Читать онлайн Псинапс бесплатно

Глава 1

– В эфире вечерние новости с Мирандой Эшли! И сегодня она расскажет вам о событии, повергшем в шок всю современную науку! Но да ладно, предоставлю слово самой Миранде. Миранда, что Вы об этом скажете?

– Спасибо, Дэвид! Итак, как Вы знаете…

Окраины Люксембурга притаились в сумерках. Из открытого окна на первом этаже обветшалого дома глаголило радио. С улицы имени Огюста Люмьера1 с гулом отъехал последний автобус. Со второго этажа высунулась лысая голова. Последовало ворчание, торги и угрозы, но в итоге радио выключили.

И улица совсем омертвела. Слишком громкая тишина для девяти часов вечера. Даже мыши вылезли из укрытий, приняв поздний вечер за глубокую ночь.

Одна из них копошилась в мусорном баке как раз посреди улицы Эмиля Майриша2. Будь он жив, ему бы это вряд ли понравилось.

Зато понравилось кошке: она как раз ничего не ела со вчерашнего дня. Городская пантера бесшумно подкралась к баку и ловким прыжком накрыла жертву. Бак с шумом опрокинулся, железная крышка задребезжала, ударившись об асфальт, а мышка подергалась в агонии, подергалась, да и сдохла. Тело ее безвольно повисло в кошачьей пасти. Охотница, одержав триумф, поспешила скрыться в лесном массиве.

Кошка обогнула пару однотипных домов. Среди них – тот, где заткнули радио. Оставалось пробежать несколько метров до заветной трапезы в кустах.

Но не все коту масло; из массива выбежал лохматый пес. Самый обычный блохастый живодер без породы и масти. И, судя по ввалившимся бокам, тоже голодный.

Кошка бросилась бежать той же дорогой, что пришла. Дохлая мышь трепыхалась в ее зубах. Из пасти дворняги сочились лай и пена.

Собака все не отставала, и кошке это надоело. Увидев вишневое дерево, она вскарабкалась на него и уселась в ветвях. Дворняга не унималась. Все лаяла и лаяла. А кошка тем временем дожевала мышь и надменно взирала на противника. В этот раз победа была за ней.

С неба сорвалась капля. Затем еще и еще. Асфальт покрылся крапинкой, и приятно запахла вишня – свежо и легко. Так, как может пахнуть только май.

Дождь усилился и превратился в ливень. Лохматый пес промок и был уже не таким лохматым. Жалобно заскулив, он с позором ретировался в лесной массив.

Кошка дождалась, пока преследователь уйдет. Затем спрыгнула и спряталась под фасад рядом стоящего здания. Фонари выделяли его очертания из сумерек, но в большинстве окон царил полный мрак. Только в одной комнате горел свет, в первой от входа. Через открытое окно доносились обрывки новостей:

– …месяца назад Люксембург потрясло появление нового успешного бизнесмена. Этот мужчина сразу привлек внимание СМИ и общественности. Еще бы! Он построил свое состояние за считанные недели. И сегодня мы поделимся с вами настоящей сенсацией. Молодой бизнесмен согласился дать интервью. Но осторожно! Скептикам лучше отойти от экрана. Ведь бизнесмен считает себя обязанным успеху проведенной операции…

С ярко-зеленого дивана поднялся крупный мужчина и с раздражением выключил телевизор. Тот уныло погрузился в черный экран.

– И что только эти маркетологи не выдумывают.

– Все лучше, чем подохнуть со скуки.

Рич и Гэрри сидели в приемном отделении уже целую вечность. Пока нормальные полицейские занимались реальными делами, новобранцам приходилось дежурить.

Целыми днями они принимали сообщения о пропавших щенятах, наводили порядки и встречали жителей, попавших в беду. Но в последние месяцы беды если и случались, то сообщались по звонку. Так что да. Гэрри и Рич подыхали со скуки в этой комнате с ярко-зеленым диваном, ярко-зелеными шторами и красным ковром. И даже телевизор надоел: все диски с криминальными фильмами были просмотрены и пересмотрены множество раз.

Рич утверждал, что, если он еще раз их увидит, его обязательно стошнит.

– Дождь пошел. Переждем.

– Ага.

Нижняя часть Рича сидела в кресле, а верхняя распласталась по стойке. Густые черные брови и усы тоскливо повисли. Сам Рич теребил телефонный провод, тыкал на все кнопки подряд и периодически тяжело вздыхал. Так он делал абсолютно каждый день. Ведь абсолютно каждый день ничего не происходило, и Рич мучительно страдал.

Гэрри сидел в кресле и решал кроссворды. Его натуре были чужды перемены; он чем-то напоминал дерево. Так что необходимость сидеть вот так каждый день до конца жизни он воспринимал так же легко, как любое повседневное дело. Любил Гэрри рутину. А Рич называл ее тираншей…

Дверь распахнулась. Рич подскочил на месте. Звон колокольчиков —событие редкое. Очень редкое.

В участок зашел рыжий парень в желтой олимпийке. Он насквозь промок. Там, где ступала его нога, оставалась грязная лужа. Рич сморщился.

– Ты бы ноги вытер, парень.

Но парень не ответил. Только как-то странно улыбнулся и посмотрел Ричу прямо в глаза. И усач забил на грязь. Не так уж это и важно. Главное, что наконец-то что-то случилось.

– Что у Вас стряслось? – спросил он у незнакомца.

Голос его зазвучал бодро и даже весело. Был бы Рич собакой, наверняка и хвостом бы завилял.

Незнакомец выдержал паузу, прежде ответить. Затем улыбнулся еще шире и сказал:

– Я убью человека.

Гэрри не спешил высовываться: ему нужно было время, чтобы смириться с происходящим. И еще он надеялся, что это происходящее закончится быстро и без его вмешательства.

Но слова рыжего парня заставили Гэрри отложить кроссворд в сторону. И ему это совсем не понравилось.

Ричу, кажется, послышалось что-то другое. Что-то вроде: «Вы выиграли в лотерею миллион долларов! Поздравляю, может уехать на Багамы и больше никогда не работать». В противном случае найти объяснение его безудержной радости для Гэрри было трудно.

Ну да, устал Рич от безделья. Но настолько? Чтобы радоваться перспективе убийства? А если этот парень их прикончить решил?

Все эти мысли проносились в голове Гэрри, пока Рич восторженно повторял:

– Хвала небесам! Боги услышали мои молитвы. Ну, проходи, малец, расскажешь нам все.

Мальцом незнакомец не был, но его не первый раз принимали за подростка. Он послушно прошел за приемную стойку и сел туда, куда указал Рич – в ярко-зеленое кресло Гэрри. Оно тут же намокло от одежды.

Гэрри незаметно закатил глаза. Не нравилось ему это все. Очень не нравилось. Сидел себе спокойно, никого не трогал, кроссворды решал, и вот те на – заявляется рыжий подлец и портит его кресло!

– Ричард, я не думаю, что нам стоит тратить время на этого парня. Посмотри на него. Он же вылитый наркоман.

Вылитый наркоман уже отыскал на полу кроссворд и вовсю разгадывал, как называется место контакта между нейронами, где происходит передача нервного импульса3.

Гэрри рывком отобрал кроссворд.

– Брось, Гэрри! Вечно ты так: давай не будем это, давай не будем то. Я так скоро в тухлое яйцо здесь превращусь! Парень как раз кстати. Понимаешь? Дело само пришло к нам в руки. Это судьба!

– Рич, я бы на твоем месте подумал дважды.

– Опять ты за свое! Ладно, дружок, пойдем на допрос. Подумать только, настоящее дело!

Рич был рад. И скрыть эту радость ему не удавалось. Он почти парил над полутемным коридором. Рыжий послушно шел вслед за ним. Мокрые кроссовки громко чавкали о гладкий пол. Позади плелся хмурый Гэрри.

– Подумать только, настоящее дело! Маргарет не поверит. О, как она удивится, когда я… Ладно, пожалуй, это подождет.

Рич медленно, с огромным трудом открыл массивную железную дверь. Его маленькое худое тело жутко скорчилось от напряжения. Гэрри и не думал помочь. Он думал о том, как все было прекрасно пять минут назад.

Дверь сжалилась над бедным полицейским и поддалась. Правда при этом противно скрипнула, как бы оставив за собой последнее слово.

– Проходи, присаживайся. Чувствуй себя как дома. – Сказал Рич с легкой отдышкой.

Комната пахла сыростью и железом. После темного коридора яркий холодный свет больно резал глаза. Стены голые, крашеные в белый, кое-где теряли презентабельный вид. В углу лежало что-то странное и как будто когда-то живое. Гэрри старался не думать об этом. Но, к несчастью, не мог. Он уже успел забыть, как было прекрасно шесть минут назад.

Посреди квадратной комнаты стоял железный стол. На таких обычно ветеринары собакам прививки делают. Рич это хорошо знал: раньше у него была овчарка.

Возле стола стояли два стула: один спиной к двери, второй напротив. В правом углу под потолком была вентиляция. Когда-то была. Теперь там возникла новая цивилизация. И об этом все трое старались не думать.

– Преступники вперед, – повторил Рич, видя, что Уолтер застыл в нерешительности.

Он просто не мог оторвать глаз от цивилизации в вентиляции.

И никто в целом мире не смог бы. Нет, правда. Это действительно кошмар.

Но делать нечего. Рич легонько подтолкнул Уолтера в плечо, и он сел на ближний стул. По ноге тут же пробежали мурашки: стулья тоже были железные.

Ричарду пришлось сесть напротив. Отсюда он не видел ужасную вентиляцию. Зато ужасная вентиляция смотрела ему в затылок.

Гэрри претворил дверь и предпочел с ней не расставаться. Он предпринял очередную попытку вразумить товарища.

– Рич, еще раз тебе говорю…

– Тихо, Гэрри! Так что, малец, кого, говоришь, ты там убил?

Рыжий поставил локти на стол и положил острый подбородок в гамак из ладошек. Скулы его хищно очертились, но глаза остались невозмутимо круглыми.

– Нет-нет, Вы, должно быть, ослышались. Убью. Я сказал, что убью.

– Что-что?

– Я убью человека. Еще не убил. Все впереди.

Рич поднял брови до самой макушки. Лоб его при этом сложился в гармошку.

– И ты пришел сюда, в полицейский участок, чтобы сказать нам об этом?

– Так точно, сэр.

Гэрри посмотрел на «убийцу» исподлобья.

– Рич, я же говорю: он больной.

Глава 2

Рыжий парень так долго смотрел на вентиляцию, что местная цивилизация отправила разведчиков, чтобы они посмотрели на него в ответ.

По стене проползло что-то неприятное, черное и длинное. Рыжего передернуло. Он, не моргая, следил за тем, как это нечто доползло по стене до странной массы в углу на полу и исчезло в нем навсегда. А что, если не навсегда?..

Рич быстрыми шагами мерил комнату. Он никак не мог обмозговать услышанное. Ходил взад-вперед, вскидывал брови, потом громко спрашивал:

– Ты убьешь человека?

Слышал ответ рыжего:

– Да, сэр.

А потом задавал еще вопрос:

– И пришел сознаться в намерении преступления?

И снова слышал ответ:

– Все верно, сэр.

И еще вопрос:

– Это какая-то шутка?

И еще ответ:

– Никак нет, сэр.

Затем многозначительно смотрел на напарника, разводил руки в стороны и начинал новый цикл удивления и хождения

Спустя семь таких циклов в терпении Гэрри произошел надрыв.

– Все, довольно! Хватит. Ему пора уходить. Давай, проваливай отсюда, чудила.

– Нет! Это нечестно!

Усач возмутился до глубины души. Он воинственно посмотрел на Гэрри, и Гэрри подумал, что Рич похож на ребенка, которому не разрешили забрать домой уличного кота. Что ж, ладно. Сегодня ему придется примерить на себя роль отца.

Гэрри выпрямился и скрестил руки на груди. Взгляд сделал посерьезнее, голос построже.

– Да, Ричард! Он просто играет с нами. Поспорил с дружками на бутылку пива, а ты и рад поверить всякой глупости.

С этими словами Гэрри собрался взять рыжего под руку и выставить вон, но Рич бросился к нему и схватил за воротник. Лицо у него стало красным и бешеным: глаза навыкат, брови так высоко, что даже представить страшно.

– Нет, Гэрри, я не отпущу его так просто! Я не могу упустить это дело.! Ты же сам прекрасно знаешь, как я мечтаю о повышении, о премии, о значке, знаешь о Маргарет…

Говорил полицейский быстро, вдохновенно, на половину проглатывая слова. И прямо в лицо напарнику. Тому приходилось смотреть сверху вниз, так что шея потихоньку затекала. А еще Рич плевался.

«Если слово – это пуля, то ты – пулемет…» – подумал Гэрри мельком. А вслух сказал:

– А если все это шутка?

– Да какая разница! Ему же хуже, только и всего. Да, голубчик?

Рич обернулся к преступнику и натянуто улыбнулся, сощурив глаза. Голубчик по-прежнему сидел с блаженным видом, во все глаза наблюдая за происходящим. Взбесившийся дежурный наконец отпустил товарища: тот дал немое согласие оставить зверюшку Рича.

– Ну-с, приступим к допросу.

Рич сел, включил диктофон и стал перечислять права допрашиваемого. Гэрри обреченно вздохнул и облокотился на дверь. Та под его весом приоткрылась, и хмурый дежурный чуть не упал спиной назад. От этого он стал еще более недовольным.

Зато Рич был счастлив.

– Начнем с простого. Имя?

– Уолтер.

– Фамилия?

– Дисней.

– Ага, Дис… Очень смешно! Еще одна такая выходка и…

Уолтер выставил ладони внутренней сторон вперед и активно замахал.

– Простите-простите! Хотел разрядить обстановку. Просто Ваш товарищ такой угрюмый.

Гэрри злобно покосился на рыжего. Рыжий ему подмигнул.

– Я не угрюмый. Я серьезный. И больше никогда мне не подмигивай.

– Да-да, простите, виноват. Показалось. А глаза – это у меня нервный тик. Болезнь такая. Моргают по раздельности, сами по себе. Самого бесит.

– Фамилия? – повышенным тоном напомнил Рич.

– Грей. Уолтер Грей.

Рыжий закинул руки за голову и слегка задрал подбородок.

– Возраст?

– Двадцать семь лет.

– Место рождения?

– Прямо здесь. В смысле местный. Люксембургский.

– Семейное положение?

– Нарасхват.

– Место работы?

– К счастью, я свободен от уз капитализма.

– Родители или другие родственники?

– Сирота, сэр.

– Пока довольно. Перейдем к сути: кого Вы собираетесь убить, Уолтер?

Грей с внимательным видом изучал свой мизинец. В последнее время он слишком часто затекал…

– Не могу сказать.

– Зачем?

Рыжий попробовал потрусить рукой, но и это не помогло.

– Тоже не могу сказать.

– Когда?

Палец совсем онемел. Грею стало тревожно.

– Не-а. Снова мимо.

Гэрри вспыхнул, что с ним случалось не часто:

– Рич, он играет с тобой!

– Молчи, Гэрри. Уолтер, вести беседу становится затруднительно. Мне не хотелось бы пускать в ход силу. Я по натуре, знаете ли, пацифист.

Это была чистая правда. Что Рич, что Гэрри – оба зеленые юнцы-огурцы только-только из теплицы Школы жандармерии и полиции Люксембурга, и до этого момента они боролись разве что с пылью. Но в каком-то смысле все люди пацифисты до первой крови.

– Давайте так, Уолтер. Что Вы можете рассказать?

Юноша задумался. Широко раскрытые глаза мечтательно блуждали по потолку. Мизинец его немного отвлекал. В этой комнате у него было уже целых две вещи, о которых нельзя думать.

– Вы любите загадки, сэр?

Рич широко улыбнулся. При этом кончики ушей у него слегка покраснели. Гэрри напрягся и замер на изготовке.

– Души в них не чаю.

– Правда? Ух ты, как замечательно совпало. Тогда я предлагаю Вам так и поступить. Я буду рассказывать историю. Сказку, если угодно. А Вы попробуйте найти во лжи намек.

– Рич…

Гэрри предпринял последнюю попытку образумить напарника. Но Рич не отозвался. Он уже был в игре.

– Слушаю, Уолтер. Рассказывай.

Глава 3

Жил-был старый воин. И был у него сын. Мальчишка, смышлёный не по годам, да только больно хилый.

Так и эдак пытался воин воспитать в сыне бойца. Но все тщания его были тщетны. Тот падал челом оземь, не успев и раза отжаться.

И увидел воин: сын его слаб и немощен. И сказал он ему: «Пойди прочь от меня! Отрекаюсь от тебя навеки».

Напрасно жена воина того, мать сына его, упрашивала мужа смягчиться. Гнев его был безумен. И воля его была непреклонна. Услышав мольбу, он рассвирепел пуще прежнего. И щеки его загорелись алым пламенем. И изо рта вместо слов полилась кипящая желчь.

«Коли жаль тебе твоего пащенка, эдакая ты сука, так хватай его за шкирку и проваливайте оба!»

Женщина не простила мужу злого слова. С тяжелым сердцем собрала она сына в дорогу и пошла с ним, куда глаза глядят. А воина прокляла в сердцах страшной ненавистью.

Долго-долго плутали сын и мать меж избушек и ив. И в целом мире не было им места, окроме того, что подле друг друга нагрето. Куда бы они не пришли, люди гнали их прочь. Скот подыхал, как они появлялись. Младенцы плакали и отказывались есть. И несчастья случались, и беды. Видели люди – и боялись. И верили, что все злое этой женщине подчиняется. «Уходи, – говорили, – по добру, по здорову. Страшная ты ведьма, злая! Уходи, не то с вилами на тебя пойдем!»

Так и скитались мать и сын из деревни в деревню, пока не нашли себе дом. Тот стоял чуть поодаль, на отшибе. Заброшен был дом: не жилой. И стоял в запустении не год, не два и не сто.

Но шли годы, калилась сталь. Поздний рост догнал сына. Возмужал он, раздался в плечах. Мускулы от работы сделались сильными. И отжаться он теперь мог. И березу руками свалить умел.

Да и характер подоспел. Окреп мальчишеский ум, серьезным стал. И жгучая суровость в нем появилась.

И увидела мать: вырос сын и стал воином. Сжалось ее материнское сердце. Чуяло оно беду неминуемую. Да только как уберечь? Коль характер отцовский, так ничего не остается, кроме как небеса молить.

И настал судный день. И спросил сын мать, где дом того старика, что был воином и отцом, но стал сволочью дикою. Долго-долго упрашивала его бедная женщина смириться. «Прости его», – говорила она, – сам творил, что не ведал». Но чем горячее были ее молитвы, тем пуще пламенело сердце молодого воина. Жаждало оно справедливости и мести.

Наконец, увидела мать, что гнев сына ее жгуч, как крапива, и неукротим, как медведь. И испугалась она, как бы не погубил он сам себя этим гневом.

Сдалась мать и сказала: «Отец твой там же, где снега. Его изба всегда черна. Ведет к ней тропка через лес. Но берегись – живет там бес».

И пустился молодой воин в путь. Могучей стрелой по лесам помчался. И был взор его дик и застлан ненавистью. И за спиной, меж могучих плеч, сиял, оскалясь, острый меч.

Храбро шел воин по лесу. Терпеливо сносил и холод, и голод. Ночевал на сырой земле под небом. И ягоды ел, и коренья.

Но тернист и долог оказался путь воина. Одежды его изорвались ветвями колючими. Меч заржавел от дождей. Покрылся испариной лоб его и иссякли силы. И рухнул наконец воин на колени, изможденный и смиренный. И стал молить небеса указать ему путь.

Но небеса хранили молчание. Не спешили они ему отвечать. Устал воин ждать и проклял небо. В тот же миг заволокло его тучами. Звери попрятались, птицы умолкли. И солнце сокрылось из виду. И густая мгла окутала лес.

Страх охватил сердце воина, но был он ему противен. Не желало гордое сердце смириться. Обозлилось оно на небо, как и на отца своего. Все ругал воин свет и ругал. И тьма его поглотила.

Показались в кустах два глаза. Горели они ярко, будто свечи. Увидел их воин и решил, что поборол волю неба. И что сам бог пришел ему служить.

Встал воин на ноги. «Выходи!» – приказал он тому, кто прятался.

Глаза покорились воле воина. И вылезли они из кустов. И увидел перед собой воин костлявое чудище. Ребра его торчали, кости его гремели. Тело его было черное, рваное. И только дьявольские глаза горели в пустых глазницах.

Открыло рот чудище и заговорило: «Звал ты меня, воин. Молил ты меня, воин. Так протяни мне руку. Пожми ее и проси, чего желаешь так горячо».

Посмотрел воин дьяволу в глаза. И не нашел в них ни тепла, ни света. Горели они ярко, но пусто, будто слепота царила в сих веках.

Пошатнулся воин, будто хмеля наелся. Усомнился воин в праведности мести своей. И подумал он: дурны мои помыслы; нечисто мое сердце. И ужасно чудище с глазами дикими. И страшны его речи, и льстивы.

Тогда воин отнял руку от существа. И скривился, будто обжегся.

Усмехнулся искуситель, увидев отвращение воина. И раззадорился он в дьявольском веселье. Желтее желтого сделались его глаза. Чернее черного стало в лесу. И захотело чудище во что бы то ни стало сломить волю воина.

«Право твое, юный путник. Вижу: сильна твоя воля, чисто твое сердце. Оставлю тебя – иди с миром туда, куда шел. Но знай – слежу за тобой. По пятам твоим я иду. И коль клин раскалится – позови. И коль кровь забурлит – попроси. И вернусь я, и тенью твоею стану, и возьму твою душу, и станет она мне сладким медом».

Ужаснулся путник речам нечестивого. Отшатнулся от него, защитясь крестным знамением. «Поди прочь, проклятая нечисть!» – крикнул он не человеческим голосом.

Засмеялось чудище в ответ дьявольским смехом. И гром сотряс небо. И земля сотряслась дрожью. И молния ударила в ель.

Рухнула она подле воина, едва-едва не пришибив. Упал он на землю и посмотрел в лицо дьявола. Разгорелись его глазницы ярче прежнего. Как сухая трава на ветру распалились. И охватило пламя дьявола, и пропал он. Только горели кусты на том месте да блуждал по лесу страх. И звенел смех тот в ушах воина долго-долго. Бежал он, не видя дороги, и боялся оглянуться. Сердце его бешено колотилось.

И все тени ему мерещились. И все казалось, что чьи-то лапы его хватают за ноги и руки.

Не заметил воин, как лес остался позади. И тучи скрылись, и мгла рассеялась. Показался из нее месяц и осветил дорогу.

Шел воин по глубоким сугробам. Кругом за версту ни души не было. И хотя холод кусал щеки, не было ветра, так что путь его был долог, но легок. Успокоилось его сердце, унялся страх. Шел воин и благодарил небо за то, что вышел из леса живым.

Наконец вышел он к селу. С краю стояла изба. Черны были ее окна, глухи были ее ставни. И понял воин – вот дом, что он ищет.

Подошел воин к избе и постучался. И отворила ему двери черноглазая женщина. Удивилась она незваному гостю. Осмотрела с ног до головы и поняла: должно обогреть у очага изнуренного путника.

Пустила женщина чужака в дом и кликнула мужа. Вышел он и спросил, кого нынче черт принес.

Увидел воин отца и застыл. И тот посмотрел на него, но не признал в нем немощного отрока: возмужал он, богатырь вылитый сделался. Старик спросил гостя, откуда он явился и куда держит путь. «Издалека иду, – ответил воин, – в теплые края».

Подивился старик чудному путнику. Неужто и люди перелетные бывают, словно птицы? Да раз уж так, разве не в самые холодные края он забрел? Но да бог с ним: мало ли, с пути сбился.

Прибежали из комнат дети. Три мальчишки черноволосых, темноглазых. Роста все разного, но породой связаны. Стало любопытно тоже взглянуть, кого черт нынче принес.

И тогда старик просил жену свою накрыть стол. Стоял тот, деревянный, посреди избы, красной скатертью укрытый. И принесла женщина ужин. Разные яства подала она. И мясо здесь было оленье. И грибы соленые, и рыба. И тарелка с плюшками свежими. И настойка домашняя из дикой вишни.

Теплый прием оказала семья путнику. Ел он и пил, и обогрет был. И за столом со всеми сидел, и разговаривал. Добры к нему были все и внимательны.

И поведал ему старик о сыновьях своих. «Этот, – говорит, – младший, шести лет от роду нет, а уже полена тягает. Этот, средний, десять лет на земле прожил и охотиться мастер». Наконец, старик указал на старшего сына: «А вот этот – самый первый из сыновей моих. Уж восемнадцать ему стукнуло. Им горжусь я боле прочих. Силен, ловок, красив и стоек. Руками творить мастер – и поделки стругает, и песни слагает. А сердцем какой – чес слово, святой! Я, как родился он, так и покаялся пред богом, что грешник я страшный и сына такого не достоин. И жене своей ноги целую – та тоже святая-пречистая. И другим сыновьям говорю: смотрите на старшего и учитесь, как он жить, ибо он лучше, чем отец ваш во сто крат».

Выслушал воин его речи с улыбкой. Но нутро его изнывало и мучилось. И болело в нем что-то нестерпимо и остро.

Улыбались сыновья, слушая похвалу отцовскую. Опускали глаза, румянясь, а потом и вовсе – откланялись перед батюшкой. Со стола выйти попросились. И пошли убирать остатки и миски.

«Вон они у меня какие! Не бездельники безрукие, а мужчины настоящие».

Глубокая уж ночь настала. Стали все спать укладываться. Но не шел сон в чумную голову воина. Поднялся он и стал ходить по избе. Тяжелые то были шаги, мрачные.

От шагов его проснулся старик и спросил: «Что мучает тебя, путник?»

Отвечал воин, злом омрачаясь: «Скажи мне, старик, подлинно, что эта женщина – жена твоя?» Удивлялся старик расспросам чудным, но ответствовал: «Кем же еще ей быть, коли живет со мной и детей со мной растит?»

Молодой воин нахмурил брови. Хотел он вынудить старика сознаться во грехе. И продолжил он спрашивать: «Пусть так, старик, твоя правда. Но не было ли у тебя жены доселе, покуда эта не появилась?»

Застыл старик, как бы ошпаренный. Вспомнил он жену свою прежнюю и сына ее, что прогнал и обидел. Тяжко стало ему на сердце. Сожалел он о содеянном. И на исповеди вверял грех господу, прося прощения. И по ночам просыпался, как бы во аде горящий.

Но что за дело путнику до той жены? Что было, то минуло. Не захотел старик обличаться пред воином, не видя в том пользы ни семье своей, ни путнику самому. «Не знаю про что ты спрашиваешь, – сказал он воину, – а жена у меня одна и вовек одна будет».

Понял воин, что скрытен старик, и не стал расспрашивать его боле. «Верно это сказано, старче, – сказал он, – поговорил я с тобой и сон пришел. Пойду лягу на печь и спать буду». И поблагодарил воин старика, и распрощались.

Лег воин на печь, но не уснул. Жарко ему было, будто на углях лежал. Тогда встал он и лег на пол подле двери, но и там горело его тело, как в лихорадке.

Долго-долго ворочался он с боку на бок. Так и эдак пытался ложиться. Но не шел к нему сон, как баран строптивый. Только гнев к нему мчался, как голодный кабан.

Гнал его воин, гнал. Не хотел он более мести. Жалко старика, и детей, и жену его жалко. Коли счастливы они, так и ничего. И без него с матерью худо-бедно, да жили. И самому уже пора жену подыскать да семью состроить. Нет, не дело старое поминать, злом на зло отвечать.

Вспомнил воин и черта. Того, что глазами пылающими сам себя сжег и кусты попалил. Страшно боялся воин дьявольских слов. «Нет, – думал он, – не попадусь в его руки».

Так прошла ночь, и наступило утро. Рассвело небо, и воин просветлел. Собрался он было в дорогу, как вдруг остановил его старик. И сказал он ему: «Не повезло тебе, путник. На порог пришла вьюга. Коли выйдешь сейчас, так и поминай, как звали. Придется тебе пересидеть еще денек».

Делать нечего: остался воин в доме отца своего. И трудился он со всеми, и по хозяйству хлопотал. С братьями по отцу посуду из поленьев стругал. Да тесто на плюшки месил. Так и прошел день, и настал вечер.

Сели вновь за стол. Стали настойку вишневую пить. И сказал старик сыновьям: «Спойте, как умеете, для радости общей!»

Послушались сыновья и стали петь, а старший из них на баяне играл. И получалось у них складно, и слова были озорные, и сами они – добрые молодцы. Пели дружно и звучно.

Глядели на них отец и мать и радовались. Только воину не по нраву было их веселье. Дразнила воина их любовь. Стал он омрачаться и стих.

Посмотрел на него старик и сказал: «Ну, полно веселиться нам! Будет день новый, а нынче уж ночь». Похлопал по спине воина старик. И тот на секунду просветлел.

И вот разошлись все по комнатам да уснули.

Один воин не спал. Вновь с боку на бок ворочался. Не лежалось ему, не сиделось. Стал он отжиматься, чтобы тело уморить. Жарко ему было, как в преисподней. Сто потов сошло ручьями. Но все без толку. Рухнул воин без сил, но сомкнуть глаз все равно не мог.

Так прошла ночь, и наступило утро. Встали все к завтраку. Воин же есть отказался. И тут же заторопился в дорогу. Но старик опять остановил его. Сказал он ему с заботою: «Рано еще идти, путник. Там буран настоящий сделался. Высунуться не успеешь – околеешь».

Делать нечего: остался путник. Не хотелось ему погибать. Так же, как и вчера провел он день, отвлекаясь на хлопоты. Только братьев теперь избегал. И разговаривать вообще не спешил.

Вечером все сели за стол. Стал старик спрашивать сыновей, кто какой путь себе хочет избрать.

Младший сын отвечал: «Отец, мечтаю владеть искусством». Отвечал ему отец: «Славное это дело, сын мой. Какой же род искусства ты избрал?» И тот отвечал, что архитектором быть мечтает.

Доволен был отец и благословил сына. И рад тот был, что сможет дома строить.

«А ты кем быть желаешь?» – спрашивал он среднего. Тот, смутясь, отвечал: «Я, батюшка, мечтаю ученым стать. И науки изучать, и изобретать всякое». Удивлялся отец такому желанию. Но отвечал одобрительно: «Остр твой ум – твоя правда. Горд я отцом ученого сына быть». И краснел сын, и благодарил отца. И хлопал тот его по плечу. И мать его обнимала.

«А ты, первый из сыновей моих, кем ты будешь?» – спрашивал старик старшего сына. Тот отвечал добродушнее прочих: «Знаешь ты отче, люблю людей. И более всего хочу быть им полезным. Стану я врачом и лечить всех стану».

Растаяло сердце старика от этих слов. Рад он был слышать, что любимый из сыновей его избрал врачебную службу. «Обрадовал ты меня более прочих, – сказал он ему, – но и остальные хороши. Восславите вы наш род и отца с матерью ваших». Обнял старик жену и посмотрели они друг на друга с умилением.

А воин опустил глаза в пол. Застлала ему взор белая пелена. Вспомнил он свое детство. И как отцу говорил о любви к наукам. И как просил разрешить ему рисовать красками. Да только не слушал его тогда отец. Не нравились ему эти дела. «Выбери мужеское ремесло, – говорил он, – и не позорь меня».

Неужели все дело в силе? Раз уж есть – выбирай, что душе угодно. А если нет – то и другого ничего не дозволено. И любит старик своих сыновей, и уважает. А его презирал и гнал за то, что слаб он телесно. Несправедливо это и подло. И зависть поработила сердце воина.

Ночь настала, и не шел сон. Крутился воин, горело его тело. Глаза к темноте привыкли и стали видеть в ней свет. Сердце его тяжело стучало. Больно так, как бы драл его еж. А в висках застучала кровь, и говорила она воину: «Несправедливо, несправедливо, несправедливо…»

И не мог воин больше владеть собой. Сдался он, обуреваемый болью, гневу. Расслабилась воля его и вспыхнули глаза его. Встал он, вышел из избы и запер на ключ.

Стоял воин и ждал. Ждал, пока стихнут вопли. Искры кружились в воздухе вместе со снегом. Горела изба ярко-ярко, и даже пурга не мешала огню. Кричал его отец, кричали его сыновья. И громче всех кричала их мать.

Кровь стыла в венах от этих стонов. Смешивались они с ветром. И ветер выл, будто вместе с семьей той горел. Знали они, что умрут. Что не выбраться, коли снаружи дверь не отворят. И кричали, обнявшись все пятеро. А изба пылала, как печь. И волос на голове ни у кого не осталось. И одежды пеплом стали. И кожа превратились в угли.