Читать онлайн Майор Македонов & царь Александр Македонский - 1. Цикл "Герои древнего Мира" бесплатно

Глава 1

Замечательное произведение есть , которое мои боевые товарищи называют "Книга всех времен и народов"

М. Шолохов - "Они сражались за Родину".

Эпиграф словами из него.

"Лопахин, щуря в улыбке светлые глаза,

говорил:

- Ты древнюю историю когда-нибудь изучал, старшина?

- Не приходилось. По моей плотницкой профессии она мне была вроде бы ни к чему. А что?

- Жил в старину такой полководец Александр Македонский, так вот у него, как потом и у римского полководца Юлия Цезаря, лозунг был: "Пришел. Увидел. Победил".

"Майор Македонов & царь Александр Македонский"

Книга первая. Глава первая.

Бывший командир роты спецназа с Медвежьих Озер, что в Подмосковье, лежал на диване, в своей однокомнатной квартире в Щелково, которую получил в наследство от престарелой тетки, скончавшейся три года назад и думал о судьбе-злодейке, которая все же его почти догнала.

Списанный в запас офицер за почти двадцать пять лет службы не получил от государства, задачи от которого он решал почти по всему миру, ордена и небольшую пенсию. Чтоб не идти "на большую дорогу" ее конечно хватало, но на что другое, типа машины в отличном состоянии, дачи и т. д. уже нет. Кроме звания и пенсии он в армии, причем во всех группах и подразделениях, где ему довелось служить, он заработал несмываемый позывной "Царь". Почему? Да все просто. Его полное имя - Александр Филиппович Македонов. Дут добавить нечего. Даже тупица-двоечник, не слушавший учителя на уроках и не читавший заданное домашнее задание по "Истории древнегомира", все равно что то слышал о великом греческом царе или смотрел фильм "Джентельмены удачи" где заведующий детским садиком, выполняя работу оперов УГРо, раскрутил мелких воришек на место, где они спрятали золотой шлем великого Александра, который он отчего то про.., в смысле - потерял, во время похода через Среднюю Азию, в Индию. Этот фильм даже бичи в СССР видели.

Вот и прилип к нему намертво этот позывной. Что в "командировках" за рубежом, что в стране. Царь. А командировки у него бывали очень ... ого-го..

В Центральной Америке, с лучшими друзьями СССР - кубинцами, которых чертов Алкаш нахрен послал, они в джунглях, с повстанцами такие чудеса творили, что за его голву были назначены награды в серьезную "зеленую" сумму.

При бехвыходных положениях они делали из подручных средств и врывчатку, да и таким прибамбасам его друзья- кубинцы научили, что он аж балдел когда видел как практически раздетый человек в джунглях может сотворить аналог взрыва авиабомбы-пятисотки.

Но что там греха таить - и их гоняли во всю ивановскую. Смыаались и путали следы от их спецуры по горам, покрытым джунглями и даже до снежных вершин и перевалов доводилось смываться.

Но ... все это было в прошлом. А сейчас он, который и обе Чечни застал, попав под "сокращение", сидит дома или гуляет в парке.

Вот так ... От безделья он все что можно про своего "царственного" тезку прочел, промоделировал с учетом послезнания все его битвы и поступки.

Был твердо убежден - "попади я на его место" он бы весь мир захватил и "прожил бы сто лет до самой старости".

А вообще - копаться в Интернете ему очень понравилось - все что его когда либо, с детства начиная, интересовало он там нашел и с интересом прочел.

Вот так, размышляя о странности бренного бытия он решил подняться и выйти на улицу, прогуляться по тротуару, вдоль центрального парка.

Неподалеку, пацаны лет по шестнадцать, напившись от души пивка, сидя на лавочке парка, крутили найденную в траве Ф-1, которую народ называл просто - "лимонка". Откуда она там взялась? А черт её знает ... Ну и один из них, самый "крутой", со словами "ее надо вот так" - выдернул чеку, разогнув перед этим "усики". А когда прозвучал щелчок и верхняя часть запала отлетела, с перепугу отшвырнул ее в сторону. Ну а "стороной" этой оказался тротуар, по которому шел наш Александр. Рефлекс на знакомый звук у него сработал мгновенно, от залег и прикрыл голову руками, но ... один маленький осколочек от "рубашки" нашел свою цель в черепной коробке - его мозг.

Голова раскалывалась. Невыносимая, оглушающая боль была не похожа на знакомое ему похмелье. Она исходила изнутри, будто кто-то раскалённым ломиком ворошил содержимое черепа. Александр попытался пошевелиться и понял, что лежит не на асфальте Щёлкова, а на какой-то твёрдой, узкой кушетке, укрытый шерстяным покрывалом.

— Он приходит в себя! — услышал он возбуждённый мужской голос, звучавший странно и нараспев.

— Позовите Аристотеля и царицу!

«Аристотеля? Царицу? Что за бред? Контузия, галлюцинации…» — промелькнула мысль.Он заставил себя открыть глаза. Вместо потрескавшегося потолка «хрущёвки» над ним нависали массивные каменные плиты. Свет проникал из высокого окна, затянутого тонкой тканью, и падал на стены, украшенные фресками с изображениями охоты и битв. В воздухе витал пряный запах ладана, оливкового масла и чего-то чужого, древнего.К нему склонилось загорелое, бородатое лицо в возрасте. Человек был одет в простой хитон, но взгляд его был острым и оценивающим.

— Александр? — спросил незнакомец, и его интонация была полна надежды и тревоги. — Сын мой, ты меня узнаёшь?Сын. Слово отозвалось в памяти эхом. Этот человек только что назвал философа и царицу. А ещё… он назвал его Александром. Не Сашей, как называли соседи, не «Царём», как звали в части, а полным именем.В голове, поверх своей, привычной, начал роиться хаос чужих воспоминаний. Двор в Пелле, уроки с суровым наставником, мать с её пронзительными чёрными глазами, конь Букефал, которого он, одиннадцатилетний, сумел обуздать… Имя отца всплыло само, как ключ к шифру: Филипп.

Он попытался сесть, и бородатый человек помог ему, подложив под спину грубую подушку. Взгляд упал на его собственные руки. Руки подростка, лет тринадцати-четырнадцати, но с уже проступающими жилами и старым шрамом на костяшках от тренировки с мечом. Это были не его руки.Ужас, холодный и тошнотворный, смёл остатки боли. Это не галлюцинация. Это что-то невозможное.

— Вода… — хрипло выдавил он.Ему поднесли кубок из тёмной глины. Вода была прохладной и имела лёгкий привкус меди. Пока он пил, в помещение, которое теперь он с ужасом понимал, было его спальней, вошла женщина. Высокая, с гордой осанкой и лицом, в котором читались и властность, и безудержное волнение. Это была Олимпиада. Чужие воспоминания подтвердили это мгновенно.

— Александр! — воскликнула она, стремительно подойдя и положив ему на лоб ладонь. Её прикосновение было холодным.

— Ты пролежал без сознания три дня после падения с коня. Врачи говорили… — она не договорила, но в её глазах вспыхнула та самая фанатичная вера, о которой он читал в исторических справках.За ней в покой вошёл ещё один человек. Невысокий, с умными, внимательными глазами, наблюдающими за всем, как за сложной задачей. Он был одет скромнее остальных, но в его присутствии чувствовалась тихая, непререкаемая авторитетность. Аристотель.

— Очнулся. И, судя по взгляду, осознаёт происходящее, — спокойно констатировал философ. Его взгляд скользнул с лица Александра на Филиппа. — Ушиб, возможно, сотрясение мозга. Но разум, похоже, не повреждён. Теперь важно, что в нём осталось.

Эти слова прозвучали как приговор. Старик смотрел на него так, будто видел не просто выздоравливающего ученика, а некую загадку. И Александр Македонов понял страшную вещь: его «послезнание», все его моделирования битв при Иссе и Гавгамелах, все знания о заговорах, предательствах и ошибках великого завоевателя — теперь были не просто игрой ума. Это было его оружие. Его единственный шанс выжить в этом диком, жестоком мире, где его отца убьёт собственный телохранитель, а матери придётся бороться за власть с кинжалом в руке.Он встретился взглядом с Филиппом. В глазах царя читались облегчение, усталость и привычная жёсткость.

— Отдыхай, сын. Тебе нужно набраться сил. Скоро мы выступаем в поход на север, против восставших иллирийцев. Ты должен быть со мной. Македонский царевич не может отсиживаться в покоях.Иллюзия выбора растворилась. Дороги назад нет. Теперь он — Александр, сын Филиппа Македонского. И ему предстоит прожить жизнь, каждую секунду которой он когда-то разбирал по косточкам в интернете. Или изменить её. Первым делом — надо выжить. А потом… потом можно подумать и о мире.

Глава 2

Книга первая.

Глава 2: Имя, данное при рождении

Перед его внутренним взором, как в тусклом зеркале, проносились обрывочные картины. Щелково. Лимонка. Белый свет боли. А затем — Падение. Не его падение, а падение подростка с разгоряченного коня во время военных игр. Два удара по голове, слившиеся в один странный переход между мирами. Когда сознание Александра Македонова, бывшего майора спецназа, снова собралось воедино, оно уже прочно обосновалось в теле тринадцатилетнего царевича.

Первые недели были похожи на продвижение по вражеской территории в условиях полного радиомолчания. Каждый шаг, каждое слово требовали сверки с потоком чужих, но ставших своими воспоминаний. Он учился заново ходить в этом теле — более легком, гибком, еще не изуродованном старыми ранами, но уже прошедшем суровую школу македонского воина. Его новый отец, Филипп, вернувшийся из короткого похода, лишь усмехнулся, узнав о происшествии.

— Голова твоя, сын мой, должна быть крепче, чем камень в этих горах. Не для того я тебя растил, чтобы ты расшибал ее о землю. Отдохни — и готовься. Скоро тебе предстоит увидеть, как эта голова работает на войне.

Война. Слово, которое стало его жизнью в прошлом, теперь звучало здесь иначе. Это была не тактика, не камуфляж и не внезапный рейд. Это была голая и беспощадная мощь. Целое государство, перемалывающее другое.

Его первым настоящим испытанием стал поход на север, против восставших иллирийских племен. Это была не парадная вылазка, а суровая необходимость. Македония, которую он знал по учебникам как колыбель будущей империи, на деле была крепким, но окруженным со всех сторон хищниками царством. С севера и запада наседали воинственные иллирийцы, с востока — фракийцы, с юга — высокомерные греческие полисы, считавшие македонян полуварварами.

Армия, которую вел Филипп, была живым организмом, созданием его гения. И Александр, взирая на нее глазами опытного командира, не мог не восхищаться. Это был не просто сброд вооруженных людей. Это была машина. Сердцем ее была македонская фаланга — «тактический монолит», как назвал бы это его современный ум. Но не та классическая греческая фаланга, которую он представлял, а нечто новое, смертоносное. Воины-пезетайры были вооружены сариссами — копьями длиной в пять-шесть метров. Когда они опускали их, перед противником вырастала железная щетина, непроходимая стена.

А на флангах, как грозная молния, была готова обрушиться конница гетайров — цвет македонской аристократии, тяжеловооруженные всадники, чья атака решала исход битвы. И всё это соединялось в четкую систему, где каждый род войск знал свое место. Александр-майор считывал эту структуру мгновенно: тут разведчики-продиромы, там легкие пелтасты, царские щитоносцы. Но то, что в учебниках было сухой схемой, здесь било по чувствам: запах пота и конского навоза, лязг железа, рокот тысяч шагов, дисциплинированная, зловещая тишина перед боем.

Иллирийская кампания стала для него жестоким, но бесценным уроком. Он увидел, как работает знаменитый «молот и наковальня»: фаланга (наковальня) сковывала и давила врага, а конница (молот) Филиппа наносила сокрушительный удар в решающий момент. Он видел, как его отец, несмотря на хромоту от старых ран, появлялся там, где было тяжелее всего, разделяя с воинами все тяготы. Это был не просто царь — это был первый солдат, вождь, ведущий за собой. Александр вспоминал свои командировки, своих бойцов и понимал: принцип один. Лидер должен быть своим. Но масштаб... Масштаб был иной. Здесь решалась судьба народов.

Однако настоящим открытием, ударом по его романтическим представлениям о «Древней Греции», стала поездка на юг.

Греция: театр масок и железа

Он прибыл в «свободную и просвещенную» Элладу не как восторженный паломник, а как наследник македонского владыки. И увидел не родину демократии и философии, а изощренное поле битвы, где сражались не только мечами, но и словами, золотом и предательством.

Филипп привез его с собой на переговоры в Афины. Царь, покоривший пол-Греции силой оружия, теперь с вежливой, холодной улыбкой выслушивал речи афинских ораторов, сыпавших цитатами из Гомера и обвинениями в тирании. Александр стоял рядом, в расшитом хитоне, стараясь выглядеть достойно, и ловил на себе взгляды. В них не было ни любви, ни почтения. Была настороженность, высокомерное любопытство и глубокая, застарелая ненависть. Для этих людей в идеально драпированных одеждах, пахнущих оливковым маслом и самодовольством, он и его отец были варварами с севера, грубыми выскочками. Их могущество было оскорблением для самого мироустройства.

— Они ненавидят нас, — тихо сказал он отцу однажды вечером в их временном доме.

— Ненавидят? — Филипп отхлебнул вина и усмехнулся, но в его одном глазу (второй был потерян при осаде города) не было веселья. — Они нас презирают, Александр. Это куда опаснее. Ненависть слепа, а презрение ослепляет. Они думают, что их культура, их речи, их история делают их выше. Они забыли, что и культура, и речи, и сама их история уцелели только потому, что наши предки прикрывали их спины от персов, пока они ссорились меж собой. Ты должен понять одну вещь: Греция — это не союзник. Это инструмент. Прекрасный, острый, но своенравный. Им можно резать врага, но в любой момент он может повернуться и поранить тебя.

В Афинах Александр впервые услышал знаменитого оратора Демосфена. Тот, не называя имен, обрушивался на «чужеземного захватчика», на «проклятие Македонии». Его слова были остры как кинжалы, а толпа на площади ревела от одобрения. И в этот момент бывший майор Македонов понял ту простую и страшную истину, которую не могли передать никакие учебники. Его тезка, Александр Великий, вырос не в вакууме героических идеалов. Он вырос в атмосфере постоянной угрозы, унижения и необходимости постоянно доказывать свое право на существование. Вся его будущая ярость, его неутолимая жажда признания и славы, коренилась здесь, в этих полных ненависти взглядах, в этих ядовитых речах.

Отец показал ему и другую Грецию — Фессалию, чьи равнины рождали лучшую в Элладе конницу; и Фивы, где сам Филипп в юности был заложником и учился военному искусству у великого Эпаминонда. Греция была раздроблена, слаба, погрязла в междоусобицах. И именно эту слабость с холодным расчетом использовал Филипп, подчиняя полис за полисом то силой, то хитростью, то золотом.

Уроки у подножия Олимпа

Вернувшись в Пеллу, Александр с новой яростью бросился в учебу. Но теперь это была не игра. Его новый учитель, Аристотель, присланный отцом, быстро понял, что имеет дело не с обычным пытливым подростком. Вопросы царевича были странными, прозорливыми и пугающе конкретными.

Они гуляли в тенистых рощах Миезы, и Александр спрашивал не о природе добродетели, а о логистике. Сколько зерна нужно, чтобы прокормить сорокатысячную армию на месячном марше? Как организовать снабжение водой в пустыне? Как поддерживать связь между флангами в разгар сражения, когда все покрыто пылью и хаосом?

Аристотель, философ, видевший в своем ученике будущего идеального правителя, взирал на него с возрастающим интересом и тревогой.

— Ты спрашиваешь о вещах, достойных опытного полководца или управителя, Александр, а не юноши. Откуда в тебе этот... практицизм?

— Разве государство, учитель, не похоже на живой организм? — парировал Александр, цитируя собственные будущие мысли философа. — Чтобы он был здоров, нужно знать не только его душу, но и то, как течет в нем кровь, как переваривается пища. Армия — та же кровь. Она должна доходить до самых дальних пределов, не свернувшись и не застоявшись.

Он поглощал знания о странах, которые предстояло завоевать. Он заставлял Аристотеля рассказывать о Персии, о ее дорогах, сатрапиях, обычаях. Учитель, связанный договором с Филиппом, высылал ему карты, трактаты по географии. И Александр, склонившись над свитками, мысленно накладывал на эти карты свои старые, солдатские знания о рельефе, климате, узловых точках. Он уже не просто читал историю — он планировал кампанию.

Осада Амфиполя и цена победы

Следующей зимой Филипп взял его под стены Амфиполя — стратегического города на фракийском побережье. Это была не полевая битва, а осада. И здесь Александр впервые увидел другую грань военного гения отца — инженерную мысль. Применялись тараны, осадные башни, катапульты. Город сопротивлялся отчаянно. Когда после долгих недель стены были наконец рухнули, в город ворвались обезумевшие от ярости и ожидания добычи македонские воины.

Филипп, обычно сдерживавший своих солдат, на этот раз дал волю их гневу. «Осада дорого стоит, — сказал он позже бесстрастно. — Солдаты должны окупить ее потом и кровью. И страхом, который они посеют в следующем городе».

Александр стоял на захваченной стене и смотрел вниз, на пылающие улицы. Он слышал крики, звон железа, плач. В его прошлой жизни он видел ужасы войны, но там всегда была какая-то цель, какая-то «высшая необходимость». Здесь же резня была... обыденной. Частью расчета. Экономикой войны. Его тошнило. Но его новый, юный организм, закаленный в спартанских условиях, не подавал виду. Лишь пальцы судорожно сжали эфес короткого меча.

В ту ночь к нему в палатку пришел Филипп. Царь пахнул дымом, потом и железом.

— Ты сегодня не ел, — констатировал он, садясь на сундук.

— Не было голода.

— Лжешь. Была тошнота. Я видел твои глаза. Филипп помолчал. — Хорошо. Запомни это чувство. Запомни запах горящего города. Теперь ты знаешь истинную цену царской диадемы. Это не золото, Александр. Это ответственность. За каждую каплю пролитой здесь крови, и нашей, и их, отвечаешь ты. Не боги, не судьба — ты. И чтобы эта кровь лилась не зря, ты должен быть сильным. Сильнее всех. Потому что мир, который мы строим... Он махнул рукой в сторону юга, где лежала Греция. ...он будет стоять на костях. Наших врагов. И, если мы дрогнем, — на наших собственных.

Этот урок врезался в память глубже любого другого. Царь — не полубог и не герой эпоса. Царь — это тот, кто берет на себя тяжесть решений, окрашенных кровью. Кто смотрит в бездну и приказывает ей подчиниться.

Эхо будущего

Месяцы превращались в годы. Тело росло, мужало, покрывалось новыми шрамами от тренировок. Его ум, сплавленный из знаний двух эпох, стал опасным инструментом. Он научился скрывать свою прозорливость, выдавая ее за интуицию или повторение мыслей Аристотеля. Он подружился с сыновьями македонской знати — Гефестионом, Птолемеем, Кратером, — будущими диадохами, которых сейчас видел просто верными товарищами. Он учился командовать сначала десятком, потом сотней сверстников на учениях.

И всё это время он жил с тягостным знанием. Он знал год, место и даже имя убийцы своего отца. Павсаний. Царский телохранитель. Мысль о том, чтобы предотвратить это, приходила ему каждый день. Но как? Предупредить Филиппа? Объяснить, что он из будущего? Его сочтут безумным. Убить Павсания первым? На каком основании? И не станет ли это тем самым звеном, которое, будучи вырванным, разрушит всю цепь событий, ведущих его самого к власти? Он помнил, что исторический Александр взошел на престол именно после этого убийства. Спасение отца могло лишить его трона, а Македонию — сильного лидера накануне величайшего похода.

Он оказался в ловушке собственного послезнания. И с каждым днем эта ловушка сжималась. Он ловил на себе долгие, непроницаемые взгляды Аристотеля. Он видел, как его мать, Олимпиада, с ее фанатичной верой в его божественное предназначение, все больше отдаляется от Филиппа, погрязшего в новых браках и интригах. Двор кишел заговорами. Атмосфера сгущалась.

Однажды вечером, незадолго до своего шестнадцатилетия, Александр сидел на холме, глядя, как садится солнце над равнинами Македонии. В его руках была заостренная палка, и он машинально чертил на земле карту. Не карту прошлых походов Филиппа. А карту будущего. От Геллеспонта до Египта, от Вавилона до далеких берегов Инда. Он знал каждую крупную битву, каждую реку, которую предстояло форсировать, каждую крепость, которую предстояло взять.

Он знал и о страшных переходах через пустыни, о бунтах в войсках, о яде, который медленно точил не тело, а дух великого завоевателя. Он знал цену, которую заплатит его тезка. Одиночество на вершине мира. Потерю доверия. Смерть лучшего друга от своей же руки.

Ветер донес до него запах костров из лагеря и далекий лай собак. Где-то там был его отец, строящий державу, которую убьет один предательский удар. Где-то там были греки, мечтающие о его падении. Где-то там, за морем, простиралась бескрайняя Персидская империя.

Александр Македонов, бывший майор, сломал палку и швырнул обломки в темнеющую долину.

Он больше не был пассивным наблюдателем, запертым в теле исторического персонажа.

Он был Александром, сыном Филиппа.

И его война только начиналась.

Глава 3

Книга первая. Глава 3: Ожидание и сталь

Годы между падением с коня и тем днем, который он знал наперед, стали для Александра временем тяжелой внутренней дисциплины, куда более изнурительной, чем любые тренировки. Он научился жить в двух временных пластах одновременно. Внешне — это был блестящий наследник: стремительный, дерзкий, пожираемый жаждой славы, каким и должен быть молодой македонский царевич. Внутри же ковалась холодная, расчетливая сталь Александра Македонова, бывшего офицера, для которого история превратилась в оперативный план, полный известных переменных и одной страшной, неотвратимой даты.

Он не вмешивался. Он наблюдал. Искусство невмешательства оказалось самым трудным из всех, что он постигал.

Он видел, как росло напряжение между Филиппом и его матерью, Олимпиадой. Царь, стремившийся укрепить положение Македонии в греческом мире, взял новую жену — македонянку Клеопатру, племянницу могущественного военачальника Аттала. На пиру по случаю свадьбы, когда вино лилось рекой, Аттал встал и громко провозгласил тост: чтобы боги даровали законному царю законного наследника. Слово повисло в воздухе, острое, как клинок. Все понимали, что Александр, сын эпирской царевны, в этих словах был объявлен незаконнорожденным, а его права — сомнительными.

Юный царевич вскочил с места, швырнув в обидчика кубок. Вспыхнула ссора. Филипп, пьяный и разгневанный, потянулся за мечом, чтобы обрушиться на сына, но пошатнулся и тяжело рухнул на пол. В этот миг в глазах Александра-майора мелькнула четкая картинка: шаг вперед, быстрый удар ногой по рукояти, и меч отца выскользнет из ножен. Легко. Просто. Но он заставил себя замереть. Исторический Александр бросил оскорбительную фразу и бежал с матерью в Эпир. Так и поступил он, сжимая кулаки до боли, позволяя гневу течь по предписанному руслу. Он не мог изменить этот сценарий. Это был публичный разрыв, необходимый для будущей легенды об отвергнутом сыне, вернувшемся триумфатором.

Изгнание в Эпир стало для него не наказанием, а передышкой, возможностью отточить свой план. Здесь, среди суровых гор, он мысленно проходил каждый шаг грядущего похода. Он не просто вспоминал факты из книг — он проводил тактический разбор. Битва на Гранике: авангард персов занял выгодную позицию на крутом берегу. Исторический Александр бросился в лобовую атаку, едва не погиб. Ошибка. Риск, не оправданный необходимостью. Значит, нужен отвлекающий маневр... Исса: Дарий поставил свою неповоротливую армию в узкой прибрежной долине, лишив ее преимущества в численности. Глупость. Но как быть, если персидский царь окажется умнее? Значит, нужно спровоцировать его на эту ошибку... Гавгамелы: скифские колесницы с косами. Эффектное, но уязвимое оружие. Простое решение — заранее подготовить поле боя, забить в землю колья, расставить легких пехотинцев с длинными пиками...

Он записывал свои мысли на восковых табличках особым, только ему понятным шифром, смесью кириллицы и грубых пиктограмм. Это был его личный «план операции «Завоевание мира»». И каждый день он добавлял в него новые детали: расчеты по снабжению, схемы санитарных отрядов (чума в войсках исторического Александра унесла больше жизней, чем битвы), принципы организации связи с помощью системы зеркал и гонцов, заимствованные из куда более поздних эпох.

Возвращение в Пеллу было холодным и расчетливым. Примирение с отцом — формальным. Филипп, уже готовивший грандиозный поход в Азию, нуждался в наследнике у руля на родине. Он оставил Александра регентом, доверив ему власть и армию. Это был последний, величайший тест. И Александр прошел его не как восторженный юнец, а как спокойный профессионал.

Когда пришла весть о том, что Филипп, празднуя свадьбу своей дочери в Эгах, убит своим телохранителем Павсанием, Александр не испытал ни шока, ни горя. Лишь ледяное, сосредоточенное спокойствие. Он сидел в зале отца, где еще витал запах его кожи и вина, и чувствовал пустоту. Это был не отец из его прошлой жизни, не родной человек. Это был ключевой политический актив. И этот актив только что был ликвидирован. Наступил его час.

Но трон не ждал его устеленным розами. Как он и знал, смерть Филиппа стала сигналом к всеобщему восстанию. Восстали иллирийцы и фракийцы на севере, взбунтовались Фивы и Афины на юге, зашевелились «союзные» греческие полисы. Совет старейшин заколебался, заговорили о кандидатуре слабоумного брата Клеопатры. Это был момент, когда история могла свернуть не туда.

Александр действовал с пугающей, машинальной точностью. Первым делом он обеспечил лояльность армии. Он не произнес пламенной речи. Он вышел к собравшимся фалангитам и гетайрам, одетый в полное боевое снаряжение, и сказал всего несколько слов, глядя в глаза самым заслуженным воинам:

— Мой отец оставил вам царство. Но царство это сейчас рвут на куски те, кто боялся поднять на него глаза при его жизни. Я веду вас добывать то, что ваше по праву. Кто со мной — получит больше, чем при Филиппе. Кто против — умрет сегодня же.

Это не было обещание славы. Это был холодный расчет и угроза. И армия, видевшая в его взгляде не юношеский пыл, а стальную решимость вожака, выбрала силу. Заговорщиков и возможных претендентов на престол, включая брата Клеопатры и его сторонников, устранили в ту же ночь. Быстро, без шума, по всем законам спецоперации. Александр не испытывал к ним ненависти. Он проводил зачистку вверенной ему территории от враждебных элементов. Так его учили в прошлой жизни.

Затем он обрушился на север. Поход против иллирийцев и фракийцев стал демонстрацией новой военной доктрины. Он не давал генеральных сражений там, где этого ждал враг. Вместо этого он использовал мобильные отряды легкой пехоты и конницы для молниеносных рейдов по тылам, перехвата обозов, ночных нападений на лагеря. Он применил тактику «выжженной земли» против мятежных племен, но не хаотично, а точечно, уничтожая стратегические запасы зерна и угоняя скот. Война закончилась за два месяца, а не за два года, как бывало при Филиппе. Противник был не просто разбит — он был деморализован и поставлен на грань выживания, вынужден принять кабальные условия мира. Армия, вернувшаяся с севера, смотрела на своего двадцатилетнего царя не как на сына великого отца, а как на самостоятельную, куда более страшную и эффективную силу.

Затем он повернул на юг, к Греции. Его стремительный марш через Фермопилы, подобный удару кинжала, ошеломил греков. Когда его армия появилась под стенами Фив, города, который поднял знамя восстания, он действовал безжалостно, но опять же — по плану.

Он знал, что исторический Александр разрушил Фивы до основания, продав всех уцелевших в рабство, чтобы преподать урок всей Элладе. Но он также знал, что этот акт жестокости, хотя и эффективный, создал ему репутацию беспощадного тирана, оттолкнул многих потенциальных союзников и заложил семена будущих бунтов в тылу. Его задача была сложнее: добиться того же устрашающего эффекта, но с меньшими долгосрочными политическими издержками.

Он предложил фиванцам сдаться и выдать зачинщиков мятежа. Как и ожидалось, те, уверенные в неприступности своих стен и помощи Афин, ответили насмешками. Тогда Александр применил тактику, которую позже назовут «психологической войной». Вместо долгой осады он пошел на штурм с трех сторон одновременно, выбрав для главного удара не самое укрепленное, а самое неожиданное место, используя данные разведки о слабости гарнизона на одном из участков. Город пал за один день.

А затем он устроил суд. Но не скорый и яростный, а театрализованный и легитимный. Он созвал совет из представителей «верных» греческих полисов (тех самых, что боялись Фив не меньше его) и предоставил им решать судьбу побежденных. Решение, разумеется, было предрешено: город-мятежник должен быть наказан. Но Александр «внял» мольбам некоторых делегатов и смягчил приговор. Фивы были не полностью разрушены, а частично. Не все население было продано в рабство, а только семьи мятежников и воины гарнизона. Храм и дом поэта Пиндара, как и в истории, были пощажены, но теперь этот жест выглядел не как милость полубога, а как взвешенное решение мудрого правителя, уважающего эллинские святыни.

Эффект был ошеломляющим. Ужас — да, он был. Но к нему примешивалось нечто новое — леденящее в душе уважение к холодному, неэмоциональному расчету молодого царя. Он был не безумным тираном, а карающим орудием самой Судьбы. Афины, получив головы фиванских вождей и великодушное (на словах) предложение мира, капитулировали мгновенно, без боя. Греция была покорена не яростью, а террором, обличенным в легитимные формы. Это был куда более прочный фундамент.

На общегреческом конгрессе в Коринфе, где Александра избрали гегемоном (верховным руководителем) эллинов для похода против Персии, он произнес речь. Но это была не речь пылкого мстителя за поруганные греческие святыни. Это был четкий, деловой брифинг. Он говорил о целях кампании (свержение тирана Дария), о распределении сил, о трофеях и преимуществах, которые получат все участники. Он говорил с греками как компаньон по рискованному, но невероятно прибыльному предприятию. И они, эти вечные спорщики и интриганы, слушали его, затаив дыхание, покоренные не романтикой, а силой неопровержимой логики и видимой мощи.

Вернувшись в Пеллу для окончательных приготовлений, Александр впервые за много лет позволил себе расслабиться. Он стоял на том же холме, откуда когда-то швырнул обломки палки. Внизу кипела жизнь в расширяющемся военном лагере: ковалось оружие, шилась упряжь, тренировались новые пополнения. В его руках была табличка с последними расчетами. Армия, которую он вел в Азию, не была точной копией исторической. Она была лучше. Легче, мобильнее, с усовершенствованной логистикой, с отрядами инженеров и медиков, с продуманной системой сбора разведданных.

Он вспомнил своего отца, Филиппа. Тот строил свою мощь на силе, хитрости и харизме. Он строил свою — на силе, знании и системном подходе. Филипп был гением своего времени. Он же был гением, вооруженным знаниями времени будущего. Путь исторического Александра был устлан триумфами, отмечен гениальными озарениями и чудовищными ошибками. Его собственный путь должен был стать безупречной военной операцией.

Он посмотрел на восток, где за синей дымкой моря лежала необъятная Персия. Там ждал его Дарий. Там ждали битвы, слава, предательства, невероятные трудности. Он знал о них все. Знал, где и когда умрет его верный Букефал. Знал вкус воды в пустыне Гедрозии. Знал выражение лица умирающего Клита, которого он, в припадке ярости, пронзит копьем.

В его груди что-то сжалось. Страх? Нет. Не страх. Предвкушение. Точно такое же, какое он испытывал перед самой сложной, самой опасной командировкой. Когда ты проверил оружие, выучил карту, проработал все варианты отхода. Когда ты готов.

Он спустился с холма к своему шатру. Внутри, на столе, лежала карта Азии. Рядом с ней — его зашифрованные таблички. Он развернул пергамент, взял в руки грифель и начал наносить первые пометки. Не просто маршрут. А график движения. План снабжения. Схемы потенциальных мест для битв с пометками «удобно/неудобно». Он не шел завоевывать мир. Он шел выполнять сложнейшую, но четко спланированную задачу. Задачу, ради которой его, майора Александра Македонова, что-то или кто-то сюда и перенес.

Он поднял голову. За стеной шатра слышались голоса его друзей — Гефестиона, Птолемея, Кратера. Они смеялись, предвкушая приключения и славу. Он взглянул на их тени, отбрасываемые огнем светильника на полотно шатра. Они были его братьями, его опорой. И он знал, что ради успеха миссии, ради того имперского мира, который должен родиться из этого хаоса завоеваний, он будет готов пожертвовать любым из них. Как и они, впрочем, в будущем, будут готовы пожертвовать друг другом.

Александр Македонский потушил светильник, погрузив шатер в темноту. Завтра начинался поход. А сегодня ему нужно было выспаться. Ведь на войне, даже зная ее исход наперед, ошибкой является недооценивать значение банального отдыха.

Глава 4

Книга первая Секрет Гефеста

Готовность армии к походу на восток была видна невооруженным глазом. Но за фасадом этой видимой мощи, в глубокой тени, велась другая, куда более важная подготовка. Александр Македонов помнил не только битвы и политические интриги. Он помнил формулу прогресса: технологическое превосходство решает всё. А у него в голове хранились знания, опережавшие эпоху на две тысячи лет. Пришло время сделать из них оружие.

Идея родилась из боли и дыма прошлой жизни. Воспоминания о джунглях Центральной Америки, где полуголые кубинские инструкторы творили чудеса из банановых листьев, ржавых гвоздей и удобрений, не давали ему покоя. Он помнил ошеломительную мощь кустарных взрывчаток, помнил примитивные, но смертоносные мины-ловушки. Здесь, в IV веке до н.э., даже такие примитивные технологии были бы равносильны магии богов. Но одного его знания было мало. Нужны были исполнители, «алхимики», которые переведут теорию в практику, не задавая лишних вопросов.

Под предлогом сбора лучших умов для организации тыла, снабжения и картографии Александр инициировал тихую, но тщательную операцию. Через доверенных лиц — в основном своих сверстников-гетайров, сыновей знати, — по Элладе и соседним землям был разослан секретный рескрипт. Искали не воинов и не ораторов, а ремесленников, «философов огня и вещества».

Из Афин привезли старого, разочарованного в публичных диспутах философа по имени Демокрит (не родственник знаменитого атомиста, но страстный последователь его идей о «неделимых частицах»). Его интересовало не то, как устроен космос, а то, как ведут себя вещества при смешении и нагреве. Из Египта, из Александрии (еще не великой, но уже известной как центр знаний), прибыл жрец-химик по имени Петосирид, потомственный мастер по бальзамированию и изготовлению священных масел и благовоний, чьи познания в дистилляции и экстракции не имели равных. Из Сирии, из Дамаска, где веками ковали лучшие клинки, был доставлен кузнец Варрон, грек по происхождению, знавший толк в рудах, плавках и свойствах металлов лучше любого академика.

Их доставили не в Пеллу, а в удаленное, укрепленное поместье на склонах горы Пангеон, богатой рудниками и лесом. Место охранял специально отобранный отряд ветеранов из личной гвардии Александра, людей немых как рыбы и преданных как псы. Командовал ими молодой, но невероятно хладнокровный и проницательный гетайр по имени Филота, сын Пармениона. Выбор был не случаен. Александр помнил, что в истории именно Парменион был его самым опытным и осторожным стратегом, а Филота… Филота в будущем будет казнен за измену. Назначив сына главой «особого проекта», Александр убивал двух зайцев: получал умного и амбициозного управленца под своим прямым контролем и брал в политические заложники лояльность его могущественного отца.

В подвале главного здания, переоборудованном в лабораторию, состоялась первая встреча. Трое ученых мужей, сбитые с толку и напуганные секретностью, предстали перед царем. Александр сидел за простым столом, на котором лежали не свитки, а деревянные таблички с его шифрованными записями и несколько образцов: куски серой горной породы, селитряная земля с белым налетом, древесный уголь, сера в желтых кристаллах.

— Вас собрали не для философских бесед, — начал Александр без преамбул. Голос его был тихим, но в каменном подвале звучал, как удар молота о наковальню. — Я знаю, что вы ищете суть вещей. Я покажу вам суть силы, которая перевернет мир. Тот, кто овладеет ею, станет непобедим. Но эта сила подобна огню — она сожжет того, кто не сможет с ней совладать, или того, кто попытается вынести ее за эти стены.

Он взял в руки кусок серы. — Вы знаете это вещество. Оно горит синим пламенем и душит дымом. А это — он ткнул пальцем в селитру, — соль земли, которую китайские мудрецы называют «огненным снегом». Она заставляет гореть то, что гореть не должно. И это — уголь, душа дерева. Смешайте их в правильной пропорции, измельчите, спрессуйте… и вы получите не дымный костер, а мгновенный огненный удар, способный разорвать камень.

Демокрит, афинянин, смотрел скептически. — Царь, описание напоминает «греческий огонь», секрет которого …

— «Греческий огонь» — жидкая смесь, — отрезал Александр. — Он течет и горит. То, о чем я говорю, не течет. Оно взрывается. Оно превращается из твердого тела в раскаленный газ быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Его сила не в пламени, а в ударе воздушной волны, которая ломает стены и разрывает людей изнутри.

Чтобы проиллюстрировать мысль, он провел натурный эксперимент. Не с порохом (слишком рано), а с простой пылью. По его приказу в закрытом помещении распылили мелкую мучную пыль над жаровней. Через мгновение вспыхнул огненный шар с глухим хлопком, осыпавший всех пеплом и опаливший брови сирийцу Варрону. Эффект был достигнут: трое ученых смотрели на закопченные стены не с ужасом, а с жадным, профессиональным интересом алхимиков, увидевших новую грань реальности.

— Ваша задача, — продолжал Александр, — не в том, чтобы понять «почему». Ваша задача — найти «как». Как очистить селитру до белизны первого снега? Как измельчить и смешать компоненты так, чтобы они не отсырели и не воспламенились от толчка? Как хранить эту смесь? Как поджечь ее мгновенно и на расстоянии? Это ваши вопросы. Я дам вам направление, а вы найдете дорогу.

Он объяснил основы. Принцип обогащения селитры растворением и кристаллизацией. Необходимость тщательного просеивания и смешивания «по влажности». Возможные пропорции (он назвал примерную: 75% селитры, 15% угля, 10% серы, но велел экспериментировать). Затем он перешел к «прибамбасам» из джунглей.

На восковой табличке он набросал схему примитивной гранаты: полый глиняный или металлический шар, заполненный смесью, с отверстием для фитиля. Фитиль должен гореть медленно и предсказуемо. Он описал принцип запала: полая трубка, набитая быстро горящей смесью (добавить мелко измельченный порох в основу из смолы и селитры). Затем — мина-ловушка: сосуд с порохом, накрытый доской с гвоздями или обломками железа, где давление взрыва направляется в одну сторону, создавая поражающие элементы.

Египтянин Петосирид, знаток дистилляции, сразу загорелся идеей очистки. Сириец Варрон начал чертить в уме устройства для тонкого помола — каменные жернова с регулируемым зазором. Демокрит-афинянин ломал голову над проблемой стабильности и воспламенения.

— У вас будет все необходимое: люди, материалы, защита, — подвел итог Александр. — Вы не будете ни с кем общаться, кроме меня и Филоты. Ваши семьи под надежной охраной и в достатке. За успех — богатство и почет на всю жизнь. За неудачу — ваша смерть останется незамеченной. За разглашение — смерть вас и всех, до кого дойдет слух, включая ваши семьи. Понятно?

Это был не вопрос. Это был приговор. В глазах троих ученых страх боролся с всепоглощающим научным азартом. Они кивнули.

Управление проектом и, что важнее, его защиту Александр возложил на Филоту. В личной беседе он объяснил ему суть иначе.

— Филота, ты видел сон, где бог Гефест в своей кузнице показал тебе огонь, что рождается в камне? — спросил Александр, глядя на молодого человека. В его глазах не было дружелюбия, только тяжесть власти. — Мне тоже являлись такие сны. Это знак. Тот, кто овладеет этим огнем, получит дар Ареса. Но этот дар должен остаться только в наших руках. Твоя задача — не просто охранять. Твоя задача — создать систему. Чтобы каждый кусок серы, каждая унция селитры были на счету. Чтобы ни одна мысль этих алхимиков не ушла за стены. Чтоб они сами боялись шепнуть лишнего во сне. Используй всё: стукачей среди слуг, двойные счета, яды с замедленным действием, которые ты будешь выдавать им как «тонизирующее средство» с ежемесячным противоядием. Их верность должна держаться на страхе и на золоте. Преимущественно — на страхе.

Филота, честолюбивый и умный, понял всё с полуслова. Ему доверяли не просто склад, а саму судьбу царства. Это была власть куда более тонкая и страшная, чем командование конницей. Он стал не просто комендантом, а начальником первой в истории военной контрразведки и службы безопасности сверхсекретного проекта.

— А что, если кто-то из своих… проявит излишнее любопытство? — осторожно спросил Филота, имея в виду других гетайров, Птолемея или Кратера.

— «Свои» должны знать только то, что им положено, — холодно ответил Александр. — Для них это будет «особый запас греческого огня для штурма крепостей», не более. Если любопытство перейдет границы — это шпионаж. И ты знаешь, что делать со шпионами.

Производство было организовано по принципу разделения труда, который опередил свое время на тысячелетия. Добыча и первичная обработка сырья велась в разных, изолированных друг от друга местах. Селитру добывали в удаленных пещерах одной группой рабочих (их позже, по окончании работ, «призвали» в армию и определили в самые опасные подразделения авангарда). Очистку и перекристаллизацию вела другая группа под началом Петосирида, не знавшая, для чего нужен белый порошок. Измельчение и смешивание компонентов в окончательную «огненную смесь» проводилось в глубоком подземном цехе третьей группой, работавшей в полной тишине, с завязанными глазами, на ощупь, под наблюдением Варрона. Готовую смесь упаковывали в герметичные глиняные сосуды, которые запечатывали воском и свинцом. Фитили и запалы изготавливались отдельно. Сборка конечных изделий — гранат и мин — проводилась лично Демокритом и двумя его глухонемыми помощниками в самом сердце комплекса.

За месяц до выступления армии в поход Александр устроил первые испытания. В глухом ущелье, оцепленном тройным кольцом охраны Филоты, подвесили тушу старого быка на расстоянии двадцати шагов от глиняного горшка с порохом. Фитиль подожгли. То, что произошло дальше, нельзя было назвать взрывом в современном понимании. Это был чудовищный, ревущий хлопок, из которого вырвался гриб белого дыма. Воздух ударил в лицо, как кулак гиганта. Бычья туша была не просто убита — она была разорвана, ее ребра сломаны, а мясо вдали от эпицентра пробито мелкими осколками глины.

На лицах гетайров — Птолемея, Кратера, Гефестиона, Никанора, наблюдавших за этим, — был не восторг, а первобытный, суеверный ужас. Они молились. Александр стоял неподвижно, оценивая эффект. Мощность была низкой, порох сыроват, но для эпохи, где самым страшным оружием был катапультный камень, это был прыжок через века.

— Видели? — спокойно спросил он, обернувшись к друзьям. — Это дар Гефеста, явленный мне во сне. Огонь, рожденный из камня и серы. С его помощью мы сокрушим любые стены. Но этот огонь ревнив. Он будет служить только тому, кто призвал его первым. Ни слово о нем не должно выйти за пределы нашего круга. Это наша главная тайна и наше главное преимущество.

Затем испытали гранату. Ее забросили в имитацию частокола. Грохот был чуть тише, но разлетевшиеся осколки глины и вложенные в заряд мелкие камни буквально изрешетили деревянные колья. Эффект против живой силы в ближнем бою или при штурме был очевиден.

— Мы берем с собой в поход ограниченную партию, — объявил Александр. — Десяток сосудов с «огненной пылью» и два десятка гранат. Использовать будем только в самом крайнем случае, когда другой надежды нет. И только по моему личному приказу. Филота отвечает за хранение и охрану.

Производство в поместье на Пангеоне было законсервировано, но не остановлено. Оно ушло в еще большую тень, превратившись в медленный, автономный механизм, выпускавший крошечными партиями порох и компоненты для него. Все рабочие, кроме троих алхимиков и их немых помощников, были «утилизированы» — отправлены в несуществующие колонии (на деле — ликвидированы отрядом Филоты). Сами алхимики остались в золотом заточении, продолжая опыты, окруженные страхом и комфортом. Филота оставил для их охраны и контроля самое безжалостное и молчаливое ядро своих людей. Каналы снабжения были замаскированы под обычные поставки продовольствия для гарнизонов в пограничных фортах.

В ночь перед выступлением армии Александр поднялся на стену Пеллы. Внизу, у его ног, простиралось море огней — бесчисленные костры македонского лагеря. Завтра эта армада двинется на восток. У него были фаланга, конница, лучшие воины своего времени. А еще у него был маленький, спрятанный в самом сердце обоза глиняный кувшин, который мог переломить ход любой битвы. И никто, кроме горстки людей, не знал об этом.

Он думал о кубинцах в джунглях. Они создавали свое оружие из отчаяния и нищеты, чтобы бороться с империей. Он создавал свое из знания и расчета, чтобы построить империю. Но принцип был один и тот же: тот, кто владеет секретом силы, непобедим. До поры до времени.

Ветер с востока принес запах моря и далеких, неведомых земель. Александр Македонский улыбнулся в темноте. Улыбкой хищника, знающего, что в его лапах скрыты когти, которых нет у его жертвы.

Глава 5

Орёл устремляется на Восток

Весна 334 года до нашей эры выдалась на редкость бурной и ветреной. Для Александра Македонского это была не просто календарная дата, а рубеж, к которому он шел долгих шесть лет — сначала как пассивный наблюдатель в теле подростка, потом как регент, а теперь — как царь, готовый переписать историю. Последние недели в Пелле были временем титанической, отлаженной работы, которая скрывалась за показным церемониалом и попойками для союзников.

Он лично проверил каждый аспект предстоящей кампании, используя не только интуицию полководца, но и методичный подход штабного офицера. Логистика была его главным кошмаром и главной гордостью. Вместо единого гигантского обоза, который исторический Александр тащил за собой, медленного и уязвимого, он создал систему.

По его приказу вдоль планируемого маршрута через Фракию и к Геллеспонту были заранее устроены складские пункты — «базы снабжения». На них свозили зерно, заготавливали фураж, ремонтировали повозки. Туда же по секретным, разным маршрутам были доставлены и укрыты десять глиняных пифосов с «огненной пылью» и три десятка готовых гранат в оплетенных корзинах. Отвечал за эту «спецгруппу» Филота. Порох был упакован с фанатичной тщательностью: каждый пифос внутри был залит воском, помещен в мешок с сухим песком, а тот — в деревянный ящик, обшитый кожей. Перевозили их на отдельной, особо прочной повозке, запряженной самыми спокойными мулами, под предлогом, что это — священные дары для храмов в Азии. Повозку окружала дюжина «жрецов» — на самом деле, безжалостных ветеранов из отряда Филоты, для которых приказ убить любого, кто приблизится без пароля, был единственной молитвой.

Армия, собравшаяся в Пелле, была впечатляющим зрелищем. Ядро составляли 24 000 пехоты и 5 000 конницы — меньше, чем вел исторический Александр, но зато каждый воин был отборным, а обоз — на треть легче и мобильнее. Но главное — это была не просто толпа вооруженных людей. Это был первый в истории профессиональный экспедиционный корпус со своей четкой структурой, которую Александр продумал до мелочей.

Он разделил армию на три оперативных полка, каждый способный действовать автономно. Во главе каждого стояли проверенные командиры: старый и осторожный Парменион, горячий Кратер и сдержанный Пердикка. При штабе Александра был создан «полевой совет» — прообраз генерального штаба, куда входили начальник инженеров (ответственный за мосты и осадные машины), начальник обоза, главный медик (отдельная должность, введенная Александром, к всеобщему удивлению) и несколько доверенных гетайров как офицеры связи. Связь между отрядами обеспечивали легкие конные гонцы, обученные передавать не только устные, но и простейшие зашифрованные сообщения с помощью зарубок на палках и условных знаков флагами.

Накануне выступления Александр собрал этот совет в своем шатре, где на грубом столе была разложена карта, нарисованная на выделанной коже.

— Цель первая — Геллеспонт, — его палец уперся в узкий пролив между Европой и Азией. — Но мы не пойдем прямой дорогой, как нас ждут. Пердикка, твой полк двинется на восток, через земли одрисов, демонстрируя силу. Парменион — ты поведешь основной обоз и флот вдоль побережья. Я же с гетайрами и легкой пехотой пойду северным путем, через земли трибаллов.

В шатре повисло удивленное молчание. Северный путь считался гиблым из-за непроходимых лесов и враждебных племен.

— Зачем нам лишние трудности, царь? — осторожно спросил Парменион.

— По двум причинам, старый друг, — ответил Александр, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Во-первых, я должен лично показать этим северным волкам, что такое железная дисциплина. Чтобы, когда мы уйдем на Восток, у них не возникло соблазна тронуть Македонию. Во-вторых… Он посмотрел на карту. — …там, в горах Гема, по слухам, есть месторождения лучшего в мире железа. Нам понадобятся крепкие мечи и прочные наконечники для сарисс. Я намерен добыть это железо и мастеров, которые умеют с ним работать. Мы идем не просто грабить. Мы идем, чтобы встать надолго. И для этого нам нужно лучшее оружие и уверенный тыл.

Это было первое стратегическое отклонение от «исторического» пути, и оно было основано на холодном расчете, а не на юношеской удали. Александр помнил, что поход его тезки на север после смерти Филиппа был вынужденным и тяжелым. Он же делал его превентивным и целевым.

Первые шаги. Лес и сталь.

Выступление армии из Пеллы было обставлено с невероятной пышностью. Жертвоприношения богам, прощальные речи, слезы родных. Но для Александра это был лишь спектакль. Его мысли были уже там, впереди.

Поход через земли трибаллов стал для армии суровой школой. Александр вел ее не как царь на параде, а как командир спецназа в сложном рейде. Он ввел жесткие правила: никаких отставших, строжайшая охрана лагеря по ночам с системой паролей и секретных сигналов тревоги, беспощадные наказания за мародерство без приказа. Первые недели прошли в мелких, но изматывающих стычках. Трибаллы, использовавшие тактику партизанской войны — внезапные налеты из леса и молниеносные отступления, — поначалу доставляли много хлопот. Македонская фаланга, грозная на поле, в лесу была беспомощна.

И тогда Александр применил контрпартизанскую тактику, известную ему из другой жизни. Он разбил легкую пехоту и лучников на мобильные отряды по 100-200 человек, дал им пелтастов для прикрытия и отправил в глубь лесов с приказом не ввязываться в большие бои, а выслеживать и уничтожать мелкие группы врага, жечь их посевы и захватывать заложников из числа старейшин. Впервые в истории македонская армия вела планомерную антипартизанскую операцию. Через месяц трибаллы, лишившиеся продовольственных баз и понесшие неожиданные потери в, казалось бы, безопасных лесах, запросили мира. Александр принял их покорность, но взял в заложники два десятка сыновей вождей и… пятьсот лучших кузнецов и рудокопов с их семьями. Это была его настоящая добыча.

В горных долинах Гема он лично нашел то, что искал: выходы железной руды необычного черного с синеватым отливом цвета и залежи угля-антрацита. Местные мастера, которых звали «детьми Гефеста», владели секретом выплавки булатной стали, которую ковали в семьях, передавая знания от отца к сыну. Александр не стал их унижать. Он собрал старейшин и сказал прямо:

— Ваша сталь — лучшая в мире. Я веду войну, которая изменит лицо земли. Моим воинам нужно оружие, достойное этой войны. Работайте на меня, и ваши семьи будут жить в почете и достатке в новых городах, которые я построю. Ваше искусство станет легендой. Отказывайтесь — и я заберу ваши секреты силой, а ваши горы сравняю с землей.

Угроза, подкрепленная реальной силой и демонстрацией «огня из камня» (небольшой взрыв пороха вдалеке, представленный как гнев Зевса), подействовала. «Дети Гефеста» согласились. Александр немедленно организовал примитивный, но эффективный конвейер: в одном месте добывали руду, в другом — уголь, в третьем, специально построенном укрепленном лагере, плавили и ковали. Он лично, используя знания из будущего, подсказал идею двухслойной ковки (твердая сталь для лезвия, мягкая — для сердцевины) и улучшенные формы наконечников для копий. К моменту выхода к Геллеспонту у его армии уже была первая партия нового, невероятно прочного и острого оружия.

Геллеспонт и первая кровь.

Переправа через пролив была обставлена с глубоким символизмом, который Александр спланировал заранее. Пока основная часть армии под командованием Пармениона грузилась на корабли в Сесте, он сам на лучшей триере отплыл к так называемым «Гробницам Протесилая» — месту, где, согласно легенде, первый греческий воин ступил на землю Трои и был убит. Исторический Александр бросил копье в берег, объявив, что принимает Азию «как дарованную копьем». Александр Македонов поступил иначе.

Его корабль причалил к пустынному берегу. Он сошел на землю в полном боевом вооружении, но не бросил копье. Вместо этого он медленно прошел от кромки воды до высокого дюнного холма, внимательно глядя под ноги, как бы изучая саму почву. Затем он повернулся к свите и громко, так, чтобы слышали воины на кораблях, сказал:

— Здесь начинается не завоевание. Здесь начинается возвращение. Здесь ходили наши предки — Ахилл, Одиссей, Агамемнон. Их тени смотрят на нас. Мы пришли не как захватчики, а как наследники. Мы вернем эту землю эллинскому духу. И первый шаг мы делаем не с копьем в руке, а с памятью в сердце.

Это была гениальная пиар-акция. Она мгновенно облетела войско, придавая походу ауру не просто военной экспедиции, а священной миссии. Солдаты, грубые и суеверные, были глубоко впечатлены. Александр не просто бросал вызов — он апеллировал к самым глубоким пластам их культурного сознания.

Первые недели в Малой Азии прошли в марше вдоль побережья. Персидские сатрапы, собравшие войска, ожидали его у Зелеи, но Александр, получив разведданные от местных греков-колонистов, избежал лобового столкновения. Он помнил, что первая крупная битва должна была произойти у реки Граник. И он помнил, что там его тезка чуть не погиб, бросившись в безрассудную атаку на крутой берег. Он не мог кардинально изменить место битвы — это подорвало бы доверие войска, жаждавшего первого большого сражения. Но он мог изменить его ход.

Подойдя к Гранику, он увидел ту самую картину, которую знал по описаниям: на высоком восточном берегу реки, крутом и обрывистом, выстроилась персидская конница и греческие наемники-гоплиты. Переправляться в лоб через быструю реку под ударом — было самоубийством. На военном совете Парменион и другие опытные полководцы предлагали классический маневр: отойти, найти брод, обойти врага. Исторический Александр проигнорировал этот совет. Александр Македонов выслушал его внимательно, а затем изложил свой план.

— Они ждут, что мы либо полезем в лоб, либо отступим, — сказал он, глядя на персидские штандарты, пестревшие на ветру. — Мы сделаем ни то, ни другое. Мы заставим их самих спуститься к воде.

План был рискованным, но основанным на тонком расчете. Ночью, под прикрытием темноты и шума реки, он отправил два отряда легкой пехоты и критских лучников вверх и вниз по течению. Им было приказано укрыться в прибрежных зарослях и построить примитивные плоты. На рассвете основная армия выстроилась на своем берегу в боевом порядке, как бы готовясь к переправе. Александр, сияющий в золотых доспехах, выехал на самое видное место, демонстративно указывая на разные участки берега, словно выбирая место для атаки. Персы напряженно следили за ним.

И тогда, по условному сигналу (взмаху блестящего щита), отряды, скрытые в зарослях, начали свою операцию. Они не пошли в лобовую атаку. Они начали демонстративно грузиться на плоты, создавая впечатление, что пытаются переправиться в двух местах сразу, угрожая флангам персидского построения. Одновременно с противоположного берега, из-за спин македонской фаланги, выдвинулись и начали спуск к воде несколько повозок, прикрытых брезентом. Со стороны это выглядело как попытка навести понтонный мост.

Персидские командиры, видя эти приготовления и опасаясь быть обойденными с флангов, совершили роковую ошибку. Часть их конницы, самая нетерпеливая и плохо управляемая, устремилась вниз по склонам, чтобы помешать «переправе» на плотах и разрушить «мост». Именно этого и ждал Александр. Крутые, размытые водой склоны стали ловушкой для тяжелой персидской кавалерии. Кони скользили, всадники теряли управление, строй распался.

И в этот момент, когда персидский берег в центре оголился, Александр подал настоящий сигнал к атаке. Не бросившись вперед самому, он отдал приказ эскадрону гетайров под командованием Филоты и отряду гипаспистов (легкой пехоты) начать переправу именно там, где склон был чуть более пологим, и где персидская оборона теперь была ослаблена. Переправа проходила под прикрытием плотного огня лучников и пращников, которые обрушили на смешавшихся персов град стрел и камней.

Это был не героический бросок, а четко скоординированная операция. Македоняне переправлялись компактными группами, прикрываясь щитами, и сразу, выйдя на берег, образовывали боевые порядки, не давая персам сбросить их обратно в реку. Александр переправился одним из последних, когда плацдарм был уже надежно захвачен. Он ввел в бой свежие силы, и битва быстро превратилась в избиение дезорганизованной персидской конницы, которую теснили к обрыву. Греческие наемники-гоплиты, составлявшие пехоту персов, увидев разгром кавалерии, даже не вступили в бой и в полном порядке отступили.

Победа была полной и сокрушительной. Потери македонян были минимальны — несколько десятков убитых против тысяч персов. Но главное — был завоеван не просто плацдарм. Была завоевана уверенность армии в нестандартном, хитром уме своего царя. Он победил не грубой силой, а умом, вынудив врага сделать ошибку.

После битвы, как и в истории, Александр приказал похоронить павших с почестями, а в Грецию отправил 300 комплектов персидских доспехов как дар Афине Палладе с надписью: «Александр, сын Филиппа, и эллины, кроме лакедемонян, от варваров, обитающих в Азии». Но лично для него эта победа имела еще одно, тайное значение. Он убедился, что может менять детали, не меняя главного вектора. Он сохранил свою жизнь и жизни многих воинов, которые в истории погибли на склонах Граника.

Теперь путь вглубь Малой Азии был открыт. Города, один за другим, сдавались без боя, потрясенные слухами о разгроме персидской армии и о мудром, но беспощадном царе, который пришел не как грабитель, а как новый порядок. Александр принимал их покорность, оставлял гарнизоны, но главное — всюду расставлял своих людей, создавая сеть информаторов и обеспечивая безопасность своих линий снабжения.