели, максимум месяц. Потом будет поздно.

— Государь… Он в Царском. Он не часто сюда приезжает. И окружён… — великий князь махнул рукой, имея в виду всех — министров, царицу, придворную камарилью.

— Тогда мы поедем к нему. Под предлогом доклада о чрезвычайной ситуации в контрразведке. Вы можете это устроить.

— А если он не поверит? Как я поверил?

— Он поверит, — с ледяной уверенностью сказал Батюшин. — Потому что я расскажу ему и его супруге то, чего не может знать никто. О их сыне. О будущем. О божественном промысле, который даёт последний шанс. Они — люди глубоко верующие. Они поймут.

Николай Николаевич долго смотрел на него. Потом кивнул, один раз, резко.

— Хорошо. Я сделаю это. Шифры будут заперты в моём личном сейфе. Ключ только у меня. А через неделю… мы поедем в Царское Село. Я представлю тебя как эксперта по немецкому шпионажу, раскрывшего невероятный заговор. Остальное… на твоей совести.

Он подошёл к столу и позвонил в колокольчик. Вошёл флигель-адъютант.

— Князь, поселите полковника Батюшина в гостинице «Бристоль», в номере для генеральских лиц. Обеспечьте охрану от Конвоя. Он — мой личный гость. Никто не должен беспокоить его без моего приказа. И… пригласите ко мне начальника шифровального отдела. Немедленно.

Адъютант, удивлённый, исчез. Николай Николаевич повернулся к Батюшину.

— А теперь слушай, полковник. Ты выиграл один раунд. Но Хэнбери-Уильямс не дурак. Он почуял неладное. Он будет давить, расследовать, использовать своих людей в Петрограде. А в Петрограде… там свой ветер дует. И многие мечтают о моём кресле. Будь осторожен. С этой минуты ты — мишень.

Батюшин понимал это. Он вышел из кабинета в коридор, где уже ждал офицер Конвоя. Его шаги эхом отдавались в пустых коридорах ставки. Первая крепость была взята. Алексеев, теперь Николай Николаевич. Но впереди была самая неприступная цитадель — доверие царя. И время, неумолимое время, уже отсчитывало недели до того дня в мае, когда в зелёных водах у берегов Ирландии должен будет раздаться взрыв, способный потрясти мир.

А где-то здесь, в этих же зданиях, сэр Джон Хэнбери-Уильямс уже диктовал в соседнем флигеле срочную шифровку своему курьеру для отправки в Лондон: «В ставке появился полковник Батюшин, начальник разведки Юго-Западного фронта. Проявляет крайнюю осведомлённость в вопросах, выходящих за рамки его компетенции, и демонстрирует враждебность к идее полного обмена разведданными. Сумел добиться приватной аудиенции у Верховного, после которой последний отдал распоряжения о пересмотре протоколов обмена шифрами. Характер сведений, использованных Батюшиным для убеждения, неизвестен, но произвел на Н.Н. шоковый эффект. Рекомендую: 1. Усилить наблюдение за Батюшиным. 2. Ускорить запрос на передачу материалов с «Магдебурга» через официальные дипломатические каналы, с подключением посла Бьюкенена. 3. Выяснить через агентуру в Петрограде любые компрометирующие данные на указанного офицера. Предполагаю, что мы имеем дело либо с гениальным мистификатором, либо с источником серьёзнейшей угрозы нашим долгосрочным операциям, в частности, проекту «Лукреция»…»

Война только что обрела новый, невидимый фронт. И на этом фронте у полковника Батюшина пока что было только одно оружие — знание будущего. И одно обязательство — не дать «Лузитании» утонуть.

Глава 3

Откровение в вагоне-салоне

Колеса мерно отстукивали по стыкам рельсов, унося курьерский поезд Верховного Главнокомандующего от фронтовой суеты к заснеженным равнинам центральной России. За окном вагона-салона, подаренного Николаю Николаевичу французскими союзниками, мелькали темные силуэты лесов, редкие огни деревень и бескрайние снежные поля, сливавшиеся на горизонте с серым небом. Внутри царила роскошная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и тихим звоном хрустальных подвесок на люстре.

Батюшин сидел в глубоком кожаном кресле напротив великого князя, сжимая в руках фужер с коньяком, который так и не поднес к губам. Генерал-адъютант императора, второй человек в военной иерархии империи, курил толстую сигару, испытующе глядя на полковника сквозь сизую дымку.

«Зарядье. Ноябрь 1898 года. Медная шкатулка под корнями дуба», — мысленно повторял Батюшин, все еще не веря, что эта отчаянная ставка сработала. Но Николая Николаевича потрясло не само упоминание тайны — его поразила точность деталей, которые не были нигде зафиксированы. Только живая память могла сохранить шум ветра той ночи и холодную влажность земли под фундаментом оранжереи.

— Коньяк не по вкусу, полковник? — нарушил молчание великий князь своим низким, грудным голосом. — Или мысли далеко?

— Мысли здесь, Ваше Императорское Высочество, — тихо ответил Батюшин. — Я просто собираюсь с духом. То, что я должен вам сказать, не укладывается в рамки здравого смысла.

— После истории со шкатулкой я готов услышать что угодно, — Николай Николаевич сделал затяжку, выпустил дым колечками. — Но предупреждаю: если я заподозрю в ваших словах хоть каплю вымысла, хоть тень попытки манипулировать мной или Государем — вас ждет не просто трибунал. Вас сотрут в порошок так, будто вас никогда не существовало. Понятно?

— Понятно, Ваше Высочество. И я предпочел бы трибунал. Потому что то, что я знаю, — это пытка. Знать будущее и быть не в силах ничего изменить — это ад. Но теперь, с вашей помощью, появился шанс.

— Начинайте. С самого начала. Как офицер Генштаба, раненный в голову, может «видеть» то, чего не видят все наши пророки и юродивые?

Батюшин глубоко вздохнул. Наступил момент истины. Вся его фантастическая история должна была обрести убедительность фактов. Он поставил фужер на столик из красного дерева.

— Это было не во время контузии, Ваше Высочество. Это было после. Когда я лежал без сознания в лазарете. Я… попал в иное место. Или иное время. Я стал другим человеком, жившим сто лет спустя. Он был хранителем тайных архивов. И в этих архивах хранилась вся правда о нашей войне. О нашем времени. Он изучал ее годами, знал наизусть каждый документ, каждую справку, каждую шифровку. А когда тот человек умер — его знание, его память… остались со мной. Проснувшись здесь, в 1914 году, я помнил все. Как свою собственную жизнь.

Николай Николаевич молчал, и Батюшин не мог прочесть в его лице ничего, кроме сосредоточенности.

— Вы говорите о переселении душ? О ясновидении? — наконец спросил великий князь.

— Я говорю о фактах, Ваше Высочество. О цепочке событий, которая неизбежно произойдет, если мы не изменим курс. И первое звено в этой цепи — это «Магдебург». Мы уже передали союзникам сигнальные книги. Скоро передадим и шифры. Британская разведка, некая комната №40, получив их, сумеет взломать основные немецкие коды. Это позволит им читать почти всю секретную переписку Берлина.

— Это же блестяще! — воскликнул Николай Николаевич. — Мы парализуем их флот, их армию!

— Нет, Ваше Высочество. Они парализуют. Англичане. Они будут делиться с нами только той информацией, которая выгодна им. Основной массив разведданных останется у них. И ключевое знание, которое они получат, — это планы Германии по неограниченной подводной войне. Зная об этих планах, британское Адмиралтейство… сознательно допустит крупнейшую морскую катастрофу.

Великий князь нахмурился.

— О какой катастрофе речь?

— 7 мая 1915 года. Германская подводная лодка U-20 торпедирует в Кельтском море британский трансатлантический лайнер «Лузитания». На борту — около двух тысяч человек, в том числе более ста американских граждан. Лайнер утонет за восемнадцать минут. Погибнет тысяча двести человек. Мир содрогнется.

Николай Николаевич замер. Сигара медленно догорала у него в пальцах.

— Чудовищно. Но при чем здесь англичане? Немцы же торпедировали!

— «Лузитания», Ваше Высочество, официально — пассажирское судно. Но в ее грузовых манифестах в тот рейс значились 173 тонны военных материалов: винтовочные патроны, артиллерийские снаряды, порох, детонаторы. Британское правительство это скроет. Адмиралтейство, зная о присутствии подлодки в том районе, намеренно не предоставит лайнеру эскорт, отзовет крейсер, который мог бы его сопровождать, и даст капитану противоречивые инструкции. Они подставят корабль под удар. Чтобы шок от гибели мирных американцев перевесил в США изоляционистские настроения. Это спланированная провокация. И она сработает.

В вагоне стало тихо. Только колеса выбивали свой вечный ритм. Великий князь встал, подошел к барной стойке, налил себе еще коньяку. Рука его слегка дрожала.

— Допустим, я поверю в вашу безумную теорию. Что дальше? Америка вступает в войну?

— Нет, не сразу. Общественное мнение будет возмущено, но президент Вильсон еще два года будет удерживать страну от вступления. А война тем временем перемелет Россию. Вы, Ваше Высочество, будете смещены с поста Верховного Главнокомандующего в августе 1915-го, после Великого Отступления. Государь возьмет командование на себя.

Николая Николаевича передернуло. Это было больное место — его непростые отношения с племянником, тень соперничества, которую так искусно подпитывало окружение императрицы.

— На каком основании? — глухо спросил он.

— На основании катастрофических потерь, потери Польши, Литвы, части Белоруссии. Но главное — под давлением «темных сил» при дворе, которые обвинят вас в неудачах и будут видеть в вас угрозу. Вашего брата, Петра Николаевича, также отстранят от всех постов. А вас… отправят на Кавказ, главнокомандующим Кавказским фронтом.

Великий князь медленно покачал головой. Это было слишком похоже на правду. Интриги при дворе, растущее влияние императрицы Александры Федоровны и Распутина, зависть к его популярности в армии…

— Продолжайте, — сказал он, и голос его звучал устало.

— Война будет затягиваться. К 1916 году — успех Брусиловского прорыва, но он истощит последние резервы. В армии начнется разложение. Снарядный голод, хотя к тому времени промышленность наладит производство, сменится голодом веры. Солдаты не будут понимать, за что воюют. В тылу — инфляция, спекуляция, очереди за хлебом, забастовки. Немцы будут умело использовать сепаратистские настроения, финансируя революционеров всех мастей.

— Революционеров? Эсэров? — с презрением переспросил Николай Николаевич.

— Да. Но не только их. В феврале 1917 года в Петрограде начнутся хлебные бунты. Войска, отправленные на их подавление, перейдут на сторону восставших. Образуется Временный комитет Государственной Думы. И под его давлением… второго марта Государь отречется от престола. Сначала за себя, потом и за сына. Власть перейдет к Временному правительству.

Тишина в вагоне стала гнетущей. Николай Николаевич сидел, вперившись в пламя камина. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря.

— Отречется? — наконец выдохнул он. — Николай? От престола? Это… немыслимо.

— Но это случится, Ваше Высочество. После отречения его и всю семью арестуют. Сначала в Царском Селе, потом отправят в Тобольск, а в конце концов — в Екатеринбург. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года, по приказу Уральского областного совета, в подвале дома Ипатьева… их расстреляют. Всех. Государя, Государыню, цесаревича Алексея, великих княжен… Даже слуг и доктора.

Стук колес теперь звучал как похоронный барабан. Великий князь закрыл лицо руками. Его могучие плечи содрогнулись. Прошло несколько минут, прежде чем он снова заговорил, и голос его был разбитым, старческим.

— Вся… семья? Дети? Алексей? Ольга, Татьяна…?

— Все, Ваше Высочество. Никто не выживет.

— А… а мы? Что будет с нами? С Романовыми?

Батюшин почувствовал, как комок подступает к горлу. Он знал, что эти слова станут ударом, но иного пути не было.

— Вас, Ваше Высочество, после Февраля арестуют в Тифлисе и под конвоем отправят в Ставку в Могилев. Потом Временное правительство под давлением советов выслало вас в Крым, в ваше имение Дюльбер. Там вы будете находиться под домашним арестом вместе с другими членами императорской фамилии. В 1918 году, когда Крым захватят большевики, вас всех арестуют. Часть великих князей — Павла Александровича, Дмитрия Константиновича, Николая Михайловича и Георгия Михайловича — расстреляют в Петропавловской крепости в январе 1919 года. Вас и вашего брата Петра, благодаря решительности и организации вдовствующей императрицы Марии Федоровны и помощи британского корабля, эвакуируют из Крыма. Вы умрете в эмиграции, во Франции, в 1929 году. Ваш брат — годом позже.

Николай Николаевич поднял на него глаза. В них стояли слезы, но застывшие, не пролившиеся. Горе смешалось с невероятным, ледяным ужасом.

— Большевики… Победят?

— Да. Временное правительство окажется неспособным ни остановить войну, ни навести порядок. В октябре 1917 года большевики во главе с Лениным, при поддержке германских денег и агитации, совершат переворот и захватят власть. Начнется гражданская война. Страна погрузится в хаос на пять лет. Белые армии, при поддержке Антанты, будут сражаться с красными. Но они потерпят поражение. К 1922 году Советская Россия будет установлена на большей части территории империи. Миллионы погибнут в боях, от террора, голода и болезней. Церковь будет разрушена, дворянство истреблено, крестьянство раскрестьянино, культура подавлена. От великой России останется лишь тень под красным флагом.

— Антанта… — с горькой усмешкой проговорил великий князь. — Союзники? Что же они? Помогали?

— Помогали, Ваше Высочество. Ровно настолько, чтобы продлить агонию и выкачать из России остатки ресурсов. А затем с легкостью предали белое движение, когда стало ясно, что большевики — устойчивая реальность. Американцы, англичане, французы, японцы — все они имели свои интересы и в итоге признают Советское государство. Война, которую мы ведем сейчас, — это самоубийство России. Нашими руками, с подачи и на благо других.

Николай Николаевич резко встал и начал шагать по вагону. Его тень, отбрасываемая светом камина, металась по стенам, как пойманная в клетку птица.

— Зачем? — хрипло спросил он, не обращаясь конкретно к Батюшину. — Зачем все это? Какой смысл в таком… кошмаре?

— Смысл в том, Ваше Высочество, чтобы этого не произошло! — вскочил и Батюшин. Его собственная боль, боль Александра Меньшикова, знавшего всю горечь этой истории, вырвалась наружу. — Смысл в том, что сейчас, в ноябре 1914-го, у нас еще есть время! Война только началась. Жертвы — еще не миллионы, а сотни тысяч. Экономика не подорвана, народ не озлоблен, вера в царя еще сильна. Мы можем остановить это безумие! Но для этого нужно вырвать Россию из этой ловушки!

— Как?! — взорвался великий князь. — Заключить сепаратный мир с Вильгельмом? Предать союзников? Тебя же повесят как изменника! И меня — вместе с тобой!

— Не сепаратный мир, Ваше Высочество. Мир всеобщий. Досрочный. Но для этого нужно выбить главную подпорку, на которой держится эта война — расчет Антанты на неисчерпаемые русские «пушечное мясо» и на вступление Америки. Нужно лишить их обоих. Если США не вступят в войну, если они останутся нейтральными наблюдателями и кредиторами, то баланс сил изменится. Ни Англия, ни Франция не смогут бесконечно воевать без американских займов и ресурсов. А без надежды на американскую армию в будущем — они будут склонны к переговорам. Но чтобы Америка осталась в стороне, нужно предотвратить два события: передачу шифров, которая позволит англичанам контролировать ситуацию и планировать провокации, и саму провокацию — потопление «Лузитании». Нужно сорвать их план. И тогда, к 1916 году, когда все стороны устанут и истощатся, возникнет окно для мирной конференции. России нужен не победный, а почетный мир. Сохранение статус-кво. Возможно, даже с некоторыми приобретениями на Кавказе и в проливах, но в обмен на выход из войны.

Николай Николаевич остановился. Он смотрел на карту Европы, висевшую на стене вагона, утыканную флажками.

— Ты предлагаешь авантюру. Невероятную авантюру.

— Меньшую, чем авантюра продолжения войны до полного краха, Ваше Высочество! — страстно возразил Батюшин. — Подумайте! Даже если бы мы победили в союзе с Антантой и Америкой, что мы получим? Проливы? Да, возможно. Но какой ценой? Миллионы убитых, разрушенная экономика, озлобленный народ, интеллигенция, увлеченная социалистическими идеями, офицерский корпус, разложенный политикой. Это будет пиррова победа. Победа, после которой империя рухнет от первого толчка. История, которую я знаю, это доказывает! Мы выиграем войну и потеряем все!

Великий князь снова сел. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Государь… Николай никогда на это не пойдет. Он дал слово союзникам. Он верит в святость обязательств. Да и… — он запнулся, — его окружение. Александра Федоровна, эти проходимцы вроде Распутина… Они считают войну до победного конца божьей волей.

— Поэтому мы должны открыть ему глаза так же, как я открыл ваши, Ваше Высочество! — настаивал Батюшин. — Нужно показать ему будущее. Не общими словами, а конкретными, шокирующими фактами. Фактами, которые знаете только он и Государыня. Только так мы сможем пробиться сквозь стену предубеждений и мистицизма.

— Какими фактами? — устало спросил Николай Николаевич.

Батюшин наклонился вперед. Его голос стал почти шепотом.

— Например, о болезни цесаревича Алексея. О том, что это гемофилия, унаследованная от королевы Виктории через императрицу Александру. О том, как он чуть не умер от кровотечения в Спале в 1912 году, и как его спас тогда только Распутин, остановив кровь, когда врачи были бессильны. О том, что императрица верит, что Распутин — божий человек, посланный для спасения наследника, и что через него говорит сама Богородица. О ее панических письмам к государю в Ставку, где она умоляет его не слушать «изменников-министров» и слушаться только «друга». Об их тайной переписке, где они называют друг друга «Солнышко» и «Птичка». Об их уверенности, что они несут крест, данный им свыше.

Николай Николаевич слушал, и его лицо выражало сначала недоверие, потом потрясение, потом стыд — стыд за то, что столь интимные, тщательно скрываемые тайны августейшей семьи становятся известны постороннему человеку.

— Как… Откуда ты можешь знать это? Эти письма… их уничтожают!

— В будущем, Ваше Высочество, эти письма будут опубликованы. Их будут изучать историки. Я читал их. Я знаю их содержание. Я знаю даже то, о чем они никогда не писали, но что было: о выкидыше императрицы в 1903 году, о ее истериках после рождения Алексея, о том, как государь собственноручно делал мальчику уколы морфия, чтобы заглушить боль… Знаю, что он в тайне от всех курит папиросы по сорок штук в день в своем кабинете. Знаю, что царица панически боится революции и видит в Распутине пророка, предсказавшего, что пока «друг» жив, династия устоит. И я знаю, что она будет до последнего отговаривать государя от любых мирных инициатив, видя в них слабость и измену.

Наступила долгая пауза. Поезд проходил через какой-то большой мост, грохот усилился, затем снова сменился ритмичным стуком.

— Что же ты предлагаешь делать? Конкретно. Сейчас, — наконец сказал Николай Николаевич. Все сомнения в нем, казалось, были сожжены холодным огнем ужасного знания.

— Первое: вы, как Верховный Главнокомандующий, изымаете все материалы с «Магдебурга» из общего доступа. Объявляете их сверхсекретными и создаете свою, русскую криптографическую службу для их изучения. Англичанам говорите, что книги повреждены, требуют реставрации и расшифровки, что это займет месяцы. Тянете время.

— Они не поверят. Будут давить через посла, через министров.

— Тогда нужно сыграть на их страхах. Дать им понять, что мы сами подозреваем, что шифры могли быть скомпрометированы немцами специально, как дезинформация. Что нужна тщательная проверка. Это отсрочит передачу на полгода-год. А нам нужно всего полгода, до мая 1915-го.

— Второе?

— Второе: через ваших агентов в нейтральных странах, через дипломатов, нужно начать осторожную кампанию. Намекать, предупреждать, что британцы могут пойти на провокацию с пассажирскими судами, чтобы втянуть Америку. Сделать так, чтобы в США об этом заговорили газеты. Чтобы у Вильсона были основания предостеречь своих граждан и оказать давление на Лондон. Чтобы капитан «Лузитании» получил недвусмысленный приказ избегать опасных вод или иметь эскорт.

— Это пахнет грандиозным скандалом. Расколом в Антанте.

— Лучше скандал, чем миллион трупов русских мужиков и конец династии, Ваше Высочество! — горячо сказал Батюшин. — И третье, самое главное: мы должны убедить государя. Без его санкции мы ничего не сделаем. Нам нужна аудиенция. И на ней я должен буду рассказать ему все. Так же, как рассказал вам. Со всеми шокирующими подробностями его собственной судьбы и судьбы его детей.

Николай Николаевич задумчиво смотрел в огонь.

— Он может не выдержать такого удара. Сойти с ума. Приказать арестовать нас на месте.

— Риск есть. Но это риск оправданный. Альтернатива — гарантированная гибель. Кроме того… есть один момент. Государь — глубоко верующий человек. Как и императрица. Если подать это не как политический анализ, а как… откровение. Как предупреждение свыше. Как последний шанс, данный Богом России через испытание контузией и прозрение офицера. Они могут воспринять это именно так. Мистически.

Великий князь кивнул. В его взгляде появилась тень надежды, слабой, как первый луч в кромешной тьме.

— У них есть такая склонность… Да. Это может сработать. Но нужно быть готовым ко всему. Я договорюсь об аудиенции под предлогом чрезвычайного доклада о немецком шпионаже и о революционной пропаганде в армии. Это то, что его тревожит. А дальше… дальше все в твоих руках, полковник. Вернее, в твоей памяти.

Он подошел к барной стойке и взял два бокала.

— За успех безумной авантюры, — сказал он, протягивая один Батюшину.

— За спасение России, Ваше Императорское Высочество, — поправил его Батюшин, чокаясь.

Они выпили. Коньяк обжег горло, но не смог прогнать ледяной холод, поселившийся внутри. За окном уже серела предрассветная мгла. До Петрограда оставалось несколько часов. А там — новый виток борьбы, теперь уже не с внешним врагом, а с призраком будущего, которое нужно было изменить любой ценой.

Николай Николаевич внезапно спросил, глядя куда-то в пространство:

— А что будет, если у нас получится? Если мы остановим войну, спасем империю? Каким станет будущее тогда?

Батюшин (а в его голове — Александр Меньшиков) на мгновение задумался. Он знал прошлое, знал один, катастрофический вариант будущего. Но альтернативная история была для него терра инкогнито.

— Я не знаю, Ваше Высочество. Но оно будет другим. Возможно, Россия избежит страшных потрясений, сохранит свою культуру, веру, элиту. Возможно, станет великой консервативной державой, оплотом стабильности в мире. Возможно, технический прогресс придет к нам без кровавой цензуры и изоляции. А может… появятся новые болезни, новые конфликты. Но это будет жизнь, а не смерть. Это будет развитие, а не разрушение. И у наших детей будет будущее. А не братская могила под красным знаменем.

Великий князь кивнул. В его взгляде теперь твердо горела решимость. Страх отступил, уступив место долгу — долгу перед семьей, перед династией, перед страной, чью гибель он только что узрел.

— Тогда действуем. Я беру на себя шифры и подготовку аудиенции. Ты готовь свои «аргументы». И помни: с этой минуты мы играем против всех. Против немцев, против англичан, против собственного двора, против самого времени. Проиграть — значит потерять все.

Поезд замедлял ход, подходя к окраинам спящего Петрограда. Впереди были дворцовые интриги, тайные встречи, борьба с могущественными противниками и последняя, самая страшная попытка — переубедить царя. Но у них был план. И было знание. А в мире, где решаются судьбы империй, знание — сила, способная сдвинуть горы. Или, как надеялись они, — остановить «Лузитанию» от рокового путешествия в историю.

Глава 4

Аудиенция в Александровском дворце

Морозный январский воздух Царского Села был густым и колким, словно хрустальная пыль. «Мерседес» Верховного Главнокомандующего, сопровождаемый автомобилем с офицерами Конвоя, бесшумно скользил по идеально расчищенной аллее, ведущей к Александровскому дворцу. Батюшин, сидевший рядом с Николаем Николаевичем, молча смотрел на проплывавшие за стеклом силуэты голых деревьев, на строгие фасады в стиле ампир, на часовых в папахах, застывших у фонарей. Каждый элемент этого ландшафта дышал имперским величием, спокойствием и незыблемостью. Страшная ирония, которую ощущал только он один: этой незыблемости оставалось чуть более двух лет.

Великий князь, облаченный в парадный мундир с аксельбантами, сидел неподвижно, глядя перед собой. Его лицо было гранитной маской, но нервный тик у левого глаза выдавал чудовищное напряжение. За последние дни он сделал почти невозможное: изолировал материалы с «Магдебурга» под предлогом создания сверхсекретного «Криптографического отделения Ставки», успев передать англичанам лишь отредактированные, малозначительные фрагменты. Одновременно через доверенных лиц в МИДе и в посольстве в Вашингтоне были запущены осторожные «утечки» о возможных британских провокациях на море. Но главное — ему удалось, преодолев сопротивление министра двора Фредерикса и собственное отвращение к Распутину, получить аудиенцию у императора под благовидным предлогом: «Доклад о масштабной сети германской агентуры, действующей под прикрытием пацифистских и социалистических организаций, и о мерах по противодействию».

Дверцы автомобиля открыл личный адъютант государя, полковник Мордвинов. Внутри дворца пахло старинным деревом, воском для паркета и легким, едва уловимым ароматом духов и лекарств — запахом частных апартаментов императорской семьи. Батюшин, следуя за Николаем Николаевичем по анфиладе залов, ловил на себе взгляды камер-лакеев и дежурных флигель-адъютантов. Взгляды были почтительными, но настороженными. Здесь, в этой святая святых империи, он, полковник Батюшин, был чужаком.

Их провели в небольшой, уютный кабинет императора в левом флигеле — знаменитую «Свитскую». Это была не парадная приемная, а именно рабочая комната, что говорило о доверии, которое Николай II оказывал дяде. Стены, обшитые темным дубом, были заставлены книжными шкафами и завешаны иконами, картами и семейными фотографиями. У окна стоял простой письменный стол, заваленный бумагами. И перед камином, в котором весело потрескивали дрова, ждали двое.

Император Николай Александрович, в простой защитной гимнастерке полковника, без всяких регалий, кроме знаков ордена Святого Георгия 4-й степени на груди. Он показался Батюшину меньше ростом, чем на портретах, более усталым, но его пронзительные, светло-серые глаза смотрели внимательно и мягко. Рядом с ним, в кресле с прямой спинкой, сидела императрица Александра Федоровна. Высокая, статная, в простом темном платье с высоким воротником, покрытая белой кружевной накидкой. Ее лицо, еще сохранившее следы былой красоты, было бледным и строгим, а в глубоко посаженных глазах светилась привычная тревога и та напряженная, почти болезненная одухотворенность, которая так пугала придворных. Ее пальцы теребили длинные бусы из горного хрусталя.

— Дядя Ники, как я рад тебя видеть, — первым нарушил молчание государь, тепло улыбнувшись и сделав шаг навстречу. Они обнялись. — И вы, полковник Батюшин. Дядя в своих письмах так расхваливал вашу работу по очистке тыла от шпионов, что мне захотелось лично с вами познакомиться.

Батюшин отдал честь, поклонившись императрице.

— Очень счастлив и польщен вниманием Ваших Императорских Величеств.

— Прошу, садитесь, — жестом указал государь на кресла у камина. — Вы извините нашу скромную обстановку. Здесь мы можем говорить без лишних ушей. Дядя писал, что дело крайней важности и секретности.

Все уселись. Наступила неловкая пауза. Николай Николаевич обвел взглядом комнату, ища последнюю уверенность.

— Государь… Аликс… То, что вы сейчас услышите, не будет похоже ни на один доклад в вашей жизни. Вы можете счесть меня и полковника сумасшедшими. Можете приказать нас арестовать. Но перед тем, как вы это сделаете, умоляю вас — выслушайте до конца. От этого зависит… все. Судьба России. И ваша личная судьба, и судьба ваших детей.

Лицо императора стало серьезным, внимательным. Императрица насторожилась, ее пальцы сжали бусы так, что костяшки побелели.

— Что вы хотите сказать, дядя? Такие слова — не шутка.

— Это не шутка, Государь, — тихо, но отчетливо сказал Батюшин. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но голос его звучал ровно. Пришло время. — То, что я скажу, основано не на донесениях агентов, а на знании. На знании будущего.

Глаза императора сузились. Императрица резко подняла голову.

— Будущего? — переспросил Николай II. — Вы ясновидец, полковник?

— Нет, Ваше Величество. Я… хранитель. Во время контузии на фронте со мной произошло нечто, не поддающееся разуму. Я увидел… или скорее, прожил жизнь человека из будущего. Человека, который изучал наше время по архивам. Который знал каждый значимый документ, каждую тайную депешу, каждый секретный протокол. И когда я очнулся в лазарете, вся эта память… осталась со мной. Я помню то, что еще не произошло. И помню, чем все закончится, если мы не изменим курс.

В комнате стало тихо. Слышно было только потрескивание огня. Императрица смотрела на Батюшина с растущим недоумением и интересом. Государь откинулся на спинку кресла, скрестив руки.

— Это весьма фантастическое заявление, полковник. И чем вы можете его подтвердить? Кроме общих слов о «знании будущего»?

— Конкретными фактами, Ваше Величество. Фактами, которые не известны никому, кроме вас и императрицы. Фактами, о которых вы никогда не говорили и не писали даже в дневниках.

Николай II обменялся быстрым взглядом с супругой. В его глазах мелькнуло любопытство.

— Продолжайте.

Батюшин глубоко вдохнул. Он шел по тончайшему канату над пропастью. Один неверный шаг — и крах.

— Начну с того, что ближе всего вашему сердцу, Государь. С цесаревича Алексея Николаевича.

Императрица вздрогнула, как от удара.

— Что… что об Алексее? — ее голос, обычно тихий и глуховатый, прозвучал резко.

— Я знаю природу его болезни, Ваше Величество. Это гемофилия. Наследственная болезнь крови, которую передали своим потомкам королева Виктория и принцесса Алиса. Ваша мать, императрица Мария Федоровна, слава Богу, не была носительницей. Но вы, Александра Федоровна, унаследовали этот роковой ген и передали его своему сыну.

Аликс побледнела еще больше. Она вцепилась в подлокотники кресла. Государь наклонился вперед, его лицо стало каменным.

— Как вы смеете… — начала было императрица, но Батюшин, рискуя всем, перебил ее, глядя прямо в глаза государю.

— В октябре 1912 года, во время отдыха в Спале, цесаревич, упав с лодки, получил внутреннее кровотечение. Врачи — Раухфус, Федоров, Острогорский — были бессильны. Температура поднялась до сорока, началась агония. Вы, Государь, уже отправили в Петербург за гробом. В тот момент, когда медицина опустила руки, императрица отправила телеграмму в Покровское, в Тобольскую губернию. Старец Григорий Распутин ответил: «Не волнуйся, матушка. Болезнь не такая страшная, как кажется. Пусть доктора его не мучают». И в ту же ночь кровотечение прекратилось. Температура упала. Мальчик выжил. С тех пор вы, Александра Федоровна, уверены, что Григорий Ефимович — человек Божий, что через него говорит сама Богородица, и что пока он рядом с царской семьей, династия устоит.

Императрица замерла. Слезы выступили у нее на глазах. Это было не публичное знание. Это была сокровенная, выстраданная тайна их семьи, о которой они боялись даже думать вслух. Государь молчал, но его рука потянулась к руке супруги, и их пальцы сплелись в немом, судорожном пожатии.

— Откуда… — прошептал Николай Александрович. — Этого не знает никто. Даже моя мать.

— Я знаю и больше, Государь. Знаю, как вы, скрываясь ото всех, сами делаете Алексею уколы морфия, когда боль становится нестерпимой. Знаю, как в минуты отчаяния вы, Александра Федоровна, пишете государю в Ставку письма, полные мистических предчувствий и призывов слушаться только «друга». Вы называете друг друга «Солнышко» и «Птичка». В одном из таких писем, от 4 декабря 1916 года, вы напишете: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех». Вы будете иметь в виду думских либералов, министров, всех, кто, как вам кажется, мешает самодержавной воле.

Теперь уже и государь выглядел потрясенным. Он отвернулся, глядя в огонь, но его плечи были напряжены.

— Зачем вы говорите нам это? Чтобы запугать? Чтобы шантажировать?

— Нет, Ваше Величество! — голос Батюшина дрогнул от искренности. — Чтобы доказать! Чтобы вы поняли — я не шарлатан, не шпион. Я действительно знаю. И я знаю, что будет дальше. Если мы не остановим эту войну, она погубит все, что вам дорого. Все, что дорого России.

— Остановить войну? — император резко обернулся. В его глазах вспыхнула обида и гнев. — Предать наших союзников? Наших братьев по оружию, которые проливают кровь вместе с нами? Оставить Сербию на растерзание? Отдать Польшу, Прибалтику?

— Союзники предадут вас первыми, Государь! — в голосе Батюшина зазвучала неумолимая жесткость факта. — Они ведут эту войну до последнего русского солдата. Их цель — не победа Антанты, а уничтожение Германии как соперника и… ослабление России. Они боятся вашей мощи после победы больше, чем поражения.

— Это клевета! — воскликнула императрица, но в ее тоне уже звучала неуверенность.

— Нет, Ваше Величество. Это — будущее, которое я видел. Дайте мне продолжить, и вы все поймете. — Батюшин перевел дух. Самое страшное было впереди. — Война продлится еще три года. Россия заплатит за нее миллионами жизней. В августе 1915 года, после Великого Отступления, под давлением придворной камарильи и общественного мнения, вы, Государь, сместите великого князя Николая Николаевича с поста Верховного и возьмете верховное командование на себя.

Николай Николаевич кивнул, его лицо исказила гримаса боли. Государь смотрел на дядю с изумлением.

— Я… смещу дядю? Но зачем? Он пользуется любовью армии!

— Именно поэтому, Государь. Вас убедят, что его популярность — угроза трону. Что он метит в диктаторы. И вы, желая сплотить нацию вокруг себя, поверите. Но это будет ошибкой. Армия примет это как недоверие к военным, а неудачи на фронте отныне будут падать лично на вас. Вас назовут «Николаем Кровавым» и «слабым царем». А в это время в тылу начнется хаос. Снарядный голод, спекуляция, инфляция, очереди за хлебом. В Думе будут открыто говорить об измене в правительстве, об «темных силах» при дворе, имея в виду императрицу и Распутина.

Аликс вскрикнула, как от боли.

— Не смейте! Не смейте называть его так! Он святой старец!

— Для вас — да, Ваше Величество. Для России он станет символом разложения власти. Его убьют. В ночь на 17 декабря 1916 года во дворце князя Юсупова. Его отравят, расстреляют и сбросят в прорубь на Малой Невке.

Императрица закрыла лицо руками. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Государь побледнел, как полотно.

— Убьют… Григория? В доме Феликса? Но он же друг семьи…

— Он умрет, Государь. И его смерть станет предвестником конца. Через два с половиной месяца, в феврале 1917-го, в Петрограде начнутся хлебные бунты. Войска, вызванные для подавления, перейдут на сторону восставших. Будет создан Временный комитет Государственной Думы. И под их давлением, под давлением генералов, которые предадут вас, 2 марта, в вагоне императорского поезда на станции Дно… вы отречетесь от престола. Сначала за себя. Потом, когда станет ясно, что болезнь Алексея неизлечима, — и за него. Власть перейдет к Временному правительству.

Слова падали, как удары молота. Николай II сидел, откинув голову на спинку кресла, с закрытыми глазами. Казалось, он не дышит. Великий князь смотрел в пол, его могучая фигура сгорбилась.

— Отрекусь? — наконец прошептал государь. — От Божьей власти? От наследия предков? Нет… нет, я не мог бы…

— Вы отречетесь, Государь. Потому что вас убедят, что это — единственный способ остановить кровопролитие и спасти династию. Но вас обманут. Вас и вашу семью арестуют. Сначала в Царском Селе. Потом отправят в Тобольск. А в конце концов — в Екатеринбург, в дом купца Ипатьева. И в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, по приказу Уральского областного совета, вас всех расстреляют в подвале того дома. Вас, Александру Федоровну, цесаревича Алексея, великих княжон Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию… Даже доктора Боткина и слуг. Никто не выживет.

В комнате повисло леденящее душу молчание. Оно длилось целую вечность. Потом императрица тихо застонала, словно от физической боли, и повалилась на подлокотник кресла. Государь открыл глаза. В них не было ни гнева, ни страха. Было пустое, бездонное отчаяние, которое страшнее любого гнева.

— Дети… — выдохнул он. — О Боже мой… дети… Оля, Таня, Маша, Настя… Мальчик мой… Алексей…

Он заплакал. Тихими, беззвучными слезами, которые текли по его щекам и капали на защитную гимнастерку. Великий князь Николай Николаевич тоже не смог сдержаться — крупная слеза скатилась по его суровому лицу в седой ус.

— За что? — хрипло спросил государь, глядя на Батюшина сквозь пелену слез. — За что такая кара? Что мы сделали?

— Вы не сделали ничего, Государь! — вскричал Батюшин, и его собственное отчаяние, отчаяние Александра Меньшикова, знавшего весь ужас этой истории, вырвалось наружу. — В этом нет вашей вины! Есть лишь чудовищная машина войны, которая перемалывает империи. Германия падет тоже. Кайзер бежит в Голландию. Но Россия… Россия не просто падет. Она умрет. На ее месте возникнет новое, страшное государство. Дворянство истребят, Церковь разорят, крестьянство сгонят в колхозы, миллионы умрут в лагерях. И все это начнется с этой войны, которую мы можем остановить сейчас!

Императрица подняла голову. Ее лицо, залитое слезами, было искажено таким страданием, что на него было страшно смотреть. Но в глазах, помимо боли, загорелся какой-то новый, дикий, материнский огонь.

— Остановить… — прошептала она. — Ники… он говорит правду. Я чувствую. Я всегда боялась… боялась за мальчика, за девочек… Но чтобы такое… — она снова задохнулась от рыданий, но затем выпрямилась, с силой сжав руку мужа. — Нет! Нет! Этого не будет! Не допустим!

Она повернулась к Батюшину, и в ее взгляде была уже не истеричная царица, а мать-волчица, готовая разорвать любого ради своих детей.

— Что делать? Говорите! Что мы должны сделать, чтобы этого не случилось?

Батюшин почувствовал, как лед в его груди начинает таять. Первый, самый страшный барьер был взят. Они поверили. Не до конца, не без ужаса, но зерно сомнения в неизбежности катастрофы было посеяно.

— Нужно вырвать Россию из этой войны, Ваше Величество. Но не предательством, не сепаратным миром. Нужно сделать так, чтобы война стала невыгодна для всех. Чтобы она закончилась всеобщим, почетным миром до того, как Америка вступит в нее.

— Америка? — переспросил государь, с трудом приходя в себя. — Какое отношение она имеет?

— Все, Государь. Англия и Франция держатся только в расчете на американские ресурсы и, в перспективе, армию. Их стратегия — затянуть войну, истощить Германию и нас, а потом ввести в дело свежие американские силы. Но если Америка останется нейтральной, у Лондона и Парижа не будет стимула воевать до победного конца. Они будут склонны к переговорам в 1916-м, когда все устанут. Но чтобы Америка осталась в стороне, нужно предотвратить два события. Первое — передачу британцам немецких военно-морских шифров, которые мы захватили на крейсере «Магдебург». С этими шифрами их разведка сможет читать немецкую переписку и… спланировать провокацию.

— Какую провокацию? — спросил Николай Николаевич, хотя знал ответ.

— 7 мая 1915 года. Германская подлодка по плану, известному британской разведке, торпедирует в Ирландском море британский пассажирский лайнер «Лузитанию». На борту будут американцы. Лайнер затонет за 18 минут. Погибнут более тысячи человек. Америка будет потрясена. Это станет моральным оправданием для вступления в войну, которое созреет к 1917 году. Но «Лузитания» везет контрабандный военный груз: патроны, снаряды. И британское Адмиралтейство, зная о подлодке, намеренно не обеспечит лайнеру охрану. Это спланированная жертва. Жертва ради вовлечения Америки. И если мы дадим им шифры, мы станем соучастниками этой бойни.

Государь слушал, и в его глазах постепенно загорался холодный, ясный свет понимания. Стратег, долгие годы занимавшийся большой политикой, начинал видеть контуры чудовищной игры.

— И вы предлагаете… не отдавать шифры? Обмануть союзников?

— Не обмануть, Государь. Задержать. Засекретить. Создать видимость работы. А главное — предупредить американцев через нейтральные каналы о возможной провокации. Чтобы у президента Вильсона были основания запретить своим гражданам плыть на британских судах и оказать давление на Лондон. Если «Лузитания» не утонет с американцами на борту, повода для вступления США не будет. И тогда, к 1916 году, когда все армии выдохнутся, можно будет инициировать мирную конференцию при посредничестве нейтральных стран. Россия выйдет из войны с наименьшими потерями, сохранив армию, экономику и… трон.

— Англия никогда не простит нам такого, — глухо сказал Николай Николаевич. — Это будет разрыв союза.

— А что будет, если мы продолжим воевать, дядя? — вдруг спросил государь. Его голос окреп. В нем зазвучали металлические нотки, которые слышали немногие. — Что будет с Англией, когда в России вспыхнет революция и мы выйдем из войны по воле каких-то безумцев? Она простит нам это? Нет. Она будет поддерживать этих безумцев, лишь бы Россия продолжала воевать. Полковник прав. Союзнический долг — это хорошо. Но долг перед семьей, перед Россией — выше.

Он повернулся к жене. — Аликс?

Императрица смотрела на него. В ее глазах шла борьба. Любовь к своей родной Англии, где прошло ее детство, и дикая, всепоглощающая любовь к мужу и детям. Выбор был мучительным, но недолгим.

— Моя семья — здесь, Ники. Оля, Таня, Маша, Настя, Алексей… они — моя жизнь. Англия… Англия предала бы нас ради своей выгоды, если верить тому, что мы слышим. Я выбираю детей. Я выбираю Россию. Сделай то, что должен сделать.

Николай II кивнул. Он встал, подошел к окну, посмотрел на заснеженный парк. Когда он обернулся, в его лице не осталось и тени сомнения. Это был уже не усталый, затравленный человек, а самодержец, принявший тяжкое, но единственно верное решение.

— Хорошо. Дядя, вы уже начали работу по изоляции шифров. Продолжайте. Создайте это «Криптографическое отделение». Подчиняйтесь только мне лично. Англичанам скажите, что материалы повреждены, требуют сложной реставрации. Тяните время. Полковник Батюшин, я назначаю вас моим личным представителем по особым поручениям при Ставке с правами генерал-майора. Ваша задача — координировать все действия в этом направлении. Используйте любые ресурсы. Через министра иностранных дел Сазонова я дам указание нашим послам в Стокгольме, Берне и Вашингтоне начать осторожные зондажи о возможности мирной конференции и «утечки» о британских провокациях. Но все должно быть в абсолютной тайне.

Он подошел к Батюшину и положил руку ему на плечо. Взгляд императора был тяжелым и пронзительным.

— Вы принесли мне страшное знание, полковник. Но вы же даете и шанс. Если мы спасем Россию, спасем детей… вы будете первым, кому мы будем обязаны. Если же вы ошиблись или играете какую-то свою игру… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Я не ошибаюсь, Ваше Величество, — тихо сказал Батюшин. — Я видел могилы.

Государь вздрогнул и отвел руку.

— Дай Бог, чтобы этого не случилось. Дядя, полковник, действуйте. У вас есть полная моя поддержка. А теперь… извините, мне нужно побыть с Аликс. И… с детьми.

Николай Николаевич и Батюшин отдали честь и вышли. В коридоре, за тяжелой дубовой дверью, они на секунду остановились, опираясь о стену. Оба были мокрыми от холодного пота и истощены до предела.

— Мы сделали это, — прошептал великий князь. — Черт возьми, мы сделали это. Он поверил.

— Поверил, — согласился Батюшин. — Но теперь начинается самое трудное. Нам предстоит обмануть британскую разведку, сохранить тайну, возможно, пойти на прямой конфликт с союзниками. И все это в условиях продолжающейся войны.

— Держись, полковник, — хрипло сказал Николай Николаевич. — Теперь ты генерал. И у тебя есть миссия. Не дай «Лузитании» утонуть. Ради них. — Он кивнул в сторону закрытой двери.

Батюшин кивнул. Он снова был в роли, которая оказалась ему предназначена судьбой или странной игрой случая. Он был Николаем Степановичем Батюшиным, генерал-майором, личным представителем императора. И у него была одна цель: изменить ход истории. Первый шаг был сделан. Впереди были месяцы тонкой, опасной работы, где противниками будут не только немцы, но и те, кого вчера еще называли союзниками. И тикающие часы, отсчитывающие дни до мая 1915 года.