Читать онлайн Амелия. Между двух миров. Когда закон становится судьбой бесплатно

Глава 1: Завеса тишины

Амелия: Закаленная тишиной.

Детство Амелии закончилось резко и беспощадно в шестнадцать лет, на мокром от дождя ночном шоссе. Официальный протокол дорожной полиции гласил: «Потеря управления, повлекшая за собой возгорание». Математический ум Амелии позже сотни раз перепроверял эти сухие строки, сделав их своей новой библией. Она заставила себя поверить в неисправность тормозов и роковую случайность, методично вырезая из памяти то, что не вписывалось в законы логики: как ослепительно-белое пламя поглотило машину родителей без единого звука, и как на мгновение время вокруг застыло, превратив летящие капли дождя в неподвижные стеклянные бусины.

Она очистила это воспоминание от всего «невозможного», превратив семейную трагедию в топливо для своих амбиций. Если мир – это холодный, равнодушный механизм, значит, у любой поломки есть рациональная причина. В тот день, когда их общая квартира перестала наполняться привычным звоном ключей и приглушенными голосами родителей, она окончательно осознала: теперь она один на один с пустотой, где эхо её собственных шагов кажется слишком громким. Глядя на застывшие стрелки настенных часов – тех самых, что замерли в секунду катастрофы и больше никогда не шли – она поняла: её время принадлежит только ей, и никто не придет, чтобы завести этот механизм заново.

Она не позволила себе роскоши долгого траура. Пока сверстницы выбирали платья для выпускного и обсуждали первые влюбленности, Амелия сидела на кухне под тусклой лампой, окруженная квитанциями и юридическими справочниками. Она методично выстраивала стратегию выживания, превращая свою жизнь в математическое уравнение. Она научилась подавлять чувство голода, заменяя обеды покупкой подержанных учебников, страницы которых пахли старой бумагой и чужими амбициями.

Её сон сократился до четырех часов в сутки. Днем – школа, вечером – изматывающие подработки в темных подсобках кафе или архивах, куда её брали лишь неофициально, платя гроши, которыми она дорожила больше, чем золотом.

Единственным союзником Амелии стал её интеллект. Она вгрызалась в учебу с яростью человека, у которого выбили почву из-под ног. Для неё не существовало слова «невозможно» – были только «недостаточно усилий» и «недочитанные страницы». Она сама, без чьих-либо советов, изучила юридические тонкости получения академических грантов, часами просиживая в городских библиотеках, пока охранники не просили её уйти.

Когда пришло время поступать, она намеренно выбрала самый сложный путь. Престижный университет с его вековыми традициями и холодными стенами казался ей крепостью, которую необходимо взять штурмом. Конкурс исчислялся сотнями претендентов на место, но Амелия знала: у них есть право на ошибку, у неё – нет.

В день, когда в почтовом ящике оказалось уведомление о зачислении и полной стипендии, она не закричала и не расплакалась. Она просто прислонилась лбом к прохладному металлу ящика и впервые за это время позволила себе сделать полный, глубокий вдох.

Стипендия стала её броней. Амелия привыкла рассчитывать бюджет до цента, планировать каждую минуту и никогда не полагаться на слепую удачу. За годы одиночества она выстроила вокруг себя невидимый, но абсолютно непроницаемый каркас из железной дисциплины.

Она сама создала ту женщину, которой стала: независимую, острую, как лезвие, и бесконечно подозрительную к любым проявлениям чужой доброты. Для Амелии помощь всегда была скрытой формой контроля, а забота – ловушкой. Она привыкла быть сама себе защитой, сама себе опорой и единственным судьей. Она успешно похоронила мистику той ночи под грудой фактов, твердо веря, что в её жизни больше нет места тайнам – только закону и логике. Она еще не знала, что фамилия Ван Хорн – это не просто строчка в паспорте, а древний долг, который невозможно закрыть даже самой блестящей диссертацией.

Наше время. Бруклинская студия. 6:30 утра.

Нью-Йорк за окном еще только настраивал свои инструменты, а в маленькой бруклинской квартире уже вовсю кипела своя, невидимая жизнь. Амелия проснулась не от резкой мелодии, а от вкрадчивой, вибрирующей дрожи. Телефон на тумбочке гудел, точно запертая в деревянном ящике разъяренная пчела. Не открывая глаз, она потянулась к источнику звука, слепо ведя рукой по завалам из мелочи и растянутых резинок для волос. Палец привычно зацепился за шершавый край ящика – старая заусеница на сколотом лаке царапнула кожу. Эта мелкая, колючая боль была ей знакома: она впивалась в сознание так же уверенно, как само утро впивалось в её мысли.

– Тихо… – едва слышно прошептала Амелия в пустоту комнаты.

Ей казалось, что, если говорить шепотом, можно уговорить этот огромный, ревущий город за стеной быть хоть немного милосерднее.

Комната тонула в вязком полумраке. Сквозь щели дешевых пластиковых жалюзи пробивались первые лучи. Похожие на полоски расплавленного золота, они чертили на полу строгую, беспощадную графику. Свет был недобрым: он выставлял напоказ всё то, что она пыталась скрыть вечером. Вот на полу сиротливо примостился край джинсового пиджака, брошенного в порыве усталости. Вот кроссовок, развернутый носком к выходу – казалось, обувь была готова сбежать из этой тесноты гораздо раньше своей хозяйки. Воздух в студии стоял плотный, неподвижный; в нем смешались запахи пыли, старого, повидавшего виды паркета и горьковатый, почти осязаемый аромат вчерашнего кофе – остывшее напоминание о безнадежной попытке обмануть сон.

Амелия медленно спустила ноги с дивана. Пружины под бежевым постельным бельем из масс-маркета отозвались сухим, надрывным скрипом – словно старик, которого прервали на полуслове, решил выразить свое недовольство. Стопы коснулись синтетического коврика цвета морской волны. Его резкая, колючая прохлада подействовала лучше любого кофе, окончательно вырывая её из липких объятий сна.

Она села, с силой провела ладонями по лицу, пытаясь стереть с кожи остатки ночных теней. Взгляд её невольно начал обход территории. Постер с Центральным парком на стене окончательно сдался – верхний угол отклеился и уныло загнулся, напоминая кривую, вымученную усмешку. В зеркале от IKEA, заключенном в безликую пластиковую раму, Амелия увидела то, к чему привыкла за последние месяцы: бледное лицо, спутанные волосы и этот характерный, почти стальной разворот плеч – привычка держать подбородок высоко, чтобы никто, даже собственное отражение, не заподозрил в ней слабость.

Её «кухонный уголок» – стол, грубо собранный из старой дверной панели на тонких металлических ножках – был завален следами вчерашнего дня. Серые кольца от кофейных кружек, крошки и.… стеклянная банка с увядающим букетом.

Ромашки. Подарок Роберта недельной давности.

Амелия замерла, вглядываясь в цветы. Белые лепестки пожелтели и скрутились, головки покорно опустились, но в их упрямом нежелании окончательно осыпаться ей виделось что-то пугающе знакомое. В тишине студии вдруг отчетливо прозвучал его голос – тот самый самоуверенный, чуть насмешливый тон человека, который убежден, что знает правила игры лучше всех.

«Они такие же простые и милые, как ты», – сказал он тогда.

В тот момент Амелия лишь привычно растянула губы в дежурной улыбке, которую надевала каждое утро вместе с рабочей формой. Но теперь, в одиночестве, эти слова царапали её сильнее, чем заусеница на тумбочке. Что именно он имел в виду? Хвалил её или просто выписывал инструкцию по эксплуатации, загоняя её в рамки понятной ему «простоты»?

– Это комплимент? – тихо спросила она у засыхающих цветов. – Или приговор?

Дом ответил ей коротким стоном оседающих перекрытий и хрустом труб где-то в недрах стен. Квартира казалась живым существом, но существом бесконечно равнодушным к её сомнениям.

А за окном уже набирала мощь симфония Нью-Йорка: низкий гул, пронзительные соло клаксонов и далекий, тревожный вой сирен. Этот шум не обещал перемен и не предлагал сочувствия. Он просто был – как вечный фон, как второе дыхание города, которому не было дела до одной маленькой девушки, застрявшей между миром своих мыслей и миром суровых законов выживания.

Звонок. 6:45 утра.

Тишину, едва установившуюся в комнате, безжалостно разрезало свечение экрана. На дисплее возникло лицо Софии – сияющая, безупречная улыбка на фоне панорамного окна её пентхауса, залитого светом. Амелия тяжело вздохнула и провела пальцем по стеклу, принимая вызов.

– Привет, красотка! – голос Софии, звонкий и вибрирующий, ворвался в студию, точно доза чистого кофеина, впрыснутая прямо в затхлый утренний воздух. – Не забыла выключить звук, пока нянчилась с этим властелином нотариальных печатей и собственной фирмы у «Анжело»?

– Соф… шесть сорок пять… – прохрипела Амелия, чувствуя, как связки отказываются повиноваться. Голос звучал так, будто она всю ночь глотала пыль бруклинских дорог.

– О, не начинай. Шесть сорок пять – это не время, это характер, – парировала подруга, не давая Амелии вставить ни слова возражения.

– Мой характер сейчас лежит лицом в подушку и просит его не трогать.

– Супер! – София явно проигнорировала жалобный тон. – Значит, ты дома и в безопасности. Можно нагружать.

Амелия издала какой-то неопределенный хриплый звук, больше похожий на стон раненого зверя.

– Это было «да, моя королева» или «я вызываю полицию»? – в голосе Софии послышалась смешинка.

– Это было «я ещё не человек», – Амелия медленно приняла вертикальное положение, пытаясь осознать реальность происходящего.

– Ничего, я тебя очеловечу. Быстро, художественно и без наркоза. Слушай сюда, – темп речи Софии ускорился, становясь почти пулеметным.

– Кристиан достал билеты на тот самый арт-перформанс в Челси! Сегодня вечером. Ты просто обязана быть там. Там соберется весь бомонд. И, как сообщают мои надоедливые, но крайне полезные источники… там будет тот самый Майкл Леннокс.

Имя отозвалось в сознании Амелии коротким электрическим разрядом. Она на мгновение замерла, но тут же попыталась выстроить защиту:

– София… у меня смена в ресторане.

– Ты не хирург на открытом сердце, Амелия, ты в общепите. Сердца там разбивают без всякой лицензии – и ничего, мир не рушится.

– Я реально вымотана, Соф. У меня нет сил на «бомонд».

– Ты не вымотана. Ты просто слишком давно не выходила туда, где воздух стоит дороже, чем все твои чаевые за месяц.

Амелия невольно взглянула на свое отражение в дешевом зеркале IKEA.

– А если я приду и буду выглядеть как «после войны»?

– Тогда скажешь, что это концепт, – мгновенно нашлась София. – Назовем это «посттравматический реализм официантки». В Челси обожают такую драму.

Амелия закусила губу, чувствуя, как решимость тает под натиском подруги.

– Майкл Леннокс … это точно он?

– Тот самый. Не какой-нибудь «Майкл из бухгалтерии», а тот Майкл, при появлении которого у людей вокруг резко выправляется осанка.

– Зачем он вообще там?

– Потому что вселенная иногда шепчет, а иногда берет тебя за плечи и орет прямо в уши: «СМОТРИ СЮДА!» Сегодня, дорогая, она орет.

На заднем плане, словно из другого, более спокойного мира, донесся приглушенный, чуть насмешливый голос Кристиана:

– Софи, дай человеку хотя бы проснуться и прийти в себя до обеда. – Кристиан, не мешай мне спасать её социальную жизнь! – отмахнулась София и снова переключилась на трубку. – Амелия, слушай: ты идешь. Точка.

– Ты не оставляешь мне выбора, – Амелия прикрыла глаза, понимая, что проиграла этот раунд.

– Почему же? Оставляю. Целых два выбора: либо ты идешь со мной, либо потом всю неделю слушаешь мои рассказы о том, какой шикарной ты могла бы быть, если бы не предпочла страдать в своей конуре.

– Это чистой воды шантаж.

– Нет, детка. Это мотивация. Маркетинг. И любовь.

– Это три разных статьи Уголовного кодекса, – сухо вставил Кристиан где-то на фоне.

– Молчи, юрист моей совести! – София явно вошла в раж. – Амелия, я пришлю адрес, время и дресс-код. И, умоляю, не надевай то, в чем ты «не хочешь, чтобы тебя видели». Надень то, в чем тебя невозможно будет не заметить.

– У меня нет таких вещей, Соф.

– Есть. Оно просто прячется под твоим вечным слоем «мне всё равно».

Амелия вздохнула, глядя на брошенный на пол джинсовый пиджак.

– Ладно… я подумаю.

– Нет. Ты не подумаешь. Ты скажешь «да».

В трубке повисла короткая, тяжелая пауза. Амелия посмотрела на засыхающие ромашки Роберта. В них была простота, которой её пытались заклеймить. И вдруг ей отчаянно захотелось чего-то другого. Сложного. Невозможного.

– …Да.

– Вот! Видишь? Ты уже почти взрослая. Всё, целую, не вздумай там умереть до вечера!

– И воду выпей! – выкрикнул Кристиан в сторону микрофона.

– Да! Воду! – подхватила София. – А то голос у тебя сейчас, как у старого чайника, который видел всё дерьмо этого мира и никому не рад. Пока!

Экран погас. Амелия осталась сидеть на краю дивана, сжимая телефон в руке. Сердце забилось чуть быстрее. В душную атмосферу студии просочилось предчувствие чего-то неизбежного – того самого, что София называла «криком вселенной».

Амелия достала из шкафа тёмно-синие джинсы и светлую рубашку. Надела, застегнула все пуговицы, подвернула манжеты. Потрепанный рюкзак лежал рядом. Она проверила содержимое: конспекты, учебник, блокнот, ручки, наушники.

В ванной плеснула в лицо водой, нанесла увлажняющий крем, собрала волосы в хвост старой резинкой.

На кухне заварила кофе во френч-прессе, сделала бутерброд с сыром, убрала в рюкзак.

Надела джинсовый пиджак с потертыми локтями, застегнула пуговицы. Проверила карманы: ключи, карта, телефон, мелочь. В последний момент пришло сообщение от Софии: "Не забудь: семь вечера. И да, ты прекрасна". Амелия выключила звук и вышла.

На улице царила утренняя суета. Она надвинула капюшон и направилась к метро, влившись в поток людей.

В вагоне достала конспекты, пытаясь сосредоточиться. В голове снова прозвучали слова Софии. Поезд затормозил, и она вышла.

Нью-Йорк ждал – равнодушный, шумный, бесконечный.

Аудитория Крипсона. 10:00 утра

Элитный университет «Ауреум» жил по собственным законам – не столько академическим, сколько социальным. Внешне он был идеален: ухоженные газоны, каменные фасады с гербами факультетов, строгие аркады, по которым шагали студенты в дорогих пальто и с одинаково уверенными лицами. Но под этой выверенной красотой существовал второй слой – система доступов, связей и невидимых обязательств, где цена ошибки была выше, чем в обычном мире.

Главный корпус, где проходили лекции по уголовному праву, был старым: ступени слегка продавлены тысячами шагов, латунные перила потемнели от прикосновений, а камень у дверей отполирован временем так, будто его гладили ладонями десятилетиями. Внутри пахло смесью полироли, старой бумаги и холодного камня – характерный запах учреждений, которые привыкли к власти и дисциплине.

Закрытая экосистема «Ауреума».

Среди студентов ходили истории – не слухи, а именно истории, которые рассказывали шёпотом и всегда с оглядкой.

«Библиотека Святого Иеронима» считалась сердцем университета, но не вся библиотека была доступна всем. Для большинства она была тихим храмом знаний, где скрипят стулья и шелестят страницы. Для избранных – системой дверей и карточек доступа, где за обычными читальными залами пряталось спецхранилище. Там держали редкие манускрипты, частные собрания профессоров, материалы, о которых не упоминали в учебных программах: алхимические трактаты, оккультные сборники, переплёты с пометками на латыни и греческом. Дориан Полистор был одним из хранителей – человеком, которому доверяли ключи и молчание.

«Клуб Алого Лотоса» существовал вне расписаний и уставов. О нём не писали в студенческих новостях и не говорили на официальных приёмах. Но его влияние ощущалось повсюду: в неожиданных грантах, в закрытых стажировках, в странных совпадениях, когда чей‑то провал превращался в чужой триумф.

В клуб входили те, кто уже был «кем‑то» – или чьи семьи могли сделать так, чтобы они стали «кем‑то». Среди имён, звучавших в кулуарах, чаще всего всплывали Лайон Старк и Генри Грей. Девиз клуба передавали как формулу: «Знание – это власть, а власть не должна быть публичной». Их валюта была не только денежной – главной единицей были долги. В «Ауреуме» долг не означал услугу на чашку кофе; долг означал шаг, который однажды придётся сделать, даже если он будет идти против совести.

Аудитория Крипсона была типичной для старого корпуса: высокий потолок, деревянные панели цвета тёмного ореха, широкие окна, через которые утреннее солнце резало воздух наклонными полосами. В этих полосах плавали пылинки – мелкие, упорные, как напоминание, что даже здесь ничего не бывает идеально стерильным.

Парты стояли рядами, потёртые, исписанные старой резьбой и аккуратными метками тех, кто сидел здесь раньше. На доске ещё оставались следы мела – словно предыдущая мысль не успела исчезнуть до конца. В аудитории было тепло, но не уютно: тепло давали батареи, а не человеческая атмосфера. Здесь было принято держать спину ровно и эмоции при себе.

Профессор Стэнли Крипсон выглядел как человек, который никогда не позволял себе слабостей – и не прощал их другим. На нём был неизменный твидовый пиджак: шероховатый, выцветший на локтях, но тщательно вычищенный. Он говорил низким голосом, отчётливо, будто каждое слово должно было лечь в протокол:

– …и, следовательно, принцип actus reus должен быть доказан вне всяких разумных сомнений. Недостаточно желания совершить преступление. Нужен акт. Нужна связка между волей и действием. И да – в некоторых случаях бездействие юридически равнозначно действию. Закон не терпит удобных трактовок.

Он смотрел на аудиторию так, словно у каждого студента на лбу уже написана будущая специализация: кто станет адвокатом, кто прокурором, кто сломается в середине пути, а кто научится улыбаться и лгать достаточно убедительно, чтобы выжить.

В середине ряда сидела Амелия, которая привыкла жить не на чьих‑то условиях, а на границе возможностей. Её рюкзак был потёртым – не из моды, а из необходимости. Ручка писала быстро, почти автоматически, но мысли то и дело соскальзывали с лекции в сторону: к накопившимся проблемам, к предстоящим решениям, к тому, что в «Ауреуме» выбор всегда означает последствия.

Солнечный луч на секунду лёг на край её тетради и сделал чернила чуть блестящими. В этот момент аудитория казалась мирной. Почти.

Элизабет сидела впереди, как и подобает человеку, который привык быть заметным, даже молча. Её белая блузка выглядела безупречно – ткань лежала идеально, воротник был выверен до миллиметра. В её движениях не было суеты: она поправляла рукав так, будто делала это не от необходимости, а как знак – напоминание окружающим, что дисциплина начинается с внешнего.

Когда Элизабет почувствовала взгляд за спиной, она обернулась на долю секунды. Встреча глазами длилась слишком мало, чтобы быть разговором, но достаточно, чтобы стать сообщением. Её губы тронула тонкая усмешка – не открытая, не дружеская. Такая, которая говорит: «Я вижу тебя. И я оцениваю». Элизабет всегда умела делать это без слов.

Слева сидел Роберт – мягкий контраст аудитории. Он держал ручку аккуратно, делал пометки старательно, иногда прикусывал губу, когда пытался не отстать от хода мысли Крипсона. В его взгляде было что‑то простое и тёплое, не характерное для «Ауреума».

Он осторожно пододвинул сложенную записку, стараясь, чтобы профессор не заметил. Это было сделано почти по‑детски – без расчёта, без игры, просто потому что он хотел помочь.

Записка была короткой: «Привет. После пар – в библиотеку? Поможешь разобраться с этим иском от Крипсона? Я куплю то фирменное какао, которое ты любишь. Роб». Его улыбка была неуверенной, но искренней – редкое явление в местах, где улыбки чаще используются как оружие.

Амелия взяла записку, медленно развернула её, пробежала глазами по строчкам. В воздухе повисла пауза – та самая, в которой решаются судьбы мелких взаимностей и больших обид. Её губы дрогнули, будто собирались сложиться в улыбку, но вместо этого лицо осталось холодным, отстранённым.

– Извини, – произнесла она тихо, но твёрдо, возвращая листок. – Сегодня, скорей всего, не получится.

На заднем ряду Итан не умел быть тихим даже в те моменты, когда пытался. Он наклонялся к Еве и что‑то возбуждённо шептал, глотая слова на середине, будто мысли обгоняли язык:

– Я тебе говорю… в этой книге был описан точно такой же ритуал… точно такой же, понимаешь?

Ева писала конспект чёрной гелевой ручкой ровным, красивым почерком. Она не поворачивалась к нему полностью – только слегка наклоняла голову, чтобы слышать. Её выражение лица оставалось строгим, но уголки губ подрагивали, выдавая, что Итан её всё‑таки забавляет.

Ева была из тех, кто предпочитает доказательства эмоциям. Итан – из тех, кто приносит эмоции в качестве доказательств.

Эшли и Мелани перешёптывались чуть более дисциплинированно: короткие фразы, приглушённый смех, быстрый взгляд на профессора – и снова в сторону. Эшли то и дело переводила внимание на человека в углу аудитории, будто пыталась понять, что он здесь делает и почему его присутствие ощущается почти физически.

Дориан Полистор сидел отдельно, ближе к стене, на месте, откуда было удобно наблюдать за всеми и оставаться незаметным для большинства. Он не записывал – по крайней мере, не так, как студенты. Он смотрел. Внимательно, спокойно, без выраженной эмоции.

Его одежда была сдержанной, но дорогой в деталях, которые замечают только те, кто умеет видеть качество. В его лице не было ни юношеской открытости, ни профессорской усталости – скорее аккуратно удерживаемая дистанция. Он был не новым преподавателем, и это делало его одновременно объектом любопытства и потенциальной угрозой.

На мгновение его взгляд остановился на Амелии, девушке с потёртым рюкзаком – достаточно долго, чтобы это почувствовалось. Потом он отвёл глаза, и лицо снова стало нечитаемым, как закрытая книга.

Когда прозвенел конец пары, аудитория ожила привычным шумом: застучали застёжки сумок, зашелестели страницы, кто‑то сдвинул стул с громким скрипом, и этот звук словно разрезал остатки профессорской строгости.

Крипсон ещё несколько секунд стоял у кафедры, оглядывая студентов, как будто запоминал, кто сегодня был внимателен, а кто – просто присутствовал телом.

Амелия быстро собрала вещи: тетрадь, ручка, телефон, папка с распечатками. Она двигалась машинально, стараясь избежать лишних разговоров. Перед ней лежали три дороги, и у каждой была своя цена:

Роберт и какао: Безопасность, тепло и тишина библиотеки. Шанс на нормальную жизнь, которой ей так не хватало.

София и вечеринка: Мир блеска и риска. Там будет Майкл Леннокс. Там можно стать кем-то другим, но там же легче всего оступиться.

Работа «У Анжело»: Усталость, запах кухни и Лайон Старк за своим столом. Его улыбка всегда казалась Амелии адресованной лично ей, а взгляд обещал то, о чем она боялась даже мечтать.

Амелия вышла из аудитории. Её окружал давящий выбор, требуя ответа. Тяжёлые сумки с учебниками оттягивали плечи, а мысли всё ещё кружились вокруг формул и тезисов последней лекции. День выдался изнуряющим. Стены института, обычно такие надёжные, сегодня казались враждебными.

Она вдохнула прохладный воздух и направилась к выходу. Кампус пустел: кто-то спешил на подработку, кто-то – к друзьям, а кто-то, как и она, искал тишины. Амелия шла медленно, каждый шаг отзывался гулом в висках. Впереди её ждал ещё один длинный вечер.

Город встретил её шумом. Машины мчались по мокрой мостовой, витрины начинали светиться, а люди спешили укрыться от дождя. Амелия свернула в узкий переулок. За углом пряталось кафе «У Анжело». Вывеска, слегка покосившаяся от времени, мягко светилась тёплым жёлтым светом, обещая отдых и уют.

Глава 2: Шёпот за сценой

Кафе «У Анжело» – Пункт о встречах без предупреждения. 14:40

В «У Анжело» пахло свежим тестом, кофе и чем-то устойчивым – будто у этого места был собственный характер: тихий, практичный, не склонный к драме. Амелия перекинула волосы за ухо, поправила фартук и взглянула на зал так, как смотрят на поле боя те, кто не имеет права проиграть: с учтивой собранностью.

У дальнего окна, как почти всегда по четвергам, сидел Лайон Старк. Не демонстративно – просто так, будто это место было закреплено за ним негласным решением мира. Черный костюм сидел идеально, но не бросался в глаза. Бросались в глаза спокойствие и внимание, которые он умел держать так, как другие держат телефон: постоянно, привычно.

Амелия подошла с блокнотом.

– Ваше обычное? – спросила она нейтрально, но уголок губ всё равно дрогнул.

– Возражаю, – Лайон не поднял голоса, но в его тоне была улыбка. – Вопрос наводящий. Присяжные ещё не видели меню.

– Присяжным меню не показывают, – парировала Амелия. – Они и так принимают решения без фактов.

– Несправедливое замечание, – он наконец посмотрел на неё прямо. – Но допустимое. Тогда пусть будет кофе. И что-нибудь… без попытки отравления.

– У нас только честные попытки, – Амелия сделала пометку. – Эспрессо?

– Двойной. Как хорошая защита: коротко, больно и по существу.

Она уже собиралась отойти, когда Лайон добавил, почти лениво:

– Как лекция Крипсона? Он всё ещё делает вид, что презумпция невиновности – это личное оскорбление?

Амелия остановилась на полшага.

– Вы знакомы с профессором?

– Я знаком с его выпускниками, – ответил Лайон. – Это хуже.

Амелия принесла кофе быстро, как привыкла – экономя секунды, которые дома превращались в деньги. На блюдце рядом с чашкой Лайон положил визитку. Белая, плотная, минималистичная.

Stark Legal. Litigation & Defense.

– Это взятка? – спросила Амелия, не прикасаясь к визитке.

– Это оферта, – поправил Лайон. – Необязывающая. Можно отклонить без последствий.

– Все оферты в вашей жизни необязывающие? – Амелия посмотрела на него спокойно, но внутри ощутила привычную настороженность.

Лайон слегка наклонил голову, будто признавая удачный ход.

– Зависит от того, кто принимает. В праве всё держится на согласии сторон. Даже самое красивое принуждение – всё равно преступление.

Амелия услышала в этом не только фразу – позицию.

– Тогда почему вы оставляете визитку официантке? – спросила она.

– Потому что официантка пишет конспекты так, будто готовится не к экзамену, а к суду, – сказал Лайон. – Я видел ваши распечатки с пометками. Аккуратные, злые, точные. Так пишут те, кто не хочет проиграть.

– Это не амбиции. Это выживание.

– В моей практике, – произнёс он мягко, – выживание обычно и есть самая честная амбиция.

Амелия взяла визитку двумя пальцами, как вещественное доказательство.

– И что вы предлагаете? Стажировку? Милость? Патронаж?

– Предлагаю выбор, – Лайон не отвёл взгляд. – Один вечер в неделю – у меня в офисе. Бумаги, дела, реальность. Вы увидите, как право выглядит после лекций. Если не понравится – просто исчезнете. Я не подаю в суд за отказ.

– Это звучит слишком… чисто.

– Я адвокат, Амелия. «Слишком чисто» – это когда кто-то что-то скрывает. Я, наоборот, говорю прямо: мне интересно, что вы сделаете со своим умом, когда вам перестанут мешать обстоятельства.

Амелия хотела ответить резко – так было безопаснее. Но вместо этого спросила тише:

– А вам что с этого?

Лайон улыбнулся почти незаметно.

– Возможно, я устал выигрывать дела и проигрывать людей. Возможно, мне хочется однажды оказаться на стороне, где человеческая логика ещё не подменена стратегией.

Он поднял чашку.

– И ещё. Мне нравится, как вы спорите. У вас хороший дар: вы не пытаетесь понравиться.

Амелия, уже отходя, бросила через плечо:

– Это не дар. Это плохая привычка.

– В суде, – сказал он ей вслед, – плохие привычки иногда спасают жизнь.

Она ушла к другим столикам, но ощущение этой визитки в кармане фартука было почти физическим – как тонкая линия, разделяющая «до» и «после».

Библиотека Святого Иеронима – Прощание с иллюзиями. 16:15.

Сегодня она сделала исключение из своего строгого распорядка – надела свое лучшее платье. Шелк непривычно холодил кожу, напоминая о том, что вечер обещает быть особенным. Находясь в кафе и уже окончательно собравшись на вечеринку, Амелия твёрдо решила: прежде нужно заглянуть в библиотеку – найти Роберта и извиниться. Никаких колебаний – только чёткое понимание, что это необходимо.

В сумеречном свете книжные полки словно замерли в ожидании, а тишина зала лишь подчёркивала значимость предстоящего разговора. Она поправила прядь волос, расправила плечи – не из-за робости, а чтобы собраться с мыслями. Каждый шаг по скрипучему паркету звучал как решительное «да» собственному намерению. Амелия знала: извинения – не слабость, а честность. И она была готова её проявить.

В библиотеке было прохладно и тихо, как в месте, где звуки считают неприличными. Пахло старой бумагой и переплётным клеем. Солнечные лучи, пробиваясь через витраж, ложились пятнами на столы и делали пыль видимой – будто библиотека не скрывала правду даже в мелочах.

Роберт ждал у стола с тяжёлым томом по гражданскому праву, уже с закладками и стикерами – он всегда готовился так, словно завтра мир потребует от него идеального ответа.

Амелия подошла и сразу почувствовала знакомое: его тихую надежду.

– Роб… – начала она и, к собственному раздражению, услышала в голосе несвойственное ей смягчение. – Я пришла сказать, что сегодня меня не жди. Планы изменились.

Роберт медленно поднял глаза. Он не сделал драматической паузы – он вообще был плох в драме. Но то, как он замер, увидев её в шелке вечернего платья вместо привычных джинсов, сказало больше любых слов. Он словно впервые увидел в своей коллеге женщину, а не только блестящий юридический ум.

– Решила наконец-то отдохнуть? – уточнил он. В его голосе не было злости, только сухая, колючая обида, которую он тщетно пытался скрыть за бесстрастным тоном.

– Решила, что мир не рухнет, если я один вечер проведу не над архивами, – Амелия выдержала его взгляд, не позволяя себе чувствовать вину. – Ты же знаешь Софию. Для неё пропущенная вечеринка – это как проигранная апелляция.

Роберт переставил тяжелую книгу из руки в руку, словно проверяя её на вес.

– Конечно, понимаю, – сказал он. И добавил, почти шёпотом: – Просто… будь осторожна, ладно? Этот Майкл Леннокс … я слышал о нём. Что он не проигрывает. И в его мире это не комплимент.

Амелия устало выдохнула. Она на секунду захотела остаться здесь – в этом безопасном мире, где максимум опасности заключается в неправильной ссылке на судебную практику.

– Я вернусь завтра. —сказала она.

– Не надо обещаний, – мягко, но отстраненно ответил Роберт. – Дай мне лучше… гарантию. Маленькую. Что напишешь, когда доберёшься домой.

Амелия замерла. Она не сделала шага навстречу, не коснулась его, сохраняя ту самую дистанцию, которую выстраивала годами. Она просто кивнула.

– Это считается обязательством? – спросила она тихо.

Роберт горько улыбнулся, так и не сократив расстояние между ними.

– Нет. Это просто доказательство того, что ты всё ещё помнишь дорогу сюда.

Амелия отстранилась первой, поправляя тонкий ремешок сумочки.

– Тогда я пойду, пока доказательства не стали уликой. До завтра, Роберт.

Она развернулась и пошла к выходу. Шлейф её дорогих духов еще долго спорил с запахом старой бумаги в пустом пролете библиотеки.

Лофт в Челси – Игра в чужие краски 20:30.

Лофт встречал звуком – басы хауса били в грудь, как второе сердцебиение. Воздух был густой от дорогих духов, сигарного дыма и уверенности людей, которые никогда не жили «в минус».

Амелия стояла рядом с Софией и чувствовала, как её чёрное платье – аккуратное, простое – становится слишком честным на фоне блеска и вещей, чья цена не обсуждалась даже шёпотом.

София сияла – рубиновое платье, идеальная укладка, голос, который умел звучать так, будто мир обязан ей внимание.

– Амелия, держись рядом, – шепнула София, и это было не просьбой, а командой, обёрнутой в дружбу. – Здесь люди едят слабость на закуску.

– Я не слабость, – ответила Амелия ровно.

– Ты – искренность, – София взяла её под локоть. – А это ещё опаснее.

Она провела Амелию через группу молодых людей с фамилиями, звучащими как названия компаний, и остановилась у массивной бетонной колонны.

Там стоял Майкл Леннокс.

Вокруг него смеялись, но смеялись так, как смеются при человеке, которого не хотят потерять. Он говорил мало – и это почему-то делало каждое слово тяжелее. Его взгляд нашёл Амелию мгновенно, будто он искал не лицо, а уязвимое место.

София улыбнулась:

– Майкл, это Амелия. Я тебе о ней говорила.

Майкл ловко подцепил с подноса два бокала шампанского и протянул один Амелии. Его пальцы мазнули по её ладони – на секунду, будто случайно, но слишком точно, чтобы это было ошибкой.

– Амелия, – он пропел её имя, словно пробуя на вкус дорогой коктейль. – София говорила, ты у нас «мозг». Но она забыла упомянуть, что ты выглядишь как ходячее искушение нарушить пару правил.

– Молчание – вот что обычно помогает не нарушать правила, – сухо ответила Амелия.

– Ой, брось, молчание – это скучно, – Майкл весело прищурился, покачивая бокалом. – Это для тех, кому нечего предъявить миру. А ты явно не из таких. Чем ты обычно берешь парней? Взглядом «я знаю, где ты спрятал труп»?

Амелия не отвела взгляд, сохраняя дистанцию.

– Сном. И иногда – железным терпением.

– Звучит как пытка, – Майкл хохотнул. – Но честно.

Он сделал глоток, разглядывая её через край бокала, и будто невзначай добавил:

– Слышал, ты зарываешься в эти скучные кодексы?

– Уголовное право, – уточнила она.

– О-о, это по моей части, – Майкл придвинулся чуть ближе, игнорируя грохот музыки вокруг. – Тогда объясни мне, почему девчонки вроде тебя вечно тусуются с такими плохими парнями, как я?

Амелия чуть приподняла бровь.

– Это вопрос с подвохом или попытка самолюбования?

– Это проверка связи, – он беззаботно подмигнул ей. – Люблю послушать, что выдаст человек, пока не успел придумать «правильный» ответ.

– Тогда вот тебе первая реакция: хорошие люди не ищут плохих компаний. Они ищут драйв, – парировала Амелия. – А потом уже смотрят на ценник в чеке.

Майкл улыбнулся – впервые по-настоящему. В этой улыбке не было тепла, только азарт игрока, который нашел достойную ставку. – Ты говоришь как та, кто уже обжигалась на таких счетах.

– А вы спрашиваете, как человек, который привык, что за него всегда платит кто-то другой, – отрезала она.

Майкл тихо рассмеялся, явно довольный ответом.

– Раунд за тобой! Ладно, давай сделку: один танец – и я отвечу на любой твой вопрос. Вообще любой, даже самый грязный. Откажешь – и я исчезну, обещаю не мучить твою серьезную голову.

– В таких сделках всегда есть мелкий шрифт, – заметила Амелия.

– Естественно, – легко согласился он, даже не пытаясь выглядеть порядочным. – Но мой мелкий шрифт очень простой: тебе должно понравиться.

София, наблюдавшая за ними, выглядела довольной – как человек, который свёл нужные фигуры на доске.

– Майкл, прости, мне нужно выйти, – произнесла Амелия.

Майкл внимательно посмотрел на неё, в его глазах промелькнуло беспокойство.

– Хорошо. Ты ведь еще вернешься?

– Да, – коротко кивнула она, уже направляясь к дверям на террасу. – Мне просто нужно подышать воздухом.

Тень сомнения – Несовместимость юрисдикций 22:10.

Амелия вышла на террасу, чтобы вдохнуть воздух без чужих духов и чужих ожиданий. Ночной город гудел внизу, а здесь наверху было прохладно и почти тихо – до тех пор, пока она не заметила фигуру у бархатной портьеры.

Дориан Полистор. Он стоял вполоборота, беседуя с пожилым мужчиной в дорогом пальто. Дориан выглядел собранным – не как преподаватель на кафедре, а как человек из другого слоя, где «университет» был лишь одним из инструментов.

Его взгляд поймал Амелию мгновенно. На долю секунды в лице мелькнуло удивление – и тут же исчезло под профессиональной вежливостью. Он едва заметно кивнул: не приветствие, не укор. Скорее отметка факта. Я видел. Я запомнил.

Амелия почувствовала, как по спине проходит холодок: её миры – смены в кафе, библиотека, лекции и эта вечеринка – столкнулись слишком близко.

Сзади раздался голос Майкла, спокойный, лениво-насмешливый:

– Ты чего, сбегаешь? Так не пойдет.

Амелия не обернулась сразу.

– Я просто вышла подышать, – сказала она наконец. – Там слишком громко.

– Зря. Самый сок только начинается, – Майкл остановился рядом, не вторгаясь в личное пространство, но всем видом показывая, что уходить он не собирается. – Внутри одни позеры, строят из себя непонятно кого. Скукотища.

Амелия посмотрела на него:

– А ты, значит, не из таких?

Майкл улыбнулся своей фирменной, самоуверенной улыбкой:

– Я? Нет. Я просто люблю жить в кайф. И обычно получаю то, что хочу. Без всяких драм.

Амелия сжала бокал чуть крепче, чувствуя, как его простая, "тусовочная" уверенность накатывает волной.

– Иногда драмы находят нас сами, хотим мы этого или нет.

– Ой, да брось, не грузись, – он чуть наклонился к ней, понизив голос. – Расслабься. Я же вижу, тебе просто нужна нормальная компания.

Амелия выдохнула. Его напор был простым и понятным, но сейчас совершенно неуместным. Она мягко покачала головой:

– Не обижайся, Майкл. «Но мне правда пора домой», —мягко сказала Амелия.

Майкл вскинул брови, картинно прижав руку к груди, будто его только что смертельно ранили в самое сердце.

– Домой? Серьёзно? Амелия, детка, на часах даже не полночь. Золушка, ты туфлю забыла потерять.

– Туфли на месте, а вот силы закончились, – она слабо улыбнулась. – Вечеринка классная, правда. Просто… не мой ритм сегодня.

Майкл сделал шаг ближе, перехватывая её взгляд. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то цитрусовым.

– Слушай, если тебе кто-то испортил вечер – просто скажи. Я мигом всё улажу, и продолжим. Тут сейчас такой диджей встанет, ты себе не простишь, если пропустишь начало сета.

– Никто не портил, честно, – Амелия чуть отступила, сохраняя дистанцию. – Просто хочу тишины.

Майкл пару секунд внимательно вглядывался в её лицо, пытаясь понять, это часть игры или она говорит серьезно. Убедившись, что второе, он разочарованно выдохнул, но тут же снова принял свой беззаботный вид.

– Ладно, сдаюсь. Ты – неприступная крепость. Тебя подбросить? У меня машина за углом, доедем с комфортом, обещаю никакой громкой музыки.

– Спасибо, не нужно, – она качнула головой, уже направляясь к выходу. – Я вызвала такси. Оно будет через две минуты.

– Ну, как знаешь, – бросил он ей вслед, уже доставая телефон, чтобы переключиться на кого-то более общительного. – Но учти: я этот вечер запомнил. С тебя танец на следующей неделе!

Где-то в глубине зала музыка продолжала биться, как пульс чужой жизни, в которую Амелия уже вошла – и теперь должна была решить, что именно она здесь ищет: свободу, шанс или собственную уязвимость.

Вечерний город за окном такси превратился в размытые полосы неоновых огней. Амелия откинулась на сиденье, чувствуя, как гул музыки в ушах сменяется монотонным шуршанием шин по асфальту. Наконец-то тишина.

Она прикрыла глаза, но перед мысленным взором всё ещё мелькали лица. Майкл с его настойчивым «всё в кайф», за которым явно скрывалось нечто большее, чем просто любовь к тусовкам. И, конечно, ощущение чьего-то холодного, изучающего взгляда, который не отпускал её весь вечер.

Такси свернуло в её район – здесь фонари горели через один, а воздух казался тяжелее и честнее, чем в центре.

Когда машина остановилась у старого дома, Амелия расплатилась и вышла в прохладу ночи.

Возвращение. 23:50.

Амелия закрыла за собой дверь, повернув замок на два оборота. Щелчок эхом раздался в пустой квартире. После оглушительного гула вечеринки и басов, которые, казалось, всё еще вибрировали где-то в грудной клетке, тишина квартиры ощущалась почти физически – как плотный, тяжелый слой ваты.

Она сбросила туфли. Ноги ныли. Та самая эйфория, которая подгоняла её на танцполе рядом с Майклом, теплая волна от его полунамеков и обжигающих взглядов – всё это стремительно испарялось. В холодном свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи, Майкл казался персонажем из яркого, но короткого сна. Красивый, опасный, но… слишком летучий.

Амелия прошла в ванную, плеснула в лицо холодной водой и посмотрела на свое отражение. Тушь чуть размазалась, взгляд был затуманен усталостью.

«Две жизни столкнулись слишком близко», – подумала она.

Она не стала включать свет во всей квартире. Сил хватило только на то, чтобы переодеться в огромную домашнюю футболку и рухнуть на кровать. Тяжелая, давящая усталость прижала её к матрасу.

В голове, как на заезженной пленке, крутились кадры: улыбка Майкла, холодный блеск в глазах Дориана и.… спокойная, непоколебимая уверенность Лайна Старка в кафе.

Лайон не заигрывал. Он не создавал загадок ради загадок. От него веяло защитой – той самой приземленной силой, в которой Амелия сейчас нуждалась больше всего, чтобы не захлебнуться во всех этих тайнах. Он предлагал опору, пока другие предлагали игры.

– Ладно, – прошептала она в подушку, уже проваливаясь в сон. – Ладно. Я приду.

Решение было принято. Завтра она отправится к нему в офис. Она примет его предложение, потому что больше не может позволять другим знать о её жизни больше, чем знает она сама.

Утро. 07:30.

Амелия проснулась от резкого солнечного луча, который бесцеремонно пробился сквозь щель в шторах. Голова еще немного гудела от вчерашних басов, а в горле пересохло. На прикроватной тумбочке тускло мигнул телефон – уведомление о вчерашнем такси и пропущенное сообщение от Майкла: «Золушка, ты всё-таки сбежала. Надеюсь, ты не превратилась в тыкву? ;)».

Она отбросила телефон. Эйфория вчерашнего вечера казалась теперь чем-то бесконечно далеким и почти чужим.

Амелия встала, чувствуя ступнями прохладу пола. Горячий душ помог смыть остатки ночной суеты. Она долго стояла под струями воды, закрыв глаза и представляя, как вместе с водой утекают сомнения. Сегодня ей нужна была не легкость, а концентрация.

В 08:30 она уже стояла перед зеркалом. Выбор пал на строгую белую блузку и графитовый пиджак. Никаких лишних украшений. Только часы на запястье и холодная уверенность в глазах. Она заколола волосы в тугой узел – её личный ритуал подготовки к бою.

«Сегодня – Старк», – подумала она, делая глоток крепкого черного кофе без сахара. В 10:00 её ждал мир, где не прощают ошибок.

Офис «Stark Legal» – Ледяной Храм Власти. 10:00.

Амелия вошла, и пространство оглушило её не звуком, а своей беззвучной мощью. Здесь пахло деньгами, но не теми, что кричат о себе золотом и шампанским. Это был запах старых капиталов: холодный итальянский мрамор, дорогая выделка кожи и едва уловимый аромат свежемолотого кофе. Всё вокруг – от линий потолка до расположения папок на столах – было подчинено строгой, почти сакральной геометрии.

Секретарша с безупречной улыбкой проводила её к дверям из темного дуба.

Кабинет Лайона казался вершиной этого храма. Он стоял спиной к ней у панорамного окна. За стеклом просыпающийся город выглядел как подчиненная ему шахматная доска. Когда Лайон повернулся, Амелия невольно задержала дыхание. На нем был идеально сидящий костюм цвета антрацита. Его взгляд – светло-голубой, ледяной – просканировал её с ног до головы за долю секунды.

– Мисс Ван Хорн. Вовремя. Я ценю это качество, – его голос был низким, бархатным, но без тепла.

Он жестом пригласил её сесть в массивное кожаное кресло.

– Ваше резюме впечатляет. Упорство, амбиции, острый ум. Но здесь этого недостаточно. Здесь нужна… сталь.

Он протянул ей тонкую папку.

– Простой случай мошенничества. Ваша версия правды. У вас есть час.

Амелия погрузилась в документы, чувствуя его взгляд на себе. Он не давил, он изучал. Она работала, отсекая все эмоции, оставляя только факты и логику. Через час она изложила ему свой анализ – четко, структурно, без лишних слов.

Уголок его рта чуть подрагивал. Это не было улыбкой. Это был знак одобрения.

– Не идеально. Но потенциал есть. С завтрашнего дня вы в штате, – он закрыл папку, и этот звук прозвучал как окончательный приговор. – Посмотрим, как вы справитесь с реальным давлением.

Тень сомнения. 11:15.

Выходя из офиса, Амелия столкнулась у лифта с Евой. Они вместе учились, и Амелия знала, что та стажируется здесь, но увидеть её сейчас было совсем другим делом.

– Амелия! – Ева искренне улыбнулась, её ясные, серо-зеленые глаза светились узнаванием. – Не ожидала, что ты решишься прийти именно к Старку.

– Решила проверить, чего я стою на самом деле, – ответила Амелия, чувствуя, как дружеский тон Евы немного разбавляет офисный холод.

Ева зашла с ней в лифт. Её взгляд стал серьезным. Она знала это место изнутри.

– Лайон Старк… – тихо произнесла она. – Поздравляю, Амелия. Это лучший старт. Но будь осторожна. Здесь учат выигрывать любой ценой. А Лайон… он не просто босс. Он забирает всё твое время и все твои мысли. Постарайся не потерять себя в этой «стали», ладно?

Лифт плавно остановился. Ева подмигнула ей, но её слова остались в воздухе невидимым предупреждением.

Выйдя из здания «Stark Legal», Амелия почувствовала, как ледяной воздух офиса сменяется живым теплом улицы. Слова Евы еще эхом отдавались в голове, но в пальцах зудело странное желание – немедленно уравновесить эту холодную «сталь» чем-то хаотичным и настоящим.

Она достала телефон и открыла чат с Майклом. Его утреннее сообщение про Золушку всё еще висело на экране, дразня своей легкостью.

«Тыква отменяется», – быстро напечатала она. – «Но мне срочно нужен кофе, чтобы прийти в себя после "Ледяного храма". Ты как?»

Ответ прилетел почти мгновенно, будто Майкл только и ждал, когда она выйдет на связь: «Уже прогреваю мотор. Буду через десять минут. Знаю одно место, где кофе крепче, чем нервы твоего нового босса».

Ровно через десять минут к подножию стеклянной башни «Stark Legal» с ревом подкатил его автомобиль. Майкл эффектно затормозил у самого входа. Когда Амелия села в салон, её окутал запах дороги и свободы – резкий контраст со стерильным ароматом «старых денег» в кабинете Лайона.

Кафе «Urban Pulse». 12:30.

Это место было полной противоположностью офису Старка. Вместо мрамора – грубый кирпич и паллеты, вместо давящей тишины – бодрое шипение кофемашины и негромкий инди-рок.

Они вошли вместе. Майкл, в своей простой черной худи и кожаной куртке, уверенно провел её к угловому столику. Он сам отодвинул для неё стул, и эта его открытость в сочетании с привычным шумом кофейни заставила плечи Амелии наконец-то расслабиться.

О пододвинул к ней огромный стакан с двойным эспрессо, который успел заказать, пока они шли от стойки. – Судя по твоему виду, Старк пытался заморозить тебя взглядом?

Амелия сделала первый глоток, чувствуя, как приятная горечь кофе окончательно возвращает её в реальность.

– Почти. Он сказал, что мне нужна «сталь». И нанял меня.

Майкл присвистнул, откидываясь на спинку стула и рассматривая её с нескрываемым интересом.

– В штате у Лайона Старка? Ого. Значит, теперь ты официально на стороне «плохих парней» в дорогих костюмах?

– Я на стороне своего будущего, Майкл, – парировала она, но в её голосе уже не было недавней офисной сухости. – А ты? Всё так же на стороне вечного праздника?

– Кто-то же должен напоминать тебе, что жизнь – это не только кодексы и суды, – он подался вперед, и в его глазах снова заплясали те самые искорки, что Амелия видела вчера на танцполе. – Давай договоримся: в этом кафе мы не произносим фамилию «Старк». Только ты, я и самый невкусный в мире черничный пирог, который я заказал на двоих.

Амелия рассмеялась. Рядом с Майклом всё действительно казалось проще. Здесь не нужно было держать спину идеально ровной и взвешивать каждое слово, как на судебном процессе.

– Идет. Никакой работы, – согласилась она.

Где-то на периферии сознания всё еще мелькало предостережение Евы и ледяной взгляд Лайона, но сейчас, под прицелом обаятельной улыбки Майкла, Амелия решила позволить себе просто быть. Хотя бы на один час.

Время в «Urban Pulse» потекло иначе. Здесь не было настенных часов, отсчитывающих секунды «версии правды», как в офисе Старка. Были только пустые стаканы из-под кофе, крошки того самого сомнительного черничного пирога и смех.

Майкл оказался мастером рассказывать истории, в которых не было ни капли пользы, но было море жизни. Он говорил о неудачном прыжке с парашютом, о том, как однажды пытался пробраться на закрытый показ мод, и о своих друзьях, которые, кажется, меняли увлечения чаще, чем пароли на телефонах.

Амелия поймала себя на том, что впервые за долгое время не контролирует каждое свое слово.

– Знаешь, – Майкл лениво помешивал остатки пенки в чашке, – глядя на тебя сейчас, в этом пиджаке… Ты похожа на агента под прикрытием. Будто ты здесь только для того, чтобы изучить нас, простых смертных, а потом улететь на свою планету Юристов.

– Моя планета гораздо скучнее, чем ты думаешь, – улыбнулась Амелия, подпирая щеку рукой. – Там много бумаги и очень мало кислорода.

– Ну, тогда считай, что я твой баллон с воздухом, – он подмигнул ей, вставая и подхватывая куртку. – Пойдем, агент Ван Хорн. Доставлю тебя на базу, пока ты окончательно не превратилась в документ.

Поездка. 15:40.

У Майкла была приземистая спортивная машина —рычащая так, что вибрация мотора чувствовалась прямо в позвоночнике.

Он вел машину так же, как разговаривал: уверенно, чуть рискованно, но полностью контролируя ситуацию. Амелия смотрела в окно на город, который из этого низкого кресла казался быстрее и ярче. Майкл не включал радио, он просто насвистывал какой-то мотив, изредка поглядывая на неё.

– О чем думаешь? – спросил он, притормаживая на светофоре.

– О том, что утро и вечер – это два разных мира, – честно ответила она. – И я пока не понимаю, в каком из них я настоящая.

Майкл на мгновение стал серьезным. Он перевел взгляд на дорогу и плавно выжал газ.

– А зачем выбирать? Можно быть и сталью, и.… ну, черничным пирогом. Главное – не давать этим мирам сожрать тебя целиком.

У дома. 16:15.

Машина мягко затормозила у её подъезда. В этом старом районе спорткар Майкла выглядел как инопланетный корабль. Он не спешил глушить мотор, и это рокотание создавало странную, уютную завесу между ними и внешним миром.

– Ну вот, – Майкл повернулся к ней, положив руку на спинку её сиденья. – Миссия выполнена. Объект доставлен в целости и сохранности.

– Спасибо, Майкл. За кофе. И за то, что вытащил меня из головы.

– Обращайся, – он улыбнулся, и на мгновение Амелии показалось, что он сейчас сократит расстояние между ними. В салоне стало тесно. – Но учти, за «спасение» я беру проценты. С тебя прогулка в выходные. Без пиджака и без разговоров о праве.

– Посмотрим, – уклончиво ответила она, уже открывая дверцу.

– Это «да», я знаю, – бросил он ей вслед, когда она уже стояла на тротуаре.

Амелия проводила взглядом его машину, которая с ревом скрылась за поворотом. Она постояла минуту, вдыхая прохладный воздух, и только потом вошла в подъезд.

Поднимаясь по лестнице, она чувствовала на губах привкус черники, а в мыслях – странное беспокойство

Возвращение. 16:30

Студия встретила Амелию тишиной, которая теперь казалась не просто отсутствием звука, а почти осязаемой пылью. После безупречных линий «Stark Legal», где каждый сантиметр пространства кричал о власти, её собственное жилье выглядело как старый кадр из черно-белого кино – тесно, бедно и немного безнадежно.

Она не зажигала верхний свет. В сумерках границы комнаты размылись, и Амелия почувствовала себя загнанной в угол – не обстоятельствами, а собственным выбором. В голове всё еще звучал низкий, лишенный тепла голос Лайона. Его «сталь» прошила её насквозь, оставив после себя странное послевкусие: желание доказать, что она достойна этого ледяного трона, и одновременно – страх навсегда потерять в этой мерзлоте ту девочку, которой она была.

Мысли о Лайоне переплетались с образом Майкла – его теплые руки на руле, запах черники и кофе, его неуместная, почти детская веселость. Он был как яркий блик на холодном металле.

Чтобы заглушить этот внутренний диалог, Амелия резко открыла ноутбук. Свет экрана болезненно ударил по глазам.

В папке «Входящие» горело непрочитанное сообщение. Одно-единственное, но оно будто вытеснило собой всё остальное.

Отправитель: Адвокатское бюро "Грей и Локк". Тема: КОНФИДЕНЦИАЛЬНО: Дело о наследстве.

Амелия затаила дыхание. Сердце, еще минуту назад бившееся в ритме офисного метронома, пропустило удар. Она кликнула на вложение.

С экрана на неё взглянуло прошлое. Это была старая, зернистая черно-белая фотография особняка. Мрачное здание с готическими шпилями и пустыми глазницами окон смотрело на неё так, будто узнало. Заросший сад, тяжелые кованые ворота и эта пугающая, застывшая в камне тишина.

«Наследство», – пронеслось в голове.

Сила, которую предлагал Лайон Старк, была осязаемой: это были деньги, статус, право судить и миловать. Но это письмо… оно пахло не свежемолотым кофе, а сырой землей, старой бумагой и тайнами, которые десятилетиями ждали своего часа. Это была не просто карьера. Это был вызов её крови.

Амелия выпрямила спину. В её глазах, еще недавно отражавших лед Старка, зажегся совсем другой огонь.

– Что ж, мистер Старк, вы хотели сталь? – прошептала она, и её пальцы уверенно легли на клавиатуру. – Вы её получите. Но сначала я разберусь с тем, кто я на самом деле.

Она не стала отвечать на письмо. Вместо этого она открыла новую вкладку браузера и ввела название фирмы: «Грей и Локк». Она начала копать.

Амелия использовала те самые аналитические навыки, которые так высоко оценил Лайон. Она отсекала лишнее, просеивала реестры, искала упоминания в старых судебных архивах. Она работала методично, превращая свое волнение в холодный рабочий инструмент.

Её интересовало одно имя: Агата Ван Хорн.

Кто была эта женщина? Какую тень она отбросила на жизнь Амелии? С каждой минутой, проведенной за поиском, комната вокруг неё переставала казаться тесной. Теперь это был её операционный штаб. Первое дело в её «новой карьере» началось не в офисе на 50-м этаже, а здесь, в полумраке студии. И это дело было самым опасным из всех возможных – делом о самой себе.

Глава 3: Призрак бумаг и камня

Ночные бдения.

В 02:00 квартира Амелии превратилась из жилого пространства в штаб. Окно было плотно занавешено, словно она боялась не света фонарей, а чужих глаз. На столе остыла чашка чая, рядом лежали блокнот, ручка и ноутбук – единственный источник мерцающего света. Город за окном затих: редкие шины шуршали по мокрому асфальту, вдалеке тянулся гудок такси, и снова наступила тишина. Щелчок клавиш казался в ней признанием.

Амелия открыла поисковик и цифровые архивы газет. Она не верила письму, но не могла не проверить факты. Агата Ван Хорн. Родилась 15 октября 1945 года, умерла 13 января этого года. В публичной базе была только сухая карточка, как табличка на двери морга: ни улыбки, ни биографии. Амелия вводила имя в различные архивы, и на экране появлялись обрывки информации: короткие упоминания, заметки на периферии большого мира богатых фамилий.

Вырезка 1978 года: «наследница семейного капитала». Девяностые: «известна своей закрытостью». Старые финансовые колонки: «семейные вложения в сталелитейную промышленность начала XX века». Амелия машинально записывала:

Капитал → сталь → начало XX века

Фамилия старая, не новая

Публичность минимальная, следов мало

Эти факты могли бы остаться скучной генеалогией, если бы не письмо. Особенно фраза «единственная наследница» и фотография особняка, которая не желала быть просто картинкой. Амелия сменила запрос: «Van Horn mansion, estate, New York». Интернет будто замер, прежде чем показать результат: старые фотографии, карты, обсуждения на блогах и форумах. Точного адреса не было, только направление и район с названием «Хребет Скорби». Такое имя не придумывают для буклета.

Амелия перешла по ссылке на форум под темой «Заброшенные места штата Нью-Йорк», подтемой «Van Horn – не ходите туда», датированной десятью годами назад. Одна запись заставила ее замереть:

«Местные шепчутся о “Проклятии Ван Хорн”. Говорят, все женщины в роду, начиная с прабабки Агаты, Элоизы, были обречены на одиночество. Их мужья бросали их, сходили с ума или умирали при загадочных обстоятельствах. Сам особняк будто высасывает из них радость, оставляя лишь тень. Агата стала отшельницей. Говорят, в доме кто-то есть… кто-то, кто шепчет по ночам…»

Амелия перечитала это медленнее, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Тело среагировало мгновенно. Она тихо произнесла:

– Мистика. Чепуха.

Но пальцы уже не отпускали мышку. Ниже люди спорили. Кто-то смеялся, кто-то выкладывал фото: темный силуэт дома, туман, провалы окон. Затем появился комментарий без эмоций:

«Ван Хорн не совсем заброшен. Туда иногда приезжают машины. Не местные. Всегда ночью».

Амелия замерла. Дата – полгода назад. Она открыла карту. Лес, лес, редкие линии дорог. Снова взглянула на письмо: официальный тон, юридическая корректность. Тревожным было не проклятие, а узор: дом, женщина, наследство.

Она допила холодный чай и почувствовала металлический привкус. Сердце застучало быстрее. Амелия пыталась найти рациональное объяснение, но тревога не уходила. Она больше не просто читала, она была внутри истории. Дом на фотографии казался ближе с каждой новой вкладкой. Она закрыла форум и ввела новый запрос: про Элоизу, смерти, пропажи. И впервые подумала: если в доме кто-то шепчет, то это не стены. Это люди.

Граница между экраном и реальностью растворилась. Амелия заметила, что ночь закончилась, только когда свет поисковика стал режет глаза. Она подняла голову и увидела, как над крышами соседних домов начинает проступать небо – серое, как застиранная джинса, холодное и безразличное к её открытиям. В студии было прохладно. Чашка с чаем, которую она оставила пару часов назад, теперь казалась артефактом из прошлого. На дне остался лишь тёмный налёт.

Амелия закрыла крышку ноутбука. На мгновение в комнате стало темно. Она замерла, прислушиваясь к тишине. Казалось, очертания мебели в углах изменились, стал более острыми, напоминая силуэт особняка с фотографии.

– Хребет Скорби, – прошептала она пересохшими губами.

Собственный голос прозвучал чужим. Она взглянула на часы: 7:15. Через три с половиной часа у неё лекция по наследственному праву у профессора Полистора. Ирония судьбы была слишком явной.

Действуя на автопилоте, Амелия заставила себя встать. Колени затекли, тело было тяжёлым. Она подошла к раковине и плеснула в лицо ледяной водой. В зеркале отразилась бледная девушка с тенями под глазами. Желудок сжался в тугой узел, она не стала готовить завтрак. Вместо этого она начала собираться: учебник, блокнот с дневниковыми записями и письмо в тяжёлом конверте. Письмо жгло кожу даже через сумку.

Перед выходом она задержалась у двери, проверяя замки. Это стало привычкой, почти ритуалом. Улица встретила её резким ветром и запахом мокрого бетона. Город просыпался, равнодушный и шумный, но Амелия чувствовала себя под невидимым куполом. В ушах ещё стоял шёпот, а в памяти всплывали строки: «…не ходите туда».

Она зашла в ближайшую кофейню, взяла самый крепкий эспрессо и обжигая язык, направилась к метро. Ей нужно было выдержать лекцию. Нужно было притвориться обычной студенткой, а не «единственной наследницей» проклятого дома.

Урок, который стал вызовом

Аудитория была заполнена гулом голосов и запахом пережаренного кофе из автомата. Кто-то в первом ряду судорожно дописывал конспект, и листы, только что выплюнутые принтером, еще хранили то самое живое тепло, которое так контрастировало с ледяной сталью офиса Старка.

Амелия заняла место у самого прохода. Голова после бессонной ночи, проведенной за ноутбуком, была тяжелой, но как только Дориан Полистор вошел в зал, сонливость испарилась.

Он не просто зашел – он занял собой всё пространство. Уверенный, в безупречном, но чуть менее официальном, чем у Старка, пиджаке. Дориан подошел к доске и начал писать крупным, летящим почерком:

Capacity – дееспособность.

Undue influence – давление.

Fraud – обман.

Execution – соблюдение формы.

In terrorem – оговорка о лишении наследства.

Он развернулся к студентам, и в его глазах блеснул опасный огонек. Тема, о которой обычно говорят скучно и шепотом, в его подаче звучала как сценарий триллера.

– Представьте, – начал он, вертя в пальцах маркер. – Завещательница. Очень богатая. Очень скрытная. Внезапно умирает и оставляет всё единственному наследнику, о котором никто не слышал. И кроме счетов, есть недвижимость: старое поместье, о котором в округе стараются не вспоминать. Что сделают те, кого обделили?

– Оспорят дееспособность? – выкрикнул кто-то с задней парты.

– Именно. Еще?

– Заявят о давлении!

– Конечно, – Дориан кивнул и вдруг на мгновение задержал взгляд на Амелии. – А еще нарушение формы, липовые свидетели… Но теперь самое важное. То, что упускают даже профи.

Он сделал паузу, и в аудитории воцарилась такая тишина, что было слышно, как работает кондиционер.

– Самые страшные «мины» заложены не в тексте завещания. Они в прошлом. В долгах, о которых молчат, в тайных пактах и судах, закрытых за закрытыми дверями. Порой достаточно одной подписи в старом архиве, чтобы ваше наследство превратилось в ловушку.

Дориан прошелся вдоль первого ряда.

– Практика. У вас есть 24 часа. Составьте меморандум: как атаковать это наследство и как его защитить. Ищите то, что скрыто между строк.

Когда он начал раздавать папки, у Амелии перехватило дыхание. На корешке её экземпляра красовались буквы: А.В.Х.

Она прижала папку к груди, чувствуя, как внутри всё сжимается. Весь остаток лекции она видела перед собой только тот черно-белый особняк.

Пара закончилась. Студенты, смеясь, повалили к выходу, но голос Дориана остановил её у самой двери:

– Амелия, на минуту.

Она обернулась. Профессор стоял у стола, собирая свои записи. Его взгляд был серьезным, почти предостерегающим.

– Я видел тебя в Челси, – произнес он, когда последний студент вышел в коридор. – Не ожидал встретить там свою самую прилежную студентку.

Амелия почувствовала, как к щекам приливает жар. – Это был… особый случай.

– Дориан, пожалуйста, – мягко поправил он её. – И будь осторожна. Тот мир – как витрина дорогого бутика. Снаружи красиво, а внутри – жесткие обязательства.

– Почему вы так говорите? – вырвалось у неё.

Он сделал шаг ближе. От него пахло старыми книгами и дорогим табаком. – Потому что я видел, как на таких вечеринках люди улыбаются, а потом эти улыбки превращаются в кабальные контракты. Ты выглядишь так, будто всю ночь не спала. Изучала кейс?

Она молча кивнула, крепче сжимая сумку, где лежала папка «А.В.Х.».

– Тогда слушай меня внимательно, – его голос стал тише. – Если в твоей жизни вдруг всплывает тема наследства, запомни три правила. Первое: ничего не подписывай без свидетелей, которым доверяешь. Второе: проверь, реально ли открыто дело в суде. И третье…

Он замолчал на секунду, глядя ей прямо в глаза. – Никогда не езди одна на «осмотр имущества». Никогда.

В горле у Амелии пересохло. Это звучало не как лекция. Это звучало как предупреждение о смерти.

– Если понадобится совет – ты знаешь, где меня найти, – он протянул ей визитку.

Амелия взяла её дрожащими пальцами, уже собираясь уйти, но его следующая фраза буквально пригвоздила её к месту:

– И, если в твоем «особом случае» фигурирует фамилия Ван Хорн… не тяни. Приходи сегодня.

Она резко обернулась, её сердце колотилось в самом горле. – Откуда вы?.. Ван Хорн?

Но Дориан уже надел маску профессионального равнодушия, проверяя время на часах. – Увидимся на следующей паре, Амелия.

Она вышла в коридор, чувствуя, как мир вокруг окончательно раскалывается. В одной руке – визитка профессора, в другой – папка с её собственными инициалами. Урок закончился. Начиналась война.

Амелия вернулась в аудиторию. Дориан стоял у кафедры, неторопливо складывая ноутбук в кожаный портфель. Услышав её шаги, он поднял голову, и в его взгляде не было удивления – только спокойное ожидание.

– Я знала, что юридический факультет полон сюрпризов, но вы… – Амелия остановилась в паре шагов. – Откуда вы знаете фамилию моей семьи? И почему вы связали её с этим кейсом?

Дориан выпрямился, и его лицо стало непривычно серьезным.

– Амелия, я преподаю наследственное право не первый год. Дело Ван Хорнов – это легенда в узких кругах. Это учебник того, как делать нельзя, и пример того, как целые состояния исчезают в тени судебных архивов. Когда я увидел твою фамилию в списках группы, я подумал, что это совпадение. Но когда я увидел тебя вчера в Челси…

Он замолчал на мгновение, подбирая слова.

– В тебе есть та же черта, что была у Агаты. Взгляд человека, который не отступит, даже если перед ним закроют все двери.

Амелия сжала лямку сумки. – Вы знали мою прабабушку?

– Лично – нет. Но я изучал её дело. Оно было закрыто слишком быстро и слишком тихо. Многие считали, что наследства не существует, что особняк – это просто старые руины. Но это не так.

Он подошел чуть ближе, и его голос стал мягче, почти доверительным:

– В папке, которую я тебе дал, нет выдуманных заданий. Там копии документов из архива, которые не найти в общем доступе. Я подготовил их для тебя, потому что знал: рано или поздно тебе придет это письмо.

Амелия почувствовала, как по спине снова прошел холодок. – Письмо от «Грей и Локк»?

Дориан кивнул. – Они как стервятники. Чувствуют, когда время пришло. Мой совет остается прежним: ничего не подписывай. Твоя семья слишком долго бежала от этого наследия не просто так.

Амелия посмотрела на визитку в своей руке, а потом на профессора. – Почему вы помогаете мне?

Дориан улыбнулся – на этот раз искренне, без тени иронии. – Потому что мне чертовски интересно посмотреть, как ты со всем этим справишься. И потому что мне не нравится, когда молодых и талантливых юристов используют втемную. Если тебе станет страшно – звони. Но пока… начни с папки. Там ответы на вопросы, которые твой отец так и не решился тебе задать.

Он кивнул ей на прощание и вышел из аудитории, оставив Амелию в звенящей тишине.

«У Анжело» – Нежданная поддержка. 16:00.

Ресторан «У Анжело» стал для Амелии вторым домом. Тёплый воздух, пропитанный ароматами чеснока и базилика, красные скатерти и тихая итальянская оперетта в углу создавали иллюзию, что всё можно пережить красиво. Она машинально улыбалась гостям, разнося заказы. Здесь всё было просто: паста, счёт, «Благодарю», чаевые.

И вдруг он вошёл. Лайон Старк всегда появлялся один, словно тень, меняющая геометрию пространства.

Он всегда приходил один, и каждый его визит превращал ресторан в его личный кабинет. Лайон не просто занимал стул – он доминировал над пространством. В свои тридцать пять он обладал той редкой, пугающей статью, которая заставляла людей вокруг невольно понижать голос. Густые угольно-черные волосы, идеально выбритые скулы и взгляд, в котором читалась абсолютная власть. Его костюм сидел на нем как влитой, подчеркивая мощный разворот плеч и атлетическую фигуру. Он был чертовски красив той зрелой, мужской красотой, от которой у женщин в зале замирало дыхание.

Он сел за свой любимый столик в углу. Его взгляд – светлый, ледяной и невероятно цепкий – мгновенно нашел Амелию.

Амелия подошла к нему с меню, стараясь унять внезапно участившийся пульс.

– Добрый вечер, Амелия. Как настроение у самого красивого юриста Нью-Йорка?

Она закатила глаза, но улыбка прорвалась сама собой.

– Борюсь с гражданским кодексом и гравитацией, господин Старк.

– Лайон, – поправил он с мягкой настойчивостью. – Гравитацию не победить. А вот с кодексом… у тебя сегодня усталый вид. Что-то случилось?

Амелия поставила перед ним бокал красного вина. Пальцы едва заметно дрожали. Она поспешила спрятать руки за поднос и ответила слишком быстро:

– Ничего.

Но это прозвучало как признание: «случилось всё». Лайон не стал подыгрывать. Его светлые глаза смотрели серьёзно, как взгляд человека, привыкшего ждать правды. Амелия выдохнула, чувствуя свинцовую усталость последних суток.

– Вы верите в проклятия, Лайон? – спросила она, не успев подумать.

Он поднял бровь, не улыбаясь:

– Я верю в последствия. В то, что поступки предков, их страхи и тайны переходят по наследству, как долги. И иногда эти долги приходится платить. Почему ты спрашиваешь?

От его тона внутри что-то щёлкнуло. В нём не было ни снисхождения, ни иронии. Это была пугающая серьёзность профессионала. Амелия наклонилась ближе:

– Мне пришло письмо от «Грей и Локк». О наследстве от человека, которого я никогда не знала. Там упомянули «Проклятие Ван Хорн».

Лайон лишь прищурился, словно перебирая в уме картотеку имен.

– «Грей и Локк»? Я сталкивался с ними. Это не юридическая фирма, это акулы, которые умеют создавать ситуации, в которых у тебя не остаётся времени на размышления. Особенно когда речь заходит о «срочных действиях».

– Они ничего не просили. Пока. «Только позвонить», —прошептала Амелия.

– «Формальности» – любимое слово тех, кто хочет, чтобы ты перестала задавать вопросы. – Лайон сделал глоток вина. – Письмо с собой?

Амелия кивнула. Скрывать что-то от Старка было всё равно что пытаться спрятать улику от рентгена. Она принесла конверт и папку из университета. Лайон не спешил брать бумаги. Сначала он внимательно посмотрел на её пальцы.

– Ты ела сегодня? Только кофе? – Он сделал знак официанту принести хлеб и воду, а затем вскрыл конверт.

В зале звенели вилки, а в голове Амелии стоял только шорох страниц под его пальцами.

– Здесь есть одно слово, которое мне не нравится, – Лайон постучал по строчке. – «Представитель». Это открытая дверь для любого, кто захочет им назваться. И если ты будешь одна и измотана, ты можешь ему поверить.

Он открыл папку Дориана, и его взгляд стал ещё холоднее. Хищник почуял след.

– Это не учебный кейс. Слишком много деталей, которые не дают студентам. И слишком аккуратно оставлены «дыры». Кто дал тебе это?

– Профессор Полистор.

Лайон заметно напрягся. Тишина между ними стала почти физически тяжелой.

– Полистор… – повторил он. – Слушай внимательно. Ты не должна звонить по номеру из письма. Я попрошу своего юриста проверить всё через официальные каналы.

– Я не хочу, чтобы вы ввязывались. Это не ваше дело, – попыталась возразить она.

Лайон чуть наклонился вперёд, и от него пахнуло уверенностью и дорогим парфюмом.

– Амелия, когда слышишь слово «наследство», ты слышишь «шанс». А я слышу «рычаг». И если кто-то уже поставил на тебя этот рычаг, это становится моей проблемой. Ты теперь в моей команде. Я не люблю, когда моих людей загоняют в угол.

Он достал телефон, на мгновение задержав взгляд на ней:

– Дай мне два часа. Я сделаю пару звонков. Осторожных. И помни: если предложат «осмотр имущества», сначала напиши мне.

Слова Дориана эхом отозвались в памяти: «Не езди одна».

– Обещаю, – прошептала она.

Лайон кивнул, принимая это как негласный контракт. Он встал, оставил визитку и ушёл так же тихо, как и появился. Амелия осталась сидеть под звуки оперетты, понимая: поддержка – это не всегда спасательный круг. Иногда это просто человек, который умеет смотреть туда, куда ты боишься смотреть.

Библиотека, пахнущая временем.

Когда письмо от «Грей и Локк» еще только жгло карман, Амелия зашла в институтскую библиотеку. Но не в ту часть, где студенты пьют латте над учебниками, а в дальнее крыло – к мисс Ринате.

Рината была тихой женщиной, которая сама напоминала старую книгу: пожелтевшая кожа, выцветшие глаза за толстыми стеклами очков и манера двигаться совершенно бесшумно. Она избегала лишних вопросов, и Амелия надеялась, что её просьба о подборке закрытых архивов о сталелитейных промышленниках начала века не вызовет подозрений.

– Мне нужны записи о частных владениях семьи Ван Хорн, – тихо сказала тогда Амелия, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому.

Рината лишь кивнула, не поднимая глаз, но её сухие пальцы на мгновение замерли над картотекой. Она ничего не спросила, но Амелия почувствовала, как между ними проскочила искра понимания. Рината знала это имя.

Ночь. 23:00. Студия Амелии.

И вот теперь, спустя некоторое время, этот визит отозвался ночным звонком. Вернувшись домой в одиннадцать вечера, Амелия заметила, что квартира погружена в вязкую тишину. Громкий звонок телефона заставил её вздрогнуть. На экране светился незнакомый номер.

– Мисс Амелия? – в голосе Ринаты звучал холод, но в нём слышался и отчетливый, липкий страх. – Это я, Рината. Из библиотеки. Вы просили архивы о промышленниках… О семье Ван Хорн.

Амелия не успела ответить, как Рината заговорила быстрее, почти срываясь на шёпот, словно боялась, что её прервут:

– Я нашла документы. Это… не те бумаги, которые выдают на руки. Такое лучше увидеть лично. Завтра, в перерыве. И, мисс… – она сделала паузу, и в трубке раздался отчетливый скрип половицы. – Будьте осторожны. Не приходите к главному входу. Идите через архивный подвал.

Связь оборвалась. Амелия застыла с телефоном в руке. Воздух в комнате стал плотнее, будто в углах сгустился туман. Почему Рината так боялась? Она говорила так, будто за её спиной стоял кто-то, считающий каждое слово.

Вторжение повседневности.

Амелия сидела на краю кровати, глядя на мигающий курсор на экране ноутбука. Сообщение от Софии всё ещё висело в уведомлениях, и игнорировать его дальше было нельзя – подруга слишком хорошо её знала и не отстала бы просто так.

Она сделала глубокий вдох и начала печатать, стараясь быть максимально краткой, чтобы не напугать Софию (и саму себя) ещё сильнее:

«Соф, дело не в скучных бумажках. Мне пришло официальное письмо о наследстве Ван Хорнов. И это не просто деньги – там какое-то старое поместье и куча странных условий. Сегодня я наткнулась на информацию, от которой мороз по коже: в моем роду мужчины умирали при очень странных обстоятельствах. Кажется, это наследство – не подарок, а какой-то ящик Пандоры. Поэтому я и не своя. Мне нужно во всем разобраться, прежде чем я сделаю хоть шаг».

Ответ от Софии пришел мгновенно: «О боже, Амелия… Это звучит как завязка чертового хоррора! Пожалуйста, будь осторожна. Если почувствуешь, что пахнет жареным – звони мне, приеду с битой и успокоительным. Люблю тебя».

Амелия слабо улыбнулась. Поддержка Софии была той самой ниточкой, которая связывала её с нормальным миром, где люди просто ходят на вечеринки и пьют коктейли.

В этот момент телефон снова коротко завибрировал. Сообщение от Лайона. Оно было лаконичным, в его типичном стиле «человека действия»:

«Проверил «Грей и Локк». Официально – наследственное дело открыто вчера вечером. Но есть нюанс: куратором числится человек, который официально не состоит в штате фирмы. Я всё еще копаю. Как только выясню детали и пойму, с кем мы имеем дело, я сразу свяжусь с тобой. До этого момента – никакой самодеятельности. Понимаю твое нетерпение, но сейчас информация – наше главное оружие. Ждите новостей. Л.С.»

Амелия перечитала сообщение дважды. Лайон не звал её в офис, он давал ей пространство, но при этом четко обозначил границы: он на страже, он прикрывает её спину. Его «наше» в тексте сообщения грело сильнее, чем горячий кофе.

Однако завтрашний перерыв в библиотеке с Ринатой не входил в планы Лайона.

Амелия открыла ноутбук. Сон не шёл. Перед глазами стояла задача: выстроить хронологию смертей. Чем глубже она искала, тем чётче проступал узор: мужья женщин рода Ван Хорн не просто умирали. Они исчезали в «белых пятнах» истории: несчастные случаи, запертые комнаты, внезапные безумия.

В памяти всплыла та самая фраза с полей одного из оцифрованных дневников: «Твой следующий шаг приблизит тебя к разгадке, но будь готова – некоторые двери, будучи открытыми, уже никогда не закрываются».

Она посмотрела на входную дверь своей маленькой квартиры. Замок закрыт, но ощущение, что «запертая комната» уже вокруг неё, не покидало. Завтра ей предстояло сделать шаг в архивный подвал, куда не заглядывал даже ледяной взор Лайона Старка.

Провал в темноту. 00:30.

В полумраке своей квартиры Амелия рухнула на кровать, не раздеваясь. Сил не хватало даже на то, чтобы расшнуровать ботинки. Папка с инициалами «А.В.Х.» лежала на полу у самой кровати, едва белея в густой темноте, как забытая надгробная плита. Она притягивала взгляд, пугала своей неподвижностью, будто само её присутствие в комнате меняло законы физики.

Амелия боялась, что не уснет. Ей казалось, что дата «12 января» и фамилия «Ван Хорн» выжжены на внутренней стороне её век, и стоит закрыть глаза, как они вспыхнут неоновым пламенем. Но изматывающее напряжение последних суток, шёпот Ринаты выпили её досуха. Усталость победила страх.

Это было не просто засыпание. Это было тяжёлое, болезненное забытье, в которое она погрузилась резко, как в глубокий колодец с ледяной водой.

Перед тем как сознание окончательно отключилось, реальность начала искажаться. Ей показалось, что воздух в квартире изменился. Он больше не пах её привычным парфюмом, не пах дождём за окном или остывшим кофе. Сквозь подступающий сон она уловила едкий, почти физический запах старой окалины, мокрого камня и чего-то странно сладковатого – так пахнет дом, который не открывали десятилетиями, где пыль смешалась с ароматом увядших цветов.

Снов не было. Только бесконечное, тягучее падение в пустоту и навязчивый, сухой шелест переворачиваемых страниц, который преследовал её в этом беззвучном пространстве.

Где-то далеко на тумбочке пискнул телефон – пришло очередное уведомление, слабо осветив потолок на пару секунд. Но Амелия его не услышала. Её рука безвольно свисала с края кровати, и кончики пальцев почти касались холодного картона папки, будто даже во сне она пыталась удержать связь с этой пугающей правдой.

Она спала, свернувшись калачиком, и сейчас была просто испуганной девушкой, прячущейся от реальности в глубокой темноте сна. За окном Нью-Йорк продолжал жить своим безумным ритмом: выли сирены, гудели моторы, мигали рекламные щиты. Город не подозревал, что одна из его жительниц уже не принадлежит его суете. Она уже перешла невидимую черту, за которой время течет иначе – по законам старых поместий и забытых проклятий.