Читать онлайн Нас учили молчать бесплатно

4 октября 2009 года, 23:36

– Отделение милиции города N, что у вас случилось?

– Алло! Здравствуйте! Мы только что видели… Алло, меня слышно? Да, мы видели, как девочка села в машину. Не уверены, что добровольно… На улице Октябрьской, у выезда.

– Как вас зовут?

– Наталья Иванникова, мы живем на пересечении с Прохоренко, улица Октябрьская, дом восемнадцать.

– Возможно, ее просто забрали родители?

– Нет, не похоже.

– Опишите, что Вы видели.

– Она подошла к машине, как будто собиралась сесть, но потом передумала, а водитель схватил ее за руку и втащил в салон. А потом уехал. Сможете выслать кого-нибудь?

– Поняла вас, высылаю сотрудника, ожидайте.

Глава 1

Дождь льет сплошной стеной. Пришлось снизить скорость до пятидесяти, тяжелые капли падают с неба, разлетаясь на тысячи брызг, и дворники еле успевают смывать потоки воды с лобового стекла. На пассажирском сидении моя черная дорожная сумка с минимальным запасом вещей на несколько дней. Из динамиков потоком монотонных слов льется подкаст о новинках сериалов – мне нужно отвлечься.

Останавливаюсь на заправочной станции на полпути. Пока оператор возится с лючком, бегу купить в дорогу немного еды, ведь я не завтракала – после услышанного утром по телефону мой организм не был в состоянии принимать пищу. Когда мне позвонили из следственного комитета и бездушным казенным голосом сообщили, что останки, найденные в пересохшем за жаркое лето пруду, принадлежат моей сестре, я взяла на работе недельный отпуск без содержания, собрала вещи и в тот же день выехала в родной город.

Моя сестра по матери, Оля, исчезла двадцать лет назад, сбежала из дома, оставив записку, и с тех пор до сегодняшнего утра я ничего о ней не слышала. Мне тогда было всего двенадцать, а ей семнадцать.

Я закрываюсь в туалете, включаю воду и смотрю на себя в зеркало. Русые волосы, зеленые глаза, губы не слишком полные, но и не тонкие, аккуратный нос. Мне часто делают комплименты о внешности, но заложенные в детстве комплексы не дают мне увидеть, привлекательна ли я. Чаще всего то, что я вижу в зеркале, не нравится мне, я ощущаю себя неловкой, все время не знаю, куда смотреть и куда деть руки при разговоре. Фигура у меня довольно спортивная, сказывается привычка к физическим нагрузкам, в детстве я занималась легкой атлетикой и продолжаю бегать сейчас, но все равно в своем теле почти всегда я ощущаю себя неуютно.

Иду к кассе. Уставшая женщина средних лет за прилавком в форменной бейсболке оглядывает меня недобрым взглядом и сквозь зубы цедит – «Третья колонка заправилась, приложение есть? Оплата наличными или картой?».

Оплачиваю топливо, покупаю кофе и заветренную слойку, усаживаюсь обратно в свой черный Ниссан жук и после того, как три раза щелкну центральным замком, трогаюсь – обсессивно-компульсивное расстройство заставляет меня совершать большинство обычных действий нечетное количество раз. Если я сделаю это дважды или, например, четырежды, меня до конца дня будет преследовать беспричинное беспокойство. Один тоже не подходит. Почему? Я не знаю, просто так решил мой мозг – чтобы все мои близкие не умерли, я должна щелкнуть замком именно три раза, в крайнем случае пять.

Мой объемный свитер с высоким горлом и свободные джинсы промокли насквозь, пока я бежала назад к машине, и вся надежда согреться теперь возложена на кофе.

Путь до моего родного города занимает два часа. Дорога серая и зловеще однообразная, я помню здесь каждый километр, потому что во время учебы в университете в ближайшем миллионнике ездила к отцу каждые выходные. По обеим сторонам узкой двухполосной трассы высокие деревья, даже слишком высокие для нашей средней полосы, а за ними бесконечные поля – подсолнечник, зерновые, кормовая кукуруза. Единственное, что отличается от километра к километру – это синие значки с обозначением расстояния до ближайшего крупного города, откуда я приехала – семьдесят восемь, семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один и так до самого горизонта.

Вот и знакомая мне придорожная конструкция в виде крепости – добро пожаловать в N район. Остановлюсь у отца, он все еще живет в N. Здесь жили его родители, родители моей матери и все наши предки, начиная примерно с восемнадцатого века, насколько можно проследить.

Когда на горизонте показывается N, а точнее, зловещий красный глаз вышки сотовой связи – это самое высокое сооружение города – мне невыносимо хочется повернуть назад, и я еле справляюсь с желанием остановиться и развернуть машину, вцепляясь в руль до боли в суставах пальцев.

Кроме вышки с антеннами над городом возвышаются старая водонапорная башня и несколько девятиэтажек, а еще, как я слышала от отца, на окраине строят новый жилой квартал, на который возложена надежда оживить вид этой умирающей провинции.

На въезде меня встречает пост ГАИ, а сразу после него заправка и автовокзал, с которого я уезжала в старом пропахшем немытыми телами и дешевым табаком автобусе, наверное, сотни раз.

Отец живет на другом конце города, поэтому придется проехать все памятные места. Справа спортивная школа и стадион, где проходили мои тренировки по легкой атлетике. Замечаю, что трибуны обновили, ряды сидений яркими пятнами выделяются на фоне серого пейзажа и выцветших вывесок магазинов. Дальше по улице слева городской парк – там я впервые поцеловалась с парнем и попробовала курить.

Сразу за поворотом площадь с засиженным голубями неизменным Лениным – наверное, он есть в каждом городе этой страны. На главной улице хозяйственный «Все для дома», магазины одежды «Люкс» и «Твой стиль», администрация города и районная библиотека.

Чуть дальше от центра за двухэтажными домами сверкают золоченые кресты той самой церкви, где крестили меня и отпевали семь поколений моих предков, даже в советские времена, когда это приходилось делать тайно.

Городок маленький, всего тридцать тысяч жителей, два парка, набережная реки, пара школ, закрывшаяся несколько лет назад мебельная фабрика, семейное кафе «Андерсон» в центре и бар с зазывным названием «Лагуна» чуть поодаль, чтобы не смущать добропорядочных замужних жительниц. Я выросла в N, но не была там больше трех лет, все мои немногочисленные друзья разъехались по крупным городам, а с отцом мы теперь видимся, когда он приезжает ко мне. Мать умерла, когда я только-только достигла совершеннолетия, и надо сказать, я по ней совсем не скучаю. Она подарила мне социальную тревожность, очень тихий голос и обсессивно-компульсивное расстройство.

Мой отец живет на окраине, когда-то активно застраиваемой, живой, как новый побег на молодом деревце, а сейчас полузаброшенной и унылой. Теперь все по-другому. Каждый раз, когда я въезжаю в этот умирающий район слишком старого, чтобы быть живым, города, мне не по себе. Так и сейчас, меня охватывает чувство, что эти дома, в которых уже в два раза меньше жителей, чем было четверть века назад, пялятся на меня пустыми глазницами окон.

Паркуюсь под яблонями у старой советской двухэтажки послевоенной постройки. Тишина, которая здесь кажется просто оглушительной после шумного и суетливого большого города, откуда я приехала, почему-то не успокаивает меня. Здесь она звучит зловеще.

В моей памяти дом выглядел свежее, и сейчас, кинув на него свежий взгляд, я замечаю, что по фасаду расходятся трещины, желтая штукатурка осыпалась, а под козырьком просто опасно стоять. На дверь приклеена листовка в поддержку переизбрания главы администрации, знакомое лицо и размашистая подпись внизу, а еще установлен кодовый замок – наверное, единственное нововведение с тех самых пятидесятых, когда дом был построен. Из грязного окна на втором этаже на меня смотрит хорошо знакомая мне, но заметно сдавшая пожилая соседка, которая все мое детство, в любую погоду, и в дождь, и в снег, сидела на своем наблюдательном посту на скамейке у подъезда. Набираю номер отца.

Он выходит, чтобы встретить меня и, странное дело, здесь, среди старых знакомых с детства стен, выглядит моложе, чем во время его визитов в мой город. Тем не менее, видеть его в этой обстановке запустения и одиночества мне больно.

В подъезде все такие же крашенные зеленой краской стены и два ряда покосившихся металлических почтовых ящиков, видевших лучшие времена. Под лестницей низенькая дверь в подвал, ужасно пугавшая меня в детстве, особенно после случая, когда там умер бездомный мужчина, забравшийся в подвал погреться. Тело обнаружили спустя неделю по чудовищному запаху, который разнесся по всему дому.

Но сразу после того, как мы переступаем порог квартиры номер четыре, такой знакомой и родной, тревога отпускает, и от вида родных давно не виденных мною стен меня накрывает чувство приятной грусти. Это, конечно, невозможно, но мне кажется, что коридор этой крошечной трешки послевоенной постройки стал еще теснее, как будто сжался. В зале все тот же стоявший тут со времен моего детства гарнитур из дивана и двух кресел, а на стенах бабушкины вышитые крестиком натюрморты с букетами сирени и роз. Между вышивками в рамках по центру портрет бабушки все в той же сирени – ее любимые цветы.

– Как доехала? Будешь чай? Я купил твой любимый, зеленый, – суетится папа, пропуская меня через полутемный тесный коридор в кухню.

– Спасибо, пап. Прости, что так давно не приезжала.

Чтобы сгладить неловкость встречи после долгой разлуки, папа пускается в воспоминания о том, как он отвозил меня на автовокзал, когда я училась в университете. Он всегда собирал мне целую сумку еды, как будто в большом городе нет продуктовых, и без стратегического запаса я, конечно, буду голодать до следующего приезда.

Моя тесная комнатка выглядит так, будто я шестнадцатилетняя все еще живу в ней – стеллаж с книгами, шкаф, пыльное зеркало с несколькими флакончиками Эйвон и Фаберлик перед ним, пара постеров с Бритни, (знала бы я тогда, что через пятнадцать лет ее танцы с ножами затмят почти все предыдущие заслуги) и узкая кроватка у дальней стены. Ложусь на застеленную постель с синтетическим наэлектризованным покрывалом, и мысли о прошлом семьи захватывают меня.

***

Мои родители познакомились на работе – мать тогда была в стадии расставания с отцом моей сестры, своим первым, гражданским, мужем. Мой отец был очарован молодой матерью-одиночкой с прелестной девочкой четырех лет, которая так и не стала ему дочерью, даже приемной, но между ними сложились теплые дружеские отношения. Его консервативные родители были в ужасе. Думаю, они сразу поняли, что за человек моя мать, но отец не желал замечать ничего, с ним она была тогда мягкой, женственной, уступчивой, любящей – в общем, противоположность моей бабушки по отцу, властной крупной женщины, которую боялись и на работе, и дома. Свадьбу сыграли через полгода. Мама была в длинном белом кружевном платье, сшитом на заказ – редкость для того времени и нашего маленького городка. Она была беременна мной, но на фото этого совсем не заметно, корсет затянули так, что, если кто-то из гостей и подозревал, что со свадьбой спешат не просто так, талия невесты не подтверждала эти догадки.

К сожалению, или к счастью, их брак не продлился слишком долго. Как и все нарциссы, мать не могла долго держать маску доброжелательности – с отцом она стала собой примерно через полгода после свадьбы. На людях они были отличной парой, одной из тех, кому завидовали и приводили в пример своим половинкам женатые, а одинокие надеялись когда-нибудь построить такие же отношения. Но дома… Дома был кошмар. Помню, в возрасте примерно пяти лет во время очередного их скандала в номере санатория у моря, где мы отдыхали вчетвером, я забралась на подоконник окна на четвертом этаже и сказала, что прыгну вниз, если они не прекратят. Мать стала кричать – видишь, что ты делаешь с ребенком! Но не подошла и не сняла меня, не успокоила, поэтому я вздохнула, слезла и поняла, что попытка шантажа провалилась. Тогда же я уяснила, что успокаиваться в любой тревожной ситуации мне придется самой, и положиться в жизни можно только на себя. Я не знаю, как выглядят здоровые отношения изнутри. Когда я делаю покупки в ближайшем гипермаркете по выходным, вижу пары в одинаковых помятых спортивных костюмах, заспанные и непричесанные, с тележками, полными покупок – бытовой химии, продуктов, и представляю, как они готовят из купленного ужин под уютный фильм, запивая вином, или вместе смотрят добрые фильмы по вечерам, но в воображении против воли все равно возникают не картины счастливой совместной жизни, а ощущение одиночества вдвоем, скандалов, холодного молчания и игнорирования друг друга.

Пока мой максимум – это отношения с женатым коллегой, Степаном, длящиеся около года. У нашей связи нет будущего, но видимо, даже я не могу прожить без небольшой дозы человеческого тепла и внимания.

***

Просыпаюсь довольно рано, но отец уже ушел на работу. За все тридцать пять лет, что он трудится в районной больнице терапевтом, думаю, он ни разу не опоздал. Ищу кофе, этот ежедневный ритуал просто необходим мне перед посещением отделения полиции и встречей со следователем по делу моей сестры. К своему большому разочарованию не нахожу даже растворимый, не говоря о зерновом, на кухне только травяные чаи и лекарственные сборы всех видов.

Прямо в пижаме выхожу во двор, по привычке ожидаю увидеть у подъезда соседок, но вспоминаю – почти всех давно похоронили, кроме той, со второго этажа, она и сейчас ведет наблюдение из-за грязных стекол. А немногочисленные новые жильцы больше не выходят посидеть в хорошую погоду и обменяться новостями. Только соседка из второго подъезда, тетя Лена, в цветастом халате и резиновых тапочках, поливает цветы из жестяной лейки и приветственно машет мне через палисадник. У тети Люды непростая судьба – двое детей от разных мужей, первого она родила очень рано, еще только-только закончив последний класс. Старшего, Колю, посадили по народной статье, был пойман с поличным, когда делал закладку в подъезде девятиэтажки на окраине города. Младший, Сережа, симпатичный парень двадцати шести лет, живет с ней, перебивается случайными шабашками и проигрывает те небольшие деньги, что удается раздобыть, делая ставки в букмекерской конторе онлайн. Но тетя Лена не унывает – мне удивительно, что даже сейчас в своем выцветшем халате в крупных цветах она лучится приветливой добротой и рада меня видеть, как будто я ей родная. Машу в ответ и вежливо, смущенно улыбаюсь.

– Ева! Приехала наконец! Жаль, что по такому поводу.

– Доброе утро, – отвечаю я, опуская глаза. – Как у вас дела? Как дети?

– Да потихоньку, Сережка мой вон на работу устроился, ночной сторож в школе, – с гордостью говорит тетя Лена.

– А Коле сколько еще? – чтобы поддержать разговор, интересуюсь я.

– Подали на УДО, может, следующий Новый год отметим всей семьей, – как всегда не теряя оптимизма, отвечает она.

Когда мои бабушка с дедушкой, молодые и полные надежд построить коммунизм на всей земле, заехали в только что построенный двухэтажный дом на шестнадцать квартир, одновременно с другими молодыми семьями, это был процветающий и быстро застраивающийся микрорайон. Жильцы этих улиц первыми в городе ощутили такие прелести цивилизации, как газовое отопление и теплое водоснабжение. Это были уже не бараки первых послевоенных лет, а настоящие квартиры с ванной, детской и общим залом-гостиной, в которой вечером собиралась вся семья перед черно-белым телевизором, чтобы посмотреть вечерние новости. Наверно, поэтому мой отец до сих пор не пропускает девятичасовой выпуск – он человек привычки. Сейчас окна этих домов грязные, а за пыльными занавесками на подоконниках расставлены чахлые цветы, жизнь в которых поддерживают такие же чахлые старики, доживающие здесь свою одинокую жизнь. За исключением тети Люды, жизнерадостность тут не в почете. В этом районе теперь всегда тихо, ни детских шумных игр, ни соседских посиделок у подъезда.

***

Отделение полиции там же, где и было до переименования, единственное, что изменилось – две буквы слова на табличке. Казенное учреждение с двумя елками по бокам от крыльца почти не выделяется на фоне общего пейзажа провинциального городка. Раньше я никогда не была внутри, и теперь почему-то чувствую себя преступницей, переступая порог.

Слишком сильно пахнущая духами и чересчур ярко накрашенная сотрудница в кабинке у входа больше показывает, чем объясняет мне, как найти кабинет следователя, которого направили сюда работать над делом моей сестры.

Когда я толкаю крашеную бежевой краской скрипучую деревянную дверь, мне навстречу из-за стола с доисторическим компьютером поднимается тот последний человек, кого я ожидала здесь увидеть.

– Ты? Что ты здесь делаешь? – не успев справиться с внезапным волнением, спрашиваю я.

– Хотел представиться лично, – улыбается он. – Вижу, ты удивлена. Я должен был позвонить и предупредить, прости. Меня назначили заниматься делом твоей сестры.

Артем – мой первый парень, школьная подростковая любовь. Несмотря на то, что передо мной сидит взрослый мужчина, на секунду за этими чертами мне видится мальчик шестнадцати лет, который проходил полгорода ночью пешком от своего дома в отдаленный район, чтобы оставить цветы, которые утром я находила на подоконнике. Вспоминается и крошечная уютная квартирка его родителей, его мама, которая всегда любила меня и передавала мне самое вкусное домашнее печенье каждый раз, когда мы шли на свидание в единственный в нашем городе старый советский кинотеатр со старыми неудобными креслами.

– Нет, ничего страшного. Просто не ожидала встретить тебя здесь, да еще и по такому поводу. Наверно, ты и сам понимаешь, я шокирована произошедшим. Приехала сразу, как смогла, – пытаясь скрыть смущение, я, как всегда в таких ситуациях, начинаю говорить много и быстро.

– Да, меня тоже направили сюда два дня назад, приехал вчера, вот выделили стол, – он обводит взглядом скромную обстановку кабинета. – Напарник на выезде, опять пьяная драка с поножовщиной в общаге. Не думал, что придется вернуться сюда по работе.

Он смотрит на меня, не скрывая любопытства. Наверно, я тоже сильно изменилась за те годы, что мы не виделись. Наконец, спохватившись, что не рассказал мне то, зачем я пришла сюда, он продолжает:

– Прежде, чем я расскажу то, зачем ты приехала, тебе лучше присесть, – Артем предлагает мне деревянный стул с потертой тканевой обивкой. – Как ты знаешь, в этом году очень жаркое лето, и пруд, да, тот самый, у выезда с южной стороны, ты, конечно, помнишь его… В общем, именно там мы ее и нашли. Олю. Точнее, то, что от нее осталось. Тело мы опознали по слепкам зубов, но придется сдать тест ДНК, хотя это уже формальность.

Я молчу, осознавая все жуткие подробности. Одно дело – смотреть тру крайм на видеохостинге, где мусолят самые кровавые подробности расчлененки, и совсем другое – когда все это твоя новая реальность, и речь идет о родной сестре, о которой ничего не было слышно уже пятнадцать лет. Меня мутит и сердце разгоняется все сильнее, но я пытаюсь сосредоточить внимание на чем-то реальном, чтобы не позволить себе упасть в липкий ужас панической атаки. Артем, конечно, замечает мое состояние и спрашивает:

– Ты в порядке?

– Да. Насколько это возможно в такой ситуации, – выдыхаю и невесело усмехаюсь я. – Но ты сказал, есть что-то еще.

– Дело в том, что… В общем, когда твоя сестра сбежала, ей было шестнадцать, так?

– Семнадцать с половиной, если быть точной, – поправляю я его.

– Я не уверен, стоит ли вываливать на тебя сразу все, – говорит он, видя мое состояние.

– Говори, мне нужно знать все. Худшее мы уже знаем, в живых ее больше нет, – говорю я. – Знаешь, глупо было надеяться, но я все равно ждала… Но пожалуйста, скажи, что хотел. Не скрывай ничего, я хочу знать все.

– На момент смерти ей ориентировочно от двадцати до двадцати пяти, – говорит он резко, на одном дыхании, как будто хочет быстрее выплюнуть из себя эти слова.

– Подожди, – я делаю над собой усилие, чтобы успокоиться, но кабинет, стол и сам Артем плывут перед моими глазами, – где тогда она была все эти годы?

– Мы не знаем. Возможно, она сбежала и вернулась, и по возвращении была убита. Мы рассматриваем и версию, что она пряталась у кого-то из местных. Но есть и другой вариант, о котором, конечно, не хочется говорить…

– Ты думаешь, она была похищена, и ее держали где-то восемь гребаных лет? – я почти перехожу на крик, отчаянно пытаясь не сорваться в истерику.

– Я пока ничего не утверждаю, но такой вариант возможен, – говорит Артем ровным голосом, очевидно, призванным меня успокоить.

– Но записка! Ты, конечно, знаешь о записке, она написала нам прощальное письмо в тот вечер!

– Как я и говорил, мы пока ничего не можем говорить однозначно, – отвечает он, одновременно наливая мне в пластиковый стаканчик ледяную воду из кулера.

Я тру виски и пытаюсь удержать дыхание ровным, не дать панической атаке захватить себя. Четыре предмета перед моими глазами – стол, стена с толстым слоем бежевой краски, блестящая хромом авторучка, грязная от жирных пальцев предыдущих владельцев компьютерная мышь. Три прикосновения – обивка стула, плотная ткань моих джинсов, волосы. Два запаха – пыльный запах старого кабинета, наполненного толстыми папками, аромат Gurelain Aqua Allegoria на моем запястье. Один вкус – я выпиваю стакан холодной воды, сразу весь, и меня немного отпускает.

Передохнув пару минут, я пытаюсь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Все это время Артем пристально смотрит на меня, давая мне время переварить свалившуюся на меня информацию.

– Какой план? Что вы собираетесь делать с этой информацией? – наконец спрашиваю я, нарушая тишину.

– Мы возобновим расследование. Из райцентра даже обещали прислать помощь, если мы не справимся, более опытных, специалистов. Конечно, прошло столько лет, но в свете того, что найдено тело… Я ничего не могу тебе обещать, но будем работать.

Я сижу, вцепившись в тканевую обивку стула ногтями. Очередной приступ тревожных навязчивых мыслей заставляет меня поставить пластиковый стаканчик вровень с ручкой и компьютерной мышью. Я знаю, что это не так, но мой мозг говорит мне – единственный способ избежать страшных событий – поставить предметы идеально ровно. И я не могу противиться этому.

– Ты как? – с волнением спрашивает Артем. – Может, еще воды? Могу поставить чайник, есть кофе, правда, растворимый…

– Нет, спасибо. Если это все… – я чувствую отчаянное желание покинуть этот пыльный кабинет и вдохнуть немного свежего воздуха.

Он хотел проводить меня, но как только первое оцепенение спало, я выскочила из кабинета, едва успев попрощаться. Единственное мое желание после всего услышанного – сесть в машину и отгородиться от всего мира, остаться в одиночестве и уложить в голове все то, что на меня свалилось.

Все эти годы в глубине души я верила, что сестра просто уехала, и когда-нибудь она захочет вернуться, заново узнать меня, что мы снова будем близки. Теперь этой надежды больше нет.

Глава 2

Заворачиваю в знакомый район прямо за парком – респектабельный, если можно употребить это слово в отношении какой-либо части N – в большинстве двухэтажные частные домики с ухоженными двориками и прилегающими к ним огородами и садами в мини-формате. Здесь живет моя тетя по матери, Надя, с мужем Игорем и одиннадцатилетней дочерью Кристиной. Я не была у них несколько лет, но исправно отправляю подарки для девочки в ближайший к ним пункт выдачи заказов известного маркетплейса. Вот и знакомый мне дом из белого кирпича, крыльцо закрывает от вечернего солнца раскидистое абрикосовое дерево, по обеим сторонам от ступеней кусты цветущих пионов, стебли сгибаются под тяжестью больших ароматных бутонов – белых, розовых, цвета фуксии, а слева от дома – вольеры кроликов. Игорь держит их сколько я себя помню, в детстве я обожала смотреть, как шевелятся их пушистые носы, когда они жуют сено и морковь.

Тетя выходит встретить меня, и на ее лице та озаряющая все вокруг улыбка, от которой тепло на душе, и которой никогда не было у моей матери. Две сестры, Надежда и Нина, они совсем не были похожи друг на друга, хотя, в отличие от нас с Олей, у них общие оба родителя. Надя теплая, любящая мать, не стесняется открыто проявлять свои эмоции и всегда на стороне дочери, в то время как моя мать была холодной, нарциссичной, жестокой с нами и милой, доброй, любящей для коллег, друзей и дальних родственников.

С тетей ее муж, такой же добродушный и немного нелепый, как и она сама. Он старше жены на двенадцать лет и все время выдает фразы вроде: «Интересно девки пляшут!» или «Так, сказал бедняк, денег нет, а выпить хочется.», а еще заканчивает телефонные разговоры словами «добро» или «обнял».

Но все равно они смотрятся очень гармоничной парой. И даже сейчас будто специально оделись в тон друг другу – на нем синий спортивный костюм с лампасами, а на ней голубое домашнее платье с вышивкой на груди.

Для Игоря это второй брак, от первого брака у него есть сын, Костя, которому сейчас уже должно быть около тридцати. Моя сестра встречалась с ним в школе.

Не могу не отметить для себя, как они постарели с последней нашей встречи. Кристина выбегает из-за их спин и бросается мне на шею. В моей голове она все еще ребенок, но на вид уже почти девушка. Как будто здесь без меня как-то особенно быстро летит время.

Хоть Кристина и не родная для Нади и Игоря, они взяли ее из дома малютки в возрасте, когда ей не было еще и года, и любят ее так, как не каждую родную по крови. Кристина долгожданный ребенок, Надя, как выяснилось после свадьбы, не может иметь своих детей, поэтому, когда на пороге дома малютки, расположенного прямо в центре города напротив краеведческого музея, неожиданно обнаружился подкидыш, мои тетя и дядя поняли, что это их шанс стать родителями, и приложили все усилия, чтобы малышку отдали им на удочерение. Проблем с оформлением документов не возникло, и скоро девочку стали растить и баловать как родную.

– Ева, проходи, не стой на пороге! Кристина по тебе так скучала, уже с утра высматривает машину в окно. Мы испекли пирог к твоему приезду, – говорит тетя и пропускает меня в дверь.

– Ну вот и наша блудная племянница, совсем забыла нас! – дядя раскрывает передо мной руки для объятий.

– Простите, что не приезжала, много работы, сложно со временем, – отвечаю я, не желая признаваться даже самой себе, что избегала N из-за тяжелых воспоминаний, связанных с детством и исчезновением сестры. В этом городе я словно откатываюсь до подростковой версии себя и чувствую все те же страхи, тревоги и переживания, какие испытывала, живя здесь пятнадцать лет назад.

Но в этом теплом и хорошо знакомом мне доме мои сложные эмоции отступают. Здесь безусловно уютнее, чем в холостяцкой квартире моего отца. У каждой мелочи свое место, на стеллаже все те же старинные безделушки, которые перешли к Наде от ее матери, моей бабушки – фарфоровая кукла в пышной шуршащей юбке, игрушка-диаскоп в виде шара с маленькой фотографией внутри – смотришь в крошечное стеклянное окошко одним глазом и видишь Надю и Нину, мою мать, маленьких, Надя на руках у отца, у Нины смешные короткие косички с красными бантиками, и обе в платьях в красно-зеленую клетку. В диаскопе в виде ракеты фото Игоря и Нади, смеющихся, счастливых, на фоне первой машины Игоря – большое событие, покупка целого автомобиля! Рядами стоят тома классиков – собрания сочинений Горького, Толстого, мои любимые «Вечера на хуторе близ Диканьки», Беляев и, конечно, рассказы Чехова, читанные и перечитанные мной в долгие зимние вечера в гостях у тети. Я часто оставалась в этом доме, когда была ребенком.

– Вы сделали перепланировку? – я замечаю, что кухня теперь объединена с прилегающей комнатой, в итоге получилась большая кухня-столовая с овальным столом, накрытым клетчатой скатертью, и небольшой барной стойкой, как бы продолжающей кухонный гарнитур.

– Да, решили сделать небольшой ремонт. Игорь возился с ним чуть ли не полгода, но сделал все кроме мебели своими руками, – Надя явно гордится умениями мужа, который отвечает идеальному образу мужчины, заложенному в нас патриархальным обществом – глава семьи, способен обеспечить жену и детей, «рукастый», как сказали бы женщины ее поколения, мягкий и добрый в семье, при этом боец и защитник за пределами дома.

Надя никогда полноценно не работала, если не считать небольшой подработки в ларьке с мороженым в ранней молодости, и не жила одна, вышла замуж прямо из родительского дома, и она за мужем, как за каменной стеной. Мне не понять этого ощущения, я в свои двадцать семь все еще одна, работаю, чтобы обеспечить себя, а несколько непродолжительных романов не закончились даже совместным проживанием. Многие говорят, что я неплохо выгляжу, но годы убеждения матерью не прошли даром и глубоко в душе я стесняюсь себя, своей внешности и считаю себя недостойной сделать счастливым мужчину, как будто меня ему будет недостаточно, я не тот материал, из которого получается жена, даже слово «жена» мне кажется каким-то сакральным, настолько недосягаемым, что доступно только особенным женщинам, каковой мне не стать. Папа будет разочарован отсутствием внуков, хотя и ни разу не осудил и не дал понять, что пора торопиться с поиском спутника жизни.

Мы усаживаемся за круглый стол, на котором как по волшебству появляется мой любимый пирог с абрикосовым джемом, из тех самых абрикосов из плодового сада на участке, большой заварочный чайник в розовых крупных цветах, нарезки колбасы и сыра, тосты, домашнее имбирное печенье и еще много разнообразных закусок на любой вкус, простых, но тщательно продуманных и разложенных для долгожданного гостя с любовью.

Я рассказываю тете про свою жизнь в городе, успехи в работе, внутри себя благодарная, что она тактично не спрашивает про личное. Кристина вьется вокруг и ждет, когда мы перекусим, и можно будет позвать меня в свою комнату, чтобы показать всевозможные грамоты и дипломы, рисунки и поделки, которыми девочка гордится больше всего. Говорим и о предстоящих выборах в США и о том, как они повлияют на нашу страну, введут ли новые санкции и работает ли импортозамещение.

– Я вообще за Трампа. Ты видела, что творят эти демократы? Детям меняют пол! Детям! Разрешено все, и нам хотят то же самое устроить, – горячится Игорь.

– Не думаю, что это достоверные факты, – робко вставляю я.

– А эта история с домогательствами, вот что конкретно можно назвать домогательством? Что угодно. Так же как насилие это и реальные побои, и вот, например, ты проходил и толкнул человека, или, скажем, слишком сильно схватил, когда хотел обратить на себя его внимание. Это вопрос контекста и формулировок.

Я хочу ответить, что это подмена понятий, но потом думаю, что все равно ничего не докажу, и продолжаю катать по скатерти крошки печенья указательным пальцем.

Ни один мой разговор с родными не обходится без политических или социальных дебатов, но в этот раз тетя прерывает нас:

– За столом не место для таких разговоров. Кристина выступает в школьном спектакле через неделю. Ты, надеюсь, задержишься у нас и придешь поддержать ее? – спрашивает она.

– Ева, ну пожалуйста, я буду тебя очень ждать! Я так хочу, чтобы ты пришла и посмотрела, как я выступаю. У меня главная роль! – просит Кристина, в нетерпении одергивая на себе голубое домашнее платьице.

– Ради такого стоит остаться еще ненадолго! Конечно, я буду там, – отвечаю я.

На самом деле у меня есть более веские причины остаться. Тот факт, что сестре было за двадцать, когда она умерла, настолько поразил меня, что я решила пока не делиться этим ни с кем. Я чувствую, что я должна в память о сестре остаться и хотя бы сделать попытку разобраться, что произошло с ней. Где она была почти десять лет? Сбежала ли она тогда из дома? Почему вернулась? Как умерла? Я не хочу об этом думать, мысли тяжелые и придавливают меня как бетонная плита на груди, но забыть это и просто жить дальше я не могу. Мы с Олей не были подругами из-за разницы в возрасте, но я любила ее и, конечно, как робкий и стеснительный ребенок, восхищалась своей красивой и популярной сестрой, которую обожали все, начиная от одноклассников и заканчивая соседями и друзьями родителей. Мать, безусловно, выбрала ее любимчиком, но у меня не было ревности, и я не задавалась вопросом, почему она лучшая дочь, а не я. Это же очевидно, кто будет обращать внимание на маленькую забитую девочку, когда есть идеальный ребенок. Кроме того, у меня был отец, и его любви мне хватало за двоих.

Проводить меня выходит все семейство. Тетя завернула мне с собой мой любимый пирог, а Кристина нарвала цветов из сада.

Уезжаю от них с чувством внутренней теплоты, и немного более умиротворенная, чем была утром. Может быть, сегодня я наконец смогу проспать всю ночь, не вскакивая от кошмаров.

Из дневника Оли Звягинцевой, 15 сентября 2008 года

Сегодня в школе была дискотека, или как ее вычурно называют родители и учителя, «осенний бал». Если это бал, почему все пришли в джинсах? Я стащила у матери кофточку с леопардовым принтом и переоделась в подъезде. Рита в легинсах, обтягивающем кардигане, с завитыми и обильно политыми блестящим лаком волосами ждала меня на нашем месте.

Когда мы вошли в актовый зал, основной свет уже выключили, и диско-шар осветил набитое двигающимися в танце школьниками помещение сотнями разноцветных огней.

Дежурные учителя заняли свои посты по углам и следили, чтобы особо разгорячившиеся парочки соблюдали приличия. И только Голованов, наш классный руководитель, очевидно, пришел не препятствовать разврату, а насладиться видом старших школьниц, сменивших форму на более непринужденные наряды.

Костя встретил меня у сцены.

– Опаздываешь? Пойдем после дискотеки выпьем? Заедем в «Маячок», возьму твое любимое, грейпфрутовое.

Все школьники знают, что несовершеннолетним можно купить любой алкоголь в одном магазине с детским названием – продавщица там никогда не спросит, сколько вам лет. Я узнала о нем еще в тринадцать, и с тех пор мы закупаемся там после каждой дискотеки.

Когда заиграла «Между мной и тобой», мои одноклассники разбились на пары, и Костя увлек меня в толпу. Обняв меня за талию, он сказал:

– Слышал, завтра твои уезжают на свадьбу в город, может, пригласишь меня вечером? Возьму то, что тебе точно понравится. Такое ты еще не пробовала.

Глава 3

Для отпевания тетя хотела выбрать самый большой храм города, относительно новый, построенный на деньги местного мецената, или проще сказать бывшего криминального авторитета, при содействии главы администрации города, Кузнецова. Это нелепое произведение современного зодчества возвышается над кладбищем неуместной громадой, отбрасывая тень на добрую половину надгробий, а их накопилось за пару веков немало. Я настаиваю на проведении церемонии в той самой маленькой церквушке, где крестили меня, мою сестру, отца, бабушку и еще несколько поколений нашей семьи. Церковь окружена металлической кованой оградой, за которой ухоженный газон чередуется с аккуратными клумбами. Бутоны кустовых роз ярко выделяются на фоне окружающей их зелени. От калитки дорожка ведет к каменному крыльцу и гигантским, наверное, метра три в высоту, дубовым дверям. Когда мы проходим через гостеприимно распахнутые створки дверей, я испытываю давно забытое ощущение диссонанса – снаружи церковь кажется маленькой, а когда попадаешь внутрь, оказывается неожиданно просторной. Нас окутывает мягкий свет восковых свечей, а под потолком лучи солнца пробиваются из витражных окон, исчерчивая косыми полосами пыльный воздух. Потолок расписан сценами из Священного Писания, на стенах тоже миниатюры, изображающие различные эпизоды из Евангелия, и старинные иконы в массивных деревянных окладах. Вижу любимую сцену моей бабушки – Иисус с горы вещает для своей паствы. У него вдохновенное чистое лицо и открытый взгляд. Но мне всегда нравилась роспись в уголке – по притче о десяти девах. Пахнет ладаном и чадящими фитилями свечей, запах давно забытый, но знакомый и родной с детства, когда бабушка водила меня на воскресную службу и ночные бдения по большим праздникам. Крестный ход вокруг церкви и последующая служба в полночь тогда казалась мне, маленькой девочке, магическим действием, скорее сценой из Гоголя, чем из реальной жизни, и каждый раз при первом восклицании батюшки «Христос Воскресе»! я плакала от счастья и ощущения, что теперь все будет иначе, в этом году все вдруг станет хорошо, по-другому, не так, как раньше.

Я выбрала неброский гроб с обивкой темно-вишневого цвета, выбор похоронного декора здесь небогатый. Он, конечно закрытый, от тела сестры остались только кости, никто из гостей не захочет видеть открытый гроб, не считая, наверно, некоторых подростков, любителей острых ощущений.

В десять утра мы с отцом и тетей в церкви, Игорь и Кристина остались дома – он считает, что дочери еще рано участвовать в таких мероприятиях. Я могу только рассуждать про себя, правильно ли они поступают, оберегая Кристину от правды жизни, но не имею права голоса, ведь своих детей у меня нет. Конечно, я считаю, ребенок должен знать, что такое смерть, иначе в будущем, когда его родные начнут уходить, он воспримет это как невероятный шок. Но если уж родители Кристины так решили, я не спорю.

Я не ожидала, что будет так много людей. Местный телеграм-канал опубликовал новость о планируемых похоронах, и проводить мою сестру пришла целая толпа. В ней я вижу родителей Игоря – тихий, спокойный отец и властная, холодная мать, в каком-то смысле напоминающая мне мою. Семья Игоря – одни из старожил в N, как и моя, их предки обосновались здесь еще в восемнадцатом веке, всего через два столетия после основания городка. Удивительно, что N так и не вырос до сколько-нибудь приличного размера, ведь во времена Петра I здесь было развернуто масштабное строительство кораблей, а речушка, вдоль которой теперь ходят разве что рыбацкие лодки, тогда была судоходной. Те самые сосны, из которых царь построил свой флот по примеру голландского, до сих пор окружают N со всех сторон, и стоит лишь отъехать от города, по обеим сторонам дороги начинается настоящая хвойная чаща. Есть городская легенда, которая гласит, что по N как-то проезжал известный колдун, и ему настолько не понравились жители, принявшие его, под видом нищего, жестоко и зло, что он проклял город и обещал, что N не быть процветающим, а ждет его лишь упадок. Не знаю, стоит ли верить старым преданиям, или дело тут в повальной урбанизации, захватившей страну, но мой родной город и правда выглядит умирающим – ни крупных работающих предприятий, ни культурных центров, ни инфраструктуры. Развлекаться и делать покупки немногочисленные молодые жители N ездят в ближайший миллионник, тот самый, где живу я. Основную же массу населения составляют пенсионеры. Насколько мало здесь рожают детей, можно судить по тому, что из пяти школ, работавших в нашем с сестрой детстве, осталось всего две.

Пришли подруга моей сестры и ее бывший парень, Костя – сын Игоря, все такой же высокий и невероятно худой, он возвышается над толпой соболезнующих. Вид у него очень потрепанный, как будто он уже несколько дней не спал. Я не ожидала этого увидеть, думала, он уже давно перевернул страницу и живет дальше, не вспоминая о моей сестре.

Рита, подруга моей сестры, считается местной знаменитостью, и не по приятному поводу. Когда обе они учились в десятом классе, директору поступила жалоба о связи Риты с учителем истории, Головановым. Жалоба была от матери девочки – она нашла целую пачку писем, которые учитель и классный руководитель написал своей ученице. И Рита, и Голованов, естественно, все отрицали, но вся школа знала – между этими двумя что-то есть. Факт насилия так и не был доказан, ведь в письмах ничего на это не указывало прямо, но учитель больше не мог работать в школе, а также жить в N. Жители боялись за своих детей и не скрывали агрессии, редко кто решался высказаться в защиту Голованова. Он спешно уехал из города, и я уже много лет ничего не слышала о нем.

Замечаю, что прямо посреди церемонии к гробу пробирается глава администрации нашего города. Я узнала его по фото из газеты, которую папа забыл сегодня на столе после своего раннего завтрака. С ним пара сопровождающих. Сомневаюсь, что это охрана, в таком городке, как наш, даже для главного чиновника охрана – непозволительная роскошь. Возможно, это тоже сотрудники администрации.

Батюшка читает псалмы со всей ответственностью и вниманием, не наскоро, как делал это, когда мы хоронили бабушку. Еще бы, за похоронами наблюдает столько публики, сколько он видел разве что по большим церковным праздникам. Хор тоже не отстает, и вдруг мне вспоминается, что в этом церковном хоре какое-то время пела и моя сестра.

После отпевания ко мне направляется неиссякаемый поток соболезнующих. Я не привыкла к такому вниманию, мой внутренний воробушек-социофобушек сжимается, хочу, чтобы все быстрее кончилось. Мечтаю выйти отсюда, сесть в машину и заблокировать все двери. После, наверное, сотни пожатых рук и сочувствующих кивков, ко мне подходит Артем, и это одно из немногих лиц, приятных мне здесь. Видя его, я немного расслабляюсь.

– Привет. Ты как? Держишься? – озабоченно говорит он. – Если я могу что-то сделать для тебя, может, какая-то помощь, только скажи.

– Ничего, пока еще не окончательно расклеилась, – неуверенно отвечаю я. – Спасибо за твою поддержку, рада тебя видеть.

– Когда планируешь нас покинуть? Может, задержишься на пару дней? – он смотрит на меня снизу вверх, и я вижу в его глазах столько тепла и поддержки, что немного приободряюсь.

– Собиралась уехать сразу после похорон, но после новых открывшихся обстоятельств я думаю, что должна остаться, пока что-то не прояснится. Да и родных я давно не видела.

– Понимаю, сейчас не самый удачный момент, но, если захочешь немного отвлечься, если нужно будет поговорить – звони. Думаю, небольшая прогулка тебе не помешает. Ты тогда так быстро сбежала, что я не успел оставить тебе свой личный номер. Дай свой телефон.

Даю ему свой потрепанный XR (давно пора заменить защитное стекло, да и чехол видел лучшие времена) – он записывает телефон, прощается и оставляет меня на растерзание соболезнующим.

Тетя определенно превосходит меня в социальных коммуникациях – она то и дело пожимает протянутые к ней руки, кивает в ответ на выражения соболезнований, и для каждого у нее есть особенный, теплый и дружеский ответ.

– Спасибо, что пришли!

– Мы благодарны за вашу поддержку в такое непростое время!

– Дорогая, спасибо, что ты с нами сегодня, я это очень ценю!

– Да, большое горе для нашей семьи, как будто вскрыли старую рану…

Мне стыдно, что я думаю о том, как выгляжу, в такой момент, на похоронах сестры, но глядя на тетю мне начинает казаться, что окружающие сочтут меня недостаточно скорбящей.

Ко мне направляется глава администрации, я вижу, что сопровождающих он оставил в другом конце церкви.

– Михаил Валерьевич, – представляется он.

– Спасибо, что пришли, – сдержанно отвечаю я.

– Я ненадолго, не хочу мешать, просто хотел сообщить, если нужна какая-то помощь вам и вашей семье, обратитесь ко мне напрямую. Я дал распоряжение, чтобы вас пропустили на прием без записи, – он неуверенно покашливает, ожидая моего ответа.

– Спасибо. Мы очень ценим поддержку администрации, – не зная, что положено отвечать в такой ситуации, нахожу в своей голове клишированную фразу, которую где-то слышала.

– Еще раз примите мои соболезнования, – он пожимает мне руку, накрывая ее своими огромными ладонями, и уходит размашистыми шагами так же быстро, как пришел. За ним еле поспевая семенят двое его помощников.

Поговорив, наверное, с каждым гостем, и для каждого найдя подходящие слова, тетя берет меня под руку и увлекает к выходу – мы должны возглавить похоронную процессию. Толпа плавно перемещается за нами, самые близкие направляются вглубь кладбища, где сестру положат рядом с бабушкой и матерью. Мне вдруг приходит в голову, что в этой семье как будто умирают только женщины, ни одного надгробия с мужским именем на нашем участке пока нет.

После краткой речи гроб опускают в прямоугольную черную яму. В нашем краю земля не глинистая красноватая и не традиционно коричневая, а именно черная, это тот самый прославленный первыми советскими классиками чернозем, та самая целина, которая обещала только светлое будущее, но обернулась разочарованием и крушением надежд для целого поколения.

От вида этой ямы мне становится нехорошо. Очередной приступ навязчивых тревожных мыслей сопровождается желанием совершить компульсии, поэтому я стараюсь отвлечься и считаю: четыре предмета в поле зрения – ель, скамейка, надгробие, травинка. Три тактильных ощущения – шерстяное пальто тети, мое атласное платье, кожа на шее. Два запаха – хвойный от дерева и духи тети, как всегда слишком приторные на мой вкус, но уже родные и привычные с детства. Меня немного отпускает, и я чувствую силы, чтобы попрощаться с сестрой. Какая-то пружина внутри разжимается, и поток слез начинает стекать по моим щекам.

***

После тяжелого дня лежу, полностью эмоционально выжатая, в своей темной комнатке. Отец, наверно, уже спит. Вижу на экране телефона звонок от Степана.

– Алло? – в трубке его нетерпеливый голос.

– Привет.

– Чем занята?

Хочу рассказать о том, как прошли похороны, об отце, о воспоминаниях, связанных с сестрой. О том, как мне одиноко здесь и какой потерянной я себя чувствую в этом давно чужом мне городе. Но я боюсь показаться слишком откровенной, и говорю только:

– Я дома, точнее, в квартире у отца, недавно вернулась.

Жду, что он спросит что-то еще, но он молчит. Мне некомфортно от паузы в разговоре, и наконец я спрашиваю:

– А ты?

– Думаю о тебе.

– О чем?

– Как мы были у тебя в последний раз. Ты кусала губы, чтобы не закричать, помнишь? И просила меня закрыть тебе рот ладонью.

Я беззвучно киваю, забывая сказать вслух "да", и против воли от воспоминаний о нем в моей голубой икеевской постели я ощущаю возбуждение, к которому примешивается смутное ощущение тоски.

– Что на тебе надето? – спрашивает он.

– Мой обычный ночной лук – майка и трусики, – смущаясь, отвечаю я.

– Сними все, – скорее, не говорит, а выдыхает он в трубку глухим и хриплым голосом.

После того, как его дыхание снова стало ровным, а голос обычным, он говорит:

– Ну ладно, ты, наверное, занята. Созвонимся завтра, хорошо?

Глава 4

Первое мое воспоминание, связанное с нашей с Олей матерью – я шестилетняя бегу по лабиринту коридоров семейного общежития, в котором мы жили непродолжительное время, когда я была маленькой. Я прячусь в темном закоулке. Сижу там тихо, как мышка. Мать ищет меня. Знаю, если найдет, будет бить.

Отец забрал меня в десятилетнем возрасте, когда синяки уже невозможно было скрывать. Оле повезло меньше – ее отец умер, не дожив три дня до ее шестилетия. Она даже не очень-то помнила его. Наша мать – нарцисс, то есть, если бы она была жива и посетила психиатра, скорее всего, ей поставили бы нарциссическое расстройство личности. У нас с сестрой было все – побои, унижения, наказания молчанием.

Из воспоминаний в реальность меня возвращает вибрация телефона. Сообщение от Степана.

«Ты как? Я соскучился»

«Приезжай, если хочешь»

«Ты же знаешь, у жены будут вопросы, я не могу надолго уезжать из города»

«Ясно».

На самом деле, мне ничего не ясно. Наши отношения длятся второй год, и Степан ничего мне не обещал. Мы работаем в одном офисе, но на работе никто не подозревает о наших отношениях. Он руководитель одного из департаментов, не мой прямой начальник, но все же выше меня по должности. Началось все после очередного корпоратива. Мы отошли подышать на балкон, точнее, он курил, а я пряталась от шумной вечеринки.

Он скользнул в дверь, закурил и предложил мне. Я сказала, что не курю. Тогда составишь компанию, как пассивный курильщик, сказал он.

Мы стояли на балконе, глядя на огни вечернего города с тринадцатого этажа башни офисного центра. Из-за плотно закрытой двери доносилась музыка, коллеги отмечали успешно сданный проект, решили устроить вечеринку прямо в офисе, заказали закуски в ресторане на последнем этаже нашего здания и послали стажеров за выпивкой в ближайший алкогольный супермаркет.

Он, вероятно, выпил лишнего и внезапно разоткровенничался. «Жена давно приняла решение прекратить наши отношения. Мы чужие люди. Я сам вырос в семье без отца, и сына никогда не брошу, поэтому мы живем вместе, но ничего общего между нами давно нет.»

Мне стало жаль его, я привыкла видеть его собранным, строгим и полным жизненных сил, а тут он как будто стал проще, ближе ко мне, человечнее. Поэтому когда он поцеловал меня, я не отстранилась, и даже ответила, мне захотелось его приободрить. После поцелуя он огляделся, не видел ли нас кто. Вокруг никого не было. Он обнял меня, и мы стояли так, пока не услышали со стороны выхода приближающиеся голоса, и тогда он спешно покинул балкон, оставив меня в одиночестве. За дверью я услышала голос своей начальницы:

– Ну вот, надеялась к тебе присоединиться, – сказала она, видимо, обращаясь к Степану.

– Пойдем выпьем вместе, вечер только начинается, – ответил он и увел ее обратно.

Тогда я незаметно выскользнула с балкона, раздобыла стаканчик джин-тоника и заняла место у стены среди шумно веселящихся коллег, надеясь, что меня не потревожат, и я смогу спокойно обдумать то, что сейчас произошло.

С того вечера мы стали переписываться. Он говорил, что у него никогда не было таких эмоций к жене, что я особенная и единственный человек, которому он может полностью открыться. Мне так нравился наш секрет, чувство исключительности, из всех сотрудниц нашего многочисленного офиса этот удивительно умный, привлекательный и чуткий мужчина выбрал меня! Меня, в которой нет ничего особенного, в офисе есть девушки красивее меня, есть интереснее, но он пишет именно мне. Я боялась себе признаться, что я бы так и оставила все на этапе переписки и мимолетных переглядываний в офисе, потому что когда он начал настаивать на встрече вне офиса, тайной встрече, я испугалась. Но не хотела его обижать, в переписке он был такой ранимый, он открывался мне как никому. И что плохого может случиться? Мы поговорим так же, как говорим в сообщениях, но лично. Не будь ребенком – сказала я себе, и отправила ему сообщение с согласием на встречу.

Он вызвал мне такси в отдаленный район города, небольшой ресторанчик, который вряд ли найдешь в путеводителях для туристов. Восточная атмосфера, кабинки отделены полупрозрачными шторками, мягкий свет – довольно уютно и успокаивающе, хотя на романтическое место и не похоже – тем лучше, не люблю всю эту девчачью милоту.

Он в том же, в чем ходит на работе, но каким-то образом выглядит все же иначе. Заказывает плов по-имеретински, лепешку и чай. Он не пьет, но мне предлагает, заказываю только красное вино, есть не могу, горло перехватило от волнения. Хорошо, что он много говорит, потому что я еле выдавливаю из себя несколько фраз, как будто ни разу не была на свидании. Сердце выпрыгивает из груди и в животе бабочки.

Он рассказывает мне о своем детстве, о том, как ему рано пришлось повзрослеть после развода родителей. Мать, говорит он, только рыдала круглыми сутками и пила успокоительные горстями, даже не сразу смогла выйти на работу. Ему пришлось научиться готовить и оплачивать коммуналку, и еще много чего не отрываясь от учебы в школе. Меня переполняет гордость за него, как будто я уже имею право на этого удивительного человека, и я пытаюсь представить его школьником. От этих мыслей меня захлестывает сильная нежность к нему. Он особенный, и таких больше нет.

– Ты сегодня выглядишь не как обычно, – говорит он.

– Просто немного более неформально. Хотела выглядеть не как в офисе.

– Только посмотрите на нее, твоя кружевная блузка совсем прозрачная. Плохая девчонка!

От того что он сказал это, у меня внутри все сжалось, а по коже побежали мурашки. Это настолько выбивалось из наших обычных ролей, что шокировало меня. Я промолчала в ответ.

В тот вечер он отвез меня домой, попрощавшись так холодно, что я весь вечер гадала, где допустила оплошность и что сделала не так. Надо было поддержать флирт, а я сидела, как ледышка, и ничего не сказала в ответ, теперь он точно не захочет иметь со мной ничего общего.

Когда я думаю о Степане, в моей голове возникает не визуальный образ, первым делом я вспоминаю запах кожи, табака и чего-то неясного и сладковатого. Этот запах волнует и беспокоит меня. Я никогда не знаю, что он задумал. Каждая встреча для меня – тревожное предвкушение. Я боюсь не оправдать его ожиданий, выглядеть глупо, не дотянуть до его уровня. После встреч с ним я еще долго не могу успокоиться и не сплю полночи.

Как-то вечером он забрал меня из дома, и мы поехали по его делам, иногда он заезжал за мной, чтобы просто покататься, если был в моем районе. Мы остановились у незнакомого мне офисного здания, он вышел и пропал на сорок минут. Когда он вернулся, я возмутилась, но он просто сказал – я же не оставил тебя стоять на холодной улице, ты сидишь и ждешь в теплой машине. На этом он дал понять, что разговор окончен.

Из дневника Оли Звягинцевой, 16 сентября 2008 года

…Открываю дверь, Костя входит. Он такой высокий, что автоматически пригибается, проходя через дверной проем. На нем идеально белые кроссовки, я не понимаю, как он умудряется оставаться таким аккуратным в условиях нашей осени.

– Принес, как и обещал.

Он достает из пачки сигарет бумажку, свернутую в небольшой квадратик. Когда Костя разворачивает его, я вижу розоватый порошок. Мое сердце колотится, я такая трусиха, я слышала об этом, но сама не пробовала еще ни разу.

Мы решаем начать сразу. Он делает две дорожки, показывает, как это сделать, передает мне свернутую купюру.

Через минуту я чувствую невероятную легкость во всем теле. По позвоночнику как будто поднимаются щекочущие пузырьки. Я чувствую, как все проблемы отступают, я все могу, я все решу, я всесильна! Хочу говорить и говорить, но Костя берет меня на руки и несет в ванную. Он раздевает меня, но сам остается одетым. Ставит меня под душ, включает воду. Я чувствую струи воды, они стекают по моему телу, чувствую и руки Кости, он прижимается ко мне, его одежда мокрая, на него течет вода с моего тела, но он не отстраняется. Ощущаю себя как в сказке, все ощущения и заторможены, и обострены одновременно.

Глава 5

Сегодня у нас с отцом семейный вечер. Когда я была подростком, мы часто устраивали барбекю на заднем дворике, шли вместе за свиной вырезкой в ближайший мясной, вместе мариновали будущий шашлык, а потом разводили огонь в переносном чугунном мангале и жарили мясо, глядя на звезды. Папа рассказывал истории из своего детства, мы обсуждали события в моей школе или в его кардиологическом отделении. Я очень любила наши совместные вечера.

Мясной магазин все еще открыт и удивительно, продавщица там та же самая.

– Приехала навестить отца? Уже пора приезжать с внучатами, а ты все одна катаешься! Вот молодежь пошла, да? – поворачивается она к моему отцу, думая, что удачно пошутила.

– Рано нам еще! – отец всегда защищает меня от этих нападок, за что я ему благодарна.

Когда мы идем домой, на автобусной остановке я замечаю мужчину неопределенного возраста, который явно провожает нас взглядом сквозь толстые стекла очков.

– Пап, а кто это там на нас смотрит? – спрашиваю я.

– Да это тот самый, уволенный учитель. Помнишь ту мерзопакостную историю с одноклассницей твоей сестры?

– Так какого же черта он вернулся? Мне казалось, он давно здесь не живет. После такого скандала я удивляюсь, как его не посадили тогда!

– Не доказали факт совращения малолетней, вот и не посадили. Но всем все ясно и без доказательств. А уехать-то он уехал, да вот мать у него слегла, вот он и вернулся. Уезжать мать не хочет ни в какую, или, может, состояние не позволяет, живут теперь вдвоем. Те, кто помнят, что он натворил, обходят его стороной, не забылась еще та история.

– И чего он на нас пялится?

– А кто же его знает, может, рад, что в кои то веки не он герой дня.

Когда мы усаживаемся на вынесенных папой складных креслах с чаем в старых щербатых кружках и смотрим, как догорают угли, а в кастрюле остывают ароматные кусочки мяса, я решаю наконец завести разговор о том, о чем мы почти никогда не говорим.

– Пап, поговорим о маме? – я сглатываю подкативший к горлу ком.

У нас не принято обсуждать некоторые темы, и, хотя наши отношения довольно близкие, есть вещи, которые мы старательно обходим в наших разговорах.

– Ох, я так и знал, что сейчас ты поднимешь эту тему. Я прямо чувствовал! – папа встает и начинает нервно ворошить палкой угли в мангале.

– Я просто хочу разобраться, почему так вышло, что ребенка от человека, который ее бросил, она буквально обожала, а меня, твою дочь, дочь человека, с которым она даже не развелась после расставания, с трудом терпела в своем доме. Я была для нее «неудавшейся дочерью», «провальным проектом». Ты заменил мне обоих родителей, и я не чувствую, что мне чего-то недодали, любви или заботы, совсем нет. Я просто хочу понять.

– Ты была маленькой и не помнишь, да и не хотел я тебе говорить, и сейчас не знаю, стоит ли…

– Пап, скажи, как есть.

– Когда она стала жить с дядей Мишей после того, как мы разошлись, я обрадовался, что у нее наладилась жизнь и у Оли будет подобие отца, мужская фигура.

– Так и было, к чему ты ведешь?

– Я забрал тебя, когда узнал, что Миша… – папа замялся., – в общем, имеет нехорошие намерения относительно твоей сестры. И не только намерения… Люди говорили многое, город у нас маленький, и я не мог оставить тебя жить с ними. Как ты понимаешь, Оля не моя дочь, я не мог забрать и ее и жалею об этом каждый день. Для твоей матери отдать ее значило стать в глазах общества плохой матерью, а этого она допустить не могла. На людях она всегда должна была выглядеть идеальной женой и матерью. Видимо, она была рождена актрисой от природы. Она выбрала себе образ, и очень болезненно реагировала на любые подозрения на несоответствие выбранной роли. Я пытался заявить о происходящем, но опека ничего не сделала. Насколько я знаю, пришли, проверили обстановку в доме и решили, что опасности для ребенка нет. Когда твоя сестра сбежала и оставила эту записку, я совсем не удивился.

– Получается, мама тоже знала и ничего не сделала? Просто продолжила жить с ним, как будто ничего не происходит? Она любила только себя. Раньше я думала, что и сестру тоже, но этот человек не способен на любовь.

– Думаю, она гордилась ей, потому что Оля делала ее лучше в глазах общества, успешная дочь, спортсменка, самая популярная девочка в классе – думаю, она приписывала себе ее заслуги.

– Мне так жаль, что никаких вещей на память от Оли мне не осталось…

– Вообще-то… Не хотел я ворошить прошлое, думал, тебе будет тяжело, но если хочешь… Когда мама умерла, мы были еще женаты, ты знаешь об этом. Помнишь, мы продавали квартиру, чтобы купить тебе жилье в городе? Перед передачей ключей новым владельцам я вывез почти все вещи, большую часть раздал или выбросил, но вещи Оли не смог, ведь она твоя сестра. Несколько коробок лежат в гараже.

– Я могу взглянуть на них завтра?

– Конечно, ведь я сохранил их для тебя. Завтра пойдем и просмотрим коробки.

– Спасибо, пап, но я думаю, я должна сделать это одна. В твоем гараже, конечно, жутковатая атмосфера, но, думаю, я справлюсь.

– Хорошо, как скажешь. Только не кричи, если увидишь паука, сбежится весь район. Помнишь, как в детстве ты визжала от вида даже самого маленького насекомого?

– Я до сих пор ужасно боюсь пауков.

– А кровь? Как-то ты упала, разбила колено и снова упала, теперь уже в обморок, от вида крови. Ох и напугала ты нас тогда!

У папы есть история из моего детства, наверное, на любую тему. Мы сидим допоздна, пьем травяной чай из термоса и смотрим на звезды, пока папа не начинает клевать носом в своем раскладном кресле.

***

После насыщенного событиями дня я не могу уснуть и ворочаюсь с боку на бок. Мои попытки уснуть окончательно проваливаются, когда я слышу вибрацию телефона.

«Привет. Не разбудил?»

По фото понимаю, что это личный номер Артема, который я тогда так и не внесла в телефонную книгу.

«Нет, не могу уснуть»

«Прости, что поздно, хотел удостовериться, что ты в порядке»

«День тяжелый, но уже отдыхаю»

Я как будто боюсь показаться навязчивой, хотя это он пишет мне поздним вечером. И все же в каждом сообщении я оставляю ему возможность закончить диалог, если он того захочет.

«Я тоже рад. Могу чем-то помочь?»

«Вообще-то я не знала, как тебя попросить… есть одна вещь»

«Давай, Ева, не тяни уже, что там?»

«Сможешь организовать мне разговор с тем следователем, который вел дело моей сестры, когда она пропала?»

«Ты ее родственница, и имеешь право знать, как все было, я договорюсь. Завтра заедешь?»

«Спасибо большое, конечно, тогда завтра увидимся»

Мне некомфортно просить о чем-то Артема, но я должна разобраться, что тогда произошло, а всю картину тех событий в подробностях знает только тот, кто вел дело. Теперь все зависит от того, насколько он захочет со мной говорить. Пытаться уснуть теперь точно бесполезно, скорее всего, я пролежу, пялясь в потолок и гоняя в голове теории об исчезновении сестры, до самого утра.

Прямо за моим окном небольшой сад с парой плодовых деревьев и грядкой папиных помидоров. Папа увлекся садоводством не так давно, ближе к пенсии. Раньше он буквально ненавидел все, что связано с природой и землей, но видимо, с возрастом люди меняются. Теперь он смотрит на видеохостингах ролики о выращивании разнообразных овощных культур, и в этом году его урожай томатов обещает быть внушительным.

Эта сторона дома не освещается фонарями, а луны сегодня почти не видно, от чего вид из окна, такой приятный и уютный днем, ночью становится зловещим. Ветви старого сливового дерева раскачиваются на ветру и скребут по оконному стеклу, как сухие старческие руки.

Вдруг ветер затихает, и я слышу за окном неясный шорох. Может, кошки охотятся ночью? Когда я была маленькой, дворовые коты прыгали на подоконник и даже забирались в форточки к тем нашим соседям, кто не удосужился поставить сетку. Но сейчас старая деревянная рама заменена на стеклопакет, поэтому кошке не за что зацепиться. Встаю проверить и вижу, что в окне мелькает неясный силуэт. Можно списать это на мое разыгравшееся воображение, но я уверена, что там кто-то был. Кто мог заглядывать ко мне и зачем? Закрываю фрамугу и три раза дергаю ручку, чтобы удостовериться, что крепление надежно. Как всегда, мне нужно нечетное количество действий, иначе я не успокоюсь до завтра. Забираюсь в кровать с правой ноги и укрываюсь с головой, надеясь, что одеяло хотя бы на ночь укроет меня не только от холода, но и от тревожных мыслей.

Глава 6

В мое второе посещение отделение полиции показалось мне еще более грязным, неухоженным и казенным. Артем сказал, что следователь на выезде, а сам вышел поговорить с начальством о деле. Я ссутулившись сижу на неудобном стуле боком к столу, подперев голову рукой, и жду. На стене квартальный календарь с видами природы, над входом портрет президента. На подоконнике еле живое так называемое денежное дерево.

В отечественных сериалах обычно показывают ухоженные полицейские участки со свежим ремонтом, но это отделение выглядит совсем не так, как по телевизору. И все равно на минуту я представляю себя в сериале и снова вижу происходящее как бы со стороны – вот я сижу и ковыряю носком складку линолеума на полу, сейчас придет капитан Ларин, мы обо всем поговорим, и вопросы решатся сами собой, виновные будут наказаны, а справедливость восторжествует.

Следователь отдела полиции появился внезапно, когда я уже впала в легкий транс от разглядывания старых выцветших и местами отклеившихся обоев, и оказался пожилым полным мужчиной в мятой форме – синие брюки и светлая, когда-то белая, рубашка с пятнами пота под мышками и на спине, которую, кажется, давно пора освежить в стиральной машине. Он усаживается напротив меня, тяжело дыша, отпивает давно остывший растворимый кофе три в одном, который стоит на столе, наверно, с раннего утра. Разорванный пакетик от сухой смеси кофе лежит тут же, в углу стола, на стопках с документами.

– И что вы хотите? Я уже ввел в курс дела своего нового коллегу, – он почти огрызается.

Наша с Олей мать постоянно искала повод сорваться на нас. Видимо, поэтому моя сестра всю свою недолгую жизнь провела во лжи. Она врала буквально всем и без особой надобности – придумывала истории, чтобы оправдать опоздание, а иногда просто так, без цели. Я же из-за агрессии матери стала бояться любого представителя власти. В школе я буквально тряслась от страха при мысли о том, что учитель будет мной недоволен, на работе я как смерти боюсь своей начальницы, хотя она ни разу не повысила на меня голос. Любое столкновение с бюрократической системой наводит на меня панику. Когда меня останавливает сотрудник ДПС, я, всегда имеющая с собой комплект документов, включая страховку, ощущаю, как дрожат мои руки, а внутри разливается липкий щекочущий страх. Иногда я думаю, намного дольше, чем это кажется нормальным, о том, как водитель, которого я пропустила в пробке, едет дальше, мысленно одобряя меня – «какая вежливая девушка за рулем этого жука». Мне жизненно необходимо одобрение любого малознакомого человека. Мой худший кошмар – быть кому-то неприятной, неудобной, даже если этого человека я больше не увижу ни разу в своей жизни. Поэтому сейчас я просто замираю. Когда Артем заговаривает, я безумно благодарна ему.

– Брось, Михалыч, она же чуть ли не единственная родственница, тебе что, сложно ей рассказать? Давай введи в курс дела, а вечером с меня пиво.

– Ладно. Спрашивай, – он как-то резко перешел на ты, что я приняла за признак доверия.

– Насколько я понимаю, тело вы нашли в пересохшем пруду у кирпичного завода, так? – задаю я первый вопрос и замечаю красные капилляры на его щеках, признак высокого давления. С таким образом жизни и работой его ждет инфаркт в обозримом будущем.

– Все верно.

– Я была ребенком, когда моя сестра пропала, и мне, конечно, ничего не сказали. Не могли бы вы рассказать о событиях той ночи?

Он посмотрел на меня, потом недовольно и укоряюще на Артема, затем вздохнул, перевел взгляд обратно на меня и заговорил неожиданно многословно:

– Ладно. Уже столько лет прошло, дай Бог памяти. В ночь на пятое октября того года в наше отделение поступил звонок. Это была одна из жительниц, она мялась и мямлила, а потом выпалила, что видела, как девочка, похожая на Олю, стояла на углу у Октябрьской, а потом села в подъехавшую машину. Она и до этого звонила нам, тревожная, знаете, такая дамочка, из тех, что вызывают скорую и пишут завещание при малейшем признаке высокого давления или тахикардии. Мы, конечно, сомневались, стоит ли доверять, но поехали и проверили на месте. Естественно, никаких следов борьбы на том перекрестке мы не обнаружили, да и сама женщина подтвердила, что сначала девочка собиралась добровольно сесть к подъехавшему. Может, у них возникла какая-то размолвка. Были только отпечатки шин на обочине, судя по размеру, принадлежавших пикапу. Так называемую свидетельницу опросили, она была не уверена, что конкретно видела – может, как взрослый мужчина посадил в машину школьницу, а может, подростка просто забрал родственник или друг.

Следователь помолчал, как будто освежая в памяти произошедшее, а потом достал из ящика пластиковый пакет и показал мне.

– На следующий день в отделение пожаловала твоя мать. Она лила слезы в три ручья и отдала мне вот это, – протянул он мне пакет с листком бумаги в клетку.

На листке было написано почерком моей сестры:

«Мама, прощай, я решила начать новую жизнь. Поцелуй от меня Еву.»

– Твоя мать сообщила, что пропали не только вещи твоей сестры, но и деньги, которые они с отчимом собирали на поездку в Абхазию в сентябре, – продолжил он. – Мы опросили свидетелей с автовокзала и железнодорожной станции, но никто не видел ни твоей сестры, ни вообще одиноких девушек, уезжающих в этот вечер из города.

– Опросили ли ее парня, Костю Матвеева? – спрашиваю я.

– У него стопроцентное алиби. Он был в этот вечер в участке. – отвечает следователь.

– По какой причине? – я обескуражена, никогда не слышала, чтобы Костя, сын моего дяди и по совместительству бывший парень Оли, имел проблемы с законом. Хороший мальчик из хорошей семьи – моя сестра не выбирала проблемных.

– Поступил анонимный звонок, неизвестный сообщил, что Матвеев-младший хранит запрещенные вещества и более того, участвует в их обороте и употреблении, – следователь говорит это так, будто удивляться тут нечему, и его слова сами собой разумеются.

Я давно не была в N и еще дольше не общалась с Костей. Возможно, отец упоминал, что у него проблемы с наркотиками, но я, видимо, пропустила это мимо ушей, как и большую часть тех городских сплетен, что он передавал мне в свои редкие приезды.

– И что? Нашлись у него те самые вещества? – спрашиваю я.

Следователь в нерешительности покашливает.

– Нет, мы задержали его, провели обыск, но ничего не нашли.

– Понятно. – коротко отвечаю я.

– Если хочешь знать мое мнение, – вдруг оживляется следователь, который, очевидно, рад сменить тему, – эта девчонка была никому не нужна. Матери было удобно думать, что она сбежала, где-то обосновалась, и искать ее не надо. Тогда и шум поднимать не стоит, дочь самоликвидировалась, и личной жизни матери больше ничего не угрожало. Удобно! Это как с Новиковой.

– Какой Новиковой? – ошеломленно спрашиваю я.

– Я думал, ты помнишь. А, ну ты наверно мала была, когда это случилось. За пять лет до твоей сестры пропала другая девушка. Ничего общего в этих исчезновениях нет, да и у пропавших никаких пересечений мы не нашли, поэтому в серию объединять не стали. Да и две пропажи случайных девушек с перерывом в пять лет – это сложно назвать работой серийника.

– Расскажите мне о ней.

– Да и рассказывать нечего, пропала, семья не самая благополучная. Мы приезжали к ним на вызовы, отец бил мать смертным боем. Девочке на момент пропажи было семнадцать. В техникуме училась. Аня, кажется, уже столько лет прошло, и имя еле вспомню. Вот так и воспитывай дочерей, одни нервы, а толку никакого. Вот у меня два сына, гордость, продолжатели рода! Я считаю так – если сына не сделал, значит, не мужик!

Я молчу, не зная, что ответить. Интересно, кто бы ему рожал сына, если бы на свете не было девочек. Почковался бы, наверное.

Следователь разворачивает пакет, достает пластиковый контейнер, такой потрепанный жизнью, что всем, кроме владельца, понятно – его давно пора заменить на новый. В контейнере, судя по запаху, бутерброды с колбасой и сыром. Я понимаю, что мне пора уходить, если не хочу услышать продолжение рассуждений о жизни и гендерных ролях.

Артем провожает меня до машины.

– Конечно, ты понимаешь – история о том, что они задержали мальчика, но ничего запрещенного у него не нашли – полная ерунда, – говорит он.

– Его отмазали? – спрашиваю я.

– Возможно, родители. Возможно, за большие на то время деньги. Но наш почтенный блюститель порядка в этом не признается, да и копать уже никто не будет.

– Звучит логично. Слышала, Костя и сейчас употребляет, – я начинаю вспоминать подробности того, что рассказывал мне отец о жизни города.

– А в те годы страну просто захлестнула волна новых наркотиков. Я не удивлюсь, если узнаю, что Матвеев не только употреблял, но и торговал. Мы с тобой не застали самый пик, но в то время молодое поколение видело, что со старшими сделал тот самый дезоморфин, так называемый крокодил, в те годы как раз начали массово умирать его жертвы. Молодежь стала искать что-то другое, что-то свое. К сожалению, речь сейчас не о других путях в жизни, а просто о других видах наркотиков. Тут-то к нам и пришли амфетамин, экстази и прочие стимуляторы.

Тут наш разговор прерывает звонок телефона.

– Да, мам, буду к ужину. Да, я не сидел под включенным кондиционером. Мам, мне надо работать. Люблю тебя. – Артем нетерпеливо заканчивает разговор с матерью.

– Как у нее дела? – интересуюсь я не только из вежливости, мне всегда нравилась его заботливая, милая и добрая мама, которая тоже испытывала ко мне симпатию.

– Отец умер в прошлом году от инфаркта. Ничего не предвещало, и вот так, в один день… Ты, наверно, помнишь, они и не ужинали никогда друг без друга. Привыкает понемногу к другому распорядку жизни, первые полгода было совсем плохо, но сейчас она начинает восстанавливать старые связи. Недавно переехала к моей сестре и ее мужу, помогает с внуками, они оба много работают. Общается со старыми подругами, бывшими коллегами. В общем, старается жить дальше.

– Я не знала. Прими мои соболезнования, мне никто не говорил, что твой отец умер. Мне очень жаль, – я не знаю, как выражать сочувствие, и это одна из тех социальных ситуаций, в которых я чувствую себя максимально неловко.

– Спасибо. Это было большой неожиданностью для нас, но жизнь продолжается, даже когда лучшие люди уходят, – он открывает мне дверь машины. – Береги себя, поезжай осторожно.

Сажусь в машину и отъезжаю от участка, думая про себя о том, что еще скрывают жители моего города, кроме употребления запрещенки, взяток и, возможно, убийств молодых девушек.

***

Из отделения еду сразу в библиотеку. Здание районной библиотеки находится прямо на главной улице, красивая высокая деревянная дверь затесалась между двумя чудовищно безвкусными ярко-кричащими вывесками магазинов. За дверью такая же деревянная крашеная лестница, настолько старая, что скрипит буквально каждая ступень. Уже здесь я чувствую запах пыли и старых книг. В этом зале я провела одни из спокойных часов своего детства, поэтому и сейчас этот запах умиротворяет меня и заставляет дышать глубже и ровнее.

За стойкой я почему-то ожидаю увидеть старую библиотекаршу, Светлану Николаевну, хотя и во время моего детства ей было уже хорошо за шестьдесят, странно было бы ожидать, что в таком почтенном возрасте она будет продолжать вскарабкиваться на эту крутую лестницу. Но меня встречает женщина средних лет с недобрым выражением лица, вытирающая пыль со стеллажей с книгами. На ней вязаная жилетка поверх выглаженной рубашки со стрелками на рукавах, шерстяная юбка в еле заметную клетку и ортопедические туфли.

– Здравствуйте, я хотела бы просмотреть архив городской газеты, – выпаливаю я на одном дыхании.

– День добрый, ваша карточка? – оглядев меня с головы до ног, отвечает вопросом женщина.

– У меня была заведена карточка здесь, но в последний раз я посещала вашу библиотеку еще подростком, лет десять назад. Тогда тут работала Светлана Николаевна. Кстати, как у нее дела?

– Светлана Николаевна отдала Богу душу в прошлом году, теперь я за нее, – говорит она и испытующе смотрит на меня, как будто в этой скромной библиотеке хранятся букинистические сокровища, а я пришла с дерзким планом ограбления.

– Как жаль, хорошая была старушка. Так вы поможете мне?

– Да, жаль. Давайте паспорт, оформлю карточку.

Протягиваю документы, и она неспешно записывает мои данные в толстый журнал. Хотя он выглядит потрепанным, заполнены всего несколько страниц – неудивительно, библиотеки сейчас не пользуются популярностью, интернет почти полностью вытеснил их.

После прохождения бюрократических процедур она выносит мне две подшивки газеты, отходит к стойке и оттуда продолжает следить за мной своими крошечными птичьими глазками.

Нужный номер находится не сразу. От следователя я узнала, что Аня Новикова пропала в 2004 году, 14 сентября. После того, как я пролистала ворох новостей об окончании учебного года в школе искусств, обновлении парка и объявлений в стиле «меняю корову на солярку», наконец, нужный разворот открывается передо мной.

Фото улыбчивой девочки, или скорее, уже девушки, со светлыми волосами, ровными зубами и чистой кожей. Рядом с фото текст:

«ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК! 14 сентября ушла из дома и не вернулась Аня Новикова, 17 лет.

Ученица второго курса агрономического техникума пропала в районе 7-9 часов, вышла от подруги из дома на улице Нарского и предположительно направилась домой, но дома не появилась. На помощь пропавшей поднялся весь город – жители обследуют территорию, расклеивают ориентировки и прочесывают лесополосу и поля.

Знакомые характеризуют Аню как положительную девушку и уверяют, что она не могла «загулять» и не предупредить родителей о своих планах. Мама Ани работает продавцом в продуктовом магазине «Белый медведь», а папа трудится на мебельной фабрике. Телефона у Ани не было.

В поисках задействованы милиция, кинологи и добровольцы из числа местных жителей.

Приметы пропавшей: рост 168 см, телосложение худощавое, волосы русые, глаза голубые. В день исчезновения была одета в красную футболку с принтом из страз, голубые джинсы и белые кроссовки. При себе имела женский рюкзак, белый с золотистой фурнитурой.

Всех, кто обладает какой-либо информацией о местонахождении Ани, просят обратиться в районный отдел милиции по адресу: ул. Ленина, 54.»

Текст не дал мне ровным счетом никаких зацепок, обычная заметка о пропаже человека. Но фото… На нем я вижу девушку, удивительно похожую на мою сестру. Те же приятные в меру крупные черты лица, типаж девчонки из соседнего двора, который так любят американские режиссеры. Делаю фото заметки на всякий случай.

Покидая библиотеку, набираю сообщение Степану:

«Как ты?»

«Нормально»

«Без настроения сегодня?»

«Жена снова скандалит и обещает забрать ребенка»

«А теперь ей что не так?»

«Считает, я мало времени провожу с ним, по ее мнению, я просто худший отец в мире. Мой отец вообще бросил нас с матерью, а я горбачусь на работе каждый гребаный день, чтобы у моего сына было все!»

«Ты же знаешь, я на твоей стороне. Все будет хорошо. Ты прекрасный отец!»

«Это то, что мне нужно было услышать. Ты понимаешь меня лучше всех»

Я и правда всегда угадываю, что он хочет от меня услышать.

Как-то в воскресенье, когда я делала покупки в гипермаркете, стоя у стеллажа с пастой, я увидела через два ряда от себя Степана с женой и сыном. Он катил вперед тележку, а жена складывала в нее продукты с полок. Сын бродил кругами вокруг родителей и болтал без умолку.

Сердце мое забилось чаще, и я бросилась за стеллаж. Что такого в том, чтобы подойти поздороваться? Коллеги так поступают, а иногда даже мило болтают при встрече. Возможно, он бы представил мне свою жену: «Это Полина, моя супруга, а это Ева, мы работаем на одном этаже», «Приятно познакомиться».

Но я не подошла поздороваться. Я бросила свою корзину для покупок там, у стеллажа с пастой, и поспешила на выход. В этот день я собиралась приготовить лингвини с креветками и съесть ее под новый сезон Сестер Гарви, но вместо этого заварила лапшу и весь вечер листала короткие видео в телефоне.

Глава 7

Найти дом Новиковых было несложно. Я знала маму пропавшей девочки, магазин «Белый медведь» – один из немногих продуктовых, которые открылись в нулевых в нашем районе. Я много раз видела эту уставшую и вечно грустную женщину, и даже слышала о том, что ее дочь пропала, но в основном это говорилось с оговоркой, что девочка наверняка сбежала, а не была похищена, поэтому мне никогда не приходило в голову связать исчезновение Ани с историей своей сестры.

Одноэтажное здание из серого кирпича с двускатной шиферной крышей и грязными маленькими окошками, за которыми чахнут пыльные горшки с геранью – я видела этот дом много раз по пути в школу, но никогда не обращала на него внимания, он выделялся разве что виноградными лозами, свисающими с ограды. Этот виноград мы обрывали осенью, когда возвращались с уроков, голодные после долгого дня учебы.

Справа от калитки кнопка звонка, но я решаю сначала постучать. Напряженно прислушиваюсь, но до меня доносятся только обычные в это время звуки улицы – за спиной шурша шинами проносятся несколько машин, сверчки стрекочут в кустах. Наконец нажимаю на кнопку звонка и долго жду ответа.

Что я тут делаю? Какое-то безумие. Бегаю по городу в бесплодных попытках найти разгадку исчезновения моей сестры. На что я надеюсь? Прошло столько времени, и полиция оказалась бессильна.

Наконец слышу шаркающие шаги и скрип металлической двери – этот звук возвращает меня к реальности. Мне открывает женщина, которую я помню по магазину, но сильно состарившаяся. На ней рваный в нескольких местах халат на молнии и домашние тапочки, волосы седые и наспех собранные невидимками в пучок.

– Здравствуйте, я Ева, моя сестра… – я не успеваю договорить.

– Я помню тебя и твою сестру, проходи. – перебивает она.

За воротами небольшой сад, точнее, то, что было когда-то садом. Заросли кустов крыжовника и смородины по краям, несколько плодовых деревьев и покосившаяся беседка, увитая плющом, в глубине участка. Она знаком приглашает меня в дом:

– Я заварю нам чай.

В доме довольно неопрятно, и обстановка выглядит заброшенной. Ручка двери покрыта слоем старой грязи, на полу по углам комки пыли и волос, крошки и бумажки. Светло-коричневый линолеум с узорами и рисунком под паркет постелен криво и местами отходит от стен. Кухонный стол наполовину заставлен грязными кружками с высохшим содержимым.

Пока я жду, черепахового окраса кошка трется о мои ноги, я глажу ее и вспоминаю нашу с сестрой кошку Мурку. Мы умоляли маму взять ее, и это одно из немногих приятных семейных воспоминаний из детства для меня.

Она возвращается с двумя кружками чая, моя – в красный горошек на блюдечке с золотой каймой, ее – белая в розовых сердечках с размашистой надписью «Любимой мамочке».

– Как ты? Как папа? Я помню, что твоя сестра ему не родная, но он относился к ней лучше, чем мой муж к родной дочери.

– Спасибо, держимся. Но я здесь как раз затем, чтобы поговорить об Ане.

– Я знала, что ты придешь, и уверена, что это сделал один и тот же человек.

– Мне сказали, что полиция придерживается версии, что Аня сбежала из дома из-за своего отца, – я пытаюсь скрыть волнение и оставаться в ясном уме, но услышав о ее подозрениях, уже не могу успокоиться.

– Она бы никогда не сбежала, это я тебе точно скажу, и вот почему. Я собиралась бросить ее отца, и мы вместе с дочерью должны были уехать из этого города навсегда. Сумки были собраны. Она бы никогда не оставила меня, дочь долго уговаривала меня решиться и уйти от него, он бил нас обеих. С ним наша жизнь была кошмаром. Она и учиться-то не поехала, чтобы меня одну с ним не оставить, хотя могла поступить на бюджет. Осталась здесь и поступила в техникум, как я ни умоляла ее подумать о будущем.

– Вы обращались в полицию?

– Тогда еще милицию, – поправляет она, – конечно, обращались. Да только что они сделали? Пришли, поговорили, забрали посидеть трое суток. Так он вернулся и избил меня еще сильнее. Думала не выживу. Тогда дочь сказала – мама, надо бежать. По доброй воле он бы никогда нас не отпустил, скорее, убил бы обеих и прямо тут в саду закопал. Мы стали готовиться. Отложили денег. Дочь тайно устроилась на мебельную фабрику уборщицей и помогала мне копить. Когда она пропала, все деньги остались на месте. Они и сейчас там, я не смогла их потратить, даже когда муж умер, спился наконец, надеюсь, его там в аду хорошо поджаривают.

Она достает с полки над столешницей жестяную баночку от кофе, открывает ее и показывает мне – внутри свернутая пачка купюр.

Когда я отъезжаю от дома Новиковых, буквально через полкилометра на пути к моему дому машина глохнет и перестает заводиться. И надо же было такому случиться, чтобы моя машина заглохла прямо на дороге!

Я нахожу номер эвакуатора и вызываю его. Через долгих сорок минут, в течение которых я нервно барабанила по рулю и крутила в голове всевозможные варианты развития событий, эвакуатор наконец приезжает. Долговязый водитель лет сорока с недельной щетиной прикрепляет трос и подтягивает мою машину на платформу.

В сервисе две смотровых ямы, на одну из которых загоняют моего несчастного видавшего виды Жука. Я понимаю, это глупость, и, конечно, дело в немалом пробеге моего авто, но мне приходит в голову, что даже машина неспособна выдерживать гнетущую атмосферу этого города, не выйдя из строя.

Спустя две минуты после того, как я передала ключи мастеру-приемщику, я сижу со стаканчиком кислого на вкус кофе из автомата перед телевизором на потрепанном диване и листаю журнал «За рулем», который нашла на столике, в надежде успокоить разыгравшиеся нервы. Журнал не успокаивает, а ментальное состояние требует переключения, поэтому я иду к вендинговому автомату и, опустив в него купюру, взамен получаю шоколадку Марс и пару монет сдачи. Монеты оставлю, вдруг пригодятся кому-то более голодному.

Когда я возвращаюсь в комнату ожидания, на диване уже сидит мужчина, а по телевизору транслируют очередное шоу с поиском пропавших с помощью экстрасенсов.

«Благодаря им возобновляются уголовные дела, а к людям возвращается надежда! Прямо сейчас вы увидите, как работают сильнейшие ясновидящие страны! Весь Нижний Новгород охвачен паникой – в городе бесследно пропадают девушки. На место преступления выезжает Гурам Асанов – на его шестое чувство рассчитывает полиция.»

Я, погруженная в свои мысли, сажусь на свободное место рядом со вторым посетителем в надежде, что он тоже не горит желанием разговаривать. Но, конечно же, день, который начался с поломки машины, и дальше не будет удачным.

– Это как же мы должны любить обманываться, чтобы поколение, выросшее на сеансах Кашпировского, вырастило поколение, которое верит в экстрасенсов!

Я поднимаю на него глаза, и вижу мужчину среднего возраста, тем не менее одетого как старик – в брюки со стрелками, выглаженную рубашку неопределенного цвета и коричневую вязаную жилетку на пуговицах. Очки с толстыми стеклами делают его похожим на рыбу. Его вид кажется мне знакомым, и раздумывая, нужно ли отвечать на его реплику, я также пытаюсь вспомнить, где видела его раньше.

– Да, я тот самый учитель. Вы тогда были маленькая и не помните эту историю, но я вам скажу так – ее раздули до огромного скандала, хотя причин для этого было не то чтобы мало, а почти и совсем не было.

Я чувствую, что совсем не хочу продолжать этот разговор, но почему-то не могу встать и молча выйти, а вежливо прощаться с совратителем малолетних мне как-то неловко. Надо же было оказаться в одной комнате с Головановым! Мне сегодня везет. Надеюсь, он не решит исповедоваться мне прямо в комнате ожидания автосервиса.

– Если вы хотите, чтобы я вышел – подожду снаружи, – как будто читая мои мысли, говорит он.

– Нет, конечно, вы мне не мешаете, – проклятая вежливость отвечает за меня.

– Я приехал, чтобы перевезти больную мать к себе, но она в таком состоянии, что мне пришлось остаться и ухаживать за ней.

– Что у нее? – спрашиваю я.

– Рак поджелудочной и еще куча сопутствующих заболеваний – диабет, проблемы с сердцем.

– Проходит химиотерапию?

– Нет, в ее состоянии химия – это смертный приговор, поэтому лечение чисто паллиативное.

– Как вы справляетесь?

– Уход за больным человеком – это непросто, а если при этом весь город тебя ненавидит, то переносить всю ситуацию еще сложнее.

– Вам не кажется, что отношение справедливо? – после некоторой внутренней борьбы я решаюсь задать первый откровенный вопрос в нашей светской беседе.

– Вы мне, наверно, не поверите, как никто здесь не поверил, но не было ничего противозаконного.

– Хотите сказать, вы не заводили отношений с школьницей, будучи учителем?

– Все было не так, – вздыхает он.

– А как было? – спрашиваю я, забывая, что пару минут назад опасалась той самой исповеди, и уже ожидая, как он будет выворачивать правду, чтобы скрыть неприглядное.

– Я был одинок, жил с матерью, всю жизнь был невидимкой для женщин. Вот знаете, смотрит она на тебя, не важно кто, коллега в учительской, продавщица в магазине, врач на профосмотре в поликлинике – и не видит, как будто сквозь тебя смотрит. А она увидела. Увидела меня лично, такого, какой я есть, только с лучшей стороны. Мы не делали ничего такого, я готов был ждать до ее совершеннолетия. Я готов был жениться на ней.

Слушая эту псевдооправдательную речь, разглядываю его – замечаю редкие волосы, зализанные на макушку вбок, чтобы скрыть лысину, очки в роговой оправе – сейчас такие не носит никто, кроме глубоких стариков и хипстеров, к коим, конечно, этот средних лет мужчина не относится. Жилетка, судя по неровным петлям, скорее всего, связана вручную его матерью.

– Это не делает вас правым, – говорю я, продолжая разглядывать его одежду. – Даже если ничего не было, увлечь школьницу не предметом изучения, а собой – для учителя уже более чем достойно осуждения.

– Да-да, дисбаланс власти и все такое, с чем сейчас носятся психологи. Но я ведь любил ее, разве это не оправдывает меня хоть немного? Во все времена были пары, где мужчина намного старше, такой отец-муж, он направляет девочку, дает ей развиться в правильном направлении.

Я ощущаю, как внутри закипает возмущение, но осознаю, что ничего не докажу этому человеку с его извращенной логикой и понятиями, место которым в лучшем случае в девятнадцатом веке, поэтому меняю тему: