Читать онлайн Теория волшебных грёз бесплатно
- Все книги автора: Ава Райд
«Каменный сад», Лоренс Ардор,лорд Лэндэвальский, 82 год от Н.
- ЛЮБОВЬ МОЯ, идём со мной
- В покои под водой,
- Где время не играет роль,
- Где спит златой король.
Серия «New Adult. Фейри. Жестокие и прекрасные»
Этюд багровых вод 2
Ava Reid
A THEORY OF DREAMING
Copyright © 2025 by Ava Reid This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC
Jacket art © 2025 by CHRISTIN ENGELBERTH Jacket design by JULIA TYLER
Перевод с английского Иты Куралесиной
© Куралесина И., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
УНИВЕРСИТЕТ ЛЛИРА В КАЭР-ИСЕЛЕ
Глава – декан Фогг
АРХИТЕКТУРНЫЙ КОЛЛЕДЖ
Глава – мастер Корбеник (ранее)
Цвета – багряный и чёрный
Символ – олень
Девиз – «От замка до склепа»
КОЛЛЕДЖ ИСКУССТВ
Глава – мастер Бейлок
Цвета – лазурный и жёлтый
Символ – русалка
Девиз – «Добытое из снов»
ИСТОРИЧЕСКИЙ КОЛЛЕДЖ
Глава – мастер Шанкс
Цвета – соболий и белый
Символ – горностай
Девиз – «Мудрость превыше богатства»
ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОЛЛЕДЖ
Глава – мастер Госсе
Цвета – изумрудный и золотой
Символ – дракон
Девиз – «Чернила – кровь королей»
МУЗЫКАЛЬНЫЙ КОЛЛЕДЖ
Глава – мастер Тримбл
Цвета – фиолетовый и серебряный
Символ – лебедь
Девиз – «Каждый голос отзовётся»
СЕМЬ СПЯЩИХ ЛЛИРА
Аньюрин Сказитель
Персиваль аб-Оуэйн
Тристрам Марле
Гелерт Бедвин-Лоус
Робин Кродер
Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский
Эмрис Мирддин
1
Как странно – прожив так долго в компании теней, начинаешь тосковать по тьме, покидая её.
Из дневника Ангарад Мирддин, 201 год от Н.
СТУДЕНТЫ НАЦЕЛИЛИСЬ НА НАСЛЕДИЕ МИРДДИНА
Двое студентов из университета Ллира предоставили документы, которые, по их мнению, доказывают, что авторство знаменитого романа Эмриса Мирддина «Ангарад» – искусная фальсификация длиной в несколько десятилетий. Они утверждают, что на самом деле «Ангарад» принадлежит перу Ангарад Мирддин (в девичестве Блэкмар), жены покойного писателя, и что Мирддин и его коллеги сговорились опубликовать роман под его именем и выдать за его собственную работу.
«Ангарад» – крайне ценная часть литературного наследия Ллира, и недавнее упокоение Мирддина в Музее Спящих отражает значимость влияния этого романа на культуру. Он впервые опубликован в 191 году и рассказывает историю юной девушки, которую соблазнил и похитил Король фейри, прекрасное, но зловещее хтоническое божество. Роман, тепло принятый как критикой, так и читателями, обладает «всеобщей привлекательностью», по словам Седрика Госсе, профессора литературы и исследователя творчества Мирддина.
В подтверждение своих заявлений об авторстве «Ангарад» студенты предоставили некий дневник и письма, предположительно, принадлежащие Ангарад Мирддин; в них, по утверждению студентов, содержатся доказательства того, что Эмрис Мирддин не является истинным автором романа. «Таймс» смогла эксклюзивно получить копии этого дневника и писем, и мы передали их на экспертизу редакторам. «Таймс» располагает правом опубликовать эти документы, если экспертиза подтвердит их подлинность.
«Невозможно переоценить значимость этих материалов, – заявил Госсе, возглавляющий литературный колледж университета Ллира в Каэр-Иселе. – Больше полувека Эмрис Мирддин был окутан вуалью тайн и загадок. Эти письма могут пролить свет не только на обстоятельства, сопровождавшие написание и публикацию «Ангарад», но и на саму его жизнь и характер. Должен признать, я пребываю в крайнем нетерпении. Это самый волнующий миг всей моей научной карьеры».
Томас Уэдерелл, дворецкий в поместье Мирддина, отказался дать комментарии по этому вопросу. Сама Ангарад Мирддин также отказалась от разговора.
«Таймс» поговорила с её отцом, Колином Блэкмаром, автором «Снов спящего короля» и одним из ближайших сподвижников Эмриса Мирддина. Блэкмар заявил, что документы – «вне всякого сомнения, подделка» и что он без колебаний подаст на газету в суд, если они будут опубликованы.
Киттридж Марлоу, главный редактор «Гринбоу Паблишинг», давний издатель Мирддина, разделяет эти чувства.
«Это клевета и мошенничество, – заявил Марлоу в ходе жаркого телефонного разговора, – а эти студенты просто мутят воду, надеясь воспользоваться ситуацией. Да что там говорить, там одна – женщина, а второй – аргантиец».
«Таймс» подтверждает, что одна из упомянутых – женского пола. Именно она стала первой студенткой, принятой в престижный литературный колледж университета. Второй – аргантиец по национальности.
Бесконечная война с Аргантом длится уже двенадцать лет, и Мирддина, посмертно награждённого званием национального автора, многие считают ключом к поддержанию боевого духа армии Ллира. В ответ на беспокойство по поводу того, как эти откровения могут повлиять на фронт, министр обороны Ллира выпустил следующее обращение:
«Мы не сомневаемся, что коллеги из министерства культуры самым тщательным образом рассмотрят эти притязания. Однако для успеха этой работы министерству необходимо вести работу приватно, без оглядки на общественность и её тревоги. Когда будет установлена истина, министерство примет решение о дальнейших действиях».
С самими студентами, Юфимией Сэйр и Престоном Элори, связаться не удалось.
Статья из «Таймс Ллира» от двадцать третьего дня зимы, 238 год от Н.
Эффи впервые чувствовала такой ужас при виде собственного имени. Вот оно, чёрным по белому – как предостережение. Как знак.
– Фогг же обещал! – Престон вцепился в газетный лист, не сводя взгляда с заголовка статьи. – Он обещал, что не станет называть «Таймс» наши имена.
– Хотя бы в розыск нас не объявили, – вяло откликнулась Эффи.
«Пока что».
Престон вздохнул и убрал газету в сумку. Затем увёл Эффи обратно под козырёк газетного киоска. Начинался дождь.
В Каэр-Иселе дождь был обычным делом, но Эффи жалела, что тучи не подождали ещё минутку. Теперь ей предстояло бежать по двору и всё равно опоздать на занятие, но явиться при этом мокрой и запыхавшейся – совсем не то блестящее первое впечатление, на которое она надеялась.
Престон поправил очки и прижал их к переносице – нервическая привычка, от которой у него на коже оставались болезненные розовые вмятинки, не сходящие целыми днями. Эффи знала, что, будь под козырьком больше места, Престон бы ещё ходил из стороны в сторону.
Она ласково взяла его за руку и убрала её от лица. Заодно бросила взгляд на его часы. «Три минуты».
Престон моргнул, вдруг оживившись, словно очнулся ото сна, и сказал:
– Тебе пора. Лучше не опаздывать.
– Знаю. – Эффи закусила губу и выглянула во двор. Статуя основателя университета Сиона Биллоуза покрылась изморозью, но дождь лил как из ведра, так что корочка уже подтаивала. – Что посоветуешь?
– У тебя профессор Тинмью, так? Он формалист, так что на диалог особо не рассчитывай. Будет просто лекция. За всё занятие он ответит на два вопроса. – Глаза Престона лукаво сверкнули. – Однажды я получил «неуд» за стиль и «отлично» за содержание, в итоге вышло «удовлетворительно». Ему почерк мой не понравился.
– Вряд ли ему понравится опоздание.
– Да уж, – согласился Престон, – но он перед каждым занятием курит трубку на крыльце. Ты успеешь, если поторопишься.
Эффи почувствовала глубокую нежность к Престону. Встав на цыпочки, она поцеловала его в щёку.
– Спасибо, – сказала она. Подтянула чёрную ленту, которой завязывала волосы, набрала воздуха для храбрости и бросилась во двор, под зимний снег с дождём.
Главное здание литературного колледжа, самого престижного из пяти колледжей университета Ллира, выглядело роскошно, как королевский дворец. Хотя Эффи без сожалений оставила курс архитектуры, она всё равно восхитилась сложными красивыми деталями фасада. Карнизы были украшены богатой лепниной в виде вьющихся лоз, цветов и ликами «зелёных людей» в окружении листьев[1]. Кое-где изображения начали осыпаться, что было неудивительно, поскольку колледж пережил уже больше сотни лет дождей и войн – но ещё оставались различимы. Семь длинных чешуйчатых драконов из камня, свернувшихся, как моллюски, поддерживали арку, на которой были выгравированы имена Спящих.
Аньюрин Сказитель. Персиваль аб-Оуэйн. Тристрам Марле.
Гелерт Бедвин-Лоус. Робин Кродер.
Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский. Эмрис Мирддин.
При виде последнего имени Эффи застыла на ступеньках. Её охватило чувство неправильности, выворачивающее и терзающее саму душу. Сперва пришёл гнев, и это было просто – по позвоночнику протянулась коса жара. А вот то, что пришло следом – горе – опустошило Эффи. Её будто выскребли начисто, как ракушку на линии прибоя, истёртую волнами до полупрозрачности.
Эффи вдруг ощутила огромную усталость.
Она встряхнула головой. С мокрых светлых волос полетели капли. Нельзя думать о Мирддине, не сейчас, не входя в здание, на котором выбито его имя. Нельзя позволять себе отвлекаться и робеть. Сегодня – её первый день в литературном колледже, и она решила (с уверенностью и напором, которых не чувствовала в этот миг) блистать.
Было недостаточно успевать. Нужно было стать выдающейся. Нужно было доказать, что она имеет право здесь учиться, что она не легкомысленна, не праздна, не глупа. За себя, за Ангарад, за всех женщин, которых примет в следующем году литературный колледж. Декан Фогг обещал это.
Эффи постаралась не думать о том, что одно из своих обещаний декан уже нарушил. «С самими студентами, Юфимией Сэйр и Престоном Элори…»
Она упорно прогнала эти мысли из головы. Потом толкнула дверь и впервые ступила на территорию литературного колледжа.
Эффи с облегчением обнаружила, что в вестибюле тепло и уютно, но удивилась и даже в какой-то мере испугалась, что никого нет. Бросила взгляд на часы. Они показывали два пятнадцать, и это значило, что все остальные студенты литературного колледжа уже наверняка расселись за партами. У неё внутри всё сжалось. Она открыла сумку, ещё раз сверилась с расписанием и бросилась по коридору к нужной комнате, первой слева.
ЛЛ101 Введение в литературу: аудитория 113
Эффи не сомневалась, что опоздает, что опозорится в первый же день, но стоило больше доверять Престону. Хотя аудитория была почти полна, за кафедрой никого не было. Эффи тихонько вздохнула от облегчения.
Она быстро пошла по проходу, высоко подняв голову и выискивая взглядом свободное место. Она много-много раз представляла себе этот момент – как она с достоинством пройдёт в полной тишине, не краснея, не прячась. К ней повернулись дюжины голов, уставив на неё настороженные враждебные взгляды, но Эффи велела себе: «Не дай себя запугать».
Все они наверняка знали её: или по скандалу с мастером Корбеником, или из краткого сухого сообщения декана Фогга о новом студенте – студентке – литературного колледжа, а может, из статьи на первой полосе «Таймс Ллира», которая теперь ходила по рукам студентов. Эффи была готова к шепоткам, к тихим ругательствам.
Она убила чудовище и пережила наводнение. Она победила тёмные воды, изгнала древнее зло, она вытащила на свет правду, будто меч из забытого камня. С этим она тоже справится.
Но, шагая по проходу, Эффи заметила кое-что необычное: все студенты в аудитории были одеты одинаково, в чёрные блейзеры поверх белых рубашек и чёрные же брюки. Кант на пиджаках был зелёный с золотом, континентальные галстуки – в тон ему, шёлк блестел в свете ламп, пуговицы сверкали, как надкрылья жуков.
Эту одежду Эффи, конечно же, узнала. Это была форма университета Ллира в цветах литературного колледжа. Эффи тоже получила свою при поступлении (в чёрных и красных тонах архитектурного колледжа, разумеется), и, хотя законы университета гласили, что форму следует носить на все занятия, это было устаревшее правило, за соблюдением которого никто не следил. Эффи за всё время ни разу не видела в университете ни одного студента в форме. Она казалась неуместной, почти детской, будто колючие шерстяные свитера патриотических цветов, которые её заставляли носить в школе.
«Может, в литературном колледже это просто традиция?» – подумала Эффи. Но Престон наверняка бы упомянул об этом. Растерявшись и чувствуя, как расползается по венам стыд, она села на ближайший стул и съёжилась. Парень по соседству отодвинулся, кривясь.
«Не дай себя запугать». Эффи вцепилась в юбку ладонями, которые становились всё влажнее.
В такие моменты, когда она чувствовала, что начинает ускользать, Эффи думала об Ангарад. Запертая в сырых стенах поместья Хирайт, которые качались вокруг, будто пьяница, а пол ещё более пугающе скрипел под ногами, она боролась. Она не делала ничего зрелищного: никаких взмахов меча, никаких лат – но она шла вперёд, вновь и вновь встречаясь с Королём фейри в своей тихой, но непримиримой войне.
Какой малой казалась в сравнении с этим борьба Эффи! Девушка подняла голову, постаралась унять дрожь в руках и принялась доставать из сумки книги.
В этот момент вяло заскрипела дверь в аудиторию. Один из студентов, сидящих у входа, вскочил с места. Распахнув дверь, он придержал её для профессора Тинмью, который крайне неспешно перебрался через порог.
Он оказался вовсе не так стар, как представляла себе Эффи, и уж точно не настолько, как предполагала его шаркающая походка. Это был высокий худощавый человек с похожими на лапки паука конечностями и поредевшими каштановыми с проседью волосами, которые как-то робко льнули к черепу. Он носил квадратные очки, а в нагрудном кармане твидового пиджака в самом деле обнаружилась трубка. Даже со своего места на третьем ряду Эффи почуяла запах табака.
Профессор Тинмью в той же неторопливой манере дошёл до кафедры. Едва он прибыл на место, как другой студент подскочил к нему с кружкой ещё горячего чая и поставил её перед ним. Профессор Тинмью взял кружку, сделал большой глоток, поставил на место. Промокнул губы, изрядно напоминающие червяков, платочком, и наконец заговорил.
– Погода, – заметил он, – мало подходит для предмета нашего обсуждения. Вечнозелёный сад, в котором нет конца цветению.
Студенты разразились смехом, словно профессор выдал очень смешную шутку. Эффи озадаченно моргнула и попыталась изобразить улыбку.
– Ну что ж, – сказал профессор Тинмью. – Мы остановились на четвёртой строке пятнадцатой строфы. Прежде, чем приступить к обсуждению смысла, давайте-ка повторим метр.
«Метр»? Эффи спешно перелистала книгу на ту страницу, которую отметила вчера, ознакомившись с программой курса. Она присоединилась к группе в середине семестра и пока что успела только бегло прочитать текст.
Это был «Каменный сад», длинная поэма Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского. Лоренс Ардор был шестым Спящим, так что Эффи проходила мимо его стеклянного гроба в музее и видела его ледяной лик. Он не слишком её впечатлил. Губы его изгибались в некоем загадочном выражении: то ли гримаса боли, то ли надменная усмешка, Эффи не разобралась.
Она не успела даже найти на странице нужное место, как вокруг звучным хором раздались голоса студентов.
– Один, два, четыре, один, три, два, три, – прогремели они.
Даже будь эта речь на аргантийском, Эффи не растерялась бы сильнее. Она посмотрела на страницу, словно ища там эти числа, но там были только слова лорда Лэндевальского («Без смерти смерть во сне обрёл»).
Едва не онемевшая от потрясения, всерьёз запаниковавшая, Эффи скосила глаза в учебник соседа. Она увидела, что над каждым словом карандашом были написаны цифры. Цифры, давний её враг, которых она надеялась счастливо оставить в прошлом, покинув архитектурный колледж. Теперь они зловеще вернулись к ней.
Эффи съёжилась на своём месте. Громкие, но совершенно механические голоса студентов давили на неё, и кажется, только на неё, словно даже сам воздух знал, что она здесь лишняя. А потом они медленно ушли на задний план, а уши наполнились белым шумом, скрывающим отдалённые звуки. Это её тело ограждало разум от страха и опасности.
«Нет!» – резко выговорила она самой себе. Нельзя этого позволить, нельзя уходить в себя. Да и куда бежать? Не было иного мира за гранью реальности, ничего, кроме тусклой черноты небытия. Короля фейри больше не было, а с ним исчез и мир снов.
Эффи впилась ногтями в своё мягкое белое запястье. Боль, острая и внезапная, вернула её в себя. Вернула ей чувства, перенесла обратно в аудиторию, в которой не было ни люка в полу, ни трещины в стене.
2
Рассказчик лжив, но правдива его история.
Из дневника Ангарад Мирддин, 194 год от Н.
– Вы не сказали, что давали интервью газете.
Голову мастера Госсе укрывали клубы дыма, как пар из котла. Он так затянулся сигаретой, что дым скрыл большую часть его лица, а потом злорадно выдохнул в сторону Престона, который отпрянул и чуть не закашлялся.
– Что-что? – невнятно переспросил Госсе.
Всё это давило на Престона; он потушил свою сигарету.
– Первая полоса «Таймс Ллира». Вы дали им интервью для статьи о Мирддине.
Дым развеялся, появилось лицо Госсе. У него были крепкие, вечно розовые щёки, словно он только что вошёл с мороза. Впечатление усиливали непослушные чёрные волосы, будто вечно взъерошенные ветром, и буйные кольца усов, за которыми он, кажется, вовсе не ухаживал. Глаза были голубые, но тусклые, глубокие, и временами они казались тёмными, как кусочки цветного стекла.
– Я бы так не сказал, – наконец ответил Госсе. Снова затянулся сигаретой.
– Вы о чём?
– Вы сказали, что статья о Мирддине. Мне показалось, что статья скорее о вас.
Престон застыл. Подался вперёд и спросил:
– Так вы знали? Знали, что декан Фогг собирается выдать газете наши имена?
Мастер Госсе постучал сигаретой о край пепельницы. Затем снисходительно улыбнулся.
– Попасть на первую страницу «Таймс Ллира» за научную работу – неплохое достижение, – сказал он. – Сколько вам, Элори? Девятнадцать?
– Двадцать. – Престон усилием воли разжал зубы. – И я не сказал бы, что статья касалась моей научной работы.
– Что ж, надеюсь, вы не забудете своего старого наставника, когда будете пожимать руки политикам и позировать на фото для обложек журналов. – Глаза Госсе поблёскивали. У вашей коллеги вполне подходящее для обложки личико, не находите? Вполне может склонить народное мнение ллирийцев на вашу сторону.
Престона слегка затошнило при одной мысли о появлении на обложке таблоида.
– Мы с Эффи просто хотим, чтобы к этому вопросу отнеслись с надлежащим вниманием. Главное – правда, объективная правда, а не слухи и известность…
Госсе хохотнул.
– Об этом следовало думать до того, как вы обвинили в мошенничестве самого знаменитого писателя в истории Ллира.
Престон собрался возразить, но Госсе не позволил ему:
– И да, я знаю, что это я отправил вас туда, но любому учёному не помешает пара противоречивых моментов в карьере. Бодрит, как ванна со льдом.
– Спасибо за поддержку, – бесцветно сказал Престон. – Вы за этим меня позвали?
– Нет, – ответил Госсе. И тут же всё веселье ушло из его глаз. Лицо его приобрело вид строгий, как маска, а голос стал крайне серьёзным. – Вовсе нет.
Он поднялся из-за стола и стремительно подошёл к окну. По стеклу стучал зимний дождь, рисуя причудливые прозрачные узоры. Престон надеялся, что Эффи успела добежать до двери, прежде чем гроза разыгралась всерьёз, а ещё, что она будет соблюдать осторожность на обратном пути в общежитие. На улице было слякотно, тротуар предательски обледенел.
Престон всегда думал о ней вот так: сперва прилив нежности, потом всплеск страха. Стихи о любви, кажется, не упоминали об этом ужасе. Неужели он один предрасположен к этому чувству – может, он слишком беспокоен, слишком тревожен, чтобы любить кого-нибудь без боязни? Или это предмет его любви был уникально хрупок?
Этим утром Престон провожал Эффи взглядом, пока она шла по двору, растворяясь в слякоти и серой дымке, и боролся сам с собой. Ему страстно хотелось, чтобы она была свободна, но также хотелось и защитить её. Если он начнёт ограничивать её из страха, он станет не лучше, чем Янто. Не лучше, чем Мирддин.
Госсе долго смотрел в окно, хотя едва ли что-нибудь там видел, кроме наледи на стёклах, тусклого желтоватого света уличных фонарей, зажжённых раньше обычного, чтобы освещать дорогу в тумане и слякоти. Стояла пугающая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стёклам и змеиным шипением батарей. Тревога окутала Престона ледяным плащом, и он потянулся за следующей сигаретой.
В этот миг Госсе обернулся.
– Элори, вы верите в привидения?
Престон порадовался, что не успел поднести сигарету ко рту, потому что иначе подавился бы ею. Госсе был тот ещё шутник, но в глазах профессора не было ни следа веселья. Напротив, взгляд его был пристален, сосредоточен, как у хищника, завидевшего добычу.
– Нет, – ответил Престон, придя в себя. – Не буквально, нет.
– Хм. А что насчёт фейри?
Престон напрягся.
– Нет.
– Интересно. – Госсе направился к нему. – Не распыляетесь на обманчивые тайны мира, значит. Ну, а о наших Спящих вы какого мнения? Их тела, будто тепличные цветы, сохраняются при помощи химических составов, как утверждает Министерство культуры, или их хранит нетленными волшебство, как говорят южные суеверия?
Госсе сделал такое ударение на слове «наших», что Престон почувствовал, как исключён из этого местоимения. По коже продрало неуютным холодком, словно из окна потянуло сквозняком. Но может, он всё надумал. Может, он просто слишком уж остро чувствовал себя в этот миг «аргантийцем по национальности».
– Мне кажется, за пределами изученного наукой ничего нет, – ответил он. Но его голос слегка дрогнул, потому что Эффи была права: врать он не умел.
«В Хирайте я спал в кабинете Мирддина и порой просыпался по утрам под звон колоколов за окном. Ты их когда-нибудь слышала?»
Даже теперь в голове звучало эхо того звона, звучное и чистое. Глубокий древний перезвон затонувшего города.
«Нет, – ответила тогда Эффи, и Престон увидел на её лице такую тоску, что пожалел о своём вопросе. – Я ни разу их не слышала».
И Престон остался наедине со своим знанием, и порой ему казалось, что он остался один на свете, потому что, не желая того, с огромным трудом прорвался в царство, над которым не властен был разум, где правда и мудрость крошились под напором тьмы.
– В таком случае дневник Ангарад Мирддин должен показаться вам просто спутанным бредом сумасшедшей, – легко, почти шутя сказал Госсе.
Престон вцепился в кожаное кресло. Он, конечно, понимал, что этот момент рано или поздно настанет. Не раз он сам раздумывал, не следовало ли подчистить некоторые части дневника? Не пошатнёт ли магия, о которой Ангарад писала, как о реально существующей вещи, доверие к остальной её истории? Правда была слишком хрупка и не могла надёжно защитить от внимательных и недобрых взглядов.
Но Престон так и не высказал эти опасения вслух. Эффи ни за что не позволила бы этого, да и по отношению к доверившейся им Ангарад этот шаг стал бы предательством. Престон гадал, не трусость ли – держаться за своё представление о правде, как за буй в волнах прилива, вместо того чтобы отдаться волнам и попытаться выжить. Эффи провела всю жизнь, в одиночку дрейфуя в беспощадных водах. Престон мог хотя бы попытаться.
«Ты их когда-нибудь слышала?»
Но сколько бы ни размышлял Престон над всем этим за последние несколько недель, он всё равно мало что понимал.
– Она же писательница, – ответил он приглушённо и малоубедительно. – Очень талантливая. Она создала мир метафор, чтобы выразить свои надежды и страхи.
– Но всё же, если воспринимать её истории как есть, без защиты аллегорий, приходится признать, что магия существует.
Престон поднял взгляд на Госсе. Слова пришли, целый поток вполне убедительных слов, но собрать их в предложения не получалось. Комната погрузилась в тишину на мучительно долгое для Престона время.
– Вы отчаянно верны своим представлениям о правде, – наконец произнёс Госсе тоном, в котором тепло мешалось с пренебрежением. – Осторожнее, Элори. Можете внезапно обнаружить, что поклоняетесь разуму, как верующие – своим святым.
– Я бы не стал сравнивать два этих явления, – скупо бросил Престон. И больше ничего не сказал. В этот миг он мечтал, чтобы колоссальная волна поглотила их обоих. Что угодно, только бы вырваться из пут этой беседы, которая всё больше и больше напоминала допрос.
Вместо ответа Госсе наклонился. Из кармана он достал золотой ключик, которым открыл нижний ящик стола. Перебрал документы и выбрал толстую папку, перевязанную бечёвкой. Закрыл ящик, выпрямился и опустил бумаги на стол. Волосы у него растрепались. Ключ вернулся в карман.
Престон подался вперёд, чтобы взглянуть на бумаги. Он сразу же узнал почерк, и ему стало не по себе. Это были ксерокопии дневника Ангарад.
– Возьмём, к примеру, Короля фейри, – сказал Госсе. – Она пишет о нём не реже, чем о других важных для неё личностях: муже и сыне. Будто он не менее реален, чем они.
Престон стиснул зубы.
– И Янто, и Эмрис причиняли Ангарад боль. Нетрудно представить, почему она создала отдельный мирок, куда можно перенести всё их насилие и пороки, чтобы представлять реальную семью любящей и счастливой.
– То есть вы хотите сказать, она в самом деле сошла с ума.
– Нет! – с нажимом ответил Престон. – Я хочу сказать, что она делала всё возможное для выживания.
Госсе немного помолчал. Принялся перебирать копии. Престон увидел, что текст подчёркнут, исписан примечаниями, пометками и сносками, и в нём вспыхнула неожиданная, но мощная ярость. Он понимал, что так и будет, что документ о жизни Ангарад станет объектом научного исследования и самолюбивых рассуждений отстранённых учёных, но ему стало дурно при виде доказательств этого.
– Я вам не враг, Элори, – наконец произнёс Госсе. Он поднял глаза и встретился взглядом с Престоном, пригвоздив того к месту. – Ни в этом случае, ни в любом ином. Смотрите на это как на упражнение для развития творческой жилки. Сделайте милость, проявите воображение. Может статься, одно лишь безумие способно проявить всю правду.
Престон сглотнул. «Ты их когда-нибудь…»
– Давайте на миг предположим, отодвинув в сторону вашу верность науке, что Ангарад Мирддин писала в трезвом уме и твёрдой памяти. Что эти, на первый взгляд, невозможные вещи – возможны и существуют на самом деле. Что Король фейри реален, что мир магии существует – существует за границами разума, над, или под, или вне известного нам мира.
– Я учёный, – сказал Престон. Но собственный голос прозвучал непривычно, будто издалека, как эхо, доносящееся из-под воды. – А не колдун.
«Но ты же слышал их, – шепнул предательский разум. – Колокола, колокола, невозможный колокольный звон».
– Быть может, разница лишь в семантике.
Престон уже заподозрил, что мастер Госсе с утра пораньше уже приложился к вечернему скотчу. Если так, то не впервые. Но всё, что говорил его наставник, звучало твёрдо и серьёзно.
– Хорошо, давайте обсудим, – сказал Престон. Усталость брала над ним верх. – Допустим, что слова Ангарад – правда, что тогда? Что бы вы сделали?
– Что ж… Полагаю, в таком случае моя обязанность как учёного – попытаться найти твёрдые доказательства этого. Поиск объективной правды… Полагаю, вы согласитесь, что это и есть высшая цель учёного, Элори?
Мечтая, чтобы этот бесконечный разговор наконец закончился, Престон позорно кивнул.
– Докажите существование подобного… и можете забыть про детскую возню над наследием Мирддина. – Госсе выпучил сверкающие глаза. – Можете забыть про попытки задобрить декана Фогга, даже политики и журналисты станут не нужны. Докажите существование подобного, и вся эта страна – весь остров – падёт к вашим ногам.
Может, мастер Госсе угощался чем-то покрепче скотча.
– В ближайшем будущем я намереваюсь с пользой потратить время на научную работу, – сказал Престон. – А не на, эм, доказательство существования магии, чтобы правительства пали ниц предо мной.
Взгляд Госсе метнулся к окну, сверкающему теперь изморозью и, очевидно, непрозрачному. Если только он не видел чего-то, недоступного взгляду Престона.
– Отлично, – сказал Госсе, оборачиваясь к нему. – Держите меня в курсе своих трудов, разумеется, и обращайтесь за помощью, если понадобится.
Престон кивнул. Собрался встать, но долгий взгляд Госсе прижал его к креслу.
– Подождите.
Престон замер, уже приподнявшись с кресла.
Госсе целеустремлённо нагнулся и открыл верхний ящик стола. Достал свёрток – похоже, одежду – и опустил на стол перед Престоном.
– У вас ведь есть униформа колледжа? – спросил Госсе.
– Да, – озадаченно ответил Престон. – Но зачем…
– Новые правила, – отрезал Госсе. – А скорее, не новые, а возобновлённые. Декан Фогг выпустил обращение. Студентам теперь предписывается носить форму на занятия и прочие университетские мероприятия и собрания.
Престон поднялся и посмотрел на свёрток. Среди чёрных складок он заметил проблеск зелёного и золотого – цветов литературного колледжа. Прямо как его форма, но не совсем, будто меньше…
– Это для вашей коллеги, – сказал Госсе. – Полагаю, у неё нет формы в цветах нашего колледжа. И полагаю, вас не затруднит передать её ей.
У Престона мурашки пошли от этого сального, заговорщического тона. Он развернул одежду: блейзер, галстук и чёрная плиссированная юбка.
– Декан Фогг как-то объяснил нововведение?
Госсе вскинул бровь.
– Не хотел бы передавать сплетни. Но учитывая шумиху, которую вы подняли, и растущую безнадёжность военных действий, полагаю, он чувствует необходимость задраить люки, так сказать.
Это был весьма эвфемистический способ выразиться, подумалось Престону. Резкий разворот к традиционализму был очевиден. И это в самом деле был именно разворот: правила университета возвращались к своим консервативным корням. Ко времени, о котором многие печально вздыхали: когда среди студентов не было ни женщин, ни людей без благородной крови и родословной, и уж совершенно точно не было аргантийцев.
У Престона заиграли желваки.
– Понятно.
– Я не принимал бы на свой счёт, – беззаботно сказал Госсе и полез в карман. – А если вы иначе не можете – может, это вас поддержит.
Госсе протянул руку. На раскрытой ладони лежал золотой значок в виде дракона – отполированный, с зелёным камешком на месте глаза. Престон сразу же узнал его: такое же существо красовалось на гербе литературного колледжа.
– Что это?
– Полагаю, вы знакомы с должностью легата. Я убедил декана Фогга вернуть вместе с униформой и эту традицию. В качестве легата вы будете управлять колледжем на студенческом уровне, станете моими глазами и ушами среди наших учащихся. Не беспокойтесь, должность преимущественно церемониальная. Просто ещё одно достижение в и без того обширный список.
Престон потрясённо застыл. Госсе пришлось взять его за руку, разжать пальцы и вложить значок в его ладонь. Лишь тогда Престон принял миниатюрного дракона, чувствуя шершавую текстуру чешуи. Но думал он лишь об одном: впервые рука аргантийца коснулась этого значка.
– Что ж, могли бы и спасибо сказать, – заметил Госсе делано-оскорблённым тоном. – Другой на моём месте выбрал бы кого-нибудь из подхалимов… например Саути с четвёртого курса. Но я всегда ценил некоторую непокорность. Меня самого часто называли надменным и капризным, но…
Голос мастера Госсе утихал вдали; Престон смотрел на значок. Несмотря на всю его красоту, на безукоризненный блеск золотого и зелёного, было в нем нечто тревожащее, безжизненное. Не привычная безжизненность, как у вещи, которая живой никогда и не была, а будто мрачная неподвижность некогда живого существа, обращённого в камень. Была в этом какая-то загадка.
Престон сжал значок, ощущая, как он холодит кожу. Вновь поднял глаза на мастера Госсе.
– Вам пора, Элори, – сказал Госсе. – Иначе снег запрёт нас обоих в этом кабинете, а из припасов на двоих у нас всего четверть бутылки скотча. И отнесите униформу своей коллеге. – Он лучезарно улыбнулся. – Может, придётся расставить в груди.
С горящим лицом Престон схватил одежду со стола. Сунул под мышку, чтобы как можно лучше сберечь от снегопада, и вышел из кабинета мастера Госсе без единого слова.
3
А камень полз неспешно – Как страшен неизбежный Конец для девы той!
«Каменный сад», Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский, 89 год от Н.
– Всё совсем плохо?
Эффи мрачно размешивала чай, разглядывая, как молоко лентами расходится в воде. Она подняла чашку, и пар ударил в глаза так, что их защипало. Эффи сказала себе, что иных причин, по которым она едва не плачет, нет.
– Тебя там не было, – ответила она. – Такое позорище.
По крайней мере, ей удалось не расплакаться прямо на уроке. Едва только часовая стрелка коснулась шести, Эффи вскочила с места и бросилась к двери. Ряды одинаково одетых студентов неодобрительно следили за её бегством, вскинув брови и усмехаясь, но ей было не до них. Она промчалась по вестибюлю, выскочила во двор, в серость зимнего ливня, набрала студёного воздуха и ощутила, как ноги стали ватными от облегчения.
Когда промокшая до нитки Эффи наконец вернулась в общежитие, где её уже ждала Рия с чаем и колкостями о погоде, её переполняло ужасное чувство, будто всё это с ней уже случалось. Она уже стояла в коридоре, вымокшая и дрожащая, вновь и вновь представляя себе все эти смеющиеся лица. Тогда она бежала из архитектурного колледжа – от жестокого оскорбления, карандашом накорябанного напротив её имени, от пугающей возможности встретиться глазами с мастером Корбеником.
Актёры теперь были другие, а сценарий – тот же. И каким-то образом она сама оказалась в той же самой роли, неизбежно, как колесо в колее. Только на этот раз, обратившись к трясине своего разума, она протянула ладонь в поисках белой, как кость, руки Короля фейри, и не нашла её. Эффи осталась одна в этой вневременной, непознаваемой тьме.
– Ну, не знаешь ты, как играть в этот глупый счёт. – Рия дёрнула плечом. – Мужики – идиоты. До завтра уже всё забудут.
Эффи очень в этом сомневалась. Особенно учитывая ходящую по рукам газету с её именем, напечатанным этими блёклыми обвиняющими чернилами.
– Счёт и правда глупее некуда, – ответила она, сердито вздохнув. – Знала бы я, что изучение литературы – это счёт вслух…
Она оборвала себя. Знала бы – и что тогда? Осталась бы в архитектурном? Вовсе не поехала бы в Хирайт? Утонула бы в том подвале рядом с прикованным беспомощным Престоном?
Рия одарила Эффи пронзительным взглядом, но та поднесла чашку к губам вместо ответа.
Тут же раздался стук в дверь. Рия вышла в коридор, а Эффи уставилась на чай в чашке, заворожённая полной неподвижностью поверхности. Она налила так много молока, что стало невкусно, а в мутной жидкости не отражалось её лицо.
Рия позвала из коридора:
– Твой подельник по научному преступлению пришёл!
– Мы не совершили ничего незаконного! – с негодованием откликнулся Престон.
– Нет, министерства культуры и обороны вцепились в вас просто так, безо всякого повода. – Эффи слышала по голосу, что Рия закатила глаза. Она торопливо вышла в коридор, надеясь прервать неизбежную ссору.
Престон как раз едко говорил:
– Они вцепились не в нас, а в наши документы.
– Такой ты душный, – ответила Рия. – Мог бы хоть снег с ботинок сбить.
Престон собрался ответить, но Эффи схватила его за запястье и увела по коридору прочь от Рии, к себе в спальню.
– Спасибо за чай! – бросила она, впихнула Престона в комнату и плотно закрыла дверь.
– Я бы стряхнул снег, она мне зайти не дала! – буркнул Престон.
– Да ничего, – сказала Эффи. Она так радовалась ему, что не обращала внимания на воду, которая натекла с него на ковёр. – Давай пальто.
Он разделся, и Эффи забрала у него пальто, чтобы повесить в шкаф. Даже промокшее насквозь, оно хранило его уютный запах – твид, шерсть и лёгкая нотка сигаретного дыма. Эффи просто держала его в руках, и уже это успокаивало её. Она сняла с двери полотенце и передала Престону. Пока он вытирал волосы, которые приобрели невиданную доселе степень растрёпанности благодаря дождю и снегу, Эффи осторожно сняла с него очки. Стёкла запотели. Как только Престон ориентировался в сумерках в таких очках? Эффи протёрла их и надела обратно, но сперва ласково провела пальцами по парным отметинам у него на переносице.
– Спасибо, – тихо сказал Престон.
Она кивнула.
– Как занятие?
Эффи понимала, что рано или поздно услышит этот вопрос, но всё равно внутри всё перевернулось.
– Ну… эм…
– Не очень хорошо?
Престон хмурился. Такой – с мокрыми кудрями, слегка склонившийся к ней, будто извиняясь, он отчего-то казался Эффи совсем невинным, таким искренне встревоженным за неё, что меньше всего на свете ей хотелось бы разочаровать его. Что угодно, только бы он не беспокоился за неё.
– Да просто… Мы читали Ардора, – медленно начала она, – и я, наверное, недостаточно подготовилась… Хватило времени только пробежаться по тексту… Просто они начали… считать.
– А, метр, – сказал Престон. – Тинмью любит, когда все считают размер перед тем, как перейти к тексту.
– Метр, – повторила Эффи.
– Да. Определение размера стихотворения в зависимости от ударения. – Эффи воззрилась на него, и он торопливо добавил: – Ничего сложного, стоит только разобраться. Хочешь, дам тебе свою книгу Ардора? Там уже размечено.
– Очень щедро с твоей стороны, – ответила Эффи, не удержавшись от нотки горечи.
– Это я и имел в виду, когда говорил о том, что Тинмью – формалист, – сказал Престон мягко, почти с жалостью. – Нужно было выразиться точнее. Тинмью интересует только форма языка, его стиль, а не исторический контекст и не биография автора. Сама форма и есть для него смысл; ни автор, ни всё остальное не имеют значения. Это служит объективной базой для оценки произведения. Как в науке.
Эффи резко вздохнула.
– Знала бы я, что тут всё такое научное, осталась бы в архитектурном.
– Эффи, это всего лишь один подход. Не могу сказать, что сам в восторге от формализма, но знать разные методы полезно. Это часть всестороннего образования.
– Ну… – Эффи казалось, что в ней ровно два дюйма роста. – Наверное, разберусь. Это же всего одно занятие.
– Именно, – ответил Престон. – Остальные пройдут поживее.
Эффи решила не упоминать жестокие взгляды остальных студентов: это только встревожило бы Престона. Она отвела глаза и увидела его сумку, которую он весьма бесцеремонно бросил у двери. Тут она вспомнила, что он всё время так делает, и с благодарностью сменила тему.
– Как прошла встреча с Госсе? – спросила она.
Что-то переменилось с её вопросом: сам воздух стал резким, как ветер, треплющий подол платья. Престон вздрогнул – едва заметно, но Эффи обратила внимание.
– Нормально, – ответил он. – Госсе купается в лучах славы. Если «Таймс» ещё раз пригласит его на интервью, он в обморок упадёт от счастья.
– Лучше он, чем мы, – сказала Эффи. Ей стало плохо при одной мысли о вопросах, о вспышках фотокамер и немигающих взглядах журналистов. – Наверное, мечтает о своём имени на обложке.
– Что-то вроде того, – сказал Престон. Продолжать эту мысль он не стал. Эффи не успела уточнить, как он добавил: – Это ещё не всё.
– Да? – Эффи подняла бровь: – О чём ты?
Престон набрал воздуха, будто собираясь с духом. Вместо ответа он нагнулся и открыл сумку. Достал свёрток чёрной одежды и протянул Эффи. В тусклом свете прикроватной лампы она не сразу поняла, что это такое. Взяла вещь сверху и развернула. Чёрный блейзер, в точности как у остальных студентов литературного колледжа.
– Декан Фогг вводит новые правила, – сказал Престон. – А точнее, возвращает очень старые. Теперь все студенты должны носить на занятия и другие университетские события униформу.
У Эффи разбилось сердце – сперва от отчаяния, а затем от гнева.
– Нельзя было упомянуть об этом до того, как я опозорилась на первом же занятии?
– Извини, – сдавленно произнёс Престон. – Фогг, видимо, опубликовал заявление, но ни я, ни ты не успели ознакомиться.
Эффи встретилась с ним взглядом. Они оба понимали, что это не случайность. Учитывая государственное расследование, нависшее над ними, ничего удивительного, что декан Фогг вовсе не против бросить двух своих студентов на растерзание волкам. Особенно женщину и аргантийца. Такая лёгкая добыча.
Эффи отложила форму на комод. Из складок что-то выпало, упало на ковёр, подпрыгнуло и замерло. Вещица ярко блестела, выделяясь на жёстком сером ворсе.
Престон торопливо, едва ли не со смущением, опустился на колени и поднял выпавшее.
– Что это? – спросила Эффи.
– Это… – Он слегка зарделся. – Ещё одно старое правило, которое вернул декан Фогг. Глупость такая. Госсе назначил меня старшим по литературному колледжу. Легатом. Говорит, роль всего лишь церемониальная. Просто строчка в резюме.
Вещица покоилась на ладони Престона. Значок в форме дракона не больше пальца Эффи. У него было змеиное тело, изогнутое слишком ровными кольцами, не как у настоящих змей, и немо застывшая приоткрытая пасть. Практически такой же дракон украшал флаг Ллира – как и его боевые знамёна. Дракон будто впитывал весь тусклый свет из комнаты, улавливал его золотой чешуёй, а яркие изумрудные глаза почти горели, будто капли воды в ведьминых маслах.
Значок наверняка был лишь вдвое младше самого университета, но блестел как новый. Ни пылинки, ни царапинки. У Эффи появилось странное ощущение, что если она коснётся значка, то непременно уколется.
Престон тоже выглядел встревоженно. Пальцы у него подрагивали.
– Какая честь. – Эффи попыталась улыбнуться. – Правда, кажется, будет конфликт интересов. Тебе, наверное, придётся докладывать обо всех наших злодеяниях мастеру Госсе.
– Мы не совершаем никаких злодеяний, – ответил Престон. – Я же говорю, это просто формальность.
– Какой ты скромный. Давай примерим на тебя?
– Давай, – тихо сказал Престон.
Помедлив, Эффи осторожно взяла значок. Она не укололась, не обожглась, как обжигало железо бессмертную плоть Доброго Народа.
Она нежно провела большим пальцем по воротнику рубашки Престона, и у него дёрнулся кадык. Эффи разгладила лацкан, а затем неловкими, неуверенными движениями приколола на него значок. Коснулась ладонью его груди рядом с украшением и ощутила, как сердце Престона пропустило удар, а затем вернулось к прежнему ровному стуку.
– Ну вот, – сказала она. – Чувствуешь себя отличившимся? Высокопоставленным? Возвеличенным?
– Отличный словарный запас. – Престон накрыл её ладонь своей. – Нет, я…
В этот момент сквозь тонкие стены спальни донеслась высокая трель.
Эффи едва не рассмеялась, так это было несвоевременно. Престон свёл брови:
– Это ещё что такое?
– Рия, – ответила Эффи, не в силах сдержать улыбку. – Репетирует для финального концерта музыкального колледжа. У них такой выпускной экзамен.
– А… Она всё время репетирует?
– А что? – Эффи спрятала улыбку. – Неужели… отвлекает?
Она встала на цыпочки, и губы её едва не коснулись его. Его пальцы переплелись с её, крепче сжали её ладонь, которая так и осталась у него на груди. Над сердцем. Эффи ощутила, как оно снова вздрогнуло, когда она подалась вперёд и закрыла глаза.
Но под веками ждала не тьма и не красные всполохи желания, вызванные её любовью к Престону. Вместо этого в памяти отчётливо всплыли лица других студентов. Лица хмурые и усмехающиеся, застывшие испытующие взгляды. А затем пришли слова стихотворения, чёрным по белому – а затем неожиданно прозвучал глубокий звучный голос, который не принадлежал ей.
«Без смерти смерть во сне обрёл».
Но и не Королю фейри принадлежал этот голос. Эффи вздрогнула, отступила назад, будто от удара.
– Что такое? – В голосе Престона немедленно вспыхнула тревога. – Что случилось?
Эффи отняла ладонь.
– Ничего, – ответила она. – Ерунда.
Престон вздохнул. Эффи и хотелось, чтобы он переспросил, и нет. Ей и хотелось, и нет, чтобы он обнимал её, касался, утешал. Она боялась, что желание обратится потребностью. И ещё она боялась, ужасно боялась, что, если Престон станет её потребностью, он сразу же ускользнёт, как меркнет вечерний свет, обращаясь полной темнотой.
– Всё хорошо, – сказала она, потому что Престона, кажется, её ответ не убедил. – Правда. Просто устала.
– Ладно. – Престон замер, прижав руки к бокам, словно и сам боялся касаться Эффи. Может, ему казалось, что она осыплется крошкой, как древний, источенный ветрами камень? Чего он боялся – того, что его прикосновение несёт в себе разрушение, или того, что Эффи слишком хрупка?
Эти вопросы утомляли её. Она могла перебирать их до бесконечности, обратив разум в вечный двигатель. Или – вдруг поняла она – можно просто лечь спать.
– Пойду-ка прилягу, – почти пропела она. Высказать эту мысль вслух оказалось ещё приятнее, чем просто подумать.
Престон нахмурился:
– Полпятого.
Да? Часы будто сжались, скомкались, окружили её чёрной пеленой. Эффи тихонько подошла к тумбочке у кровати и взяла стеклянный флакончик со снотворным. Он был почти полон, и сам его вес успокаивал её.
Престон ничего не сказал, когда Эффи взяла таблетку, положила на язык и проглотила. Просто наблюдал, как она раздевается, и у него вздрагивал кадык. Между ними была всего пара шагов, но пространство будто размылось, словно он смотрел на неё в полузабытом сне.
Наконец Эффи улеглась. Натянула одеяло до подбородка и отвернулась от Престона лицом к стене. В отличие от розовых таблеток, снотворное не подводило. Совсем скоро она провалилась в восхитительное тёмное небытие.
4
– Моя дорогая девочка! – охнул Король фейри, а я дрожала и плакала, заливая русла смятых простыней слезами. – Не тревожься, не страшись! Я прогоню прочь алчную тьму твоих снов одним касанием!
«Ангарад», Ангарад Мирддин, 191 год от Н.
За всё время, что Престон знал Эффи, она ни разу не спала спокойно. Всегда ворочалась, устраиваясь поудобнее рядом с ним; сквозь ресницы он видел, как она снова и снова переворачивается, постепенно выбираясь из его объятий. Его руки соскальзывали с её талии, и она неостановимо отползала от него по матрасу. А он всё притворялся спящим, тая чувство утраты, тревожно дрожащее в груди.
Теперь Престон с изумлением смотрел, как Эффи свернулась под одеялом, подложив руки под щёку, и закрыла глаза. Дыхание замедлилось, грудь мерно, весомо вздымалась и опускалась. Престону это показалось практически превращением, как в старых мифах: смертный, обращённый колдовством в рыбу или цветок, дева, обращённая в хрупкое изгибающееся лавровое деревце. Одно живое существо, ставшее другим. Только вот жизнь рыбы, или дерева, или цветка несравнима с человеческой. Она коротка, скучна, проста. Может, к счастью.
При этой мысли Престону вдруг остро захотелось разбудить Эффи. Но она спала так спокойно, без сновидений. В мягком свете лампы её волосы, словно золото затонувших кладов, тускло мерцали, будто скрытые толщей воды – близкие, но недосягаемые. Кончик носа порозовел. Престон уже знал: это знак того, что она едва не плакала – а может, и плакала – перед его приходом.
Может, следовало расспросить её. Может, следовало надавить. Он бросил взгляд на письменный стол и увидел там сердито отброшенную книгу Ардора – уголок смялся, страницы растрепались. Престон взял её, открыл на заложенной странице – на прологе к «Каменному саду».
На бледные ланитыБагряный лёг закат, И рыцарь позабытыйЯвился в серый сад.
Престон не припоминал, чтобы поэма Ардора особенно впечатлила его, да и теперь, пока перечитывал, думал, что в ней маловато смысла. Что ж, вероятно, её не просто так изучали на первом курсе. Усевшись на стул Эффи, Престон раскрыл книгу на столе и взялся за карандаш.
Пока она спала рядом, неподвижная и тихая – слышен был лишь звук её дыхания – Престон сделал пометки в её книге, надписав над каждым слогом нужную цифру. Эффи так и не проснулась. Закончив с метром, он закрыл книгу и встал. Снаружи уже спустилась ночь, стремительная, всеобъемлюще-чёрная, а оконное стекло блестело изморозью.
Престон посмотрел на часы. Был всего седьмой час, но он чувствовал себя совсем измотанным. Он потянулся расстегнуть рубашку, и пальцы наткнулись на значок-дракона. Он согрелся от его тела и теперь казался не таким чуждым, не таким неподходящим ему лично.
Тихо, мучительно медленно Престон скользнул в кровать рядом с Эффи. Она не шелохнулась, пока он устраивался на подушках, кончики её светлых волос щекотали ему щёку. Он потянул за цепочку лампы и выключил единственный свет в комнате.
Закрыл глаза и попытался унять дыхание. Несмотря на всю тревогу, он тоже быстро заснул.
Престон проснулся, прижавшись щекой к камню и чувствуя во рту вкус соли и дыма.
Поднялся, ощущая, что воздух – какой-то практически твёрдый, густой и солоноватый – движется вместе с ним, будто он выбирается из-под тяжёлого бархатного плаща. Престон поморгал, хотел было стереть влагу с очков, но обнаружил, что их нет. Однако видел он превосходно: окружающие детали были чёткими и ясными.
Именно теперь он понял, что видит сон.
Он набрал воздуха (солёного морского воздуха) и принялся осматриваться в незнакомой обстановке. Он стоял в длинном зале из бело-серого камня. По обе стороны в стенах были ряды ниш на идеально равном удалении друг от друга. В каждой нише, наполовину скрытые в тени, наполовину купаясь в туманных лучах света, стояли мраморные статуи.
Престон сделал шаг к ближайшей. На постаменте были некогда выбиты слова, стёртые теперь водой и временем. Получилось разобрать лишь несколько букв. Сама статуя была огромна, как минимум в два раза выше Престона, и ему пришлось напрягать зрение, чтобы осмотреть её от постамента до верхней части ниши.
Это была статуя мужчины – молодого человека, насколько видел Престон, одетого в официальную униформу университета: мантию с капюшоном, которую полагалось носить на торжественные мероприятия. Статуя была из некрашеного мрамора, поэтому Престон не мог определить, из какого колледжа этот человек, по цвету оторочки. Под мышкой он держал стопку книг, а другую руку с жезлом простирал к зрителю.
Капюшон мантии лежал на спине, открывая лицо и несколько неопрятные волосы. Выражение лица было едва ли не дерзким, голова – высоко поднята. Но когда Престон подошёл, сощурившись, то увидел, что глаза изваяния изумлённо распахнуты, словно ему встретилось нечто одновременно пугающее и невообразимо желанное.
По некой причине, которую сам Престон не смог бы назвать, это его напугало. Он попятился.
Зацепился ботинком об пол, едва не упал. Здесь повсюду стояли лужи чистой воды, поблёскивая, как кусочки кварца. В них играл свет, падающий из окон – по одному в каждой нише.
Престон набрал воздуха, собираясь с духом, и подошёл к окну рядом со статуей учёного. Он ожидал увидеть белые перистые облака и хаотичные пятна света. Вместо этого он увидел лишь воду.
Вода едва заметно рябила, показывая, какой покой царит в замке. Во дворце. Это слово само по себе пробралось в голову. Сам Престон бы не назвал это место так. Мимо проплыли тонкие зелёные нити водорослей. Медуза, белая и прозрачная, как вуаль невесты, коснулась стекла. Тень чего-то большого – рыбьего плавника? – мелькнула и пропала, мимолётно погрузив зал в темноту.
Престон заворожённо смотрел в окно, а вокруг царила тишина. А затем пришёл звук: невероятный, невозможный, незабываемый. Колокола.
Они звенели так глубоко и звучно, что Престон ощущал их в груди, будто стук второго сердца. «Нужно идти на звук, – подумал он, и снова будто кто-то ловко подкинул эти слова ему в разум. – Нужно их найти».
Он отвернулся от окна и пошёл дальше по залу. Прошёл другие ниши, другие статуи в них. Среди них встретилась русалка на камне на фоне вздымающейся волны. Пена была вырезана так тщательно, что казалось, будто волна застыла во времени, обращённая в камень щелчком пальцев волшебника. Был там согбенный древний король на троне. Была дева с ракушками и водорослями в волосах. Был рыцарь в доспехе, покаянно замерший на одном колене, с одинокой розой в руке.
