Читать онлайн Ганнибал Барка. Гений Карфагена - 1 бесплатно

Глава 1

Пролог.

В храме Баал-Хаммона тускло горели светильники, пахло благовониями и божественностью.

Главный жрец бога внимательно разглядывал юношу, который стоял перед ним с покорно склоненной головой.

Жрец видел, что это именно тот, кто появился в его видениях два месяца назад и с периодичностью в десять дней появлялся вновь и вновь.

- Ганнибал, ты понимаешь для чего я вызвал тебя?

- Нет, простите о великий ...

Хорошо, я тебе обьясню.

После длительного разговора, жрец достал из складок одеяний, небольшой и круглый медальон на серебрянной цепочке.

- Вот ЭТО ты должен одеть и никогда не снимать. Когда почуствуешь приближение смерти - отдай старшему сыну и он тоже должен ЭТО носить до своей смерти и так же передать своему первенцу. Понятно?

- Да, ваша святость. А что это и для чего ?

- Это послание Бога. Для чего? Когда наступит срок - тот кто носит ЭТО, узнает что нужно делать. Все. Иди. Твоего отца, Гамилькара, я предупредил - он не будет спрашивать ни о чем из сказанного тут.

Юноша, а это был Ганнибал из рода Барка, низко поклонился и пошел к выходу из храма, где его ждали носилки со слугами.

Спустя около 50 лет.

Разговор сильно постаревшего и побитого шрамами Ганнибала со своим первенцом.

Разговор был примерно такой же. И передал он сыну этот же амулет.

Прощаясь с сыном навсегда, отправляя его с матерью и двумя верными слугами в неизвестность, этот герой своего времени не выдержал и уронил скупую слезу из уцелевшего глаза.

ГВАРДИИ МАЙОР ГАННИБАЛ.

Его отец, профессор, доктор исторических наук Андрей Андреевич Барка, очень хотел чтоб сын стал военным. Он с детства его готовил к этому поприщу. Даже назвал его - Ганнибал. Супруга Андрея Андреевича долго не спорила на эту тему, она была очень мягкой женщиной. Увы, умерла от послеродового воспаления. Сына воспитывал сам Андрей Андреевич и помогала в этом ему двоюродная тетка, добрейшая старушка.

Ганнибал и сам был не против стать офицером - воспитание его было при СССР, а следовательно - "есть такая профессия - Родину защищать!" были не просто слова киногероя.

Отец его определил в суворовское училище, которое он закончил с отличием и поступил без экзаменов в Рязанское училище - РВВДУ. Отучившись отлично на спец факультете десантного училища и получив погоны лейтенанта, он приехал в отпуск к отцу.

Отец сильно постарел, осунулся - болезнь почек потихоньку брала свое.

- Ну здравствуй сынок! - открыв дверь квартиры, произнес Андрей Андреевич.

- Папка ... сын бросился обнимать отца.

- Так, ты еще расплачься через силу усмехнувшись, произнес отец. Он знал какой вид у него сейчас и понимал сына.

Гордость за то что сын стал настоящим офицером переполняла его.

- Так, давай в ванную с дороги, а я тут на стол накрою, ждал, меня предупредили.

И таинственно улыбнулся.

- Вот же .. Твои шпионы, папка, везде меня видят! - засмеялся Ганнибал.

- Иди-иди, а то остывает все, - засмеялся в ответ отец.

Они очень хорошо посидели. Много разговаривали, в основном - сын рассказывал о жизни и службе в училище. Андрей Андреевич очень внимательно его слушал, с любовью отца, поглядывая на Ганнибала.

После сытного застолья, прибрав со стола, они переместились с кофейником в кабинет отца.

- Сынок, судя по всему, я должен провести один наш родовой обряд.

- Слушаю пап, - напрягся немного Ганнибал.

- Расслабься сынок, ничего ужасного и дикого не произойдет.

После этих слов, он снял с своей шеи неболшой медальон, висевший на шелковом шнурке.

Встав и подойдя к сыну, он дал его в руки посмотреть Ганнибалу.

Ганнибал внимательно рассмотрел его.

- Что это, папа?

- Это талисман нашего рода, переходящий от отца к первенцу мужского пола. Теперь выслушай меня.

И он начал рассказ, отдаленно похожий на рассказ прозвучавший много веков назад, в карфагенском храме Баала.

- не перебивай меня, дослушай! - видя порывы сына сказал Андрей Андреевич.

- Я знаю, что мне немного осталось на этом свете и я должен его одеть на тебя.

Ганнибал молча склонил голову и Александр Александрович одел медальон на шею сыну.

- Для чего он? Я не знаю. Тот из нашего рода, для кого он предназначен, тот и узнает. Все на эту тему сынок, давай продолжим встречу- через силу улыбнулся отец.

Погуляв положенные дни с отцом, тоже взявшим ради такого дела отпуск, Ганнибал отправился в часть, где ему предстояла долгая служба.

А через три месяца пришло известие о смерти отца ...

Служба Ганнибала покидала чуть ли не по всему белу свету. Спецназовец он всегда был "в каждой бочке затычка", как то так. И в Африке "погрелся" и на Ближнем Востоке и в Латинской Америке побывал. Довелось повоевать и дома - обе "Чеченские" прошел...

Три боевых ордена, две контузии и три ранения да звание гвардии майора заработал он, пока министр обороны по прозвищу "мебельщик" не вышвырнул его и многих других, таких же как и Ганнибал, "на улицу".

У врагов великой страны не вышло в течении десятков лет сделать то что сделал этот мерзавец и кучка воров из "свиты короля".

И вот, Ганнибал, лежа на отцовском диване, в квартире, думал о том что делать дальше и как жить.

Армейские знания и навыки у него на "ять" , блестяще владел любым холодным оружием и приемами рукопашки, науки - химия, физика и пр. что преподавались ему - были тоже на отлично. Все, что нужно было для взрыва или стрельбы - он мог сделать из подручных средств. История (особенно любимые история Древнего мира и военная история) была ему дадена от отца еще с детства да и в училище преподавали ее на отлично.Что делать, чем заняться? Семьи нет - армия была семьей, родных нет ... Хоть стреляйся ...

С таким он и заснул.

Проснулся он весь взмокший среди ночи - приснился невероятный, непонятный сон.

Какой то громовой голос велел взять подаренный отцом амулет двумя пальцами и держать пока ... в общем крепко держать. И еще ему было сказано - "Пришло твое время".

Капец какой то ...

Ну что ?! Ганнибал снял медальон, покрутил в руках и ...

" А черт с ним - что я теряю?" и сжал его пальцами ...

- Господин, господин- его кто то тряс за плечо.

Ганнибал открыл глаза - над ним стояла очень смуглая девушка в каком то странном одеянии, хитон что ли?

Он от неожиданности подскочил - что это? где это я?!

Глава 2

ЯВЬ ИЛИ НАВАЖДЕНИЕ?

Голова раскалывалась. Не от боли, а от хаоса. В ушах стоял гул, в который вплетались обрывки мыслей, звуков, голосов на незнакомом, но странно понятном языке. Он слышал лязг оружия, крики галлов, ржание коней, шепот лагерных слухов и громовой голос отца, Гамилькара: «Клянись!»

Ганнибал резко сел. Не на продавленный диван в московской хрущёвке, а на низкое ложе, застеленное грубой шерстяной тканью. В ноздри ударили запахи: оливкового масла, пота, пыли, сандалового дерева и чего-то ещё — морского, солёного, чужого.

Девушка отшатнулась, испуганно прикрыв рот ладонью. «Господин Ганнибал, вы… вы вскрикнули. На странном наречии. Вам плохо?»

Он уставился на свои руки. Не руки сорокалетнего майора, изборождённые шрамами и прожилками, а узкие, длинные пальцы юноши. Загорелая кожа. Он сжал кулак — сила была, но иная, не та, что наработана годами изнурительных тренировок. Молодая, жилистая.

«Где я?» — спросил он, и язык сам повиновался, выговаривая странные гортанные звуки. Фразы формировались в голове сами, как давно забытый навык.

«В доме вашего отца, господин. В Карфагене. Вас нашли утром у алтаря домашних богов. Вы были без сознания. Все очень испугались».

Карфаген. Дом отца. Господин Ганнибал.

Куски информации, как осколки гранаты, вонзались в сознание. Исторические труды отца. Его собственные изыскания. Бесконечные дискуссии у карты Древнего мира. Это не сон. Слишком остро пахнет. Слишком явно бьётся в висках кровь.

«Какой… какой сегодня день? И год?» — голос его сорвался.

Девушка, рабыня, судя по всему, смотрела с возрастающим беспокойством. «Три дня до нундин, господин. Год… год 221-й от основания Города. Вам точно вызвать лекаря?»

221-й год от основания Карфагена. В голове, как по щелчку, заработал калькулятор. Основан в 814-м до нашей эры. Значит, сейчас… 593-й до н.э.? Нет, стоп. Они ведут своё летоисчисление. Нужен ориентир. Отец, Гамилькар, только что вернулся из Сицилии? Нет, он…

«Мой отец. Где он?»

«Повелитель Гамилькар приплыл из Испании, господин. Вы же знаете. Он воюет за серебряные рудники для совета и для славы Баал-Хаммона. Вас оставили здесь для учёбы».

Испания. Иберия. 221-й… Значит, примерно 237-й год до нашей эры. Удар в солнечное сплетение. Гамилькар Барка погибнет через несколько лет, утонув при переправе. А потом… потом будет клятва. Вечная война. Альпы. Канны. Зама. Изгнание. Яд.

Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Дезертир из будущего. Выброшенный на свалку истории офицер. И теперь я — он?

Но годы службы выработали рефлекс. Паника — враг. Враг должен быть подавлен. Немедленно. Ганнибал (уж теперь-то он понял, что это имя навсегда стало его единственным) глубоко вдохнул. Запах пыли и моря стал якорем.

«Воды», — сказал он твёрже.

Рабыня кивнула и выскользнула из комнаты.

Он встал, шатаясь. Подошёл к большому глиняному сосуду с водой — пифосу. Заглянул внутрь. На тёмной поверхности дрожала рябь, а в ней — смуглое лицо юноши лет семнадцати. Высокий лоб, тёмные, почти чёрные густые волосы, собранные на затылке, тёмные, пронзительные глаза, в которых застыл не юношеский, а старый, измученный ужасом взгляд. Он провёл рукой по лицу. Щёки гладкие. Ни морщин, ни шрамов от осколка под Чечнёй.

Рука потянулась к груди. Под простой льняной туникой он нащупал гладкий металл. Тот самый медальон. Он был тёплым, почти горячим.

«Пришло твое время», — эхом прозвучало в памяти.

Что ж, — подумал он, и в этой мысли уже зазвучала сталь. — Если время пришло, то сидеть и реветь не пристало ни майору российской армии, ни сыну Гамилькара Барки.

В комнату вернулась рабыня с кубком. Он взял его, отпил. Вода была прохладной, с привкусом глины.

«Позови ко мне Магона и Гасдрубала», — приказал он, вспомнив имена младших братьев. Нужно было увидеть родные лица. Проверить ещё одну деталь реальности. И начать ориентироваться. «И скажи управляющему, чтобы приготовил мне коня. Мне нужно… на берег. Прочистить голову».

Пока рабыня уходила, он подошёл к узкому окну. За ним открывался вид на плоские крыши Карфагена, спускающиеся к синей глади залива. Шумел огромный, богатый, вонючий город. Город, которому суждено быть стёртым с лица земли. Родина, которой не будет.

Ганнибал сжал кулак так, что побелели костяшки. Видение будущего стояло перед ним, кровавое и неумолимое. Но теперь в этом будущем был он. Не просто Ганнибал Барка, фанатик, давший детскую клятву. А Ганнибал. Офицер. Спецназовец. Человек, знающий цену победам и поражениям, знающий силу разведки, логистики, пропаганды и тыла. Знающий слабые места Рима, которые проявятся не сейчас, а через десятилетия и даже века.

Он потрогал медальон. Папа, Андрей Андреевич, ты знал? Или только догадывался?

Снизу донёсся топот детских ног и весёлые крики. «Ганнибал! Ганнибал! Ты жив!»

Он обернулся к двери. Время сожалений кончилось. Начиналась разведка местности. Первый этап любой операции. И операция эта будет величайшей в истории. Или последней.

Он выпрямил спину. Взгляд в глазах, отражённых в полированной поверхности бронзового щита у стены, из потерянного снова стал цепким, оценивающим, командирским.

— Я жив, — тихо сказал он сам себе на русском. — Теперь-то мы им покажем, как воевать.

Глава 3

ВОЛЯ БОГОВ И ВОЛЯ ОТЦА

Корабль, резко пахнущий смолой, мокрой овечьей шерстью и медью, вошёл в военную гавань Карфагена на рассвете. Это был не тяжёлый, неповоротливый торговый керкур, а лёгкая и стремительная бирема с потрёпанными штормами парусами и потертым щитом, прикреплённым к борту под номером команды. Её появление не афишировалось. Гамилькар Барка не любил шумных встреч.

Ганнибал стоял на причале, втиснутый в толпу рабов, грузчиков и любопытных матросов. Он прибыл сюда еще затемно, узнав от своих новых, пока немногочисленных, но уже преданных «агентов» — сыновей управляющего и одного бывалого галльского наёмника, охранявшего виллу, — что «старый лев возвращается в логово, и у него плохой нрав». Система сбора информации, инстинктивно выстроенная офицерским умом, начинала работать.

Он увидел отца первым, ещё до того, как перекинули сходню. Гамилькар стоял на носу, опираясь на навершие меча. Невысокий, сухощавый, но казавшийся выкованным из бронзы. Его лицо, обветренное испанскими ветрами и солнцем, было непроницаемо, но Ганнибал-сын (а теперь в одном теле слились два взгляда) увидел в его позе, в резком жесте, которым он отмахнулся от подошедшего капитана, глухое, сдерживаемое бешенство. Ярость воина, которому в спину плюют торгаши.

Когда Гамилькар сошёл на берег, земля, казалось, подалась под его тяжестью, хотя он и не был тяжёл телом. Тяжела была его воля. Его свита — десяток испанских всадников в потёртых плащах и двое карфагенских офицеров с усталыми лицами — молча последовала за ним. Толпа расступилась безмолвно, с тем почтительным страхом, который вызывает не титул, а личная сила.

— Отец, — шагнул вперёд Ганнибал, блокируя ему путь не телом, а самим фактом своего появления здесь, в этом месте и в этот час.

Гамилькар остановился. Его тёмные глаза, похожие на глаза сына, но будто высеченные из обсидиана, безжалостно оглядели Ганнибала с головы до ног. Искали слабину, болезнь, следы столичной изнеженности. Не нашли. Взгляд задержался на глазах. Что-то в них было не так. Не юношеский пыл, а холодная, зрелая глубина. Гамилькар на мгновение смутился, но лишь на мгновение.

— Ганнибал. Кто сообщил? — Голос был низким, хрипловатым от морской соли и долгих команд.

— Слухи. И твои глаза, отец. В них написано, что ты приплыл не за деньгами, а за кровью.

Губы Гамилькара дрогнули в подобии улыбки. Кратко, без одобрения или неодобрения. Констатация.

— Умён. Или наблюдателен. Пойдём. Мне нужно в дом, а затем — в здание Совета Ста Четырёх. Эти старые шакалы, обжирающиеся на триклиниях, снова урезали поставки. Мои воины копают землю в Иберии не золотыми лопатами, а своими мечами, потому что железа не хватает! Им обещали жалование серебром — им везут бисер и стекло!

Он зашагал вперёд быстрой, энергичной походкой, не оглядываясь, зная, что сын поспешает рядом. Ганнибал едва поспевал, отмечая про себя детали: отец хромает едва заметно — старая рана; пальцы правой руки постоянно перебирают рукоять кинжала на поясе — нервы натянуты как тетива; он не спрашивает о доме, о братьях. Его мир сейчас — это война и предательство дома.

Дом встретил их тишиной. Управляющий, старый нумидиец с лицом, как изрезанный оврагами камень, молча принял плащ господина. Гамильбар прошел прямо в свой кабинет — просторную комнату с картами на папирусе, разложенными на большом столе из ливанского кедра, с оружием на стенах и без единого намёка на роскошь.

— Закрой дверь, — бросил он, наливая себе вина, разбавленного водой, из глиняного кувшина. Выпил залпом. — Садись.

Ганнибал сел на табурет напротив.

— Ты выглядишь… другим, — начал Гамилькар, пристально глядя на него. — Говорят, ты болел. Видели, как ты упал в святилище домашних богов.

— Это было… озарение, отец. Не болезнь.

— Озарение? — Гамилькар хмыкнул. — Боги говорят с нами кровью и огнём, а не обмороками. Ладно. Мне некогда. В Иберии дела. Тартесс вот-вот падёт, но горные племена ощетинились. Им нужно показать железо, а не торговые договоры. Совет, эти мудрецы в пурпуре, думают, что империю можно построить на шепоте и сребрениках. Они боятся, что моя армия станет сильнее их гвардии. И боятся Рима.

Он произнёс это слово — «Рим» — с таким ледяным презрением, что по спине Ганнибала пробежали мурашки. Не страх, а узнавание. Вот она, искра будущего пожара.

— Они правы, — неожиданно для себя сказал Ганнибал.

Гамилькар замер, кубок на полпути ко рту.

— Что?

— Они правы, что боятся Рима. Но не правы в том, как с этим страхом поступают. Прятать голову в песок и надеяться, что волк, наевшись, уйдёт — глупо. Волк съест тебя первого, как только проголодается снова.

Глаза отца сузились.

— Продолжай.

— Рим — это не государство. Это машина. Машина для войны и поглощения. У них нет царей, которым надоедает воевать. У них есть Сенат, где каждый хочет славы для себя и для Республики. Пока один консул отдыхает, другой уже рвётся в бой. Их ресурс — не серебро, а люди. Италийские союзники, которых они приручили, дав им долю в добыче. Они не остановятся. Никогда. Пока есть хоть один независимый сосед.

Гамилькар отставил кубок. Он смотрел на сына так, будто видел его впервые. Речь юноши была лишена пафоса, она была суха, точна и смертельно опасна. Как план сражения.

— Откуда ты это знаешь? Кто тебя учил?

— Я… наблюдал. Слушал твои разговоры. Читал отчёты. Думал. — Ганнибал выбрал слова осторожно. — Страх Совета перед твоей армией — это их слабость. Но это и твоя сила, отец. Они зависят от тебя. От твоего серебра. Без него Карфаген лопнет, как мыльный пузырь. Ты можешь диктовать условия.

— Я и диктую! — Гамилькар ударил кулаком по столу. Карты вздрогнули. — Но каждый раз это драка! Унижение! Я, Гамилькар Барка, победитель в Сицилии, покоритель Иберии, должен вымаливать у этих толстых торгашей гвозди для подков!

— Тогда нужно изменить правила игры, — спокойно сказал Ганнибал. Голос майора, докладывающего смелый план командованию, звучал в нём всё увереннее. — Не просить. Требовать. Иметь то, без чего они не смогут отказать.

— Что? — в голосе Гамилькара зазвучал интерес, звериный, острый.

— Армию, которая верна лично тебе. Не Карфагену, не Совету, а тебе. Испанцы, нумидийцы, балеарцы. И… — Ганнибал сделал паузу, — информация. Нужно знать, кто в Совете твой скрытый союзник, а кто враг. Кого можно купить, кого запугать, а кого… устранить. Не здесь, в Карфагене. Там, в Иберии. Несчастный случай на охоте. Столкновение с разбойниками.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Гамилькар изучал сына. В его взгляде боролись отцовская гордость, изумление и легкая тревога. Откуда в его мальчике, почти отроке, эта хладнокровная, циничная мудрость стареющего полководца и интригана?

— Ты предлагаешь мне стать тираном? — наконец произнёс Гамилькар без осуждения, с вопросом.

— Я предлагаю тебе выжить. И обеспечить выживание нашего дома. Пока Рим грызёт иллирийцев и галлов, нужно создать в Иберии не просто колонию, а царство. Царство Баркидов. С армией, верфями, рудниками. Чтобы, когда римский волк обернётся на нас, у нас была не торговая флотилия, а меч, способный достать до его сердца.

Гамилькар долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Время мягких речей прошло. Ты прав. — Он встал, подошёл к окну, глядя на город, на его храмы и склады. — Я уезжаю через десять дней. Соберу то, что смогу вырвать у Совета. И ты поедешь со мной.

Это было не предложение. Приказ.

Сердце Ганнибала ёкнуло. Испания. Поле его будущей славы и первой реальной возможности что-то изменить. Но также — гибель отца через несколько лет. Можно ли её предотвратить? Мысль пронеслась молнией.

— Я готов, — твёрдо сказал он.

— Хорошо. А теперь оставь меня. Мне нужно подготовить речь для этих ослов. И… сын.

— Отец?

— Рад, что ты выздоровел. И стал… сильнее.

Ганнибал поклонился и вышел. Он чувствовал прилив энергии. Цель появилась. Поле действий определено. Но в душе шевелилась тревога. Он слишком много сказал. Слишком уверенно для юноши. Не привлечёт ли это ненужного внимания?

Ответ пришёл на следующий день. Тот же нумидиец-управляющий нашёл его во внутреннем дворике, где Ганнибал отрабатывал приёмы с новым, более тяжёлым, иберийским мечом.

— Господин. Тебя спрашивают.

— Кто?

— Человек из храма Баал-Хаммона. Он говорит, ты ждал его вызова.

Ледяная струя пробежала по спине. Жрец. Тот самый. Хранитель тайны медальона.

— Где он?

— Ждёт в повозке у задних ворот. Не хочет привлекать внимания.

Ганнибал кивнул, смахнул пот со лба и, накинув простой плащ, вышел. У ворот стояла закрытая повозка без украшений, запряжённая парой добрых мулов. Возница, могучий ливиец с ритуальными шрамами на щеках, молча откинул полог. Внутри, в полумраке, сидел тот самый жрец. Он постарел, лицо его стало больше похоже на высохшую глиняную маску, но глаза горели тем же неукротимым внутренним огнём.

— Садись, сын Барки. Мы поедем.

— Куда?

— В храм. Но не через главные врата.

Путешествие было недолгим, но запутанным. Повозка петляла по узким улочкам Карфагена, пока не остановилась у невзрачной стены, в которой была неприметная дверь, обитая железом. Они вошли внутрь и оказались в узком коридоре, освещённом факелами. Воздух был сухим и прохладным, пахло камнем, ладаном и чем-то ещё — озоном, как перед грозой. Это были служебные, скрытые от глаз мирян ходы великого храма.

Жрец привёл его в маленькую келью, уставленную свитками и вотивными табличками. В углу тлели угли в бронзовой жаровне. Он указал Ганнибалу на низкое сиденье, а сам сел напротив.

— Медальон, — сказал он без предисловий. — Ты носишь его?

Ганнибал молча достал из-под туники цепочку с тёплым диском. Жрец протянул руку, но не взял, а как бы ощупал воздух вокруг него. Его пальцы слегка дрожали.

— Он… активен. Пробуждён. Расскажи. Что произошло в день твоего обморока? Всё. От первого до последнего ощущения.

И Ганнибал рассказал. Не как юноша, а как человек, давно привыкший к докладам. Чётко, последовательно. Сон. Голос. Приказ взять медальон. Вспышка. Пробуждение здесь, в этом теле, с двумя потоками памяти в голове. Он не упомянул Россию, XX-XXI века. Он сказал «другая жизнь, далёкая и странная, жизнь воина в невероятном мире». Он описал чувство потери, растерянность, а затем холодный анализ ситуации.

Жрец слушал, не перебивая, закрыв глаза. Его лицо было непроницаемо.

— Два месяца назад, — заговорил он наконец, открыв глаза, — во время полнолунного жертвоприношения, я впал в транс. Баал-Хаммон явил мне лик. Не гневный, а… скорбный. Он показал мне поток времени, реку, утекающую в тёмную пропасть. И в этой реке тонул наш Город. Пламя пожирало дома, римские солдаты рыскали по улицам, а земля наша была посыпана солью. Это было видение грядущей гибели.

Ганнибал внутренне сжался. Он знал, что это не видение, а исторический факт.

— Я молил о объяснении, о пути спасения. И тогда бог указал на тебя. На тебя, но не на тебя. На душу в твоём теле. Он сказал: «Время разорвётся. Чужой станет своим. Знающий незнаемое поведёт волю нашу». Я не понимал. Пока не увидел тебя в тот день в святилище. На тебе была печать иного времени. И теперь… — жрец наклонился вперед, и его голос стал шепотом, полным священного трепета, — прошлой ночью бог снова явился мне. Сказал: «Река изменила русло. Первый камень сдвинут. Пусть избранный идёт, и мы будем его тенью и его мечом в стенах Города».

Ганнибал почувствовал, как по телу разливается странное спокойствие. Его «секретная миссия» получила невероятное, божественное одобрение. В лице этого могущественного жреца он обретал могущественного союзника в самом сердце вражеского, как он думал, лагеря.

— Я… видел то же, что и ты, — тихо признался Ганнибал, делая рискованный шаг. — Гибель Карфагена. В своих… видениях из прошлой жизни. Это не должно повториться.

— Расскажи, — приказал жрец. — Всё, что видел.

И Ганнибал начал рассказывать. Он говорил не как историк, а как очевидец, каковым, по сути, и был в памяти своего предыдущего «я». Он описал Вторую Пуническую войну. Переход через Альпы. Битвы. Ошеломляющий успех и роковые ошибки. Предательство Совета, отказавшего в подкреплениях. Блеск и тщетность Канн. Появление Сципиона. Битву при Заме. Унизительные условия мира. Последующие годы унижения. И наконец — Третью Пуническую войну. Осаду. Отчаянное сопротивление. Падение города. Систематическое разрушение. Соль, посыпанную на землю, чтобы ничего не росло.

Он говорил долго. Факелы догорели почти до основания, и жрец зажёг новые. В келье стояла гнетущая тишина, нарушаемая только ровным, безэмоциональным голосом Ганнибала, звучавшим как погребальная песнь. Когда он закончил, лицо жреца было пепельно-серым. В его глазах не было неверия. Была ужасающая уверенность.

— Такова была стезя Рока, — прошептал он. — Судьба. И ты пришёл, чтобы разорвать эту нить?

— Я пришёл, чтобы дать Карфагену шанс, — поправил его Ганнибал. — Но не тот Карфаген, что сейчас. Жадный, трусливый, раздираемый склоками. Другой. Сильный. Достойный победы.

— Что нужно сделать?

— Сначала — укрепить власть моего отца в Иберии. Создать армию, которая будет бояться и уважать только Баркидов. Затем… — Ганнибал взглянул на жреца, — очистить Совет. Не силой здесь, а изоляцией. Пусть их враги в самой Иберии, наёмники, «внезапно» узнают об их предательстве интересов Карфагена. Нужно, чтобы голоса противников моего отца умолкали. Навсегда. А их места занимали те, кто зависит от иберийского серебра или… верит в старых богов, а не в римских.

Жрец медленно кивнул. Политический заговор был ему понятен.

— Имена. Дай мне имена тех, кто в Совете больше всех вставляет палки в колёса Гамилькару.

Ганнибал назвал несколько имён, которые всплыли в его двойной памяти — как из учебников истории, так и из недавних разговоров, подслушанных его новыми «агентами».

— Их богатства зависят от торговли с Египтом и Грецией, они боятся, что война с Римом задушит их караванные пути.

— Они умрут, — бесстрастно констатировал жрец. — Не сразу. Не здесь. Их корабли будут теряться в море. Их фактории в Иберии — гореть. Их агенты — исчезать. У нас есть свои люди. В порту. В канцелярии. Среди рабов в их домах. Мы — глаза и уши Баал-Хаммона в этом городе. Отныне эти глаза и уши будут служить тебе. Как связные, как источник информации. Как исполнители твоей воли здесь, пока ты будешь там.

Это было больше, чем Ганнибал мог надеяться. Целая сеть агентов влияния и диверсий. Дар богов. Или инструмент в чьей-то ещё игре? На мгновение его охватила подозрительность.

— Почему? Почему ты веришь мне? Видению? Я мог всё выдумать.

Жрец впервые улыбнулся. Это была страшная, беззубая улыбка.

— Медальон. Он артефакт древней магии, времён основания Города. Он реагирует только на ту душу, для которой предназначен. Он тёплый? Почти горячий? Для всех других он холодный, как лёд в горном ручье. А главное — я проверял. Ты назвал имена людей, о связях и делах которых знают лишь они сами и боги. Ты рассказал о римском легионе, их построении, которого нет ещё ни в одной битве. Ты знаешь незнаемое. Ты — Избранный. Воля богов ясна. Карфаген должен жить. Даже если для этого старый Карфаген должен умереть.

Он встал, его фигура в темноте казалась выше, почти гигантской.

— Иди с отцом в Иберию. Строй свою армию. Двигай свой первый камень. А здесь… мы начнём тихую работу. Мы будем подтачивать опоры твоих врагов. И когда придёт время… когда тебе понадобится удар в спину Риму или помощь из дома — ты узнаешь, куда послать весть. В храме Баал-Хаммона всегда будет ждать тебя человек с факелом в левой руке. Скажи ему: «Ищем дорогу к свету Молоха». Он ответит: «Свет освещает путь верным». Это будет пароль.

Ганнибал встал, переполненный смешанными чувствами: головокружительной возможностью, тяжестью ответственности и остатками недоверия.

— Благодарю, ваша святость.

— Не благодари. Просто делай то, что должен. Для нашего народа. Для богов. И помни — боги дали тебе вторую жизнь не для праздности. Они дали тебе меч. И щит. И точку опоры. Остальное — твоя воля и твой ум. Теперь иди. Тебя ждут дела отца.

Жрец проводил его тем же путём к потайной двери. Повозка ждала. Возвращаясь домой, Ганнибал смотрел на улицы Карфагена другими глазами. Этот город, шумный, пахнущий, живой, был уже не просто фоном. Он был гигантской шахматной доской. И теперь у него появились фигуры на этой доске. Скрытые, но реальные.

Война ещё не началась. Она даже не была объявлена. Но первые, невидимые битвы за будущее уже шли. В тайных кельях храмов и в кабинетах совета. А ему предстояло ехать на край известного мира, чтобы начать ковать тот самый меч, который однажды, он надеялся, пронзит сердце Рима и перепишет судьбу.

Он коснулся медальона на груди. Тот был горячим, как раскалённая монета. Теперь он знал — это не галлюцинация. Это компас. И стрелка его чётко указывала на запад. В Испанию. Навстречу судьбе, которую он должен был обмануть.

Глава 4

ПУТЬ НА ЗАПАД. ПЕРВЫЕ КАМНИ

Десять дней пролетели в вихре подготовки. Для внешнего мира Ганнибал был просто старшим сыном полководца, отправляющимся вслед за отцом постигать военное искусство и управление провинцией. Но внутри дома Баркидов шла иная работа.

Гамилькар, получив от Совета — внезапно сговорчивого и почтительно-пугливого — всё, что требовал, и даже сверх того, погрузился в бесконечные совещатия с капитанами, поставщиками, оружейниками. Ганнибал же, с молчаливого одобрения отца, занялся тем, что в его прошлой жизни называлось «кадровой работой» и «сбором разведданных».

Он не стал набирать целый легион. Вместо этого он отобрал тридцать человек. Не самых сильных или знатных. Самых — с его точки зрения — полезных. Среди них были:

· Мато, нумидиец, бывший пастух, чьё зрение было столь острым, что он мог разглядеть зайца на склоне холма за две тысячи шагов. В прошлой жизни его бы назвали снайпером. Здесь он стал первым скаутом.

· Кельтибер по имени Беро, угрюмый и молчаливый, знавший секреты обработки местной стали и умевший мастерить хитрые ловушки и простейшие метательные механизмы, напоминающие баллисты в миниатюре.

· Грек-дезертир с Крита, Лисандер, служивший некогда наёмником в Египте. Он разбирался в осадной технике и, что было ещё ценнее, имел базовое понимание медицины, отличное от шаманских практик местных знахарей.

· Два карфагенских писца из канцелярии Гамилькара, братья Абдмэлк и Азарбаал, чьи семьи были полностью зависимы от милости Баркидов. Они стали его первыми офицерами связи и шифровальщиками. Им были даны первые, примитивные по меркам будущего, но невероятные для того времени, задания: составить подробные списки всех племён Иберии с указанием вождей, их врагов, союзников и главных предметов торговли; начать сбор сведений о Риме — о консулах, о движениях их флотов, о настроениях в союзных им городах.

Но самым важным «приобретением» стал не человек, а конь. Не рослый, изящный скакун нумидийской породы, которого ему предлагали, а приземистый, костистый иберийский жеребец гнедой масти с диким взглядом. Его звали Суниат, что на местном наречии означало «Ураган». Коня считали неукротимым и опасным. Ганнибал провёл с ним в загоне три часа, не применяя силу, а разговаривая, наблюдая, устанавливая контакт. Он вспомнил принципы дрессировки, почерпнутые из опыта общения со спецназовцами-кинологами. К концу третьего часа Суниат позволил ему надеть уздечку, а на следующий день уже носил седло. Слух об этом разнёсся по дому, добавив к образу молодого Барки ореол необъяснимого умения.

Накануне отплытия к Ганнибалу пришёл Гасдрубал, младший брат, глаза горели обидой и завистью.

— Почему ты берёшь этих оборванцев и чужеземцев, а мне велено оставаться и «грызть гранит науки» с наставниками? Я тоже хочу в Испанию! Я уже метаю копьё лучше любого на форуме!

Ганнибал положил руку ему на плечо.

— Твоя война здесь, Гасдрубал. Ты мои глаза и уши в Карфагене. Ты будешь учиться не только у наставников. Ты будешь ходить на форум, в порт, на рынок. Слушать, что говорят о нашем отце, о нас. Запоминать имена, связи, слухи. И раз в месяц отправлять мне письмо с отчётом. Не через официальных гонцов. Через людей, которых я тебе укажу. Это важнее, чем метать копьё. От этого может зависеть наша жизнь там.

Он дал брату пароль для связи с храмом Баал-Хаммона. Лицо Гасдрубла вытянулось от осознания доверенной ему тайной миссии. Обида сменилась важной серьёзностью.

— Я не подведу, брат.

Прощание с Карфагеном было торопливым. На рассвете флотилия из пяти бирем и десятка грузовых судов отошла от набережной. Ганнибал стоял на корме флагмана рядом с отцом. Город медленно удалялся, превращаясь в сверкающую на солнце игрушку из белого камня и золота. Воздух был свеж, чайки кричали. Гамилькар молчал, его мысли были уже там, за морем. Ганнибал же чувствовал странное смещение в душе. Он прощался не с домом — у него его здесь и не было. Он прощался с иллюзией простого пути. Впереди была только цель. И тень Рима, длинная и холодная, даже здесь, под жарким африканским солнцем.

Плавание заняло несколько недель. Для Ганнибала это была бесценная школа. Он не сидел сложа руки. Он донимал капитана вопросами о течениях, ветрах, навигации по звёздам. Помогал, наравне с матросами, убирать паруса во время внезапного шторма у берегов Мавритании, заслужив их уважение не происхождением, а сноровкой и отсутствием страха. Он наблюдал за отцом, как тот управлял людьми: жёстко, справедливо, без лишних слов. Это была власть, основанная не на титуле, а на компетенции и силе духа. Ганнибал впитывал всё.

Иберия встретила их неласково. База Баркидов, город Акра Левке («Белая Крепость»), основанный Гамилькаром несколькими годами ранее, представлял собой суровое укреплённое поселение на скалистом берегу. Не было и намёка на карфагенскую роскошь. Дерево, камень, глина. Повсюду — лагерная суета: звон молотов по металлу, ржание коней, грубая речь на десятке наречий.

Первые дни Ганнибал просто смотрел и слушал. Он видел армию отца: ядро из карфагенских ветеранов, закалённых в Сицилийской войне, и пеструю массу наёмников — иберов, лузитанов, кельтиберов, балеарских пращников, нумидийских всадников. Это была грозная, но разрозненная сила. Дисциплина, в римском понимании этого слова, отсутствовала. Здесь держались на личной преданности Гамилькару, на регулярной выплате жалования и на обещании добычи.

Через неделю Гамилькар вызвал его в свою резиденцию — просторный, но аскетичный дом в цитадели.

— Доволен? — спросил он, разглядывая карту, испещрённую пометками.

— Это сила, отец. Но не армия, — откровенно ответил Ганнибал.

Гамилькар хмыкнул.

— Учат тебя философы в Карфагене. Армия — это та сила, что побеждает. А эти люди побеждают.

— Пока. Они побеждают разрозненные племена. Но что будет, когда мы столкнёмся с римскими легионами? С их строем, дисциплиной, умением держать удар и возвращаться в строй? Наши наёмники дерутся за серебро. Римляне — за идею своей Республики. Это разная прочность.

Отец отложил стилус.

— И что ты предлагаешь?

— Не ломать то, что есть. Построить рядом новое. Костяк. Личную гвардию. Но не для парадов. Для особых задач. Разведка дальнего действия. Диверсии. Быстрые рейды. Охрана и контроль над самыми важными объектами — рудниками, монетным двором. Их нужно отбирать не только по силе, но по уму и преданности. Обучать не только бою, но и ремеслу — сапёрному делу, строительству укреплений, связи. Платить им вдвое больше остальных. Кормить лучше. И требовать вдесятеро.

Глаза Гамилькара загорелись интересом. Он видел практический смысл. Такая гвардия могла стать не только ударным кулаком, но и противовесом возможному мятежу среди прочих наёмников.

— Делай. Выбери людей. Но помни — они должны быть отовсюду. Иберы, ливийцы, греки. Чтобы не сплотились против нас по племенному признаку. И возглавить это должен ты.

Так началось создание «Отборного Отряда» — «Хабирату» на пуническом наречии. Ганнибал начал с тех тридцати, кого привёз. Устроил им первые, изнурительные испытания: многодневные переходы по горам с полной выкладкой, ночные тревоги, решение простейших тактических задач на местности. Он не требовал слепого подчинения, поощрял инициативу и смекалку. Скоро к его лагерю на окраине Акра Левке стали с интересом присматриваться ветераны. Здесь не пили допоздна, здесь постоянно что-то делали: строили полосу препятствий, метали самодельные ножи в мишени, отрабатывали приёмы рукопашного боя, странные и эффективные.

Через месяц в отряд просились уже сотни. Ганнибал отбирал лишь каждого десятого. Его «Хабирату» быстро стала замкнутой кастой, предметом зависти и гордости одновременно. Он ввёл для них отличительный знак — узкий бронзовый браслет на правом запястье с выгравированным знаком: стилизованное солнце (Баал-Хаммон) и копьё (Барка).

Но не только армией занимался Ганнибал. Используя знания геологии из далёкого прошлого, он настоял на изменении технологии добычи на одном из ключевых серебряных рудников. Он предложил систему деревянных водоотводных желобов и простых насосов с кожаными клапанами, чтобы бороться с грунтовыми водами. Инженеры отца отнеслись скептически, но через два месяца добыча выросла на треть. Это был его первый, тихий триумф, принесший не славу, а реальные ресурсы.

Однажды вечером, когда он проверял караулы, к нему подошёл нумидиец Мато.

— Господин. На западе, за рекой, есть поселение. Их вождь, Луско, не платил дань три месяца. Твоему отцу донесли, что он вступил в сговор с турдетанами с юга.

— И что сделал мой отец?

— Отправил карательный отряд. Пятьсот человек. Они вернулись сегодня. С пустыми руками и… без десятка людей. Луско знал об их приходе. Ушёл в горы, оставив выжженное селение. Засадил в узком ущелье. Наш отряд потерял людей и вернулся.

Ганнибал почувствовал знакомый холодок в груди. Партизанская война. Знакомо до боли. Он кивнул.

— Собери свою пятёрку. И Беро с его людьми. Завтра на рассвете выдвигаемся.

— Мы? Всего пятнадцать человек? — удивился Мато.

— Чтобы поймать лису, не нужен целый лев. Нужна хорошая свора и умение читать следы.

Их поход не был похож на движение карательного отряда. Они шли не по дорогам, а по козьим тропам. Мато и его скауты работали на полкилометра впереди. Беро и его кельтиберы знали каждую пещеру. Ганнибал шёл с ними, изучая местность, отмечая в памяти места для возможных будущих засад или лагерей. Они нашли лагерь Луско на третий день. Небольшой, хорошо скрытый в горной расщелине. Около сотни воинов, женщины, дети.

Ганнибал не стал атаковать. Он отправил в лагерь одного пленного, захваченного на охоте, с предложением. Не о пощаде. О сделке.

— Луско, — велел передать Ганнибал, — твоё сопротивление делает тебе честь, но обрекает твой народ на голодную смерть в горах зимой. Гамилькар предлагает тебе не сдаться, а стать союзником. Твои люди будут служить в его армии за полное жалование и долю в добыче. Ты получишь титул начальника конницы в этих землях. А дань… мы пересмотрим. В обмен на твою верность и на твоё знание этих гор. Ты будешь не данником, а щитом Баркидов на западе.

Луско, седой иберийский воин с лицом, изрезанным шрамами, явился на встречу с десятком своих лучших бойцов. Он ожидал увидеть надменного карфагенского аристократа. Увидел юношу в простой походной одежде, с браслетом «Хабирату» на руке, сидевшего на камне и спокойно чистящего яблоко. Рядом стояли его люди — не строем, а как звери на отдыхе, но каждый был настороже.

— Ты предлагаешь договор? — хрипло спросил Луско.

— Я предлагаю будущее, — сказал Ганнибал, откусывая яблоко. — С Гамилькаром против тебя — твоя смерть и смерть твоего рода. С Гамилькаром рядом с тобой — сила, серебро и власть над твоими врагами — турдетанами, которые, как я слышал, отняли у тебя пастбища ещё твоего отца. Выбирай.

Он говорил не как завоеватель, а как равный. И говорил на языке выгоды и мести. Луско колебался недолго. Через два дня он принёс клятву верности Гамилькару на осколке священного камня своих предков. Его воины влились в армию, а сам он стал бесценным источником информации о горных племенах. Гамилькар, узнав о результате, только хмыкнул: «Мягкой силой добился больше, чем железом пятьсот человек. Неплохо».

Но не всё было так гладко. Однажды ночью Ганнибала разбудили. У входа в его палатку стоял запыхавшийся Абдмэлк, один из братьев-писцов.

— Господин… срочно. От твоего брата, из Карфагена. Гонцом пришла рабыня-ливийка. Она сказала пароль.

Ганнибал мгновенно проснулся. Он вышел, увёл писца в сторону. Тот подал маленький, промасленный кожаный свиток. Письмо было зашифровано простым, но эффективным кодом, который они придумали ещё в Карфагене. Дешифровка заняла время. Новости были тревожными.

«Брат. В Совете растёт партия мира с Римом во главе с Ганноном Великим. Он открыто называет отца авантюристом, который втянет Карфаген в ненужную войну. Его люди распускают слухи, что серебряные рудники истощены и отец скрывает это, чтобы выкачивать деньги. Хуже того. Говорят, к Ганнону приходили тайные послы из Рима. О чём говорили — неизвестно. Но через неделю после их визита внезапно умер старейшина Меликарт, наш тихий союзник в Совете. Официально — от болезни желудка. Его место занял зять Ганнона. Будь осторожен. Враг не дремлет здесь. И, кажется, его щупальца длинны. Гасдрубал.»

Ганнибал скомкал свиток. Так вот она, первая ласточка. Враги не стали ждать. Они действовали. И действовали точечно, через подкуп и политические убийства. Рим уже здесь, в тени карфагенских интриг. Он посмотрел на тлеющие угли костра. Теперь его работа в Иберии обретала новый, срочный смысл. Нужно было не просто создавать армию. Нужно было создавать независимую силу. Такую, чтобы даже если Карфаген предаст, как предал в той истории, у Баркидов была своя земля, своя армия и свои ресурсы для войны. Для той войны, которая теперь казалась неизбежной.

Он подозвал Абдмэлка.

— Завтра же ты отправляешься с письмом к моему брату. Шифрованным. Скажи ему: «Продолжайте наблюдать. Заведите контакты среди жрецов Баал-Хаммона. Если будет опасность для него лично — пусть использует пароль для убежища в храме. Мы здесь укрепляем наш тыл. Серебро течёт рекой. Скоро оно затопит и Карфаген». И добавь, — Ганнибал на мгновение задумался, — «что скоро мы отправим в дар Совету не просто слитки, а нечто, что заставит замолчать даже Ганнона. Пусть готовится».

Что это будет за «нечто», Ганнибал ещё не знал. Но он знал, что это должен быть такой демонстративный акт силы и богатства, который на время прикусит язык всем критикам. Возможно, новая, невиданная добыча. Или грандиозное строительство. Или… военная победа не над каким-нибудь горным племенем, а над серьёзным, признанным врагом. Цель уже вырисовывалась на горизонте. Но для её достижения нужен был не просто отряд, а настоящая армия. И время. Которого, судя по письму, могло быть не так много.

Он вышел из палатки и глянул на звёзды. Созвездия здесь располагались иначе, чем в небе над Россией, но Полярная звезда всё так же указывала на север. На Рим. Он потёр медальон на груди. Тот отозвался лёгким, едва заметным теплом, будто подтверждая его мысли. Игра началась по-настоящему. И первая партия в этой смертельной шахматной партии только-только началась.

Глава 5

ОТКРОВЕНИЕ И РЕШЕНИЕ

Иберийская зима была не похожа на карфагенскую. Здесь не было промозглой влажности, дувшей с моря. Здесь господствовал сухой, колючий холод, спускавшийся с заснеженных вершин Сьерра-Невады. Воздух звенел от мороза, а земля, не скованная ещё снегом, была твёрдой, как железо. Именно в такую ночь, когда звёзды казались вмёрзшими в бархатный полог неба, Гамилькар вызвал сына к себе.

Резиденция в Акра Левке, которую Гамилькар называл не иначе как «штаб», была погружена в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в очаге и далёким воем сторожевых псов на стенах. Гамилькар стоял у большого стола, уставленного не картами, а глиняными табличками с отчётами из рудников. Его лицо в свете масляной лампы выглядело усталым, но сосредоточенным.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь. — И придвинь табурет.

Ганнибал исполнил приказание, чувствуя лёгкое напряжение. Отец был погружён в себя, и это всегда означало либо крупную проблему, либо важное решение.

— Мне прислали донесение из Гадеса, — начал Гамилькар, наконец повернувшись к сыну. — Снабженцы Ганнона намеренно задержали партию качественного ливанского кедра для постройки новых трирем. Прислали сырое, червивое дерево из Мавретании. Объяснение — «непредвиденные сложности с доставкой». Ха! — Он с силой ткнул пальцем в одну из табличек. — Логистика по приказу Ганнона! Он душит нас здесь, в тысяче миль от дома, как душат удавом. Без флота мы не сможем контролировать побережье, без контроля побережья нас отрежут от серебра, а без серебра армия разбежится через месяц.

Ганнибал молча кивнул. Он уже знал об этой проблеме из своих каналов. Его сеть, хоть и молодая, работала.

— Но это ещё не всё, — Гамилькар опустился в кресло, его взгляд стал тяжёлым, изучающим. — Перед моим отплытием из Карфагена ко мне пришёл Верховный жрец. Тот самый, что когда-то благословил наш поход. Он сказал… — Гамилькар запнулся, что было для него несвойственно. — Он сказал вещи, которые я тогда счёл бредом старца. Он сказал, что наступило время, когда мудрость может идти не от отца к сыну, а от сына к отцу. Что я должен… слушать тебя. Не как отца слушает юного отпрыска, а как полководец слушает мудрого советника. Сказал, что в тебе говорит голос самого Баал-Хаммона, но не в пророческом исступлении, а в ясности расчёта. Почему, Ганнибал? Что он знает о тебе такого, чего не знаю я? Кто ты на самом деле?

Последний вопрос повис в воздухе, нагруженный не подозрением, а глубочайшим недоумением и накопившейся тревогой. Гамилькар Барка не был мистиком. Он верил в богов, но как в высшие силы, которые помогают сильным, а не руководят слабыми. И вот жрец, чьё слово значило невероятно много, приказывает ему, завоевателю Сицилии и Испании, прислушиваться к семнадцатилетнему юнцу.

Ганнибал почувствовал, как медальон на его груди словно стал тяжелее. Настал момент истины. Полная ложь была невозможна. Отец увидел бы её. Но и полная правода — безумием. Нужна была осторожная, дозированная доля истины, обёрнутая в оболочку, которую мог бы принять его рациональный, военный ум.

— Отец, — начал он медленно, выбирая слова. — Что, если я скажу тебе, что знаю будущее? Не как пророк, а как… человек, видевший его. Как сон наяву. Или как длинную, подробную историю, которую кто-то рассказал мне в детстве, но я понял, что это — судьба нашего рода и Карфагена, лишь недавно.

Гамилькар нахмурился, но не прервал. Его глаза сузились.

— Продолжай.

— В этой… истории. Ты погибнешь. Скоро. Через несколько лет. Не в битве. Ты утонешь при переправе через какую-то реку здесь, в Иберии, спасаясь от внезапного нападения враждебного племени. Твоя смерть будет нелепой случайностью. И это станет началом конца для всего, что ты строишь.

Глаза Гамилькара вспыхнули холодным гневом.

— Я не умею плавать? Я переправлялся через сотни рек!

— Это будет не просто река. Это будет ловушка. Тебя предадут. Кто-то из «своих» заранее предупредит врага о твоём маршруте. Повозка перевернётся. Тяжёлые доспехи… — Ганнибал замолчал, видя, как отец бледнеет. Он описал возможную смерть слишком уж правдоподобно, потому что знал исторические хроники. — Это не должно произойти. Я не допущу этого. Для этого мне нужно, чтобы ты слушал меня не только как сына, но как человека, который знает, где подстерегают ловушки.

— И это всё? — голос Гамилькара был хриплым. — Ты знаешь, как я умру, и поэтому жрец велел мне тебя слушать?

— Нет, отец. Это лишь малая часть. Я знаю, как умрёт Карфаген. — Ганнибал произнёс это тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Если мы пойдём проторенной дорогой. Я видел римские легионы, штурмующие наши стены. Видел, как наши храмы превращаются в руины, а земля посыпается солью. Я видел конец. И я знаю, как его избежать. Но для этого нужны не только новая тактика и верная армия. Нужно… новое оружие. Такое, с каким мир ещё не сталкивался.

Теперь интерес Гамилькара стал сухим, острым, профессиональным.

— Оружие? Какое? Ты говоришь о новых видах мечей? Метательных машинах?

— Нет. Я говорю об оружии, которое не режет и не пробивает, а сокрушает и испепеляет. — Ганнибал встал, начал медленно ходить по комнате, собираясь с мыслями, переводя знания ХХI века в понятные для древнего полководца термины. — Представь огонь. Но не обычный. Огонь, который не гасится водой. Липкий, горячий, как сама Геенна, прилипающий к коже, к щитам, к деревянным стенам и пожирающий всё начисто. Его можно метать в кувшинах или с помощью насосов. Он будет сеять ужас среди вражеских рядов, обращать в бегство целые когорты.

— Адский огонь? — нахмурился Гамилькар. — Слухи о таком ходят. Но это секрет персов…

— Не совсем. Принцип иной. Проще и страшнее. Это можно создать. Нужны нефть, сера, смолы… — Ганнибал махнул рукой, видя непонимание. — Неважно. Наши химики разберутся, если я объясню принцип. Но это лишь цветочки. — Он сделал паузу для драматизма. — Представь силу, которая может разорвать каменную стену на куски. Не тараном, не долгой осадой. Одним ударом. Грохот, дым, и стены нет.

— Как удар молнии Баал-Хаммона? — в голосе Гамилькара прозвучало скептическое сомнение.

— Сильнее. И эту «молнию» можно создавать руками людей. — Ганнибал подошёл ближе. — Для этого нужна смесь. Сера, селитра (это такая соль, её можно найти), уголь. Истолчённые в порошок в определённой пропорции. Этот чёрный порошок, будучи подожжённым в замкнутом пространстве, не просто горит. Он взрывается. С чудовищной силой. Его можно закладывать в подкопы под стены. Закладывать в железные трубы, закрытые с одного конца, и метать с их помощью каменные ядра или эти же горшки с жидким огнём на сотни, а со временем и на тысячи шагов.

Гамилькар слушал, не двигаясь. Его мозг, привыкший к понятным категориям — меч, копьё, конница, фаланга — отказывался воспринимать эту информацию. Это звучало как бред безумца. Но… но в глазах сына не было безумия. Была холодная, абсолютная уверенность. Та самая уверенность, с которой он говорил о предательстве при переправе.

— Ты… ты видел это в своём «сне»? Эти… «взрывы»?

— Видел. И не только. Я видел машины, которые изрыгали десятки таких огненных снарядов за раз, покрывая огнём и железом целое поле. Называлось это… «град камней и огня». Представь, отец: римский легион выстроился для боя. Их строй — их сила. И вот с нашего холма, с расстояния, недоступного для их стрел и дротиков, на них обрушивается чёрный дождь из свиста и огня. За минуту погибает каждый третий. Их строй, их дисциплина, их мужество — всё превращается в хаос, панику и мясо. А наша конница уже заходит им в тыл для добивания.

Картина, нарисованная словами, была жуткой и… соблазнительной. Гамилькар, всю жизнь боровшийся с римской военной машиной, видел её главную силу — незыблемость строя. И здесь ему предлагали инструмент, который эту незыблемость обращал в пыль.

— Сложно? — спросил он одним словом, переходя на язык практических деталей.

— Очень. Нужны эксперименты. Много экспериментов. Могут быть неудачи, взрывы на своих же позициях. Нужны особо прочные материалы, точные пропорции, обученные люди. Годы работы. Но начало можно положить сейчас. Создать в глубокой тайне, в пещерах или на удалённом острове, мастерскую. Привлечь не оружейников, а алхимиков, кузнецов, механиков. Дать им всё, что нужно. И охрану из моих людей. Людей, которые умрут, но не проболтаются.

Гамилькар долго молчал. Он подошёл к очагу, бросил в него ещё одно полено. Искры взметнулись вверх.

— Жрец сказал, что ты — посланец богов для спасения Карфагена. Слишком долго я считал, что боги помогают нам через победы в честном бою. Но то, что ты описываешь… это не честный бой. Это… кара богов. — Он повернулся. Его лицо было серьёзным, но решение в нём уже созрело. — Хорошо. Ты получишь свою мастерскую. Людей. Ресурсы. Но это будет тайна за семью печатями. Если слухи просочатся к Риму или, что хуже, к Совету… Ганнон продаст эту тайну за грош. Значит, Ганнона и его клику нужно устранить. Не политически. Физически.

В его голосе прозвучала та же холодная решимость, с которой он приказывал стереть с лица земли мятежное селение.

— Отец, открытая война в Карфагене…

— Кто говорит об открытой? — Гамилькар усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего отеческого. Это был оскал старого волка. — Ты рассказал мне о невидимом оружии будущего. А у меня есть невидимое оружие настоящего. Страх. И преданность. Жрец Баал-Хаммона обещал тебе помощь. Теперь она понадобится. Я отправлю в Карфаген Эшмуназара.

Ганнибал знал это имя. Старый ливиец, командующий флотом Гамилькара, человек, спасший ему жизнь во время бури у берегов Сицилии. Абсолютно преданный, хитрый как змея и беспощадный.

— Ему будет дан приказ: связаться с Верховным жрецом. Действовать по его указаниям и по информации от Гасдрубала. Цель — не просто убийство Ганнона. Это вызовет подозрения. Цель — очистить Совет и городскую администрацию от всей его партии. Чтобы несчастные случаи, болезни и внезапные разоблачения в коррупции последовали один за другим. Чтобы все, кто тянул руку к серебру Ганнона или был ему обязан, почувствовали на себе дыхание Баал-Хаммона. Чтобы в Карфагене воцарилась «тишина». Та тишина, при которой наши корабли с деревом и зерном будут приходить беспрепятственно, а наши враги будут бояться шептаться даже у себя дома.

Это был план тотальной зачистки. Политического террора под религиозным прикрытием. Ганнибал, со своей современной моралью, внутренне содрогнулся. Но майор, прошедший Чечню и знавший цену «гуманизма» в тотальной войне, молча кивнул. Иногда, чтобы спасти тысячи, нужно без колебаний убрать десяток. А чтобы спасти цивилизацию — сотни.

— Эшмуназар должен также забрать Гасдрубала и нашу сестру, если будет хоть малейшая угроза их безопасности. Их можно будет отправить сюда, под нашу защиту.

— Так и будет. — Гамилькар подошёл к столу и развернул карту Иберии. — Но это — дело будущего. А сейчас нам нужно закрепить успех здесь. Твоя работа с Луско была умна. Но это капля в море. Нам нужен громкий успех. Победа, которая принесёт столько серебра и славы, что даже ворчание Ганнона в Карфагене потонет в ликовании. Я думаю о Сагунте.

Сагунт. Греко-иберийский город на восточном побережье. Союзник Рима. Яблоко раздора. В той истории именно осада Сагунта станет формальным поводом для начала Второй Пунической войны.

— Сагунт сильно укреплён, — осторожно сказал Ганнибал. — И у них есть договор с Римом. Нападение на них…

— …будет вызовом Риму. Да. Но Рим сейчас занят войной с иллирийцами и галлами. У них нет сил для войны на два фронта. Если мы возьмём Сагунт быстро и жестоко, мы решим две задачи: получим богатую добычу и покажем Риму, что в Иберии теперь новые правила. А главное — мы сплотим вокруг себя все иберийские племена, которые ненавидят Сагунт за его богатство и высокомерие. Это будет общая победа, скреплённая кровью и золотом.

Ганнибал смотрел на карту. В старой истории осада Сагунта затянулась на восемь месяцев. Месяцы, которые дали Риму время подготовиться. Но теперь… теперь у него были идеи.

— Чтобы взять его быстро, нужен не штурм в лоб. Нужен голод и предательство. Нужно блокировать его с моря, что мы сможем сделать, получив, наконец, новые триремы. И нужно найти в городе тех, кто недоволен властью проримской олигархии. Слабое звено. И ударить по нему.

— Ищем слабое звено, — согласился Гамилькар. — Этим займутся твои люди и наши новые союзники вроде Луско. А пока… — он положил руку на плечо сына, — начинай свою «мастерскую богов». Отбери людей. Укажи место. Я дам тебе всё. Но помни: одно неосторожное слово, и то, что должно уничтожать врагов, уничтожит нас самих.

Ганнибал кивнул. Путь был определён. С одной стороны — тайная алхимическая лаборатория по созданию прообраза оружия массового поражения. С другой — политические убийства в метрополии. И на горизонте — война за Сагунт, первый шаг к большой войне. Он чувствовал тяжесть этой ответственности, но и странное, почти маниакальное спокойствие. Наконец-то он действовал не вслепую, а по плану. Пусть и чудовищному в своей дерзости.

Через несколько дней в одной из глубоких, скрытых от посторонних глаз горных долин, в системе пещер, куда вела лишь одна тщательно охраняемая тропа, закипела работа. Ганнибал, с помощью Беро и его кельтиберов, обустроил первую «исследовательскую лабораторию». Он не стал сразу экспериментировать с порохом — слишком опасно без базовых знаний. Он начал с «напалма». В отдельной, хорошо вентилируемой пещере алхимики, присланные отцом (некоторые — бывшие жрецы, разбиравшиеся в составах для священных курений и бальзамирования), под его руководством варили странные смеси из нефти, которую добывали в окрестностях, смолы хвойных деревьев, серы и извести. Первые опыты были неудачными: смесь плохо горела или не прилипала. Но Ганнибал, помня общие принципы, настойчиво требовал экспериментировать с пропорциями. Он также приказал кузнецам начать ковать толстостенные медные трубы разного калибра и прочные железные ящики с герметичными крышками — первые прообразы мортир и бомб.

Одновременно, под покровом ночи, из порта Акра Левке отплыла на юг быстрая либурна под командованием Эшмуназара. На её борту не было ни серебра, ни солдат. Только приказы Гамилькара, зашифрованные на тончайшем пергаменте, и безграничные полномочия. Её путь лежал в Карфаген, где её уже ждали невидимые нити заговора, сплетённые жрецами Баал-Хаммона, и юный Гасдрубал, который в своих письмах становился всё более откровенным и всё более тревожным.

А Ганнибал, стоя однажды вечером на скале над своей «долиной смерти», как он мысленно её называл, смотрел на багровое закатное солнце. Он думал о том, как тонка грань между спасителем и чудовищем. Он принёс в этот мир семена технологий, которые опережали его на две тысячи лет. Но вырастет ли из них древо спасения для Карфагена, или это будет древо войны, которое поглотит весь античный мир в ещё более страшном огне? Медальон на его груди был прохладен. Боги молчали, предоставив ему выбор. И он сделал его. Ради отца, который теперь верил ему. Ради шанса переписать историю. Даже если для этого придётся стать немного богом — или немного дьяволом — в глазах современников. Ветер с гор дул ему в лицо, холодный и чистый, не ведающий о том адском пламени, которое рождалось в пещерах у его подножия.

Глава 6

ДОЛИНА СМЕРТИ И ТИХИЙ УЖАС КАРФАГЕНА

Иберийская весна пришла стремительно, будто решив наверстать упущенное за холодную зиму. Склоны гор, ещё недавно покрытые хрустящим настом, теперь пестрели коврами из жёлтых, синих и алых цветов. Воздух звенел от пения птиц и гудел от проснувшихся насекомых. Но в одной конкретной горной долине, скрытой от посторонних глаз зубчатым хребтом, царили иные звуки и иные запахи.

Это место Ганнибал выбрал неслучайно. Долина напоминала гигантский каменный мешок с единственным узким проходом — её легко было блокировать и охранять. Со дна её бил холодный ключ, дающий свежую воду. А главное — неподалёку, в предгорьях, местные племена добывали чёрную, маслянистую жидкость, которую использовали для факелов и как лекарство от кожных болезней. Нефть. Первый ингредиент его адских замыслов.

Лагерь в долине не был похож на военный. Он скорее напоминал странное поселение отшельников-ремесленников. В естественных гротах и под натянутыми кожаными тентами работали люди разной внешности и сословий. Здесь были иберийские кузнецы, их лица защищены от искр кожаными масками; ливийские гончары, лепившие толстостенные сосуды странной формы; хмурые карфагенские ветераны, исполнявшие роль надсмотрщиков и охранников; и, наконец, ядро всего предприятия — алхимики.

Их было пятеро. Двое — бывшие жрецы из храма Решефа, бога огня и разрушения, сосланные в Иберию за какие-то тёмные дела. Один — старый грек с Крита, утверждавший, что был учеником легендарного Архимеда (Ганнибал в это не верил, но знания у старика были солидные). Ещё один — египтянин, знаток бальзамирования и свойств различных смол. И последний — молодой, пытливый карфагенянин из сословия торговцев, увлечённый свойствами веществ больше, чем прибылью. Его звали Адонирам. Все они, под страхом смертной казни за разглашение, дали клятвы верности Гамилькару и его сыну.

Ганнибал руководил всем, проводя в долине по несколько дней кряду. Он начал не с самого опасного — пороха, а с более предсказуемого «огненного состава». Первые недели были чередой неудач и маленьких прорывов.

— Смотри, господин, — египтянин по имени Петосирис поднёс к свету глиняную чашу с тёмной, вязкой массой. — Смесь нефти, сосновой смолы и извести даёт густоту. Она прилипает. Но горит недолго и не так жарко, как хотелось бы.

Ганнибал, вспоминая смутные обрывки знаний о напалме, покрутил в руках кусочек серы.

— Нужно больше тепла. Добавь серы. И не просто серы, а серного цвета. Истолки её в тончайший порошок. И попробуй добавить не просто известь, а негашёную. Осторожно, она может вступить в реакцию.

Египтянин заморгал, поражённый. Негашёная известь использовалась в строительстве, но не в составах для огня. Но приказам он не перечил.

В другой пещере грек Гелон и карфагенянин Адонирам ломали голову над «солью, дающей дым». Ганнибал описал им селитру как беловатые или сероватые кристаллы, образующиеся в тёплых, сухих местах у гниющих органических остатков — в старых пещерах летучих мышей, в хлевах, в уборных. По его приказу, люди колесили по окрестным деревням, скупая за мелочь странный «белый камень» со стен и собирая «землю, которая горчит». Эксперименты с этим веществом Ганнибал держал под личным, строжайшим контролем. Он приказал построить отдельный, маленький каменный бункер в стороне от основных мастерских, с толстыми стенами и узкой бойницей для наблюдения. Все работы с селитрой, серой и углём проводились там, с минимальным количеством людей.

Первое испытание «адской смеси» провели через месяц после начала работ. На безопасном расстоянии, на каменной плите, выложили небольшой костер из сухих веток. Рядом поставили глиняный горшок, наполненный новым составом: загущённая нефть, сера, смола и известь. К горшку прикрепили паклю, пропитанную маслом. Ганнибал лично поджёг фитиль с помощью длинного шеста.

То, что произошло дальше, заставило даже видавших виды ветеранов отшатнуться. Горшок не просто загорелся. Он взорвался с глухим хлопком, разбрызгав вокруг себя сгустки липкого, яростно горящего огня. Пламя было густым, чёрно-оранжевым, оно пожирало не только ветки, но и начало лизать камень плиты, выделяя едкий, удушливый дым. Один из сгустков угодил в щит, прислонённый к скале для испытаний. Щит, обитый кожей, не просто загорелся — он был охвачен пламенем за секунды, и потушить его не удавалось даже засыпанием землёй. Огонь горел с жутким шипением, будто живой и злой.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь треском горящего дерева. Все смотрели на это пламя с суеверным ужасом. Это была не просто огненная стрела. Это был кусочек преисподней, перенесённый на землю.

— Баал-Хаммон… — прошептал один из бывших жрецов, осеняя себя знаком.

— Назовём это «огнём Баала», — спокойно сказал Ганнибал, хотя внутри у него всё сжалось от смеси триумфа и ужаса. Он только что подарил миру напалм. На два тысячелетия раньше срока. — Теперь нужно научиться его метать. Гелон, как продвигается с трубами?

Грек, бледный от увиденного, кивнул.

— Первая… «халькабола», как ты велел её называть, почти готова. Толстостенная медная труба, калибром на три пальца, длиной в локоть. Задняя часть заглушена наглухо, с только отверстием для фитиля. Но, господин, мы зарядили её каменным ядром и чёрным порошком… смесь толчёного угля, серы и той соли… она не взорвалась. Только выбросила слабую струю дыма и вытолкнула ядро на двадцать шагов. Оно даже не пробило доску.

Ганнибал вздохнул. Порох был капризен. Нужна была грануляция, нужна была точнейшая пропорция, нужен был качественный уголь, а не просто обгорелое дерево. И, возможно, другие окислители. Эта работа могла занять годы.

— Неважно. Продолжайте эксперименты. Но малыми порциями! Помните — сила, которая может разорвать стену, может разорвать и вас. Сейчас главное — «огонь Баала». Нам нужны метательные снаряды. Глиняные шары, полые внутри, с тонкими стенками. Они должны разбиваться при ударе и разбрасывать состав.

Он отдавал приказы, его голос звучал уверенно, но внутри кипело. Он торопился. Письма от Гасдрубала, которые теперь приходили регулярно через цепочку верных людей, становились всё тревожнее. Партия Ганнона набирала силу, сплачивая всех, кто боялся амбиций Баркидов и войны с Римом. Нужен был громкий успех в Иберии, чтобы заткнуть им рты. Или… чтобы сделать их молчание вечным.

---

В Карфагене в это время стояла душная, влажная жара, предвещавшая скорое лето. Воздух в узких улочках нижнего города был густым от запахов специй, гниющих отбросов, пота и морской соли. Но в богатых кварталах на холме Бирсы, где находились виллы знати, пахло жасмином и миртом, а в затенённых перистильных двориках царила прохлада.

Здесь, в роскошном доме с мозаичными полами, изображавшими подвиги Мелькарта, пировал Ганнон Великий. Он был полной противоположностью Гамилькару: тучный, с бритой начисто головой и умными, но холодными глазами торговца, оценивающего не товар, а людей. Вокруг него, возлежа на триклиниях, сидели его сторонники — советники, судовладельцы, сборщики налогов.

— …и потому, друзья мои, — вещал Ганнон, обмакивая винную ягоду в мёд, — эта авантюра в Иберии должна быть остановлена. Гамилькар копит силу не для Карфагена. Он копит её для себя. Он плодит армию варваров, верных только ему. Он контролирует серебро. Что будет, когда он решит, что Совет Ста Четырёх ему больше не указ? Он поведёт своих дикарей на нас! А Рим лишь этого и ждёт, чтобы напасть на ослабленный раздорами город!

— Но народ любит его, — осторожно заметил один из советиков, купец средних лет. — Он присылает серебро. Деньги текут рекой. Торговля ожила.

— Деньги? — Ганнон усмехнулся. — Он присылает крохи! Основная часть оседает в его сундуках и на выплаты его наёмникам! А знаете ли вы, — он понизил голос, и все невольно придвинулись, — что мои люди в Гадесе сообщают? Руда в главных рудниках скоро иссякнет. Гамилькар знает это. И он готовит новый повод для выкачивания денег — войну с каким-нибудь горным племенем или, того хуже, с Сагунтом! Войну, которая втянет нас в конфликт с Римом! Мы должны действовать. В Совете на следующей луне я внесу предложение об ограничении полномочий Гамилькара и назначении в Иберию своего, гражданского наместника для контроля за финансами.

Собравшиеся зашумели, одобрительно кивая. Их пугала военная диктатура Баркидов, угрожавшая их благополучию и политическому влиянию. Заговор зрел.

Однако они не знали, что за стенами этого дома, в тени кипарисов, уже наблюдала пара бесстрастных глаз. Эшмуназар, старый морской волк, прибыл в Карфаген две недели назад. Он не пошёл в дом Баркидов, чтобы не привлекать внимания. Вместо этого, переодетый торговцем специями из Сирии, он снял скромное жилище в портовом районе и установил контакт. Пароль — «Ищем дорогу к свету Молоха» — открыл ему двери в самое сердце храма Баал-Хаммона.

Верховный жрец, тот самый, что когда-то благословлял Ганнибала, принял его в той же самой келье. Его лицо стало ещё более аскетичным, глаза горели фанатичной решимостью.

— Ты пришёл от Гамилькара. Сын предупредил нас. Карфаген болен трусостью и алчностью. Его нужно очистить.

— Каков план, ваша святость? — спросил Эшмуназар, привыкший к прямым вопросам.

— Ганнон — голова змеи. Но отрубить её открыто — значит вызвать смятение и расследование. Змея должна умереть своей смертью. Или… смертью, ниспосланной богами.

Они разработали хладнокровный и изощрённый план. Первой жертвой пал не Ганнон, а его правая рука — сборщик налогов Малх, известный своей беспринципной жадностью. Он был найден мёртвым в своём кабинете. Ни следов насилия, ни яда в вине. Лекари развели руками: разрыв сердца. Но слуги шептались, что накануне Малх получил в подарок от неизвестного египетского купца изящную статуэтку бога Сета, разрушителя. А на груди у покойника, под одеждой, нашли странный знак, выжженный на коже — стилизованное пламя. Слух о «каре Баал-Хаммона за осквернение храмовых податей» (Малх действительно был замечен в махинациях) пополз по городу.

Следующей стала вдова одного из морских капитанов, активно агитировавшая в богатых кварталах против «разорительной войны». Её нашли в саду собственной виллы, укушенной, как показалось, ядовитой змеёй. Но садовник клялся, что все гадюки в округе были выловлены месяц назад. А на мраморной скамье рядом с телом лежала высушенная голова кобры — символ египетской богини-мстительницы Меритсегер. И снова шёпот: «Боги недовольны».

Эшмуназар действовал с помощью людей жреца. Это были не просто убийцы. Это были фанатики, верившие, что творят волю богов, очищая Карфаген от скверны. Они использовали яды, не оставлявшие следов, инсценировали несчастные случаи, играли на суевериях. Их главным оружием был страх. Страх перед невидимой, мистической карой.

Гасдрубал, юный и смышлёный, стал их глазами и ушами в светском обществе. На пирах и в палестрах он ловил обрывки разговоров, отмечал, кто из знати начинает дистанцироваться от Ганнона, испуганный таинственными смертями. Эта информация немедленно передавалась Эшмуназару.

Но Ганнон не был глуп. Он чувствовал, как петля затягивается. Он понимал, что это дело рук Баркидов, но доказательств не было. Однажды к нему тайно явился перепуганный союзник, один из судовладельцев.

— Ганнон, это они! Это месть Гамилькара! Нужно нанести удар первым! У тебя есть люди в Совете. Добейся осуждения Гамилькара за неуплату налогов! Конфискуй его имущество здесь! Это ослабит его!

— И спровоцирует его на открытый мятеж? — мрачно ответил Ганнон. — Нет. Нужно ударить по его самому больному месту. По его сыну.

Он знал от своих шпионов в Иберии о странном, засекреченном лагере, который построил Ганнибал. Там что-то изобретали. Оружие? Ганнон решил, что это его шанс. Если удастся захватить или уничтожить этот объект, доказать, что Ганнибал тратит государственные ресурсы на какую-то богохульную алхимию, это дискредитирует весь клан Баркидов. Он отправил срочное, зашифрованное письмо своему агенту, начальнику одной из карфагенских гарнизонных когорт в Гадесе, портовом городе недалеко от владений Гамилькара. В письме был приказ: набрать отряд надёжных головорезов из местных бандитов, под видом набега враждебного племени проникнуть в указанный район, найти и стереть с лица земли любые постройки, а всех, кто там находится — убить, чтобы не осталось свидетелей. Доказательств связи с ним не будет.

---

В долине смерти тем временем был достигнут первый крупный успех. После десятков экспериментов Адонирам и Петосирис наконец создали состав, который удовлетворил Ганнибала. Он горел долго и жарко, отчаянно лип к любой поверхности и было почти невозможно потушить. Они начали производство первых «огненных горшков» — хрупких сфер с тонкими стенками, наполненных этим адским желе. Испытания на макетах римских щитов и деревянных частоколах прошли устрашающе успешно.

Именно в этот момент, когда Ганнибал, уставший, но довольный, собирался вернуться в Акра Левке для отчёта отцу, его настиг гонец от Луско. Гонец, истекающий кровью от раны в боку, смог только выдохнуть перед тем, как потерять сознание:

— Отряд… не наши… идут с юга… целятся сюда… много… больше сотни…

Тревога взметнулась в долине. Ганнибал мгновенно мобилизовал всех. У него было тридцать его «хабирату», два десятка охраны-ветеранов и около двадцати невооружённых ремесленников. Против ста и более профессиональных наёмников или бандитов. Оборонять долину в лоб было самоубийством.

— Все небоевые — в глубь пещер! Ветераны — занять позиции у узкого входа в долину, сделать завал! — скомандовал Ганнибал. Его люди бросились выполнять приказ. Но он понимал: даже с выгодной позиции они долго не продержатся. Нужно было не обороняться, а атаковать. Или напугать.

И тут его взгляд упал на свежеизготовленные «огненные горшки» и на примитивные, но уже готовые метательные трубы — прообразы ранних огнемётов. Это были просто медные трубы на деревянных колодах, в которые закладывался горшок с составом, а позади — заряд слабого пороха-вышибалки на основе некачественной селитры. Дальность — не больше пятидесяти шагов, точность — никакая. Но эффект…

Мысль созрела мгновенно, жестокая и блестящая.

— Беро! — крикнул он кельтиберу. — Ты и твои люди знаете все тропы на склонах. Возьмите эти горшки. — Он указал на два десятка глиняных шаров. — И эти трубы. Заберитесь на скалы по обе стороны от ущелья, по которому они должны идти. Ждите моего сигнала. Мато, ты со скаутами замани их в самое узкое место под скалами. Сделайте вид, что вы дозор, и отступаете.

Он быстро набросал план на песке. Это была классическая засада, но с совершенно неклассическим наполнением. Суниат, его конь, почуяв волнение, беспокойно бил копытом. Ганнибал провёл рукой по его шее.

— Не сегодня, друг. Сегодня мы будем наблюдать.

Отряд нападавших появился через три часа. Это были не дикари-иберийцы, как можно было ожидать. Это были хорошо вооружённые, подвижные бойцы в смешанных доспехах — явно наёмники. Их было около ста двадцати человек. Они шли уверенно, цепью разведчиков впереди. Скауты Мато, сделав несколько выстрелов из луков, начали отступать в ущелье, как и было приказано. Наёмники, увидев слабое сопротивление, сгруппировались и устремились вперёд, решив добить «сторожей» и ворваться в долину.

Когда основная их масса вошла в узкий каменный коридор, сжатую теснину шириной не более десяти шагов, Ганнибал, наблюдавший с высоты, взмахнул факелом.

То, что началось дальше, позже выжившие наёмники (их было всего семеро) в бреду описывали как явление ада на землю. С высоких скал на них не посыпались обычные камни или дротики. На них полетели разбивающиеся глиняные шары, из которых выплёскивалась чёрно-оранжевая жижа. И эта жижа горела. Горела так, как не горит ничего в этом мире. Она прилипала к щитам, к плащам, к коже. Крики, вначале боевые, превратились в нечеловеческие вопли ужаса и боли. Люди метались, пытаясь сбить с себя пламя, но оно только растекалось. Дым, едкий и удушливый, заполнил ущелье.

А затем раздались хриплые, пугающие хлопки, и из темноты пещер у входа в долину вырвались короткие, толстые языки пламени, которые пролетели над головами обезумевших людей и врезались в скалы на другом конце теснины, добавляя новые очаги пожара. Для наёмников, уже охваченных паникой от «живого огня», это стало последней каплей. Они побежали назад, давя друг друга, бросая оружие. Те, кто горел, катались по земле, но огонь не гас. Запах горелого мяса и серы стоял над ущельем ещё несколько дней.

Ганнибал спустился в долину только на следующий день, когда всё утихло. Картина была апокалиптической. Он смотрел на обгорелые, обезображенные трупы, на оплавленные щиты и шлемы, и его тошнило. Он создал это. Он, человек из 21-го века, устроил здесь, в древней Иберии, мини-Хиросиму из напалма. Ради спасения своих людей? Да. Но спасения путём, которого этот мир не знал и который отныне навсегда изменил правила войны.

Он нашёл среди трупов предводителя — карфагенского офицера из Гадеса, не успевшего сгореть заживо, но погибшего от дротика в спину при бегстве. При нём были документы с печатью гарнизона Гадеса. Доказательство. Косвенное, но доказательство причастности карфагенских властей, подконтрольных партии Ганнона.

Он послал гонца к отцу с подробным отчётом и телом офицера. Послание было ясным: «Они напали первыми. Они знали, что здесь. У нас есть доказательства их предательства. Что прикажешь?»

Ответ Гамилькара пришёл быстро и был лаконичен: «Очисти место. Всех пленных — допросить и казнить. Ни одного свидетеля. Мастерскую перенеси глубже в горы. А сам возвращайся. Пришло время говорить о Сагунте и о будущем Карфагена. Твоё оружие… оно работает. Мы используем его, когда придёт время. А время близко.»

Ганнибал свернул лагерь. Перед уходом он приказал засыпать ущелье камнями, похоронив страшные следы бойни. «Огонь Баала» был сокрыт вновь, но он существовал. И Ганнибал знал, что рано или поздно ему придётся выпустить этого джинна из бутылки снова. Но теперь, глядя на обугленные скалы, он задавался вопросом: создаёт ли он оружие для спасения Карфагена, или же он просто роет ему — и всему этому миру — могилу, гораздо более глубокую и страшную, чем могла выкопать любая римская секира? Медальон на его груди был холоден, как лёд. Ответ, как всегда, лежал только на его совести. А совесть, после увиденного в ущелье, молчала.

Глава 7

ПЛАМЯ БААЛА И ЖЕРТВЫ ВО ИМЯ ЦАРСТВА

Возвращение в Акру Левке было похоже на въезд в другой мир. После мрачной тишины и серых скал «Долины Смерти» приморская цитадель гудела, как потревоженный улей. Солдаты маршировали на плацу, рабы таскали бревна для новых барж, кузнечные горны пылали день и ночь, а в гавани плотники забивали медные гвозди в кили строящихся бирем. Воздух был пропитан запахом смолы, пота, моря и амбиций.