Читать онлайн Там, где корни пьют боль бесплатно

Глава 1: Овечка и Пламя

Холодный рассвет цеплялся за вершины Тёмного Леса, будто боялся спуститься в долину. Туман стлался по земле, окутывая овечьи спины призрачными лентами. Алиса сидела на пригорке, прислонившись спиной к старой осине, и слушала.

Её мир состоял из шёпота.

Шёпот ветра в кронах, рассказывающий истории с дальних полей. Шёпот травы, переливающийся тысячью зелёных оттенков. Глубокий, едва уловимый гул самой земли — тёплый и древний, как дыхание спящего гиганта. Между этими голосами вибрировало нечто ещё: тончайшая серебряная нить, пронизывающая всё вокруг. Эфир. Мировая магия. Здесь, вдалеке от городов и каменных стен, она была разрежена до прозрачности, но Алиса чувствовала её всегда — как лёгкое головокружение от высоты или вкус первого весеннего воздуха.

— Бэ-э-э…

Жалобный звук вырвал её из созерцания. В стороне от стада, возле ручья, беспомощно дёргался новорождённый ягнёнок. Одна его задняя ножка была неестественно вывернута — вероятно, неудачный прыжок или камень, подкосивший в темноте.

Алиса подошла, опустилась на колени в мокрую от росы траву. Не думала. Просто взяла тёплую, дрожащую тушку на руки, прижала к груди.

— Тише, глупыш. Тише.

Ладонь легла на повреждённое место. Под кожей пульсировала боль — острая, яркая, чужая. Алиса закрыла глаза. Вдохнула. Не воздух — само это ощущение, этот сломанный ритм. Внутри неё, там, где у других людей была пустота или смутное тепло, забил родник. Чистый, прохладный, неиссякаемый. Он поднялся навстречу боли, обнял её, смыл. А на выдохе из её пальцев потекла не энергия, а… умиротворение. Тихий, цельный узор здоровья, как воспоминание о том, каким ягнёнок был секунду до падения.

Кость мягко встала на место. Дрожь прекратилась. Ягнёнок блеял уже не от страха, а от голода, тычась мордочкой в её рукав. Алиса выпустила его. Он потоптался на месте, сделал несколько неуверенных шагов и побежал к матери.

Девушка отдышалась. Легкая слабость, как после долгой пробежки, тут же сменилась привычным приливом сил. Источник внутри не угасал никогда. Он просто на мгновение становился чуть полноводнее.

— Красиво сделала.

Алиса вздрогнула. На тропинке стояла Анна, её мать, с небольшой корзинкой в руках. Лицо женщины, изрезанное морщинами от ветра и забот, было спокойно. Но глаза — тёмные, глубокие, как лесные озёра — смотрели с привычной, вечной тревогой.

— Я ничего не делала, — автоматически сказала Алиса, принимая корзинку с хлебом, сыром и яблоком.

— Знаю, — мать села рядом, глядя на стадо. — Ты просто была. И в этом вся опасность.

Они сидели в тишине, слушая, как овцы щиплют траву. Анна не была разговорчивой. Её мудрость заключалась в паузах, в прикосновениях, в том, как она смотрела на мир — будто видя не только форму, но и изнанку вещей.

— Чувствую бурю, — тихо сказала Анна, глядя на гряду облаков на горизонте. — Не в небе. В сердцах. Твоя тишина, дочка, громче любого крика. И её могут услышать те, кому не следует. Береги её. Прячь.

Алиса кивнула, не до конца понимая. Её тишина? У неё внутри никогда не было тихо. Там всегда пел родник.

К полудню, когда солнце растопило туман, они погнали стадо обратно, к окраине деревни Мраковин. Домик с соломенной крышей и палисадником, где буйно росли неприхотливые цветы, был их крепостью. Небогатой, но уютной.

На главной, ухабистой улице им преградила путь карета. Небольшая, но с гербом на дверце — скрещённые ключ и меч на фоне горы. Баронесса Илона фон Браке.

Карета остановилась. Занавеска на окошке отодвинулась. В щели показалось лицо — бледное, утончённое, с холодными голубыми глазами и тонкими, поджатыми губами. Взгляд скользнул по Анне с равнодушием, а потом упал на Алису. Задержался.

— Пастушка, — голос баронессы был похож на звук льда в бокале. — Расчисти дорогу. Твоё стадо пылит.

Анна молча взяла Алису за локоть, отводя в сторону. Алиса опустила глаза, чувствуя, как под этим взглядом по коже бегут мурашки. Она наступила на обочину, где из плотной утоптанной земли пробивался одинокий росток подорожника.

Под её босой ногой земля дрогнула. Родник внутри отозвался лёгким, почти игривым толчком. Росток вздрогнул, вытянулся, и за секунду из него вырвался тонкий стебелёк, увенчанный крошечным голубым цветком. Не из тех, что росли в округе. Нежный, почти прозрачный, он светился на серой земле, как осколок неба.

Алиса ахнула и отпрянула. Но было поздно.

Глаза баронессы сузились. Её взгляд прилип к цветку, потом медленно поднялся на Анну, а затем снова на Алису. В этих глазах что-то вспыхнуло. Не гнев. Хуже. Липкое, леденящее узнавание. Триумф охотника, наконец нашедшего след.

— Интересно, — сказала баронесса так тихо, что слова едва долетели. — В такое засушливое лето… какие нежные сорняки пробиваются.

Занавеска захлопнулась. Карета тронулась, оставив их стоять в облаке пыли.

Анна не двигалась. Её рука на локте Алисы вдруг сжалась так, что кости затрещали.

— Домой, — прошептала она, и в её голосе была сталь. — Быстро.

Ночь опустилась на Мраковин, чёрная и беспросветная. Даже звёзды скрылись за пеленой облаков.

Алиса спала тревожно, ворочаясь на грубой льняной простыне. Ей снился цветок, превращающийся в пламя, и холодные глаза, наблюдающие из темноты.

Сильная рука тряхнула её за плечо. Она открыла глаза. Над ней склонилась мать. В свете одинокой сальной свечи её лицо было искажено таким ужасом, что Алиса мгновенно протрезвела.

— Они идут, — голос Анны был хриплым, будто её душили. — По доносу. За мной.

— Кто? — вырвалось у Алисы, сердце заколотилось в груди.

— Иезуиты. Те, кто ненавидит нашу кровь. Те, кто чует дар. Если возьмут меня, найдут и тебя. По связи крови. Чуют, как гончие.

Алиса вскочила, голову заполнила белая, оглушающая паника. Но руки матери схватили её за лицо, заставили смотреть в эти тёмные, полные бездонной любви и отчаяния глаза.

— Слушай. Ты пойдёшь в Монастырь Святой Липы. В трёх днях пути к востоку, в старом лесу. Спросишь сестру Агату. Скажешь только одну фразу: «Лира ищет тень от платана». Запомнила?

— Лира ищет тень от платана, — беззвучно повторила Алиса, губы онемели.

— Хорошая девочка. — Анна с силой обняла её, потом отстранилась и сунула ей в руку что-то твёрдое. Деревянный медальон на кожаном шнурке. Простая спираль, вырезанная грубо, но с какой-то внутренней, совершенной гармонией. — Это твой. Откроет то, что скрыто. Но только когда сердце будет чистым, а намерение — ясным. Не раньше. Не смей даже пробовать, пока не научишься прятать свой свет! Пока не найдёшь учителя!

Где-то вдалеке, со стороны деревни, послышался лай собак. Приглушённый, но злой.

— Нет времени. — Анна рванула заслонку в печи, отодвинула несколько кирпичей в задней стенке. Открылся чёрный провал, пахнущий сырой землей и мхом. Потайной лаз, о котором Алиса не знала. — Беги. По оврагу к ручью, потом на восток. Не оглядывайся. Что бы ты ни услышала позади… не оглядывайся.

Она толкнула Алису в темноту. Девушка кубарем скатилась по глиняному склону, ударилась плечом о землю.

— Мама! — вырвался крик.

Из чёрного квадрата люка на неё упал последний луч свечного света и силуэт любимого лица.

— Живи, родник мой. Живи и прячься.

Кирпичи с лёгким скрежетом встали на место. Свет исчез. Абсолютная, всепоглощающая тьма.

Содрогаясь от рыданий, Алиса поползла вперёд, на ощупь. Проход был узким, сырым. Она ползла, кажется, целую вечность, пока впереди не появился слабый серый отсвет и запах свободы — прелой листвы и ночного воздуха.

Она выползла из-под корней старого вяза на склоне оврага. Задыхаясь, вытерла слёзы и грязь с лица. Подняла голову.

На другом конце деревни, у их маленького домика с соломенной крышей, плясали оранжевые точки. Факелы. Много факелов. Они обступили дом, как хищники, готовые к прыжку. И плыли в тишине ночи — сначала один, потом другой — тонкие, острые звуки. Крики. Не гневные. А… командные. Холодные.

Алиса вжалась в землю, закусив кулак, чтобы не закричать. Медальон в её руке казался раскалённым углём.

Она не оглянулась. Развернулась и побежала в чёрную пасть леса, на восток, унося с собой тишину, которая была громче крика, и родник, который теперь бился в такт с паническим сердцем.

Глава 2: Лиственный покров

Лес не принял её. Он был не тем ласковым великаном, что дремал на горизонте во время пастьбы, а живым, колючим лабиринтом из страха. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за платье тонкими, жадными пальцами. Корни поднимались из темноты, чтобы споткнуть её. Алиса бежала, задыхаясь, и каждый шорох за спиной казался лязгом доспехов, каждый крик ночной птицы — предсмертным воплем матери.

Она пыталась успокоиться, сделать то, что всегда делала на пастбище: раствориться, слушать, почувствовать ритм. Но вместо шепота трав и гула земли её встречал хаос. Хаос её собственного ужаса, отражавшийся от мшистых стволов и возвращавшийся к ней удесятерённым. Деревья чувствовали её панику и отвечали ей своей древней, безразличной тревогой. Эфир здесь висел не чистой нитью, а рваной, спутанной паутиной, пропитанной страхом зверей и холодной сыростью разложения.

Нога провалилась в невидимую яму. Алиса с хрипом упала, ударившись коленом о камень. Боль, острая и реальная, на мгновение прочистила сознание. Она замерла, прижавшись к стволу сосны, вслушиваясь в тишину. Никаких шагов. Только её собственное предательское сердцебиение.

И тогда она увидела его: приземистый бревенчатый сруб, почти сливающийся с темнотой. Охотничья сторожка. Дверь висела на одной петле. Внутри — мрак и запах плесени, но рядом был навес, а под ним — полуразвалившийся сеновал, набитый прошлогодним, трухлявым сеном.

Без мысли, одним животным инстинктом, она вскарабкалась наверх и зарылась в сено, как раненый зверь в нору. Пыльные стебли зашипели вокруг, закрывая её от мира. Только тут, в этой тесной, пахнущей пылью и сухими травами темноте, волна настигла её.

Горе пришло не слезами, а леденящей пустотой под рёбрами. Её вырвало сухими, мучительными спазмами. Потом началась дрожь — мелкая, неконтролируемая, будто всё тело превратилось в струну, по которой бьёт ледяной ветер. Она обхватила себя руками, но тепло не приходило. Изнутри лило холодом родника, который вдруг стал казаться бездонной пропастью.

Пальцы наткнулись на что-то твёрдое на груди. Медальон. Она сжала его в кулаке, ища в грубой древесине хоть каплю утешения. Вместо этого в память хлынул голос матери. Тихий, ровный, каким он был у костра в спокойные вечера.

«Магия в тебе, дочка, не как у других. Не ковш, которым черпают из колодца, пока он не опустеет. Она — как родник. Изливается сама. Если будешь вычерпывать её до дна, силы не прибавится. Только истощишь почву вокруг. Дай ей наполниться самой. Учись слушать её ритм. Она — часть тебя, как дыхание. А разве ты думаешь о дыхании?»

Алиса прижала медальон ко лбу. «Я не думала, мама. Я не слушала. Я просто была. И этого хватило, чтобы…»

Чтобы их нашли.

Мысль обожгла, как раскалённое железо. Вина, острая и ядовитая, попыталась подняться из той же пустоты. Но её опередил другой голос, последний, полный стальной решимости: «Живи. Живи и прячься».

Она сделала глубокий, прерывистый вдох. Потом ещё один. Не пыталась унять дрожь — позволило ей быть. Сосредоточилась на ощущениях: грубое сено под щекой, сладковатая пыль в носу, глухая, далёкая боль в колене. И внутри — тот самый родник. Он не бушевал, не злился. Он просто был. Струился с прежним, неспешным постоянством, смывая остроту паники, заполняя ледяную пустоту под рёбрами не теплом, а… присутствием. Упрямым, тихим «я есть».

«Я должна дойти, — прошептала она в колючую темноту. — До монастыря. Сказать слова. Это всё, что я могу сделать. Всё, что от меня осталось».

Усталость, тяжелее любого горя, накрыла её с головой. Дрожь постепенно утихла. Сжав медальон в руке, Алиса погрузилась в беспробудный, безсновидный сон, пока первый, бледный свет не начал просачиваться сквозь щели в кровле.

Утро застало её разбитой, но целой. Тело ныло в ста местах, платье было порвано и в грязи, но паника отступила, оставив после себя онемевшую, хрустальную ясность. Она выбралась из сеновала, осторожно, как дикая лань, прислушиваясь к лесу. Теперь он молчал. И его молчание было уже не враждебным, а настороженным.

Она нашла ручей, умылась ледяной водой, больно потерла ссадины. Пожевала горсть кислых ягод, найденных неподалёку. Двигаться нужно было на восток. Мать говорила: три дня пути. Алиса решила держаться края леса, избегая открытых пространств.

Через несколько часов брожения по чащобе она вышла на высокую, скалистую опушку. Внизу, в широкой долине, извивалась серебристой лентой река, а на её берегу жался кучкой Мраковин. Её мир. Отсюда он казался игрушечным.

И тихим.

Слишком тихим.

Потом донёсся звук. Не крик, а тяжёлый, мерный гул — медленный набат церковного колокола. Раз. Пауза, долгая, томительная. Два. Три. Звон не тревожный, а похоронный, размеренный, как удары сердца земли.

И дым. Не столбом от пожара, а тонкой, сизой струйкой, поднимавшейся с края деревни. Там, где стоял их дом.

Алиса замерла, впиваясь взглядом в даль. Ноги сами понесли её вниз, к деревне. Не чтобы войти — этого не допускала даже отчаянная часть её разума. Чтобы увидеть. Чтобы понять. Разум твердил о безумии этого поступка, но что-то глубже, инстинктивное, тянуло её к месту боли, как к ране, которую нужно увидеть, чтобы поверить.

Она спустилась по склону, прячась за валунами и кустами, и залегла в высокой траве на последнем холме перед полем, что отделяло лес от первых изб.

Деревня была пустынна. Ни людей на улице, ни скота в загонах. Только тот одинокий, давящий звон. И дымок.

И птицы.

Алиса заметила их не сразу. Вначале — просто беспокойство в небе. Затем картина сложилась. Над деревней, особенно над тем местом, где ещё вился дым, кружили вороны. Но не обычным, деловым полётом падальщиков. Они метались. Взвивались вверх короткими, резкими бросками, замирали, срывались вниз, снова взлетали, описывая беспорядочные, нервные круги. Скворцы, собиравшиеся в стайки на краю поля, не улетали, но и не кормились. Они сидели на ветках, взъерошенные, и время от времени резко, хором вздрагивали, как от внезапного порыва ветра.

Но ветра не было.

Алиса затаила дыхание, пытаясь «услышать» то, что видят птицы. Она прикрыла глаза, позволив своему внутреннему взору расфокусироваться.

И ощутила.

Воздух над деревней был… другим. Не просто пустым. Он был «вкусным». Словно кто-то расплескал в нём густой, приторно-сладкий сироп, от которого першило в горле. Это была магия. Но не чистая, прозрачная нить Эфира, а что-то тяжёлое, грязное, испорченное. Утечка. Остаточное излучение от сильного, грубого воздействия. Как вонь гари после пожара. Эта «вкусная» пустота манила птиц, как гнилая плоть, и одновременно пугала их до полусмерти, ибо была неестественной, чужеродной в ткани мира.

Кто-то в деревне применил мощную магию. Не Плетень, не тонкое убеждение. Что-то из области Столпа. Что-то, требовавшее много энергии и оставляющее после себя такой вот шрам на полотне реальности.

Испанцы? Орден Истины? Они, по слухам, не использовали магию, они её подавляли. Значит, кто-то ещё. Или… они применили нечто, что само по себе было магической взрывчаткой.

Ледяная волна прокатилась по спине Алисы. Она больше не смотрела на дым. Она смотрела на этих птиц, на их сумасшедший танец в отравленном воздухе. Это было свидетельство. Безмолвное, но более красноречивое, чем любые крики.

Здесь произошло не просто нападение. Здесь что-то было сделано. Что-то, что оставило шрам не только на земле, но и в самой ткани мира над деревней.

Она отползла назад, в тень леса. Сердце больше не билось в панике. Оно замерло, превратившись в тяжёлый, холодный камень в груди. Страх остался, но он изменил форму. Из дикого, слепого ужаса он кристаллизовался в ясное, острое понимание.

Её искали не просто как дочь ведьмы. За ней охотились как за чем-то ценным. Или опасным. И то, что случилось в деревне, было не концом, а всего лишь первым актом.

Сжав в кармане медальон до боли в костяшках, Алиса развернулась и шагнула вглубь леса, на восток, оставив позади дым, безумный звон и вкус испорченной магии на ветру. Теперь она шла не просто выживать. Она шла, чтобы найти ответы. И, может быть, оружие.

Глава 3: Костёр, который не греет

Три дня Алиса скиталась по лесу, движимая лишь инстинктом выживания и компасом горя в груди. Но что-то тянуло её назад, к краю пропасти. Не надежда — её съела та ледяная ясность. А необходимость. Увидеть конец своими глазами. Поставить точку. Или открыть новую строку.

На рассвете четвёртого дня она вернулась. Не в деревню, а на высокий холм, поросший корявыми соснами, что нависал над Мраковином как чёрный страж. Отсюда, из чащи, была видна главная площадь у колодца. Она устроилась меж корней, став частью пейзажа, и ждала. Лес вокруг молчал, притихший, будто затаив дыхание.

Колокол загудел снова, но теперь иначе — не похоронно, а тревожно, срывисто. Как набат. Из домов, словно испуганные тараканы из-под печки, поползли люди. Сначала поодиночке, согбенные, избегающие взглядов. Потом — кучками. Они стекались к площади, образуя тёмное, нестройное пятно.

Потом вывели её.

Анна шла сама. Без привязей, без понуканий. Её платье было темно, волосы растрёпаны, но голова держалась высоко. Расстояние стирало черты лица, но не позу. Позу прямого, сухого ствола, который гнётся, но не ломается. Алиса впилась взглядом, пытаясь прочесть… что? Страх? Мольбу? Нет. Лицо матери, когда её подвели к грубо сколоченному столбу в центре площади, выражало лишь одну эмоцию: скорбную, бездонную решимость. Как у человека, идущего на тяжёлую, но необходимую работу.

На резном балконе городской ратуши появилась фигура в тёмно-синем платье. Баронесса Илона. Она оперлась о перила, и даже отсюда Алиса увидела выражение её лица. Не жажду зрелища. Не религиозный фанатизм. Холодное, глубокое удовлетворение. Учёного, подтвердившего гипотезу. Садовника, выкорчевавшего ядовитый сорняк. Её взгляд скользнул по толпе, по связанной женщине и устремился куда-то вдаль, в сторону леса, будто она знала, что настоящая цель ещё на свободе.

Священник, тучный мужчина в засаленной рясе, завопил о «дьявольском наваждении», о «скверне, отравляющей кровь честных людей», о «тлетворном дыхании ада в колдовском зелье». Слова были громкими, но пустыми, как погремушка. Толпа молчала, подавленно. Никто не бросал камней. Никто не кричал «сжечь!». Они просто стояли — смущённые, испуганные, послушные.

Поднесли факел.

В этот миг Алиса перестала дышать. Всё её существо сжалось в один крик, в один порыв — сорваться с места, бежать, рухнуть вниз, заслонить собой… Но тело не слушалось. Его сковал не страх, а нечто худшее: абсолютное понимание бесполезности. Она была заложницей собственного зрения, пригвождённой к земле необходимостью увидеть всё до конца.

Пламя лизнуло хворост. Огонь взметнулся, окутав фигуру у столба золотым и алым саваном.

И тут случилось необъяснимое.

Алиса, привыкшая чувствовать потоки жизни, ожидала взрыва. Вспышки отчаяния, дикой магии, попытки вырваться. Так, по легендам, горели ведьмы — ослепительно и ужасающе. Но она не чувствовала ничего подобного. Вместо этого она увидела.

Для её внутреннего взора, настроенного на Эфир, пламя было не огнём, а ослепительным вихрем золотого света — чистой, концентрированной магической силой, которая должна была разорвать плоть, испепелить, вырваться на свободу со страшным грохотом. Но этого не произошло. Свет не рванул вверх. Он… сжался. Стремительно, мощно, как вода, уходящая в воронку. Он сконцентрировался в ядре того, что было Анной, а затем не взорвался, а устремился вниз.

Прямо в землю. В каменные плиты площади, в плотную глину под ними. Золотой поток впитывался, как вода в сухой песок, не встречая сопротивления. Трещины между плитами на миг вспыхнули изнутри мягким, тёплым сиянием. Это длилось несколько сердечных ударов. Потом свет погас. Исчез. Не рассеялся в воздухе. Не обратился в пепел. Просто ушёл. Вглубь.

А огонь на площади пылал привычным, земным, почти обыденным пламенем. Но для Алисы он теперь казался бутафорией, пустой оболочкой, журавлём, за которым не было солнца.

В ушах, вернее, где-то глубже — в самой середине черепа, — прозвучал шёпот. Не голос. Скорее, мысль, пришедшая извне, тихая и древняя, как шорох листьев под землёй:«Она отдала себя земле. Не дала им забрать. Она — семя.»

Пламя горело ещё долго. Толпа стояла, заворожённая пустым зрелищем. Баронесса наблюдала, и её удовлетворение сменилось лёгкой, едва уловимой хмуростью — складкой между бровей. Она что-то почуяла. Или недополучила.

Когда огонь наконец потух, оставив чёрное, дымящееся пятно, люди начали расходиться быстро, стыдливо, не глядя друг на друга. Наступила ночь. Глубокая, беспросветная, словно сама тьма спустилась с холмов, чтобы укрыть позор этого места.

Только тогда Алиса смогла пошевелиться. Она сползла с холма, её движения были механическими, точными. Она не думала о страхе, о стражниках. Её вела та же неумолимая необходимость, что заставила вернуться.

Площадь была пуста. Охранники, наверное, запили своё отвращение в кабаке. В воздухе пахло гарью и страхом. Она подошла к почерневшему, остывающему кругу.

Её ноги подкосились.

Не было ни костей. Ни оплавленных металлических пряжек. Ни горстки пепла. Ничего.

Только чистая, тёмная, рыхлая земля. Она лежала аккуратным кругом посреди каменных плит, будто кто-то специально насыпал здесь плодородный чернозём. И земля эта была… тёплой. Не от остаточного жара костра, а живым, глубинным теплом, как от нагретого солнцем камня в летний вечер. В ней не было смерти. В ней был покой. И потенциал.

Алиса упала на колени перед этим странным пустым гнездом. Руки сами потянулись, погрузились в мягкую, тёплую почву. Она ждала истерики, вопля, потока слёз, который смоет всё. Но внутри была тишина. Тишина после бури. И из этой тишины родились слова. Тихие, чёткие, выверенные, как клятва на холодном железе.

— Я не буду мстить, — прошептала она в тёплую землю. — Я найду правду. Зачем ты это сделала? Куда ушла? Что за семя ты посеяла?

Она поняла. Мать не просто умерла. Она совершила акт. Последний, отчаянный, осмысленный акт своей скрытой магии. И она послала Алису не просто в укрытие. Она отправила её по следу. В монастырь Святой Липы, к сестре Агате, с паролем о Лире и тени. Это был не побег. Это было начало квеста.

Правда лежала не здесь, в тёплой, пустой земле. Она ждала её в трёх днях пути. И, возможно, в деревянном медальоне, что она сжимала так крепко, что спираль врезалась в ладонь, оставляя свой след на плоти.

Алиса поднялась. Вытерла земляные руки о платье. Без оглядки на чёрный круг, на спящую деревню, на тёмный силуэт ратуши, она шагнула прочь с площади, назад, к лесу.

Слёз не было. По щекам текли сухие, пыльные дороги. Внутри, где раньше бился родник боли, теперь стояло ледяное, прозрачное, как горное озеро, решение.

Она шла не просто выживать. Она шла с вопросом. И это было тяжелее и страшнее любой мести.

Глава 4: Таверна «Блуждающий огонёк»

Дорога, натоптанная тысячей подводов и сапог, казалась единственной нитью нормальности в спутанном клубке мира. Алиса шла по её краю, ступая в пыль, а не на твёрдую колею. Платье, снятое с верёвки в покинутой лесной заимке, было грубым и коротковатым, но оно скрывало её прежнее, насквозь пропитанное запахом дыма и горя.

Она училась. Каждый шаг был упражнением. Мать говорила: «Чтобы спрятать родник, представь, что ты не источник, а камень на его дне. Холодный, гладкий, безразличный». Алиса пыталась. Она сжимала своё внутреннее сияние, своё постоянное, лёгкое свечение в мире Эфира, заворачивала его внутрь, как прячут драгоценность в тряпицу. Получалось плохо. Иногда из щелей пробивался луч — и воронья стая на обочине вдруг дружно поворачивала головы в её сторону, или придорожный чертополох наклонял колючий цветок, будто к солнцу. Но с каждым часом контроль рос. Она становилась невидимкой не для глаз, а для того шестого чувства, что, как она теперь понимала, было у всего живого.

К вечеру вдали показался огонёк. Не одинокий огонь костра, а сдвоенный — два мутных жёлтых глаза в наступающих сумерках. Таверна «Блуждающий огонёк», высеченная из огромного пня древнего дуба и достроенная грубым тёсом, гудела, как растревоженный улей. Запах подгоревшего рагу, перебродившего пива и пота ударил в нос, когда Алиса, робко потянув за железное кольцо, вошла внутрь.

Шум, гам, дым от труб. Пили, спорили, играли в кости погонщики мулов, пара запылённых стражников и какие-то мрачные типы в походных плащах. Алиса проскользнула к стойке, где трактирщик с лицом, как у вяленой свиной головы, вытирал кружки.

— Простите, — её голос утонул в грохоте, она кашлянула и повторила громче. — Скажите, дорога на Монастырь Святой Липы… она отсюда верная?

Трактирщик сузил маленькие свиные глазки, оглядев её с головы до ног. Заметив грубое платье, но чистые, нежные руки и слишком прямой стан.

— Липянская обитель? Девушкам там делать нечего, разве что в послушницы, — проворчал он, отворачиваясь. — Да и дорога сейчас небезопасна. Волки-людоеды, сказывают.

Это была отговорка, и Алиса это поняла. Она замялась, не зная, что спросить дальше.

— Вы спрашиваете о Липянской обители?

Голос был спокойным, бархатистым и раздался прямо за её спиной. Алиса вздрогнула. В углу, за массивным столом, сидел человек. Она не заметила его сразу — он будто вписывался в тень, не нарушая её контуров. Лорд Элиас Торн. Ему было около сорока, волосы с проседью аккуратно зачёсаны назад, дорожный плащ хорошего, но немаркого сукна был застёгнут на все пуговицы. Перед ним стоял бокал красного вина и лежала раскрытая книга в кожаном переплёте. Он не пил, а смаковал, не читал, а изучал. Вокруг него вилась аура абсолютной, неприступной ясности, как будто шум таверны доносился до него сквозь толстое стекло.

— Любопытный выбор для юной особы, — продолжил он, его взгляд — серый, пронзительный, лишённый тепла, — скользнул по ней оценивающе, но без похабного интереса. — Там весьма… аскетичный устав. И, должен предупредить, скучные ландшафты. Сплошные хвойные леса и скалы.

Алиса почувствовала, как под этим взглядом её самодельный «камень» на внутреннем роднике дал трещину. Он видел не её платье. Он видел её.

— Мне… мне нужна тишина, — выдавила она, стараясь звучать твёрже. — И покой.

— Покой, — повторил Элиас, слегка склонив голову. — Чаще всего его ищут те, кто бежит от суеты мира. Или от себя самих. Вы, случаем, не из тех, кто верит в старые сказки о лесных духах и древних сущностях, что, по слухам, водятся в тех краях?

Вопрос прозвучал как ловушка. Но Алиса, задетое за живое его холодным тоном, ответила с искренностью, которую тут же возненавидела.

— Духи есть везде, — сказала она, и голос её зазвучал почти так, как у матери. — Они в шелесте листьев, в памяти старых камней… Там, где растёт такая Липа, наверное, их особенно много. Они помнят.

Уголок рта Элиаса дрогнул в чём-то, что должно было быть улыбкой, но было скорее вежливой усмешкой учёного, столкнувшегося с милым суеверием.

— «Помнят»? Интересная антропоморфизация природных явлений, — произнёс он, и в его голосе зазвучали лекционные нотки. — То, что необразованные люди называют «духом» или «гением места», в большинстве случаев является всего лишь остаточным эфирным эхом, геомагическим резонансом, порождённым спецификой ландшафта и наложением исторических событий. Ни сознания, ни памяти, юная леди. Только физика. Сложная, но измеримая.

Его слова были как удар хлыста по обнажённым нервам. Они отрицали всё, что она чувствовала с рождения. Ветр, траву, тёплый гул земли, самоё память матери, ушедшую в почву. Это был холодный, бездушный взгляд на мир, выхолащивающий из него всю душу.

— А сердце? — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. — Оно что, тоже только физика?

Их диалог, тихий, но полный напряжения, начал привлекать внимание. Двое здоровых детин с потрёпанными лицами и тусклым блеском в глазах, сидевшие неподалёку, перестали пить и с интересом наблюдали.

Элиас собирался что-то ответить, его брови уже поползли вверх в знак раздражения, когда один из наблюдателей, тот, что пошире в плечах, тяжко поднялся и подошёл к стойке, намеренно толкнув Алису плечом.

— Что, учёный муж беседует с феей? — просипел он, и запах перегара и пота окутал её. — А у феи, гляжу, сережек нет, но вот шнурочек на шейке… не простой?

Его напарник, похудее, с лицом крысы, встал с другой стороны, отрезая путь к отступлению.

— Лучше отойдите, — сказал Элиас, его голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Девушка не причинит вам беспокойства.

— Кто спрашивал? — огрызнулся здоровяк, его рука потянулась к рукояти засаленного ножа за поясом. — Мы с феей по-доброму поговорить хотим. О цене её спокойствия.

Алиса застыла. Паника, знакомая и ненавистная, сжала горло. Она почувствовала, как родник внутри, сжатый в камень, дрогнул, готовый прорваться золотым потоком… но куда? Что она могла сделать?

Элиас медленно встал. Его движения были экономичными, точными. Он встал между Алисой и здоровяком.

— Последнее предупреждение. Уйдите.

В ответ нож, короткий, грязный, блеснул в тусклом свете ламп. Быстрый, размашистый удар в живот.

Элиас не отпрыгнул. Он даже не уклонился. Он просто, с лёгким раздражением, как отмахиваясь от надоедливой мухи, сделал отстраняющий жест правой рукой.

Воздух перед ним сгустился.

Не как туман, а как дрожащее, видимое глазу марево, искрящееся мельчайшими серебристыми искрами. Нож со скрежетом ударился в эту невидимую преграду и отскочил, будто от кованой стали. Здоровяка отбросило на два шага назад, он рухнул на пол с глухим стуком.

В таверне воцарилась мёртвая тишина. Звук костей, падающих на пол, замер. Все застыли с кружками и картами в руках, уставившись на серое, мерцающее пятно в воздухе, которое медленно рассеялось.

Магия. Здесь, в захолустной таверне, на глазах у двадцати свидетелей.

На лице Элиаса Торна промелькнула быстрая, почти невидимая гримаса досады. Ошибка. Глупая, рефлекторная, фатальная ошибка. Его холодная рациональность была сломлена примитивным инстинктом.

Он швырнул на стол серебряную монету, звонко ударившуюся о дерево. Его рука, сильная и сухая, схватила Алису за запястье.

— Вот и сказкам конец, — бросил он сквозь зубы, и в его голосе не было ни страха, ни бравады, лишь холодная констатация факта. — Теперь бежим, моя юная фольклористка.

Он рванул её за собой к задней двери. За их спинами тишина лопнула, и её осколками полетел первый, хриплый, протрезвевший от ужаса крик:

— КОЛДУН!

И они вылетели в холодную, обжигающую лёгкие ночь, оставив позади грохот опрокидываемых столов и нарастающий рёв охоты.

Глава 5: Уроки ночи

Городок, оказавшийся лабиринтом из грязи, камня и страха, проплывал мимо в калейдоскопе тёмных переулков, резких поворотов и зловонных тупиков. Алиса бежала, едва поспевая за длинными, размашистыми шагами Элиаса. Он не тянул её, но и не отпускал запястье, его хватка была твёрдой, безжалостной, как тиски. Она, привыкшая к долгим переходам по лесу, задыхалась — не от усталости, а от адреналина и поразительного хладнокровия этого человека. Он не метался. Он прокладывал маршрут. Рывок влево, резкая остановка за углом, пока мимо с грохотом проносилась погоня, ещё один поворот, прыжок через низкий забор. Он знал этот город, знал логику его улиц, как знают формулы.

— Если в вашем фольклорном арсенале есть приём сделать нас невидимыми или хотя бы менее заметными — сейчас самое время его применить, — его шёпот был ровным, без одышки, лишь с лёгкой, металлической ноткой напряжения.

Алиса, спотыкаясь о камень, с трудом выдохнула:— Я… не умею… так. Только себя. И то плохо.

Он ничего не ответил, лишь сильнее сжал её руку, и в этом сжатии было всё: разочарование, подтверждение догадки и новая порция решимости. Через пять минут бешеной скачки они нырнули в зияющий провал полуразрушенного амбара на самой окраине. Элиас втолкнул её внутрь, сам на мгновение замер в проёме, прислушиваясь, затем отшвырнул сгнившую дверь, закрыв проход. Абсолютная, густая темнота, пахнущая плесенью, пылью и давно ушедшим сеном, поглотила их.

Тишину разорвало лишь тяжёлое, прерывистое дыхание Алисы. Элиас дышал почти неслышно.

— Из-за ваших трогательно-наивных расспросов, — начал он в темноте, и его голос был низким, ровным, но в нём вибрировало сдержанное раздражение, — нас могли запросто вздёрнуть на ближайшем дубе или сжечь на той же площади. Вы привлекаете внимание, как маяк.

Обида, горячая и колючая, пересилила страх.— Вы сами начал говорить о духах! — выпалила она, пытаясь высвободить запястье. Он отпустил. — И выставили напоказ свою… свою «науку» на весь трактир! Кто здесь наивный?

В темноте он вздохнул. Звук был усталым, почти человеческим.— Инстинкт самосохранения. Примитивный и, как вы справедливо заметили, глупый. Повреждены? — Спросил он уже другим тоном — сухим, клиническим.

— Нет… — Алиса потирала запястье. — А вы?

— Цел. Не считая подорванной репутации и сорванных планов. Слушайте, девочка…

— Я не девочка, — отрезала она резко, и тишина после этих слов повисла тяжёлым, осязаемым полотном.

Пауза затянулась. Когда он заговорил снова, в его голосе пробилась тень чего-то, что могло быть уважением к поправке.— Как вам угодно. Слушайте. Дорогу к Монастырю Святой Липы забудьте. Это место сейчас… негостеприимно для таких, как вы.

— Каких «таких»? — в её голосе зазвенела сталь. Та же, что была в её обете.

— Чувствующих, — произнёс он без всякой насмешки, констатируя факт. — Верящих в сказки и «память камней». Туда сейчас нужны дисциплина ума и холодный расчёт, а не открытое сердце. Идите домой. У вас ведь есть куда идти?

Вопрос повис в темноте, острый и безжалостный, как лезвие. Алиса стиснула зубы, чтобы они не стучали. Внутри родник забурлил, но она с силой придавила его, сделала тише, холоднее.

Она не ответила. Её молчание было красноречивее любых слов.

Они просидели в темноте до первых петухов, не обменявшись больше ни словом. Элиас, судя по лёгкому шороху, проверял содержимое своих карманов, возможно, настраивая какие-то приборы или просто пересчитывая монеты. Алиса сидела, прижавшись спиной к шершавой стене, и смотрела в одну точку, где постепенно проступал слабый квадрат окна без стекла.

С рассветом они покинули амбар, двигаясь уже не бегом, а быстрым, целенаправленным шагом. Город остался позади, сменившись полями, а затем и редким лесом. Они вышли на развилку. Одна дорога, более наезженная, уходила на восток, в дымку утра. Другая, узкая тропа, вилась на север, в густую чащу.

Элиас остановился. Он повернулся к ней, и в холодном свете утра его лицо казалось высеченным из серого гранита — умным, усталым и бесконечно далёким.— Вам — на восток, — сказал он без предисловий. — По большой дороге день-два хода до перекрёстного села. Там можно найти подработку, затеряться. Забудьте о Липе.

Он порылся в кошельке и протянул ей мелкую серебряную монету.— На хлеб. И на билет, если решитесь на дилижанс.

Алиса посмотрела на блестящий кружок в его ладони, потом подняла глаза на него. Взгляд её был прямым, без тени робости или благодарности. Следы слёз и грязи на лице не делали его слабым.

— Спасибо за щит, — произнесла она чётко. — Но вы ошибаетесь. И в духах, и во мне.

Она не взяла монету. Развернулась и твёрдым шагом пошла по северной тропе — туда, куда, как она поняла, собирался он.

Элиас Торн замер с протянутой рукой. Его брови медленно поползли вверх. Раздражение, острое и знакомое, кольнуло его. Глупая, упрямая девчонка, ведомая сентиментами прямиком в пасть волка. Он открыл рот, чтобы окликнуть её, приказать вернуться силой того авторитета, что обычно работал безотказно.

Но не сделал этого.

Он наблюдал, как её фигура в грубом платье удаляется по тропе, не оборачиваясь. В её осанке была не детская строптивость, а решимость взрослого человека, заплатившего слишком высокую цену, чтобы сворачивать. Что-то внутри него, не разум, а какая-то давно забытая, атрофированная мышца, слабо дрогнула. Не жалость. Скорее… профессиональное любопытство, смешанное с досадой.

Он фыркнул, сунул монету обратно в кошель, пожал плечами, словно сбрасывая с себя назойливую ответственность. Затем свернул с тропы и исчез в чаще леса, двигаясь параллельно ей, но по своему, невидимому маршруту.

Две фигуры растворились в утреннем тумане, расходясь под острым углом — не вместе, но и не навсегда врозь. Лес принял их, не дав никаких ответов, лишь окутав холодной росой, падавшей с кедровых лап.

Глава 6: Врата Лжи

Путь на север оказался не просто тропой. Это была тропа испытаний. Лес редел, сменяясь каменистыми осыпями и голыми, продуваемыми всеми ветрами плато. Воздух становился тоньше, холоднее, и в нём исчез последний намёк на шепот. Здесь не чувствовалось эха, резонанса, памяти камней. Здесь чувствовалась пустота. Настоящая, выскобленная до скрипа магическая пустота.

И вот, после двух дней подъёма, Алиса увидела его.

Монастырь Святой Липы.

Ничего святого и ничего липового. Суровые, замшелые стены из тёмно-серого гранита, вздымавшиеся из самой скалы, как её естественное, но злобное продолжение. Ни башенок, ни витражей. Щелевидные бойницы, тяжелые железные ворота, увенчанные шипами. Это была не обитель, а крепость, выросшая на костях мира и впитавшая его холод. Алиса подошла ближе, и её внутреннее чутьё, её связь с Эфиром, сжалась в комок. От камней исходил не физический холод, а ощущение мёртвой зоны. Магия здесь не просто разрежалась — её выкачивали, выветривали, оставляя после себя вакуум, который саднил её душу, как обморожение.

У массивных ворот толпились люди. Жалкая, оборванная очередь изгоев: калека на самодельных костылях, мать с тремя воющими детьми, старик с лицом, изъеденным непонятной язвой. Из калитки в стене появлялась сестра-привратница в чёрно-серых, грубых одеждах. Её лицо под белым платком было плоским, как доска, лишённым возраста и эмоций. Она молча разливала из котла мутную похлёбку в протянутые миски. Взгляд её скользил по просителям, не видя в них людей — лишь потенциальные проблемы, от которых нужно откупиться порцией баланды. Никого внутрь она не пускала.

Надежда, которую Алиса носила в груди как последний горящий уголёк, начала задыхаться в этом ледяном ветру отчаяния. Но она подошла. Выждала, пока последний нищий, жадно причмокивая, поплётся прочь со своей миской.

— Благословите, сестра, — голос Алисы звучал хрипло от усталости и холода. — Я ищу пристанища. Хочу стать послушницей.

Привратница подняла на неё глаза. В них не было ни любопытства, ни сострадания. Только оценка. Быстрый взгляд с головы до ног, задерживающийся на слишком тонких для крестьянки руках, на лице, где ещё читались следы былой жизни.— Новобрачных не принимаем, — отрезала она голосом, похожим на скрип ржавых петель. — Обетов не даём на пороге. Иди с миром.

Она уже поворачивалась, чтобы захлопнуть калитку.— Меня прислала… Лира, — прошептала Алиса, делая последнюю, отчаянную ставку. — Она сказала найти сестру Агату. Сказать: «Лира ищет тень от платана».

Всё замерло. Даже ветер, казалось, притих на миг. Привратница застыла. Ничего не изменилось в её каменном лице, но что-то дрогнуло в глубине глаз — не узнавание, а сигнал тревоги. Она медленно, беззвучно отворила калитку шире.— Жди здесь, — бросила она и скрылась в тёмном проёме стены.

Алиса переступила порог. Её встретил крошечный, замкнутый дворик, вымощенный тем же леденящим гранитом. Ни деревца, ни кустика. Только колодец с железным воротом да двери, ведущие в мрачные корпуса. Она стояла, кутаясь в своё жалкое платьице, чувствуя, как пустота этого места давит на её родник, пытаясь задушить его в зародыше.

Из тени одной из дверей вышла женщина. Не старая, добрая монахиня, которую рисовало воображение Алисы. Аббатиса Сибилла. Лет сорока, может, пятидесяти — с ней было трудно определить. Лицо — прекрасное и ужасное, как лицо мраморной статуи, застывшее в вечном, холодном спокойствии. Глаза цвета зимнего неба смотрели сквозь Алису, будто она была стеклянной.— Ты — дитя Лиры? — спросила она. Голос был мелодичным, но лишённым тембра, как звон ледяной сосульки.

В сердце Алисы вспыхнул последний огонёк.— Да! — вырвалось у неё, и она сделала шаг вперёд. — Она моя мать. Она сказала, что вы… что вы поможете. Дадите убежище.

Сибилла не двинулась с места. Её губы, тонкие и бледные, чуть изогнулись. Это не была улыбка.— Лира мертва, — произнесла она тем же ледяным тоном, констатируя погоду. — Её тень ушла. Платан срублен. Пароль устарел. У нас нет места для беспризорных дикарок, прибегающих по стёртым следам.

Слова обрушились на Алису, как град камней. Она задохнулась.— Но… но она говорила… — её голос сломался. — Здесь безопасно!

Аббатиса сделала один, плавный шаг вперёд. Она парила, а не шла. Наклонилась к Алисе так близко, что та почувствовала ледяное дыхание и уловила слабый запах сухих трав и чего-то химически-резкого. Шёпот Сибиллы был тихим, острым, как лезвие, и предназначенным только для её ушей.— Безопасность — это иллюзия для глупых и слабых. Здесь выживают сильнейшие. Твоя мать была слаба. Она предпочла раствориться в земле, слиться с грязью, вместо того чтобы овладеть силой, которая была у неё в руках. Уходи, пока можешь. Или останься… и станешь удобрением для нашего нового сада.

«Удобрение для сада». Фраза отозвалась в памяти зловещим эхом. «Она — семя», — сказал шёпот земли у костра. Но здесь, в устах этой ледяной женщины, это звучало не как надежда, а как циничная констатация утилизации. Мать не посеяла семя. Её использовали как навоз.

У Алисы перехватило дыхание. Всё внутри превратилось в лёд. Она не могла пошевелиться, не могла издать звук.

Сибилла выпрямилась и кивнула привратнице, вышедшей из тени. Та взяла Алису за локоть, её захват был железным, безжалостным.— Нет! — хрипло вырвалось у Алисы, но её уже тащили к воротам.

Она упиралась, цеплялась босыми ногами за камни, но её сила была ничтожна против тренированных мышлей монахини-привратницы. Калитка распахнулась, и её вытолкнули наружу, на холодный ветер. Она рухнула на колени, а за её спиной с громким, окончательным лязгом захлопнулось железо, и щёлкнул тяжёлый засов.

Всё кончено.

Слова аббатисы бились в её черепе, как пойманные птицы: «Удобрение для сада… удобрение…» То, что произошло с матерью, было не таинственным актом жертвенной магии. Это было… плановое использование? Кем? Этими людьми? Или мать знала и всё равно послала её сюда?

Вопросы разрывали её на части. Дороги не было. Надежды не было. Даже цели не было. Она проиграла. Её мать проиграла. Они были всего лишь слабыми дикарками в мире, где правят холодный расчёт и сила, высасывающая жизнь из земли и душ.

Она опустила голову. Лбом упёрлась в ледяные, рельефные полосы железных ворот. Слёз не было. Их выжегла пустота. Она была пустым сосудом, разбитым о камни безнадёжности.

И тогда, сквозь оцепенение, она почувствовала.

Тепло.

Сначала слабое, едва уловимое. Потом явственнее. Исходило оно не от неё, не от солнца, скрытого за тучами. Оно исходило из её сжатой в кулаке ладони.

Алиса разжала пальцы. Простой деревянный медальон, подарок матери, лежал на её потрёпанной коже. И он был тёплым. Более того — спираль на нём, та самая, что врезалась ей в ладонь, теперь светилась изнутри тусклым, ровным золотым светом, будто в неё закатилась крошечная частица того самого костра, что не сжёг, а поглотил.

«Он откроет то, что скрыто. Только когда сердце будет чистым, а намерение — ясным».

Её сердце было разбито. Но оно было чисто от лжи. Её намерение было отчаянным. Но оно было ясным, как лезвие: выжить. И понять.

Она подняла глаза на бездушные серые стены. Удобрение для сада? Может быть. Но семя, брошенное в землю, сначала должно умереть, чтобы дать росток.

И этот росток только что получил первый луч своего странного, тёплого солнца.

Глава 7: Ректор

Алиса провела ночь, прижавшись спиной к ледяным воротам, сжимая в ладони тёплый медальон. Это тепло было единственной нитью, связывающей её с реальностью. Рассвет застал её в том же оцепенении, но уже не отчаяния, а лихорадочного, холодного расчёта. «Удобрение для сада». Значит, здесь есть сад. Значит, здесь что-то растёт. Или должно расти.

Утром к воротам снова потянулись просители. Она встала с земли, отряхнула платье и растворилась среди них, став ещё одним испуганным, голодным лицом. Но её глаза теперь видели иначе. Она замечала едва уловимые магические швы на каменной кладке — следы мощных отводящих и подавляющих чар. Она видела, как редкие монахини, выходившие во двор, двигались с неживой, синхронной плавностью. Их «пустота» была не естественной, а наведённой, как глубокий искусственный сон.

Грохот колёс по камням заставил всех обернуться. На узкую горную дорогу вырулила карета. Не богатая, но прочная, без лишних украшений, если не считать герба на дверце: раскрытая книга, над которой сиял стилизованный глаз, окружённый спиралью. Знак какого-то учёного общества.

Карета остановилась у ворот. Дверца открылась. И из неё вышел он.

Элиас Торн.

Но не тот Элиас, что бежал с ней по переулкам. Плащ был из тонкого тёмно-серого сукна с бархатным воротником, отороченным серебряной нитью. Под ним виднелся камзол из чёрного шелка. На его длинных пальцах блестели несколько перстней с резными камнями, не украшениями, а инструментами. Его волосы были безупречно уложены, а лицо — выбрито и выражало спокойную, безразличную власть. За ним вышли две женщины в модифицированных монашеских одеяниях — платья были чуть короче, удобнее для движения, а пояса украшали не кресты, а странные геометрические бляхи. Их лица были молодыми, красивыми и абсолютно пустыми, как у сестры-привратницы. Маги-стражи.

Ворота монастыря распахнулись без стука и вопросов. Из глубины двора навстречу вышла процессия. Семь фигур в тёмно-синих мантиях с капюшонами. Совет Семи Скорбей. Во главе — Архимагистр Грейам. Высокий, сухой, с лицом аскета и глазами, в которых горел холодный, нечеловеческий огонь давней боли. Он протянул руку для формального рукопожатия.

— Лорд Торн. Добро пожаловать в нашу… скромную обитель, — голос Грейама был подобен шелесту высохшего пергамента.

— Архимагистр. Благодарю за приглашение, — ответил Элиас. Его голос звучал так же, как в таверне — бархатисто, вежливо, но теперь в нём не было и тени снисхождения. Здесь он был на своей территории. — Надеюсь, мои скромные познания помогут оптимизировать ваши процессы.

Ледяная вежливость, витавшая в воздухе, была гуще горного тумана. Алиса, притаившись за спиной старика-калеки, наблюдала, и её мир рушился во второй раз за сутки. Он знал. Он всё время знал, куда идёт. Его вопросы о монастыре, его предостережения — всё это была ложь. Игра? Или… часть его «процессов»?

Час спустя на внутреннем плацу, вымощенном тем же бездушным камнем, собрались все обитатели монастыря. Несколько десятков «послушниц» и «монахов» — молодые люди обоего пола с одинаково остекленевшими, послушными глазами. Они стояли ровными шеренгами, не шелохнувшись. Совет Семи стоял на невысоком помосте.

Грейам поднял руку. Тишина воцарилась мгновенно.— Братья и сестры. Сегодня к нам присоединяется человек, чей ум и воля помогут закалить сталь нашего предназначения, — его голос нёсся над площадью, лишённый эмоций, но полный непререкаемой власти. — Лорд Элиас Торн. Ведущий теоретик эфирной динамики и магопсихологии своего поколения. Отныне он — ваш ректор. Его слово — закон. Его разум — ваш светоч в постижении Искусства. Он призван укрепить стены нашего знания и отточить ваши способности до совершенства.

Элиас вышел вперёд. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по шеренгам безликих учеников. Казалось, он видит не людей, а статистику, ресурсы, переменные в уравнении.— Порядок, — начал он, и его голос, тихий, но отточенный, достигал самых дальних уголков плаца. — Дисциплина ума. Рациональное применение воли. Магия — не мистика. Это высшая форма физики, подчиняющаяся законам. Ваша задача — выучить эти законы, стать их совершенными проводниками. Сентименты, суеверия, вера в «духов» и «память камней» — мусор, засоряющий каналы восприятия. Мы выжжем этот мусор. Мы построим новый Эдем не на сказках, а на незыблемых столпах разума.

Его речь была идеальной, умной, безжалостной. И пока он говорил, его взгляд, блуждающий по толпе, на миг зацепился за грязную, прижавшуюся к арке фигурку среди прислуги и просителей у дальних ворот.

На Алису.

В его серых глазах мелькнула искра. Мгновенное, безошибочное узнавание. Затем — целая буря: раздражение (она всё-таки пришла!), досада (лишняя переменная!), и — глубже, под всем этим — острый, неподдельный интерес учёного, наткнувшегося на аномалию. Это длилось меньше секунды. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он закончил речь кивком.

Церемония была окончена. Шеренги под чёткими команды старших учеников стали расходиться. Алиса стояла как вкопанная, её разум пытался осмыслить этот чудовищный парадокс. Спаситель-бродяга — это хладнокровный ректор этой ледяной крепости. Его рациональность была не философией, а методом управления.

К ней бесшумно подошли две стражи, те самые, что вышли с ним из кареты.— Ты, — сказала одна без интонации. — Иди с нами.

Её не повели, а окружили, мягко, но неумолимо направляя через лабиринт двориков и переходов. Они привели её в небольшой, закрытый со всех сторон внутренний дворик, где их уже ждали Элиас и Грейам. Архимагистр наблюдал с лёгким, отстранённым любопытством, как энтомолог смотрит на редкого жука.

Элиас изучал её. Его взгляд был тем же, что и в таверне: аналитическим, всевидящим. Он видел грязь, потрёпанное платье, тень голода под глазами. И он видел то, что скрывалось за этим: не сломленное отчаяние, а стальную решимость, закалённую в огне предательства и горя.