Читать онлайн Сказки сердитого леса бесплатно

Часть 1. Смешение Миров

Глава 1. Грохот в чаще

Сердитый Лес дремал. Точнее, делал вид, что дремлет, как это делает старый, видавший виды кот, у которого под прикрытием полуприщуренных глаз и размеренного храпа все мышцы собраны в тугую пружину. Вечерние тени уже давно слились в одну сплошную, бархатисто-чёрную массу, поглотившие поляны, просеки и тропинки. На небо, узкую полоску между вершинами сосен-великанов, выползла луна – не серебряная монетка, а мутный, желтоватый леденец, облизываемый сырыми клочьями тумана. Казалось, ничто не предвещало беды. Разве что сова ухала как-то уж слишком иронично, а папоротники у самого болотца шелестели, перешёптываясь на своём скрипучем языке о том, что «Лёшка опять что-то затеял».

Лёшка. Он же Леший, полновластный хозяин, барин и, как он сам любил выражаться, «главный тамада и затейник» Сердитого Леса. В эту ночь его нигде не было видно, и это было первым тревожным звоночком для всех, кто знал его характер. Лес затих в напряжённом ожидании.

А Лёшка в это время был занят делом. Неподалёку от Кривого Озера, чьи воды имели дурную привычку течь в гору после полуночи, раскинулась небольшая, но уютная поляна, известная среди местной фауны как «Лысая Пятка». Здесь земля была плотной, как хороший пирог, усыпанной мягким мхом, а по краям стояли вековые дубы, образующие почти идеальный круг – природный акустический купол. Идеальное место для того, что задумал Лёшка.

Он сидел на своём любимом пне, который от долгого употребления приобрёл форму кресла с подлокотниками, и с сосредоточенным видом натирал тряпицей свой главный инструмент – бубен «Громогон». Лёшка в этот вечер выглядел особенно лихо. Его волосы, цвета пожухлой осенней листвы с пробивающейся сединой хвойных иголок, были заплетены в десяток мелких, неаккуратных косичек, перехваченных у корней медными колечками. Лицо, вечно обветренное, с парой шрамчиков через бровь и на подбородке – память о стычках с водяным и одной особенно стервозной кикиморой – светилось предвкушением. Глаза, зелёные и быстрые, как ящерицы, метали искры. На нём были поношенные, но крепкие штаны из грубого льна, заправленные в сапоги из шкуры не то лося, не то какого-то забытого духа болот, а на торсе – лишь перекрещенная через плечо кожаная перевязь, увешанная амулетами: коготь медведя-оборотня, зуб волколака, сушёная летучая мышь и увесистый кусок янтаря с застывшей внутри древней, совершенно неприличной мошкой.

Но главным, конечно, был бубен. Обод «Громогона» был сплетён из гибкой лозы Живучего Древа, того самого, что росло на краю света и питалось соками мироздания. Мембрана – натянутая кожа болотного Шептуна, духа, который при жизни мог уговорить путника утонуть в трёх сантиметрах воды просто от скуки. По краям висели погремушки: косточки, высушенные ягоды беладонны, перья филина и три крохотных, звенящих колокольчика, отлитых из серебра, украденного у месячной девы. При ударе «Громогон» не просто звучал – он вызывал эмоции, будил воспоминания, заставлял плясать не только ноги, но и душу.

– Ну, старина, сегодня мы им устроим… – Лёшка хлопнул ладонью по мембране. Глухой, бархатный удар разнёсся по поляне, заставив с ближайшей ветки сорваться двух дроздов.

Он достал из-за пня берестяной турсук, откупорил его и сделал долгий глоток. Внутри булькала «Лесная взятка» – дистиллят на сосновых почках, ягодах можжевельника, кореньях папоротника и бог знает ещё чём. Напиток был мутно-зелёного цвета и пах, как выражался сам Лёшка, «ангельской отрыжкой после грешного ужина». Огненная волна прошла по жилам, разгоняя последние остатки дневной лени. Пора.

Лёшка встал, встряхнул головой, заставив косички звякнуть медью, и вышел на середину поляны. Он поднял «Громогон» и ударил.

БАМ!

Звук был не просто громким. Он был плотным. Он ударил по ушам, по грудной клетке, заставил вздрогнуть землю. На опушке зашелестели кусты – это начала собираться публика.

БАМ-ца-ца-БАМ! Тара-рам-бум-ца!

Лёшка вошёл в ритм. Его тело, гибкое и жилистое, двигалось с какой-то звериной, небрежной грацией. Он не просто бил в бубен – он с ним разговаривал, дразнил его, то ласкал пальцами, обводя край, то вгонял в мембрану всю мощь своей долгой, полной приключений жизни. Магия лилась из-под его ладоней не вязкими, сложными заклинаниями, а вихрем чистого, необузданного веселья.

Из темноты на поляну выкатился первый заяц. Не простой, а Беспушек, местный авторитет, с ободранным левым ухом и взглядом, повидавшим три поколения лис. Он присел на задние лапы, настороженно пошевеливая носом.

– Беспушек, браток, не стой столбом! – крикнул Лёшка, не прекращая дроби. – Ноги сами просятся! Давай, косой, оторвись по полной!

И случилось чудо. Заяц дёрнулся. Сначала неуверенно, потом, подхваченный ритмом, его задние лапы забили дробную чечётку. Лёшка залился хохотом. Это был сигнал.

На поляну повалили все. Семейство ежей, сбившись в колючий, фыркающий шар, принялось катиться по кругу. Лиса – Огневка, местная красавица с шерстью цвета осеннего заката – вышла, важно помахивая хвостом, и начала выделывать па, которые могли бы позавидовать столичные танцовщицы. Её хвост выписывал в воздухе сложные, дымные узоры. С веток, словно спелые шишки, посыпались белки. Они, цепляясь за воздух пушистыми хвостами, исполняли что-то среднее между акробатикой и брейк-дансом. Даже старый барсук Толстобок, известный своим ворчанием, выполз из норы и, озираясь по сторонам, начал покачиваться, притоптывая своими тяжёлыми лапами.

Лёшка разошёлся не на шутку. Он выбивал всё более сложные ритмы, кричал, смеялся, подбадривал танцоров. Поляна превратилась в бурлящий котёл движения, звука и магии. Светляки, привлечённые гамом, слетелись и образовали над головами сияющую, пульсирующую в такт люстру. С ветвей старых дубов осыпалась хвоя и пыльца, создавая в лунном свете волшебную дымку. Воздух гудел от сотен лап, стучащих по земле, от шелеста шерсти и перьев, от счастливого визга бельчат.

– Вот это жизнь, блядь! – заорал Лёшка во всю глотку, делая очередной глоток из турсука. – А не ковыряться в кореньях да слушать, как сова срать хочет! Зажигаем! Давайте, лесная братва! За милых дам! За ясное небо! За… за ёлки-палки!

Он был в самом что ни на есть ударе. «Лесная взятка» ударила в голову приятной волной, смешавшись с экстазом от власти над ритмом и всеобщим весельем. Мир сузился до поляны, до бешеного пульса бубна, до восторженных морд зверей. В этот момент ему, как это часто бывает с сильно подвыпившими магами, пришла в голову Идея. Великая, грандиозная, блестящая идея.

– Слышите?! – завопил он, на мгновение смолкнув. Все замерли, кроме пары белок, которые по инерции сделали сальто и шлёпнулись в мох. – Сейчас будет мой коронный номер! «Ураган на болоте, или Прощальный поцелуй кикиморы»! Нужно выбить такую дробь, чтобы дед Мороз в июле проснулся и заплясал макарэну! Готовы?!

Ответом ему был оглушительный, нечленораздельный рёв. Звери, опьянённые музыкой и общей эйфорией, были готовы на всё. Лёшка с торжествующим видом снял с пояса малый бубенчик-погремушку, зажал его в зубах, для полной аутентичности и натужности, зажмурился и, вложив в удар всю мощь своей полубожественной, подпитанной дистиллятом сущности, обрушил ладонь на «Громогон».

БА-БАХ!

Это был уже не звук. Это был удар по реальности. Воздух на поляне дёрнулся, видимой волной. Сосны по краям поляны закачались, как тростинки. С неба посыпались сонные птицы. Земля под ногами вздыбилась, и несколько ежей, не удержавшись, покатились кубарем. Но Лёшка не чувствовал ничего, кроме восторга. Он бил снова и снова, впадая в неистовый транс. Он хотел не просто музыки – он хотел, чтобы само сердце леса забилось в такт его бубну. Чтобы камни заплясали, чтобы ручьи побежали вспять, чтобы звёзды на небе начали мигать, как гирлянда.

БУМ-ЦЫЦ-БУМ-ТАРА-РАМ!

Он выбивал дробь, забыв о всём. О том, что магия – штука тонкая. О том, что в лесу есть вещи постарше и посерьёзнее его. О хрустальной скрижали.

Она лежала – или, точнее, парила – на дальнем краю поляны, у подножия самого древнего дуба. Это место было не отмечено ничем, кроме странной тишины, всегда царившей вокруг, и ощущения лёгкого давления на барабанные перепонки. Скрижаль была размером с колесо телеги, прозрачная, как лёд первого утреннего морозца, но с внутренним мерцанием, как у глубокой воды. Внутри неё пульсировали и переливались сгустки энергии – все цвета спектра и те, что находятся за его пределами. Это был анклав порядка, замок на двери между мирами. Она деликатно, но неумолимо разделяла потоки сказок, не давая русским валенкам увязнуть в техасской грязи, а ковбойским шпорам – зацепиться за русский лапоть.

Волна от безумной, хаотичной магии Лёшки, усиленная алкоголем и самомнением, докатилась и до скрижали. Обычно она просто поглощала подобные вибрации, как губка – воду. Но сегодня энергия была слишком грубой, слишком дисгармоничной. Цвета внутри хрусталя закрутились, обезумев. Раздался звук – высокий, тонкий, леденящий, как крик разрываемого шёлка. Звук лопнувшей струны мироздания.

Лёшка, увлечённый, ничего не услышал. Его уши были заполнены грохотом собственного бубна и восторженным рёвом толпы. Он выбивал финальную, апокалиптическую дробь, подпрыгивая на месте, с бубенчиком в оскаленных зубах.

ТРЕСК.

Этот звук услышали все. Даже пьяные от танца зайцы замерли, как вкопанные. Это был не лесной звук. Не треск сучьев, не хруст костей под зубами хищника. Это был звук ломающегося стекла, но в тысячу раз громче и страшнее.

На идеальной поверхности скрижали появилась трещина. Сначала тонкая, как паутинка. Потом она разрослась, выпустив боковые побеги, будто молния, застывшая во льду. Из трещины хлынул ослепительный, белый свет, смешанный с клубами шипящего, раскалённого пара. Воздух на поляне мгновенно изменился. Запах хвои, мха и звериного пота сменился резкими, чуждыми нотами: озоном после грозы, гарью, угольной пылью, раскалённым металлом и чем-то сладковато-маслянистым, напоминающим жареный пончик.

Музыка смолкла. Лёшка опустил руки, «Громогон» глухо брякнул о его колено. Хмель выветрился из головы мгновенно, оставив после себя леденящую, кристально ясную пустоту. Он уставился на треснувшую скрижаль, из которой теперь бил, как из прорванной трубы, поток искажённой реальности.

– Ох… – тихо выдохнул Лёшка. – Итить твою мать.

Он не успел договорить. Из разлома донёсся новый звук. Гудок. Долгий, тоскливый, пронзительный гудок, от которого заложило уши и задрожала земля. Он был полон чужой тоски, бесконечных просторов и власти стали над пространством. Такого звука в Сердитом Лесу не слышали со времён, когда по небу летала Жар-птица, чихающая раскалёнными углями.

Белый свет из трещины начал сгущаться, материализовываться. На поляне, прямо по центру, появилось пятно иной текстуры – словно кусок гигантского, грязного полотна вплели в воздух. Пятно росло, вытягивалось, принимая форму. Сперва показался конус, затем цилиндр, затем целая гора полированного синего металла с блестящими медными деталями.

Это был нос. Нос чудовищного, непостижимого паровоза.

Он выезжал из портала медленно, с тяжёлым скрежетом и лязгом, будто мир не хотел его выпускать. За синим, как василёк, закруглённым носом показалась будка машиниста с громадными, закопчёнными окнами. За ней – гигантский котёл, украшенный сложной чеканкой, и колёса, каждое размером с мельничный жёрнов, с блестящими, до болезненности чистыми шинами. Паровоз был длиной в добрых полтора десятка метров, весь синий, с белой полосой по борту и золотой окантовкой по краям. На его боку, под окном будки, красовалась гордая надпись витиеватым шрифтом: «ПОЛУНДРА-ЭКСПРЕСС».

Он встал на поляне, осев на рельсы, которых здесь отродясь не было, но которые теперь вдавились в мягкую землю, расплющив мухоморы, черничник и пару ёжикиных домиков. Последний клуб пара с громким, отпускающим пшшшшшшш вырвался из его трубы и повис в воздухе серой, маслянистой гривой. Махина замерла. Сияя неестественной, фабричной синевой на фоне приглушённых, живых тонов леса, она была воплощённым кошмаром, памятником иной цивилизации.

На поляне стояла гробовая тишина, нарушаемая только шипением остывающего металла и прерывистым дыханием перепуганных зверей. Беспушек, забыв о танцах, замер в позе, готовой к мгновенному бегству. Огневка прижала уши и оскалилась, показывая острые, белые зубы. Барсук Толстобок уже ползком ретировался к своей норе.

Лёшка стоял, не двигаясь. Его мозг, обычно быстрый и изворотливый, отказывался воспринимать информацию. Он смотрел на синюю громадину, которая перекрыла вид на любимую берёзу, раздавила грибное царство и вообще вела себя, как слон в избе.

– Ну… – наконец, громко сказал Леший, и его голос прозвучал невероятно громко в этой тишине. – Вот это, блядь, понты.

Его слова, казалось, сняли последние чары. Дверца будки машиниста с громким, масляным скрипом отворилась. Из неё повалил густой пар, пахнущий углём, потом, дорогим табаком и потом ещё чем-то мясным и жареным. И на подножку, а затем и на раздавленную землю поляны, ступила фигура.

Если паровоз был кошмаром, то эта фигура была его машинистом. Это был ковбой. Но не тот, что с картинок – поджарый и долговязый. Этот был огромен. Ростом под два с половиной метра, не считая широкополой шляпы из коричневого фетра, которую он сейчас снял и вытирал ею потный лоб. Его плечи были шире дубового сука, грудь – как хорошая бочка для пива. Руки, толстые, как окорока, и покрытые рыжими волосами и татуировками смутных, но воинственных сюжетов, свисали почти до колен. Лицо было широкое, скуластое, обветренное, с парой маленьких, голубых и удивительно ясных глаз, как два осколка неба, затерявшихся в пустыне. А главное – усы. Пышные, русые, величественные, закрученные вверх в идеальные спирали. Ими можно было бы подметать пол, или, что более вероятно, закручивать в них непослушных телят.

Одет он был по-рабочему, но с налётом шика: клетчатая рубаха из толстого полотна, жилетка из бычьей кожи, потрёпанная, но прочная, и штаны, заправленные в сапоги со звенящими шпорами размером с кулак ребёнка. За поясом торчала рукоять чего-то, очень похожего на топор, но с какими-то хитрыми зазубринами. В одной руке он держал дымящуюся трубку с вишнёвым чубуком, в другой – свёрток из грубой холстины, от которого пахло сеном и крупным рогатым скотом.

Голубые глаза медленно обвели поляну, задержались на ошеломлённых зверях, на бубне в руках Лёшки, на его полуголом торсе и косичках. В этих глазах промелькнула целая гамма чувств: недоумение, усталость, раздражение и твёрдая решимость не показывать ни одного из них.

Он откашлялся, плюнул в сторону тлеющего пня (плевок был размером с гусиное яйцо и, упав на мох, зашипел, словно раскалённое железо), и произнёс:

– Ну и дыра же. Больше похоже на бардак после драки в борделе, чем на приличную станцию.

Его голос был низким, гулким, как перекаты грома где-то за горизонтом, и в нём чувствовалась сила, способная перекричать гудок собственного паровоза.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей. Лёшка только хлопал глазами, пытаясь сопоставить слова «станция», «бордель» и свою родную поляну.

– Где тут, чёрт побери, – продолжил великан, – можно привязать моего бычка? Он нервный, непривычный к таким… диким местам. И покажите дорогу к салуну. У меня в горле пересохло пуще, чем в Канзасе в самую лютую засуху. А после трёх недель в пути за хвостом Радужного Бизона мне нужно что-то покрепче чая.

Он умолк и уставился на Лёшку, явно ожидая ответа. Леший медленно, очень медленно опустил «Громогон» на землю. Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине под перевязь. Но сдаваться, а тем более показывать страх перед каким-то усатым дядькой на железной телеге, было не в его правилах. Он выпрямил спину, потянул носом воздух, пахнущий теперь углём и чужим потом, и выступил вперёд.

– Слушай, дружище, – начал Лёшка, стараясь, чтобы голос звучал бодро и гостеприимно. – Ты, я смотрю, заблудился конкретно. Это не станция. Это поляна. Моя. Лысая Пятка. Салунов тут нет, извини. Есть омут с водяным, но тот скорее утопить рад, чем налить. А бычка твоего… – Лёшка оглядел паровоз. – Где он у тебя, собственно?

Великан хмыкнул, стряхнул пепел с трубки и ткнул большим пальцем (размером с небольшую сосиску) назад, в будку.

– В вагоне. Спит. Дорога вымотала. Я – Пол. Пол Банька. – Он не стал протягивать руку, видимо, не считая это необходимым. – А ты кто такой? Лесной отшельник? Дикарь? Или тут всё-таки есть какое-то начальство, с которым можно поговорить по-человечески?

«По-человечески». Это слово задело Лёшку за живое.

– Я, дружок, тут и есть начальство, – сказал он, начиная раздражаться. – Леший. Хозяин этих мест. Меня зовут Лёшка. И у меня к тебе первый вопрос: что это за… железяка? И как ты её сюда вкатил? Тут и телеге-то проехать проблематично, не то что такому… монстру.

Пол Банька усмехнулся одним уголком рта, отчего его правый ус дёрнулся.

– «Полундра-экспресс», – с гордостью произнёс он, похлопывая ладонью по борту паровоза. Звонкий, металлический звук эхом разнёсся по лесу. – Лучший паровоз на всём Диком Западе, да и за его пределами. Ведёт себя, правда, иногда как строптивый мул – куда захочет, туда и поедет. Видимо, почуял короткий путь. А куда, спрашивается, я попал? Как называется это… царство?

– Сердитый Лес, – автоматически ответил Лёшка. – Он же Волшебный. Ты, я смотрю, сам из сказок, раз на таком ездишь. Только вид у тебя… не наш.

– Сказки? – Пол Банька нахмурил свои широкие брови. – Я из легенд, парень. Из больших дорог, высоких гор и широких рек. А это место… Оно точно на карте должно быть? У меня с собой карты всех известных и неизвестных земель, от Великих Озёр до Гор Гремящих Черепов. Тут такого нет.

Лёшка почувствовал, как у него начинает болеть голова. Не от «Лесной взятки» – та уже выветрилась, – а от нарастающего понимания масштаба катастрофы. Портал. Чужак. Железный монстр. Он вспомнил треснувшую скрижаль.

– Послушай, Пол, – сказал он, стараясь говорить максимально спокойно. – У нас тут небольшая… техническая неполадка. Магическая. Ты, можно сказать, провалился в другую сказку. В русскую. И нам нужно…

Он не успел закончить. С другого конца поляны донёсся новый звук. Не гудок, а тонкий, яростный, пронзительный визг. Знакомый визг.

– Лёшка-а-а-а! Ты, косматый урод! Что ты опять натворил?!

Из чащи, ломая кусты и осыпая хвою, выкатилась, вернее, выбежала, тяжко дыша, Баба-Яга. Но не та, что в ступе и с помелом, а пешая, взъерошенная и вне себя от ярости. Её седые волосы торчали во все стороны, как опрокинутое гнездо, платок съехал набок, а в глазах горел такой огонь, что, казалось, она могла бы поджечь лес одним взглядом. В руках она сжимала не помело, а костыль, которым она, видимо, пробивала себе дорогу.

– Я из-за тебя пол-леса обежала! Моя избушка! – завопила она, подбегая к Лёшке и тыча костылём ему в грудь. – Она с ума сошла! На курьих ножках скачет по болоту, как угорелая, двери хлопают, печка дымит чёрным дымом, а из трубы не «тук-тук», а какое-то «уии-уии» доносится, как будто её режут! Это ты! Это твои пляски!

Она замолчала, запыхавшись, и только тогда заметила паровоз. И Пола Баньку. Её глаза, маленькие и глубоко посаженные, расширились. Костыль замер в воздухе. Яга медленно обвела взглядом синюю громаду, затем перевела взгляд на великана, который смотрел на неё с безмятежным, даже слегка заинтересованным выражением лица.

– И это… тоже ты? – тихо спросила Яга, указывая костылём на Пола.

– Бабка, успокойся, – сказал Лёшка, отводя костыль. – Это не я. Это… гость. Случайный. Из-за портала.

– Портал? – Яга ахнула. Она, в отличие от Лёшки, сразу поняла всю серьёзность ситуации. Её взгляд метнулся к дальнему краю поляны, где из треснувшей скрижали ещё сочился наружу свет и пар. – Скрижаль? Ты сломал Скрижаль?! Да ты, Лёха, совсем охренел! Ты знаешь, что теперь будет?!

– Буду я знать или нет, а уже есть! – огрызнулся Лёшка. – И ругаться сейчас поздно! Надо думать, что делать!

– Делать? – взвизгнула Яга. – Бежать! Прятаться! Миры смешаются! Сюда всякая нечисть повалит, а может, и похуже! Ты видел, что с моей избушкой творится? А что с болотом? У Водяного, я слышала, какая-то белая рыбина-оборотень завелась, всех русалок распугала и песни грустные орет!

В этот момент Пол Банька, который всё это время наблюдал за сценой с невозмутимым видом, снова откашлялся.

– Извините, что вмешиваюсь в семейную ссору, – произнёс он своим громовым голосом. – Но если тут есть проблемы с недвижимостью и рыбой-оборотнем, то, может, мне всё-таки показать, где тут можно привязать бычка и выпить? А там, глядишь, и с вашими… порталами разберёмся. У меня с собой кое-что есть. – Он похлопал по свёртку у себя в руке.

Лёшка и Яга переглянулись. В глазах Лешего читалось: «Чудак, но, кажется, не злой». В глазах Яги: «Большой, сильный, может, пригодится».

– Ладно, – вздохнул Лёшка. – Бычка можешь привязать… вон к тому дубу. Только смотри, не порви ему корни, он старый, обидчивый. А насчёт выпить… – Он потер переносицу. – У меня турсук есть. «Лесная взятка». Попробуешь?

Пол Банька кивнул, и в его глазах мелькнул огонёк знатока.

– Любопытно. У меня с собой виски «Слёзы Грома». Обменяемся.

Яга фыркнула.

– Пьянствовать собрались, пока мир рушится. Ладно. Я пока к Водяному сгоняю, узнаю, что у него там с рыбиной. А вы тут… не наломайте ещё больше дров. – Она бросила последний испепеляющий взгляд на паровоз.

Глава 2. Ковбой в лаптях

Поляна «Лысая Пятка», ещё час назад бывшая центром лесного веселья, теперь напоминала зону техногенной катастрофы, в которую занесло цирк-шапито. Посередине, как брошенный игрушечным великаном утюг, лежал синий паровоз «Полундра-Экспресс», шипя остаточным паром и остывая со звуками тихого потрескивания металла. От него во все стороны расходились глубокие колеи, вдавленные в вековой мох. С одной стороны, прислонившись к старому дубу, стоял Лёшка с берестяным турсуком в руках, с видом человека, который только что осознал, что его любимая табуретка – на самом деле миниатюрный атомный реактор. С другой – возвышался Пол Банька, разворачивая свой холщовый свёрток с сосредоточенностью хирурга.

Яга, фыркнув на их мужскую солидарность, растворилась в вечерней мгле, пообещав вернуться с вестями и, возможно, с Водяным, если того не сожрала загадочная рыбина.

– Ну-с, – прошамкал Пол, наконец развернув свёрток и вытащив оттуда предмет, от которого у Лёшки зашевелились волосы на затылке. Это была стеклянная бутыль, но не простая. Она была величиной с добрую тыкву, грубого, зелёного стекла, а внутри плескалась жидкость цвета старого мёда с янтарными бликами. На бутыли не было этикетки, лишь выдавленное в стекле клеймо: разбитая молния внутри круга. – «Слёзы Грома». Дистиллировано в самой высокой пещере Гор Гремящих Черепов из зерна, выросшего на прахе павших титанов. Говорят, одна капля может оживить мертвеца, а две – заставить его сплясать джагу-джагу. Проверим?

Лёшка, не желая ударить в грязь лицом, протянул свой турсук. «Лесная взятка» внутри была мутно-зелёной, почти живой, и пахла, как вспоминает Пол позже, «как если бы ангел, простывший после купания в горном ручье, чихнул тебе в лицо».

– На, пробуй. Только осторожно, дыхательные пути не прожги.

Они обменялись сосудами. Пол, причмокнув, отхлебнул из турсука. Его могучая фигура на мгновение замерла, глаза расширились, а величественные усы дёрнулись, будто по ним пробежал ток. Он сгрёб горсть какой-то мховой хрени с ближайшей кочки и засунул в рот.

– Хм, – выдавил он наконец, вытирая слезу. – Оригинально. На помойке после праздника урожая. Но с перспективой.

Лёшка, в свою очередь, отпил из бутыли «Слёзы Грома». Мир сначала съежился до точки где-то в его горле, а потом взорвался ослепительным фейерверком где-то за лобной костью. Он почувствовал, как по его жилам, вместо крови, побежали крошечные, искрящиеся наездники, кричащие «Йи-ха!» и палящие из пистолетов. В ушах зазвенели колокольчики, и на язык легли вкусы: дубовых бочек, далёких прерий, грозового фронта и… да, определённо, праха титанов. Что-то щёлкнуло в правом виске.

– Да… – выдохнул Лёшка, возвращая бутыль. – Это… это с характером. У меня в печёнке теперь поселился маленький ковбой и требует землю под пастбище.

Так, надрывая печень и устанавливая дипломатические отношения, они и просидели почти до полуночи. Лёшка, жестикулируя и иногда сплёвывая в сторону (но уже не так художественно, как Пол), пытался объяснить структуру мироздания: про границы сказок, про хрустальные скрижали, про то, что его лес – лишь один из многих «томов» в огромной «библиотеке» реальности. Пол, попыхивая трубкой и попивая уже из своего турсука (к которому, как выяснилось, он быстро пристрастился), кивал и вставлял реплики:

– Понятно. Типа, разные штаты. У нас в Техасе свои законы, в Калифорнии – свои, а тут у вас вообще, я смотрю, драконы вместо шерифов. А эта штука, – он ткнул трубкой в сторону потухшего паровоза, – видимо, проехала на красный свет. Через все штаты сразу.

– Примерно так, – согласился Лёшка, чувствуя, что хмель и усталость начинают брать своё. – И теперь надо чинить светофор. А для этого, как Яга говорит, нужны штуки. Артефакты. Они как… запчасти.

– Запчасти, – кивнул Пол, и в его голубых глазах вспыхнул деловой огонёк. – Это я уважаю. У меня на «Полундре» всегда полный комплект. Гаечные ключи, молоты, смазка… Правда, в основном на дюймы, а не на… на что вы тут меряете? На пядки да аршины?

– На локти, ладони и «от сих до сих», – мрачно пошутил Лёшка. – Ладно, Банька, спать пора. Утром начнём думать. Бычка своего выпустишь?

– Выпущу, – пообещал Пол. – Бэйб любит поутру размяться. Только скажи своим зверям, чтобы не пугались. Он добрый, но размеры у него… внушительные.

Этой фразой Лёшка, в его текущем состоянии, пренебрёг. Зря.

***

Утро в Сердитом Лесу наступило хмурое, влажное и с тяжёлым похмельем. Туман, обычно белый и пушистый, сегодня был серым и маслянистым, и в нём плавали странные запахи – то сладковатые, как жжёный сахар, то резкие, как аммиак. Лёшка проснулся, свернувшись калачиком в дупле своего пня-кресла, с головой, набитой колючей проволокой, и языком, обёрнутым в бархатную одёжку из пыли. Он выполз наружу, потянулся, хрустнув позвонками, и замер.

На поляне творилось нечто.

Пол Банька, уже бодрый и свежий (видимо, «Слёзы Грома» не оставляли похмелья, а лишь закаляли дух), возился у открытой двери одного из вагонов «Полундры». Он что-то там отстёгивал, приговаривая: «Выходи, Бэйб, солнышко светит уже в сени, пора травку пощипать».

И Бэйб вышел.

Лёшка, видевший за свою жизнь и Змея Горыныча, и Конька-Горбунька, и Китовраса, всё же ахнул. Бычок Бэйб был синим. Не бирюзовым, не сапфировым, а именно таким же ярким, васильково-синим, как паровоз. Ростом он был с добрую избушку, бока – как холмы, рога – изящно изогнутые дугой, каждый размером с молодую сосну. Его шерсть отливала атласным блеском, а большие, тёмные глаза смотрели на мир с мягким, немного глуповатым любопытством. Бэйб топанул копытом размером с тележное колесо, глубоко вздохнул, втягивая воздух, отчего в его ноздрях завихрился туман, и издал негромкое, басовитое: «Му-у-у». Звук был настолько низким и мощным, что у Лёшки задребезжали амулеты на перевязи.

Из кустов напротив с писком вывернулся Беспушек. Увидев синюю гору с рогами, он на секунду остолбенел, потом дёрнулся всем телом и рванул прочь с такой скоростью, что за ним остался лишь клочьями рвущийся воздух. С ветки сосны сорвалась белка, уронив шишку прямо Бэйбу на круп. Бычок лишь лениво повёл ухом.

– Красавец, правда? – с гордостью сказал Пол, хлопая бычка по крупу. Ладонь издала звук, как удар колотушки по барабану. – Порода редкая. Голубой Окс из долины Большой Тени. Сила – невероятная, нрав – кроткий, как у ягнёнка. Любит, когда за ушком почешут.

Лёшка подошёл ближе, с опаской.

– А он… он кушает-то что? У нас тут, понимаешь, грибы да ягоды. Сена нет.

– О, Бэйб всеяден, – махнул рукой Пол. – Сено, ветки, грибы… Один раз съел палатку старателей, вместе с колышками. Переварил. Пойдёшь пастись?

Бэйб, словно поняв вопрос, обернулся и своим мощным задом, на котором мускулы ходили, как отдельные живые существа, неловко толкнул вагон. «Полундра» качнулась и звякнула буферами.

– Видишь? Просится, – заключил Пол. – Ну, иди, дружище, пощипай молодую поросль. Только не уходи далеко и не пугай местных. Они тут, я смотрю, нервные.

Бэйб радостно мыкнул и, ломая молодые сосёнки, как спички, зашагал к опушке. Земля под его копытами содрогалась. Лёшка с тоской посмотрел на уничтоженный подросток и вздохнул.

– Ладно. Пока твой… синий ужас завтрак ищет, нам надо с тобой поговорить. План действий. Яга должна скоро вернуться.

План, впрочем, рождался тяжело. Основная проблема заключалась в том, что Лёшка мыслил категориями магии, интуиции и «куда кривая вывезет», а Пол – категориями логистики, механики и «где взять чертежи».

– Значит, так, – говорил Пол, расчерчивая палкой на земле какие-то схемы. – У нас есть сломанный агрегат – скрижаль. Нужен ремонт. Для ремонта нужны инструменты и материалы – артефакты. Их нужно добыть. Для добычи нужна команда, снаряжение и маршрут. У тебя есть карта местности?

– Карта? – Лёшка уставился на него. – Да я тут каждый сук знаю! Зачем карта?

– Для планирования маршрута! Чтобы оптимизировать время и ресурсы!

– Какие ещё ресурсы? Пойдём – найдём.

– А если не найдём? Если наткнёмся на непреодолимое препятствие?

– Обойдём! Или договоримся! Или напоим! – Лёшка уже начинал терять терпение. – Ты что, никогда по лесу без карты не ходил?

– Я по лесу не хожу, – с достоинством ответил Пол. – Я по нему еду. На «Полундре». Или веду Бэйба. Масштаб другой.

В этот момент из чащи, с противоположной стороны от ушедшего Бэйба, донеслось паническое:

– Тпру-у-у! Стой, леший! Куда прешь?!

На поляну, раздвигая кусты, влетела телега. Вернее, то, что от неё осталось. Это была та самая телега, на которой местный лесовичок Гришка возил грибы на ярмарку к людям. Сейчас она была пуста, но вся разворочена, будто по ней проехал каток. Одна оглобля сломана, колёса стояли криво, а сам Гришка, маленький, бородатый мужичок в лаптях и рваной тужурке, сидел бледный как смерть, и судорожно дёргал вожжами, хотя лошади перед телегой не было.

– Лёшка! – завопил он, увидев Лешего. – Спасай! Чудовище!

– Успокойся, Гриш. Какое чудовище? Бычка видел? Синий такой, большой?

– Бычка? – Гришка вытаращил глаза. – Я лошадь видел! Мою Машку! Её… её украли!

– Кто украл? – насторожился Лёшка.

– Воры! Страшные! В масках! На двух ногах! Кричат: «Стой! Это ограбление дилижанса!» Как выскочили из-за сосны, как схватят Машку под уздцы – я аж на землю свалился! А они её отвязали – и в кусты! И след простыл! А телегу… телегу покоцали, когда улепётывал!

Лёшка и Пол переглянулись.

– Маски? Дилижанс? – переспросил Лёшка. – Это что за новость?

– Звучит как нападение дорожных агентов, – мрачно сказал Пол, поглаживая усы. – У нас такое на Большой Дороге бывает. Но чтоб в лесу… И на лошадь, а не на поезд… Странно.

Не успели они это обсудить, как с той же стороны, откуда примчался Гришка, раздался новый звук. Не крик, а скорее, ликующий, хриплый вопль:

– Йи-ха-а-а! Гони, пегая! Гони!

И на поляну выскочила… лошадь. Это была та самая Машка, старая, добрая кобыла Гришки. Но сейчас на ней сидел всадник. Маленький, горбатенький, в зелёном кафтане и остроконечном колпаке. Это был гном. Или дворовый. Или какая-то новая, неведомая порода лесного хулигана. Он сидел на Машке задом наперёд, лицом к её хвосту, и отчаянно дёргал её за гриву, пытаясь управлять. В одной руке он сжимал деревянный пистолет.

– Стой, разбойник! – взвизгнул Гришка, спрыгивая с телеги – Отдай Машку!

«Разбойник», заметив толпу, резко осадил лошадь. Машка, сбитая с толку, встала как вкопанная. Гном сполз с неё, неуклюже шлёпнулся на мох, вскочил и, приняв театральную позу, нацелил деревянный пистолет на Пола Баньку – как на самого крупного объекта.

– Руки вверх, большой парень! Это ограбление! Отдавай… э-э-э… отдавай свой синий бык!

– Моего Бэйба? – удивился Пол, и в его голосе впервые прозвучали нотки настоящего изумления.

– Да! Он нам… нужен! Для родео!

– Какого ещё родео? – не выдержал Лёшка. – Ты кто такой? И откуда ты взялся?

– Я – Малыш Билли, самый юный и отчаянный бандит Дикого Запада! – выпалил гном, гордо выпятив грудь. – А родео – это когда на быке скачут, кто дольше продержится! Мы с братвой тут новый клуб организовали! В болоте! Кикимора у нас президент! Она говорит, у неё лассо есть!

В голове у Лёшки что-то щёлкнуло. Портал. Смешение миров. Это не просто великан с паровозом провалился. Оттуда, из-за границы, просачивается всё подряд. И великаны, и бандиты-гномы, и, судя по всему, идеи о родео.

– Слушай, Билли, – сказал Лёшка, делая шаг вперёд. – Ты, я смотрю, заблудился ещё хуже, чем этот усатый. Твой Дикий Запад – там. – Он махнул рукой в сторону треснувшей скрижали. – А тут – Сердитый Лес. Правила другие. Лошадей тут не воруют … ими пашут. Иногда.

Билли нахмурился, опустил пистолет.

– Да? А жаль. Тут, оказывается, скучно. Ни дилижансов, ни шерифа, ни салунов… Одни деревья да страшная бабка на метле летает.

– Это Яга, – вздохнул Лёшка. – И она не страшная, она… с характером. Ладно, отдай Гришке лошадь. И больше никого не грабь. А то водяной утопит.

Пока гном, бурча, возвращал Машку её владельцу (Гришка обнимал кобылу, как родную, и осыпал гнома такой отборной русской бранью, что у того на лбу выступил пот), Лёшка отвел Пола в сторону.

– Видишь? Твои сказки уже тут шалят. Этот мелкий – из твоих.

– Не из моих, – поправил Пол. – Из соседних. Я легенда. Они – просто бандиты. Но факт налицо. Утечка. Нужно её остановить, и быстро.

Они уже собирались вернуться к обсуждению плана, когда с той стороны, куда ушёл Бэйб, раздался новый звук. На этот раз – оглушительный, протяжный рёв бычьей ярости. «МУ-У-У-У-У!!!» – прогремело по лесу, заставив с деревьев посыпаться шишки.

– Бэйб! – крикнул Пол и, забыв о всём, бросился в ту сторону, перепрыгивая поваленные деревья, как через лужи.

Лёшка, матерясь, помчался следом. Они продирались через чащу, спотыкаясь о корни и хлещась ветками по лицу, пока не выскочили на знакомую Лёшке узкую просеку, которая вела к Бобровому ручью.

Картина, открывшаяся им, была достойна кисти самого сюрреалистичного художника.

Посреди просеки стоял Бэйб. Его синяя шкура была покрыта какими-то липкими белыми клочьями, похожими на паутину, но более плотными и блестящими. Он был опутан этой субстанцией с ног до рогов, как муха в паутине, только паук тут должен был быть размером с дом. Бэйб яростно мотал головой, пытаясь освободиться, и мычал от обиды и злости.

А вокруг него, словно призраки, порхали три… существа. Девушки. Красивые, стройные, с длинными волосами цвета спелой ржи и в лёгких, развевающихся одеждах. Но от края их ртов до ушей тянулись тонкие, серебристые нити – паутины. Это были Паучихи, или, как их ещё звали, Пряхи Тумана – духи леса, прядущие нити судьбы и росы. Обычно они были безобидны и пугливы. Сейчас же они, смеясь звонкими, как падающие капли, голосами, метали новые клочья липкой пряжи в несчастного бычка.

– Держи его, сестрицы! – пела одна. – Какой шерстистый! Какой синий! С него пряжи на сто коконов хватит!

– Да он не даётся! – вторила другая, ловко уворачиваясь от могучего рога. – Упрямый, как… как бык!

– А шерсть-то какая! – восхищалась третья. – Цвет небесный! Пряжа для королевских ковров получится!

Пол Банька замер на мгновение, оценив обстановку. Потом его лицо стало каменным.

– Эй, вы! Шелкопряды! Отстаньте от моего быка!

Паучихи, заметив людей, зависли в воздухе, прикрыв рты изящными ладонями. Их большие, влажные глаза смотрели с недоумением.

– А что такое? – спросила старшая. – Мы же не злобные. Мы творим красоту. Из его шерсти…

– Его шерсть останется при нём! – рявкнул Пол и шагнул вперёд, доставая из-за пояса свой странный топор. – Сейчас же распутайте его!

Паучихи перешептались.

– Он злой, – сказала одна.

– И большой, – добавила другая.

– И усатый, – заключила третья.

И, как по команде, они дружно плюнули. Но не просто так. Из их уст вылетели три тонкие, серебристые струи, которые на лету сплелись в прочную сеть и накрыли Пола Баньку с головой.

Великан оказался в ловушке. Сеть была невероятно липкой и прочной. Он зарычал, пытаясь разорвать её, но нити лишь впивались глубже. Паучихи, смеясь, принялись обматывать его новыми слоями.

Лёшка, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как в нём закипает смех. Но смеяться было нельзя. Он вздохнул, подошёл к ближайшей Паучихе, которая заносила очередной клубок над головой Пола, и хлопнул её по плечу.

– Сестрёнка, – сказал он мягко. – Ты в курсе, кто это?

– Кто? – обернулась Паучиха.

– Это, – Лёшка понизил голос до конспиративного шёпота, – Великий Пряха с Дальних Гор. Приехал обменяться опытом. Смотри, какие у него усы – чистейший шёлк! А ты его в паутину…

Паучиха замерла. Её глаза округлились. Она оглядела закутанного в сети Пола, его величественные усы, потом посмотрела на своих сестёр. Шепоток. Потом они, как одна, ринулись к Полу и начали лихорадочно раскутывать его, при этом непрерывно извиняясь:

– Ой, простите, великий мастер, мы не узнали!

– Какая честь! Мы так глупо…

– Вы тут надолго? Можете мастер-класс провести?

Пол, освобождённый, отряхивался, плюясь остатками паутины. Он был багров от злости и унижения.

– Я… я вам покажу мастер-класс… – начал он, но Лёшка схватил его за локоть.

– Потом, потом. Сначала Бэйба вызволим.

Освобождение Бэйба прошло быстрее – Паучихи, желая загладить вину, раскутали его в мгновение ока. Бычок, фыркая, отряхнулся, и клочья волшебной пряжи разлетелись по просеке, тут же превращаясь в росу.

Когда они возвращались на поляну, Пол шёл мрачнее тучи.

– Твари… – бубнил он. – Обрызгали, как котёнка… Сеть… Я каждый муравейник от Канзаса до Орегона знаю, а тут… пауки в юбках!

– Не пауки, а Паучихи, – поправил Лёшка, едва сдерживая хохот. – Духи. Они, в общем-то, безвредные. Просто твой бычок им приглянулся. Цветной.

– Цветной… – проворчал Пол. – Ладно. Этот… Малыш Билли. Он говорил про салун. Мне правда нужно что-то выпить после этого. Хоть твой зелёный змий.

Когда они вышли на поляну, их ждал сюрприз. Посреди поляны, рядом с потухшим «Полундрой», стояла Яга. И не одна. С ней был Водяной.

Водяной, обычно весёлый, пузатый детина с лицом, поросшим тиной, и венком из кувшинок на лысой голове, выглядел совершенно подавленным. Он сидел на камне, опустив голову в свои волосатые, перепончатые лапы, и время от времени всхлипывал. Рядом с ним, на корточках, сидела Яга и что-то ему говорила, похлопывая по мокрой спине.

– И что случилось? – спросил Лёшка, подходя.

– Акула, – простонала Яга, указывая большим пальцем через плечо в сторону своего болота. – В мой пруд, представляешь? Вселилась. Белая. Огромная. И не просто акула – оборотень. То рыбина, то… то мужик с гармошкой. И поёт. Поёт, сволочь, такие грустные баллады про море и потерянную любовь, что все мои русалки ревут, водяные лилии вянут, а лягушки с горя квакать разучились. Он, – она ткнула в Водяного, – публику потерял. Все к ней на концерты ходят.

Водяной поднял заплаканное лицо.

– Она… она «Прощай, Навек» поёт… – всхлипнул он. – А у меня репертуар – «Во кузнице» да «Комаринская». Не конкурент я ей, Лёх… Концерты… Я артист, я жажду аплодисментов! А она… она хвостом виляет, и все в обморок!

Лёшка посмотрел на Пола. Тот погладил усы.

– Белая акула-оборотень… Звучит как капитан Ахав из соседней легенды нажил себе проблему. Только она, по-моему, должна в океане плавать, а не в лесном пруду.

– Вот и я о том же! – воскликнула Яга. – Это всё из-за твоего портала, Лёшка! Всякая морская нечисть попёрла! И это, я чувствую, только начало!

Она встала, отряхнула подол и посмотрела на Пола оценивающе.

– Ну что, усач? Осмотрелся? Понял, в какую историю вляпался?

– Понял, – кивнул Пол. – Масштаб проблемы оценил. Нужен план. И, как я уже говорил, команда. И выпить.

– Выпить мы всегда успеем, – отмахнулась Яга. – Сначала план. Я тут пока бегала, думала. Чтобы скрижаль починить, нужны три вещи. Во-первых, «Молодильное яблоко» – оно даст энергию для пайки. Во-вторых, «Слеза Болотной Совы» – это растворитель для старого, сломанного заклятья. В-третьих, «Сердце Леса» – это ядро, на которое всё это насадить. Без него – всё рассыплется.

– Где это всё брать? – спросил Лёшка.

– Яблоко – у меня в саду росло. Но после вчерашнего… не знаю, что с ним. Слеза – у Кикиморы. Она их в склянках коллекционирует. А Сердце… – Яга понизила голос. – У Кощея. В его логове.

Наступило тягостное молчание. Даже Пол, не знавший, кто такой Кощей, почувствовал по реакции остальных, что это – что-то серьёзное.

– То есть, – медленно сказал Лёшка, – чтобы починить мир, нам нужно сходить в гости к Кикиморе (которая последний раз пыталась утопить Гришку за то, что он на её болото посмотрел), и к Кощею Бессмертному (который последние сто лет ни с кем не общается и только на свою смерть в игле смотрит)? И всё это – пока по лесу бегают гномы-бандиты, Паучихи шерсть с бычков прядут, а в пруду акула-бард завелся?

– Примерно так, – вздохнула Яга. – Весело, да?

Пол Банька, который всё это время молча слушал, вдруг выпрямился. В его глазах зажёгся тот самый огонёк первооткрывателя, покорителя прерий и укротителя стихий.

– Ну что ж, – сказал он, и его громовой голос прозвучал твёрдо и бодро. – Похоже на настоящее дело. Сложное, опасное, безумное. То, что я люблю. Я – в деле. Мой бык – тоже. И мой паровоз, если удастся его завести. Но сначала, я настаиваю, нам нужно найти это… салун. Или его аналог. Чтобы обсудить детали, как положено – за стойкой. Мой организм требует виски. Или хотя бы этого твоего… зелёного змия.

Лёшка посмотрел на Ягу. Та пожала плечами.

– Ну, если без этого никак… У меня в избушке есть самогон. «Настойка на поганках с перцем». Но избушка моя, как я уже говорила, не в себе.

– Ничего, – сказал Пол. – Я видал салуны и пострашнее. И поболее пьяные. Ведите меня.

И маленькая, странная компания – подавленный Леший, решительный великан-ковбой, взъерошенная Баба-Яга и всхлипывающий Водяной – двинулась в сторону вращающейся избушки, даже не подозревая, какие нелепые и ужасные приключения ждут их впереди. А позади них, на поляне, синий паровоз тихо шипел, как спящий дракон, и ждал своего часа.

Глава 3. Бегство Яги

Лесная тропинка, ведущая от поляны «Лысая Пятка» к владениям Бабы-Яги, всегда была местом со сложным характером. В хорошем настроении она позволяла пройти от начала до конца за десять минут плоским, утоптанным серпантином. В плохом – растягивалась, петляла, заводила в буреломы, заставляла перелезать через внезапно выраставшие валуны, а однажды, когда Яга особенно сильно была недовольна соседями-лесовиками, и вовсе свернулась в полный узел, оставив путников бродить по кругу три дня.

Сегодня тропа явно уловила общее настроение вселенной и решила не выбирать сторону. Она то сужалась до такой степени, что Полу Баньке приходилось поворачиваться боком и сдирать кору с сосен своими широкими плечами, то внезапно расширялась, образуя поляны, которых тут отродясь не было, заросшие странными цветами, пахнущими то жареным беконом, то дешёвым одеколоном. Воздух был густым, как кисель, и в нём плавали светящиеся споры, похожие на микроскопические фейерверки.

Яга шла впереди, энергично работая своим костылём, которым она то отгоняла слишком любопытные ветки, то пробовала почву впереди, как слепой. Её фигура в лохмотьях казалась тёмным комочком ярости, плывущим в зеленоватой мгле.

За ней, ковыляя и всхлипывая, плелся Водяной. Его перепончатые ступни шлёпали по влажной земле, оставляя отпечатки, в которых тут же собиралась вода и начинали квакать какие-то жабьи эмбрионы. С его зелёных волос стекали струйки, и он постоянно выкручивал свою бороду, из которой то и дело выпрыгивали мелкие карасики.

Лёшка и Пол замыкали шествие. Леший шёл, сгорбившись, с видом человека, которого только что оштрафовали за всё, включая погоду в прошлом году. Его «Громогон», повешенный через плечо, издавал при каждом шаге глухое бренчание, словно ворчал на несправедливость мира. Пол Банька шагал тяжело и громко, его шпоры звякали при каждом подъёме сапога, а усы, обычно гордо закрученные вверх, слегка обвисли от влажности и общего ощущения абсурда.

– И куда, собственно, мы идём? – спросил наконец Пол, перешагивая через поваленную берёзу, которая, казалось, упала специально, чтобы ему помешать. – Если твой салун – это просто хибара в лесу, то у меня плохие новости. По-моему, мы уже прошли мимо трёх таких.

– Это не хибара, – огрызнулась Яга, не оборачиваясь. – Это избушка на курьих ножках. Культурный памятник. И она не всегда стоит на одном месте, если ты не в курсе.

– На чьих ногах? – переспросил Пол, приостановившись.

– На курьих, – терпеливо, как ребёнку, объяснил Лёшка. – Ноги куриные. Большие. Она ходит, вертится. Когда нужно – поворачивается к лесу задом, ко мне передом. Удобно.

Пол переварил эту информацию. Его лицо выражало сложную гамму чувств: от недоверия до профессионального интереса.

– Мобильное жилище, – заключил он наконец. – Практично. Только как она с фундаментом? И с сантехникой?

– Фундамент – она сама, – сказала Яга. – А сантехника… – Она обернулась и осклабилась, показав дегтярно-чёрные зубы. – У меня есть крыльцо. И сильный ветер.

Водяной всхлипнул.

– У меня в пруду теперь белый акула сантехникой заправляет, – прошептал он. – Она на гармошке играет. С фильтром. Я без фильтра.

– Успокойся, Водяной, – буркнул Лёшка. – Мы ей эту гармошку… куда-нибудь засунем.

Они шли, и лес вокруг начал меняться. Сосны и ели сменились корявыми, замшелыми ольхами и ивами, земля стала влажной, под ногами зачавкала жидкая грязь, перемешанная с жёлтыми листьями и какими-то странными, резиновыми грибами. Воздух наполнился запахом гниющих водорослей, сероводорода и… жареного лука? Пол нахмурился, но ничего не сказал. Он уже начал привыкать к тому, что в этом лесу всё пахнет не тем, чем должно.

– Почти пришли, – объявила Яга, останавливаясь перед завесой из свисающих лиан, усеянных ядовито-фиолетовыми цветами. – Только чур, не шумите. Она сейчас нервная.

Она раздвинула лианы, и компания вышла на небольшую, круглую поляну. Или то, что от неё осталось.

Когда-то здесь было классическое место обитания Бабы-Яги: мрачная, болотистая прогалина, окружённая мёртвыми деревьями с лицами в узлах, с костями неосторожных путников по краям и обязательным черепом на палке у входа. Сейчас это напоминало место после празднования Хэллоуина в сумасшедшем доме.

На поляне царил хаос. Земля была перекопана глубокими, странными следами – не птичьими, а скорее, как от огромных, трёхпалых когтей. Костяная ограда была повалена и частично закопана в грязь. Череп с палки пропал, а на его месте торчала банка из-под консервов с непонятной этикеткой: «Тушёная дикая утка с гарниром из грёз».

Но главным объектом, безусловно, была сама избушка.

Она стояла – или, точнее, пританцовывала – посреди поляны. И была она действительно на курьих ногах. Только ноги эти, обычно худые, костлявые и покрытые серой чешуёй, сейчас выглядели… мускулистыми. Они были толстыми, как брёвна, с накачанными икрами и огромными, желтыми лапами с острыми когтями. И они не просто стояли – они переминались с ноги на ногу, подпрыгивали, иногда выкидывали странные па, напоминающие то ли степ, то ли бразильскую капоэйру. От этого избушка, представлявшая собой классическую срубную конструкцию с единственным кривым окошком, резной коньковой слегой и трубой, из которой валил не белый, а какой-то полосатый, розово-голубой дым, болталась и вращалась, как пьяная балерина на льду.

– Видите? – с трагизмом в голосе сказала Яга, указывая костылём на своё жилище. – Совсем обнаглела. С утра так пляшет. И дым… – Она всмотрелась в полосатый дым.

Лёшка прищурился.

– По-моему, это просто глюк. Магический. После портала. Твоя изба, Яга, всегда была чувствительна к потокам энергии. А сейчас их тут… – Он махнул рукой вокруг. – Как в котле у чертей.

В этот момент избушка совершила особенно резкий пируэт, зависла на одной ноге, как фламинго, и из её трубы с громким «уии-уии!» вырвался сгусток дыма в форме… ковбойской шляпы.

Пол Банька, наблюдавший за этим, медленно снял свою шляпу и почесал затылок.

– Ну что ж, – произнёс он. – Это действительно мобильное жилище. И с характером. Только, кажется, у него началась поломка в системе стабилизации.

– У неё не системы, у неё душа! – огрызнулась Яга. – Или была, пока этот твой железный урод на поляне не появился! Всё из-за тебя, Лёшка!

– Опять я? – возмутился Леший. – Я что, специально бубном по скрижали лупанул? Это был творческий порыв!

– Порыв у тебя всегда ниже пояса! – крикнула Яга и, не слушая возражений, пошла к своей избушке. – Эй, стой, сволочь! Хозяйка пришла!

Избушка, услышав её голос, на мгновение замерла. Потом медленно, со скрипом, начала разворачиваться. Но не «передом», как полагается по протоколу, а каким-то боком. Окно оказалось направленным в чащу, дверь – в болото, а труба – прямо на Ягу.

– Ну всё, – пробормотала Баба-Яга. – Совсем обнаглела. Щас я тебе…

Она не закончила. Из трубы избушки с шипением вылетела не шляпа, а целый предмет. Он упал к её ногам с мягким плюхом. Это была… курица. Не живая, а жареная, золотистая, с хрустящей кожей, и от неё исходил такой аромат трав и специй, что у всех присутствующих, включая Водяного, заурчали животы.

Наступила тишина. Даже избушка замерла, как бы ожидая реакции.

– Это… что? – спросила Яга, тыкая курицу костылём.

– Похоже на мирный жест, – предположил Лёшка. – Или на взятку.

– Или на обед, – сказал Пол, и в его голосе прозвучала нота профессиональной оценки. – Цыплёнок табака. Или что-то в этом роде. Видно, что готовили с умением.

Яга наклонилась, подняла курицу. Она была тёплой, сочной, идеально приготовленной.

– Слушай, – обратилась она к избушке. – Ты что, кулинарные курсы взяла? Или это ты мне намёк делаешь, что скоро и меня так зажаришь?

Избушка молчала. Только дым из трубы стал более густым и приобрёл фиолетовый оттенок.

– Ладно, – вздохнула Яга. – Раз угощаешь – мир предлагаешь. Примем. Но сначала дверь открой как положено. И перестань выделывать эти па. Не красиво.

Избушка снова скрипнула. Ноги её дрогнули, и она медленно, с неохотой, начала поворачиваться. Дверь, украшенная резными солярными знаками и оберегами от дурного глаза, оказалась лицом к Яге.

– Вот. Уже лучше, – сказала Баба-Яга и, держа курицу в одной руке, другой потянулась к железному кольцу-стукалу.

Но тут случилось неожиданное. Из чащи напротив, с противоположной стороны поляны, раздался громкий, хриплый голос:

– Эй, в доме! Есть кто живой? Или эта хибарка уже сама по себе пляшет, как стриптизёрша в последнем танце?

Все обернулись. Из-за деревьев на поляну вышел человек. Вернее, не совсем человек.

Это был ещё один великан. Но не такой, как Пол Банька – монолитный, хозяйственный. Этот был тощим, долговязым, с лицом, похожим на высохшую грушу, и глазами, в которых горел нездоровый, лихорадочный огонь. Он был одет в потрёпанный сюртук когда-то хорошего покроя, жилетку с вытертой бархатной отделкой и брюки, заправленные в сапоги со стёртыми каблуками. На голове у него был котелок, сдвинутый на затылок, а в руках он держал трость с набалдашником в виде серебряного волка.

Но самое примечательное было в его лице. Вернее, на лице. Его нос был невероятно длинным, острым и красным на кончике, как перец чили. Он извивался при каждом движении головы, как отдельное существо.

– Ну-ну, – проворчал незнакомец, окидывая компанию оценивающим взглядом. – Компания подобралась… пёстрая. Леший, Водяной, Баба-Яга… А это кто? – Он указал тростью на Пола Баньку. – Новый? Или привозной?

– Я – Пол Банька, – представился великан, не смущаясь. – А вы?

– Меня зовут Длинный Джон Сильвер, – сказал незнакомец, и его нос при этом изогнулся в подобии поклона. – Капитан. В прошлом. Сейчас… искатель приключений. И возможностей.

– Сильвер? – переспросил Лёшка. – Это чьё? Не здешнее.

– Здешнее, не здешнее… – Длинный Джон пожал плечами, и его нос закачался, как маятник. – Границы нынче, я смотрю, условность. Я сам только что выбрался из очень неприятной истории с сундуком, картой и мальчишкой-сопляком, который оказался чертовски удачлив. Нужно было сменить обстановку. Вот я и… вышел. Через дыру в реальности. Попал сюда. И вижу – потенциал.

– Какой ещё потенциал? – насторожилась Яга, прижимая курицу к груди, как ребёнка.

– Потенциал бизнеса! – воскликнул Длинный Джон, и его глаза загорелись. Он сделал несколько шагов вперёд, его трость глубоко втыкалась в мягкую землю. – Посмотрите на это! – Он широким жестом обвёл поляну, избушку, компанию. – Натуральная экзотика! Деревянный дом на ногах! Мифические существа в естественной среде обитания! Да это же готовый парк развлечений! «Сказочный Дикий Запад»! Или «Волшебный Лес Приключений»! Мы можем продавать билеты! Сувениры! Устраивать представления! Я уже придумал название: «Избушка-Стриптизёрша: Танцы до Упаду!»

Яга остолбенела. Её лицо стало багровым.

– Какой… какой ещё стриптиз?! Это моя избушка! Культурное наследие!

– Именно! – обрадовался Длинный Джон, как будто она сказала пароль. – Наследие нужно монетизировать! Я уже составил бизнес-план. Первый этап – привлечь внимание. Ваша избушка уже работает над этим, я вижу. Второй этап – построить вокруг неё трибуны. Третий – нанять артистов. Водяной, например, может устраивать шоу с лягушками. Леший – дискотеки для туристов. А этот… – он указал носом на Пола, – великан. Он может быть живой рекламой. «Приходите, посмотрите на настоящий американский фольклор!»

Пол Банька нахмурился.

– Я не артист. Я легенда. И я не собираюсь…

– Легенды – это самый ходовой товар! – перебил его Длинный Джон. – Их можно упаковывать, продавать, перепродавать! Я уже договорился с кое-кем из ваших местных. С медведем. Михаил, кажется. Умный зверь. Сразу понял выгоду.

– С Потапычем? – удивился Лёшка. – Он что, тоже с ума сошёл?

– Он – прагматик! – сказал Длинный Джон. – Он сказал, что если мир всё равно рушится, то нужно хотя бы получить с этого дивиденды. Он уже составляет смету на строительство сувенирных лавок.

Яга не выдержала. Она бросила курицу на землю (та отскочила и укатилась под избушку, где тут же была подхвачена одной из курьих ног и засунута куда-то под фундамент) и, размахивая костылём, пошла на Длинного Джона.

– Убирайся! Сию же секунду! Это моя земля! Моя избушка! Я тебя в лягушку превращу, потом в табуретку, потом обратно, и буду каждый день на тебе сидеть, пока ты не научишься вести себя прилично!

Длинный Джон не испугался. Он даже усмехнулся, и его нос изогнулся в насмешливую змейку.

– Милая дама, угрозы – это не бизнес-подход. Я предлагаю партнёрство. Пятьдесят на пятьдесят. Ну, или шестьдесят на сорок, с учётом моей интеллектуальной собственности.

В этот момент из чащи за спиной Длинного Джона послышался шорох, и на поляну выбежали… три поросёнка. Но не простых. Они были одеты в странные комбинезоны из грубой ткани, а на головах у них были каски, сделанные, похоже, из скорлупы кокосовых орехов. Один нёс кирку, другой – лопату, третий – рулетку.

– Капитан! – пискнул тот, что с рулеткой. – Мы провели замеры! Место идеальное для фундамента под главную сцену! Только тут какая-то кость торчит, похожая на человеческую…

– Неважно! – махнул рукой Длинный Джон. – Уберите и всё. Работайте, ребята! Время – деньги!

Поросята засуетились и побежали к центру поляны, где действительно торчала бедренная кость какого-то неудачливого путника.

Яга взревела. Это был не человеческий звук. Это был рёв медведицы, у которой отняли последнего медвежонка. Её глаза закатились, оставив только белки, волосы встали дыбом, а изо рта вырвался сгусток чёрного дыма.

– ВСЁ! ХВАТИТ!

Она взмахнула костылём, и с его конца брызнули искры. Земля под ногами Длинного Джона и поросят вдруг стала жидкой. Не просто грязью, а чем-то вроде киселя, густого, липкого, пузырящегося.

– Ой! – пискнул поросёнок с лопатой и начал медленно погружаться.

– Эй, это нечестно! – закричал Длинный Джон, пытаясь вытащить свою ногу. Его трость уже почти полностью ушла в пучину. – Мы же цивилизованные люди! Давайте обсудим!

– Обсудишь с болотными кикиморами! – прошипела Яга. – Лёшка, Пол, помогите! Выгоним эту нечисть!

Лёшка вздохнул, но достал свой бубен. Он ударил по нему один раз, резко. Звук был не весёлым, а командным, как удар хлыста. Земля вокруг Длинного Джона и поросят содрогнулась, и из неё выросли корни, толстые, как удавы. Они обвились вокруг ног непрошеных гостей и начали вытаскивать их из киселя.

– Не надо! Я сам! – кричал Длинный Джон, но корни тащили его неуклонно к краю поляны.

Пол Банька, наблюдавший за этой сцену, вдруг решил действовать. Он шагнул вперёд, достал из-за пояса свой странный топор и, не целясь, бросил его. Топор, вращаясь, пролетел над головами поросят и вонзился в дерево на опушке с таким грохотом, что с него посыпались все птицы сразу.

– Следующий полетит ниже! – прокричал Пол своим громовым голосом. – Убирайтесь, пока целы!

Этого оказалось достаточно. Длинный Джон, вырвавшись из объятий корней, бросился в чащу, даже не попытавшись забрать трость. Поросята, пища, побежали за ним, теряя по дороге каски и инструменты.

На поляне воцарилась тишина. Только избушка тихо поскрипывала на своих ногах, будто смеясь.

Яга стояла, тяжело дыша. Чёрный дым рассеивался вокруг неё, как нимб.

– Вот… вот видите? – сказала она, наконец, обретая дар речи. – Уже лезут. Предприниматели. Схемы свои. Скоро тут не пройти будет от рекламных щитов и сувенирных лавок. «Покупайте волшебные грибы! Настоящие, от Бабы-Яги!»

– Успокойся, Яга, – сказал Лёшка, подходя и кладя ей руку на плечо. – Прогоним. Вместе. Это же твоя земля.

– Моя… – прошептала Яга, и вдруг её гнев сменился какой-то странной, почти детской растерянностью. Она посмотрела на свою избушку, которая снова начала медленно вращаться. – А она уже не совсем моя. Смотри. Она меня не слушается. И курицу жарит. Я курицу не жарила сто лет. У меня котёл для этого есть, специальный.

– Возможно, это просто адаптация, – предположил Пол, подходя и вытирая свой топор о штанину. – В новых условиях. У меня Бэйб тоже, когда мы впервые попали в прерии, сначала боялся койотов. Потом научился их отфутболивать копытом. Теперь они его уважают.

– Твой бык – животное, – сказала Яга. – А это – избушка. В ней душа. И она… меняется.

Она тяжело вздохнула и, кажется, приняла решение.

– Ладно. Входите. Только осторожно. Не знаю, что там внутри творится.

Яга подошла к двери, толкнула её (дверь открылась с жалобным скрипом, будто протестуя), и шагнула внутрь. Остальные последовали за ней.

Интерьер избушки Бабы-Яги был легендарен. Классический набор: печь, занимающая половину помещения, полки с склянками, котел на цепи, связки трав под потолком, стол из грубого дерева и лавки. Только сейчас всё это выглядело… иначе.

Печь пылала, но огонь в ней был не оранжевым, а каким-то неоново-зелёным, и потрескивал он не как дрова, а как будто кто-то жарил попкорн. На полках среди склянок с традиционными зельями («Отвар для роста волос в носу», «Эликсир неразделённой любви», «Настойка от жадности – применять наружно») стояли банки с этикетками «Волшебные бобы», «Порошок для мгновенного роста», а одна даже с надписью «Грибной соус для стейков – добавляет волшебства в любую трапезу!».

На столе, среди привычных костей и свитков, лежала… кулинарная книга. Толстая, в кожаном переплёте, с золотым тиснением: «1001 рецепт для голодного волшебника».

Но самое странное было в углу. Там, где обычно стояла ступа Яги (большая, деревянная, с ободранными боками и запахом дыма и трав), теперь находился некий гибрид. Это была всё ещё ступа, но к ней были прикручены (каким-то явно не магическим, а механическим способом – болтами!) дополнительные элементы: какие-то крылья из натянутой кожи, руль, похожий на велосипедный, и даже маленький пропеллер сзади. Вся конструкция была выкрашена в пёстрые цвета – красный, жёлтый, синий – и выглядела как кошмар дизайнера, перебравшего психоделиков.

– Что… что это? – спросила Яга, указывая дрожащим пальцем на ступу.

– Похоже на летательный аппарат, – сказал Пол, подходя и осматривая её с профессиональным интересом. – Примитивный, но воздухоплавательный. Крылья… руль… Пропеллер, правда, смешной. Он даже не крутится.

– Это моя ступа! – завопила Яга. – Я на ней летаю! А не… не катаюсь как какая-то цирковая обезьяна на палке!

В этот момент с полки упала склянка. Она разбилась, и из неё вырвался розовый дым, который сформировался в надпись в воздухе: «ПОПРОБУЙ НОВОЕ!»

Все замолчали, глядя на дымящуюся надпись.

– Всё, – тихо сказала Яга. – Она совсем сошла с ума. Нужно бежать.

– Куда? – спросил Лёшка.

– Куда угодно! Только не здесь! Мне нужно… нужно подумать. В одиночестве. А здесь… – она махнула рукой вокруг, – здесь даже мысли не собрать. Всё пищит, мигает, предлагает попкорн.

Она вдруг резко повернулась и пошла к двери.

– Яга, куда ты? – окликнул её Лёшка.

– К Водяному! – бросила она через плечо. – У него, по крайней мере, только акула поёт. А здесь…

И она выскочила из избушки. Дверь захлопнулась за ней с таким звуком, будто обиделась.

Лёшка, Пол и Водяной остались внутри, в окружении мигающих огней, странных запахов и обновлённой ступы.

– Ну что, – сказал наконец Лёшка. – Похоже, наша ведущая специалистка по артефактам только что дезертировала.

– Она не дезертировала, – сказал Пол, садясь на лавку, которая под ним жалобно заскрипела. – Она в панике. Её мир рушится. Буквально. И дом предал её. Я понимаю это чувство. Однажды мой паровоз завёлся сам и уехал в Канзас, пока я спал. Пришлось догонять пешком. Две недели.

Водяной всхлипнул.

– У меня дом не предал, – прошептал он. – У меня дом захватили. Я тоже в панике.

– Да все мы в панике! – взорвался Лёшка. – Мир трещит по швам, из-за каждой сосны выскакивают либо гномы-бандиты, либо предприниматели с длинными носами, избушки танцуют, а мы тут сидим и ноем! Нужно действовать!

– Согласен, – кивнул Пол. – Но для действий нужен план. И трезвая голова. А моя голова после твоего зелёного змия и сегодняшних событий трезвостью не отличается. Предлагаю воспользоваться моментом и провести разведку. Посмотрим, что у этой… ступы. Может, она и вправду летать научилась. А пока…

Он достал из кармана жилетки плоскую флягу, открутил пробку и сделал глоток.

– …пока восстановим силы. Кто хочет? Настоящий виски. Не «Слёзы Грома», конечно, но тоже ничего.

Лёшка, не раздумывая, протянул руку. Он чувствовал, что сегодняшний день только начинается, и без определённой дозы алкоголя он его просто не переживёт.

Глава 4. Путаница у пруда.

Тем временем Яга уже бежала по лесной тропе, ведущей к пруду Водяного. Она бежала не оглядываясь, её старые ноги, обычно такие медлительные, сейчас работали с невиданной скоростью. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, а перед глазами стоял образ её избушки – пляшущей, мигающей, жарящей куриц.

«Нельзя, нельзя так, – твердила она себе. – Ты – Баба-Яга. Костяная нога. Ты драконов пугала, героев в печь сажала, Ивану-дураку задания давала. Ты не можешь просто так взять и сбежать от собственного дома!»

Но она бежала. Потому что дом – это не просто стены. Это продолжение тебя. И когда это продолжение вдруг начинает жить своей жизнью, да ещё и явно не той, которую ты для него планировала, это страшнее любого Кощея.

Тропа вела её через знакомые места. Вот кривая берёза, на которой местные русалки сушили волосы после купания. Вот камень-пугач, который всегда кричал «Уходи!», когда кто-то приближался. Вот ручей, в водах которого можно было увидеть своё будущее, если долго смотреть и не моргать.

Но сегодня всё было иначе. Берёза была обвита гирляндами из каких-то светящихся шариков. Камень-пугач молчал, а на нём висела табличка: «На ремонте. Извините за неудобства». А в ручье плавали не картинки будущего, а… утки. Резиновые, жёлтые, с надписью на боку: «Гадайте сами!»

Яга пробежала мимо, даже не замедляясь. Её мозг уже отказывался обрабатывать новую информацию. Единственное, что она хотела, – это добраться до пруда Водяного, сесть на корягу, закрыть глаза и попытаться забыть, что её избушка теперь похожа на аттракцион в луна-парке.

Наконец, запах воды и тины стал сильнее. Тропа вывела её на берег большого, тёмного пруда, окружённого плакучими ивами. В обычные дни это место было наполнено жизнью: кваканьем лягушек, всплесками русалок, бормотанием Водяного под нос. Сегодня же здесь царила странная, почти священная тишина.

Яга остановилась, переводя дыхание. Пруд был спокоен. Вода, чёрная, как чернила, отражала серое небо и склонившиеся деревья. Но в центре пруда, на небольшом островке из коряг и тины, сидела фигура.

Это был мужчина. Высокий, худощавый, с бледным лицом и тёмными, глубоко посаженными глазами. Он был одет в старый, потрёпанный морской китель, на голове у него была бескозырка, а в руках он держал… гармошку. Не русскую, трёхрядную, а какую-то странную, с множеством кнопок и мехов.

Он сидел, сгорбившись, и тихо наигрывал. Мелодия была грустной, тоскливой, полной ностальгии по чему-то безвозвратно утерянному. Это была музыка далёких морей, штормов, одиноких вахт.

Яга стояла на берегу, слушая. Она не была знатоком музыки – её репертуар ограничивался тремя частушками про лешего и одной весьма неприличной про царя Гороха. Но эта мелодия… она проникала куда-то глубоко, в самые потаённые уголки души, где прячутся старые обиды, несбывшиеся надежды и воспоминания о том, что когда-то ты могла быть кем-то другим.

«Ну вот, – подумала Яга с горечью. – Даже акула-оборотень играет красивее, чем моя жизнь последние триста лет»

Она хотела уже повернуться и уйти – куда-нибудь ещё, в самую глушь, где нет ни избушек, ни акул, ни порталов, – но в этот момент музыка оборвалась.

Мужчина на островке поднял голову и посмотрел прямо на неё. Его глаза были тёмными, бездонными, как океанские глубины.

– Вы тоже пришли послушать? – спросил он. Голос у него был низким, хриплым, с лёгким акцентом, который Яга не могла определить. – Или… может, вы знаете, как отсюда выбраться? Я, кажется, заблудился.

Яга, против своей воли, сделала шаг вперёд.

– Вы… вы и есть та самая акула? – спросила она осторожно.

Мужчина усмехнулся, и это была печальная усмешка.

– В некотором роде. Меня зовут Дик. Капитан Дик. Раньше я охотился на белую акулу. Очень большую, очень злую. Её звали Моби. Потом… что-то пошло не так. Теперь я иногда становлюсь ей. Или она – мной. Границы стёрлись. А сейчас я ещё и здесь оказался. Где, если не секрет, «здесь»?

– Сердитый Лес, – автоматически ответила Яга. – Волшебный. Вы из… из другой сказки. Американской, наверное.

– Сказки? – Капитан Дик провёл рукой по лицу. – Для меня это была не сказка. Это была одиссея. Одержимость. Безумие. А теперь я тут, в пруду, играю на гармошке и пугаю местных водяных. Жалкое зрелище.

Яга вдруг почувствовала неожиданную симпатию к этому странному, печальному человеку-акуле. Он был таким же потерянным, как и она. Его мир тоже рухнул. Только у него это случилось из-за одержимости акулой, а у неё – из-за пляшущей избушки.

– Мой дом тоже сошёл с ума, – сказала она, садясь на мокрый камень у воды. – Избушка на курьих ногах. Теперь она танцует, дым пускает разноцветный и курицу жарит. Я не просила.

Капитан Дик внимательно посмотрел на неё.

– У вас есть дом. Мобильный, судя по описанию. Это уже что-то. У меня был только корабль. «Пекод». Его разнесла в щепки та самая тварь. Теперь у меня ничего нет. Только гармошка и… способность превращаться в рыбу. Не самая полезная способность в лесу.

Он взял гармошку и снова начал наигрывать. На этот раз мелодия была ещё печальнее.

Яга слушала. И вдруг ей в голову пришла мысль. Безумная, странная, но… почему бы нет?

– Слушайте, капитан, – сказала она, когда он снова сделал паузу. – У меня есть предложение. Вы хотите выбраться отсюда? Вернуться в свою… одиссею?

– Хочу ли я вернуться к погоне за белой акулой, которая разрушила мою жизнь и разум? – Дик горько усмехнулся. – Нет. Но я хочу понять, кто я теперь. И где моё место.

– Чтобы всё понять, нужно починить мир, – сказала Яга. – А чтобы починить мир, нужно собрать три артефакта. Один из них – «Слеза Болотной Совы» – находится у Кикиморы. Та ещё стерва. Но… если у вас есть способность превращаться в акулу, возможно, мы сможем договориться с ней. Или напугать.

Дик поднял бровь.

– Кикимора? Это что за существо?

– Болотный дух. Мелкая, вредная, любит пугать путников и собирать разные гадости. У неё коллекция слёз. В том числе – совиных. Они нам нужны.

– И что, я должен приплыть к ней в пруд и сказать: «Отдавай слёзы, а то как акулу включу»?

– Что-то в этом роде, – кивнула Яга. – Только пруд у неё неглубокий. И грязный. Вы, как акула, там, наверное, застрянете.

– У меня есть и другие таланты, – сказал Дик. – Я могу… сыграть ей что-нибудь. Грустное. Может, разжалобится.

Яга задумалась. План был, мягко говоря, сомнительный. Но других планов у неё не было. А сидеть и плакать, как Водяной, она не хотела.

– Ладно, – сказала она, вставая. – Давайте попробуем. Только сначала нужно найти саму Кикимору. Она редко показывается, особенно днём. Нужно её выманить.

– Как?

– Приманкой. Кикиморы любят… блестящее. Или что-то жалобное. Можно попробовать и то, и другое.

Яга огляделась. Её взгляд упал на её же костыль. На его набалдашнике была прикручена тусклая, но всё ещё блестящая пуговица от какого-то генеральского мундира, которого она лишила одного наглого офицера лет сто назад.

– Вот, – сказала она, откручивая пуговицу. – Блестящее. А жалобное… – Она посмотрела на капитана Дика. – Вы можете изобразить что-нибудь очень грустное? Не просто сыграть, а… например, рассказать историю о потерянной любви? Кикиморы это любят. Они питаются чужими страданиями.

Дик вздохнул.

– О потерянной любви? У меня была жена. Молли. Она ждала меня на берегу, пока я гонялся за своей белой манией. Потом перестала ждать. Вышла замуж за скрипача. Теперь у неё шестеро детей и она играет на фортепиано по воскресеньям. Это достаточно грустно?

– Идеально, – сказала Яга. – Давайте начнём. Я положу пуговицу на видное место, а вы спрячетесь и начнёте рассказывать свою историю. Как только она появится – хватайте её. Только не давите сильно. Она хоть и вредная, но хрупкая.

Капитан Дик кивнул. Он отложил гармошку в сторону и… начал меняться. Это было странное зрелище. Его тело не расплывалось, как обычно у оборотней, а как будто становилось менее чётким, более текучим. Кожа приобрела серебристый оттенок, глаза стали больше, темнее. Через несколько секунд на островке сидел уже не человек, а большая, белая акула с грустными глазами. Она неуклюже шлёпнулась в воду и исчезла в тёмной глубине.

Яга положила пуговицу на большой, плоский камень у самой воды, затем спряталась за толстым стволом ивы и затаила дыхание.

Прошло минут пять. Тишина была абсолютной. Даже лягушки не квакали. Видимо, присутствие акулы-оборотня подавляло всю местную фауну.

Потом вода у берега слегка заволновалась. Из неё показалась… рука. Маленькая, зелёная, с длинными, грязными ногтями. Она потянулась к пуговице, но не схватила её, а лишь осторожно потрогала.

– Блестит… – прошептал тонкий, скрипучий голос. – Моя прелесть…

Из воды показалась голова. Кикимора. Она была именно такой, как её описывали: маленькое, сморщенное существо, похожее на старую, мокрую куклу. Её волосы были спутанными водорослями, глаза – большими, круглыми и совершенно чёрными. На ней была рваная рубаха из тины, а вместо ног – что-то вроде щупальцев.

Она выбралась на берег и, озираясь, подобрала пуговицу. Прижала её к груди.

– Моя блестяшка… – прошептала она.

В этот момент из глубины пруда донёсся голос. Грустный, глубокий, полный тоски.

– …и я стоял на палубе, смотрел, как она уходит, держа за руку того, кто умел играть только вальсы, а я… я знал только море и гнев белого чудовища…

Кикимора замерла. Её чёрные глаза расширились. Она повернула голову к воде, прислушиваясь.

– О… – прошептала она. – Страдание… Чужое… Вкусное…

Она сделала несколько шагов к воде, всё ещё сжимая пуговицу.

Акула-Дик продолжал рассказ, и его голос, усиленный водой, звучал ещё пронзительнее. Он рассказывал о каждом дне погони, о каждой потерянной надежде, о пустоте, которая осталась после того, как Моби ушла, а он остался ни с чем.

Кикимора слушала, зачарованная. Слёзы чужих страданий были для неё лучшим лакомством. Она присела на корточки у самой воды, подперев подбородок руками.

Яга, видя, что момент подходит, приготовилась выскочить из укрытия. Но в этот момент случилось неожиданное.

Из леса, с противоположной стороны пруда, раздался громкий, весёлый голос:

– Эй, маленькая зелёная леди! Нашёл тебя!

На берег выскочил… кролик. Но не простой, лесной. Этот был одет в жилетку, в лапке держал карманные часы и постоянно что-то бормотал: «Ай-ай-ай! Опаздываю! Очень опаздываю!»

За ним, тяжело дыша, выбежала маленькая девочка в голубом платье и белом переднике. У неё были огромные, синие глаза и светлые волосы, заплетённые в две косы.

– Мистер Кролик, подождите! – кричала она. – Мы же только начали!

– Нет времени, Алиса! – кричал кролик, мелькая между деревьями. – Она уже тут! Надо предупредить! Она может всё испортить!

Кикимора, услышав шум, резко обернулась. Увидев кролика и девочку, она издала пронзительный визг и бросилась обратно в воду, прихватив с собой пуговицу.

– Нет! – крикнула Яга, выскакивая из укрытия. – Стой!

Но было поздно. Кикимора нырнула и исчезла в тёмной воде. На поверхности остались только пузыри.

Яга повернулась к неожиданным гостям. Кролик уже скрылся в лесу, а девочка – Алиса – стояла на берегу, с недоумением глядя на Ягу.

– Извините, – сказала она вежливо. – Мы не хотели мешать. Мы просто… искали выход. Мистер Кролик говорит, что тут рядом есть дыра в мир. Но, кажется, мы всё испортили.

Яга смотрела на неё, пытаясь понять, откуда эта девочка и почему она разговаривает так, как будто заблудиться в волшебном лесу – это обычное дело.

– Ты… ты тоже из-за портала? – спросила она наконец.

– Портал? – Алиса нахмурилась. – Я не знаю. Я просто шла за кроликом, потом упала в нору, а потом оказалась здесь. Всё очень странное. Даже страннее, чем обычно. И тут пахнет рыбой и грустью.

Из воды показалась голова капитана Дика – уже в человеческом обличье.

– Кто это? – спросил он, вытирая воду с лица.

– Новенькая, – мрачно сказала Яга. – Кажется, поток беженцев из других сказок усиливается.

Она взглянула на небо, которое стало ещё темнее. Где-то вдали, над лесом, пролетела стая… нет, не птиц. Это были книги. Настоящие, с раскрытыми страницами, летящие, как стая гусей, и квохчущие что-то на непонятном языке.

– Всё, – сказала Яга, чувствуя, как последние остатки её самообладания тают, как сахар в чае. – Всё, хватит. Я не могу. Мне нужен перерыв. Мне нужно… выпить. Сильно.

Капитан Дик выбрался на берег и отжал свою рубаху.

– Я присоединюсь, – сказал он. – Если, конечно, у вас найдётся что-то крепче воды.

Алиса посмотрела на них своими большими глазами.

– А у вас есть чай? – спросила она. – Или хоть что-нибудь съедобное? Я с утра ничего не ела, только пила зелье, которое уменьшило меня, и ела пирожное, которое увеличило, и теперь у меня в желудке странные ощущения.

Яга взглянула на девочку, на мокрого капитана, на пруд, где скрылась Кикимора с её пуговицей, на небо, где летали книги, и почувствовала, как в ней поднимается смех. Не весёлый, а истерический, горький, безумный.

– Ладно, – сказала она, и в её голосе прозвучала решимость, которую она сама в себе не ожидала. – Пошли все ко мне. В избушку. Там, по крайней мере, есть что выпить. И, кажется, курица. А там… там разберёмся. Потому что если мы не разберёмся, то скоро здесь будет не лес, а глобальный сумасшедший дом. И я не уверена, что хочу быть в нём пациенткой.

И она, выпрямив спину, с видом генерала, ведущего войска в безнадёжный бой, пошла обратно по тропе. За ней побрёл капитан Дик, а за ними, неуверенно переступая, потянулась Алиса, всё ещё держа в руках пустой флакон от зелья «Выпей меня» и поглядывая на летающие книги с научным интересом.

А где-то в глубине пруда Кикимора, прижимая к груди блестящую пуговицу, слушала удаляющиеся шаги и тихо хихикала. У неё была новая блестяшка. И новая история страдания, которую она могла пересказывать своим подругам. Возможно, этот день был не так уж плох.

***

Тем временем в избушке Бабы-Яги Лёшка и Пол Банька закончили разбираться со ступа-гибридом и перешли к более важному занятию – дегустации содержимого странных склянок на полках.

– Вот, пробуй, – сказал Лёшка, протягивая Полу фиолетовую склянку с этикеткой «Настойка для храбрости (побочные эффекты: пение гимнов и желание обнимать врагов)».

Пол отхлебнул, подумал, и сказал:

– Не, слабовато. Похоже на ликёр из черники с добавлением патриотизма. А вот это что? – Он взял с полки пузырёк с мутной жидкостью, на котором было написано: «Эликсир правды. Заставляет говорить только правду в течение часа. Осторожно: может разрушить браки, дружбу и политическую карьеру».

– О, это серьёзная вещь, – сказал Лёшка с уважением. – Яга им одного царя как-то поила. Тот потом на площади признался, что боится гусаров и тайно вышивает крестиком. Пришлось свергать.

Водяной, сидевший в углу и грустно пускавший пузыри в луже, которая образовалась под ним, вдруг поднял голову.

– А есть что-нибудь… чтобы забыть? Про акулу? И про то, что я теперь никому не нужен?

– Есть, – сказал Лёшка, покопавшись на полке. – «Отвар беспамятства на семь дней». Но потом всё равно вспомнишь. И будет ещё хуже.

– Ой, – сказал Водяной и снова опустил голову.

Дверь избушки с скрипом открылась, и на пороге появилась Яга, мокрый капитан Дик и Алиса.

– Вот и мы, – сказала Яга, снимая мокрый платок. – С пустыми руками. Зато с пополнением.

Лёшка оглядел новоприбывших.

– Акула? – спросил он, указывая на Дика.

– В некотором роде, – ответил тот.

– А это кто? – Пол указал на Алису.

– Я Алиса, – сказала девочка. – А вы кто?

– Я – Леший. Это – Пол Банька, великан из американских сказок. Это – Водяной. Он в депрессии.

– Очень приятно, – вежливо сказала Алиса. – А у вас есть тут что-нибудь поесть? Я видела летающие книги, говорящего кролика и зелёное существо, которое украло пуговицу. После такого аппетит просыпается.

Яга вздохнула и пошла к печи. Она открыла заслонку, внутри что-то шипело и пахло специями.

– Курица осталась, – сказала она. – И, кажется, пироги. Только не знаю, какие. После вчерашнего в печи могло вырасти что угодно.

Она вытащила противень. На нём лежали пироги. Но не простые. Они были квадратными, с полосками, как у зебры, и от них исходил запах… жареной картошки и шоколада.

– Что это? – спросила Алиса, с интересом разглядывая пироги.

– Глюк, – мрачно сказала Яга. – Магический. Ешь, не бойся. Может, повезёт, и будет вкусно.

Они уселись за стол: Яга, Лёшка, Пол, Водяной, капитан Дик и Алиса. Странная компания, собравшаяся в странном доме в странном лесу в странное время. Яга разлила по деревянным кружкам какой-то мутный напиток из большого глиняного кувшина.

– Самогон, – сказала она. – На поганках с перцем. Кто слабый – не пейте.

Все, кроме Алисы, выпили. Алиса ограничилась куском полосатого пирога, который на вкус оказался чем-то средним между пиццей и яблочным штруделем, но съедобным.

– Ну, – сказал Лёшка, ставя пустую кружку на стол. – Отчитывайся, Яга. Что с Кикиморой?

– Сбежала, – коротко ответила Яга. – Испугалась кролика и девочки. Но мы её нашли. Значит, знаем, где искать. Только теперь она настороже.

– А кролик и девочка – это что? – спросил Пол.

– Я Алиса, – повторила девочка. – А кролик – Мистер Кролик. Он всё время куда-то спешит. Он сказал, что ищет выход, потому что тут «всё пошло наперекосяк и даже Червонная Королева не сможет навести порядок».

– Червонная Королева? – переспросил Лёшка. – Это ещё кто?

– Она из моей сказки, – объяснила Алиса. – Очень строгая. Любит кричать «Голову с плеч!» Но обычно ничего не получается.

Капитан Дик, который молча сидел, вдруг сказал:

– У меня ощущение, что всё это – как шторм в открытом море. Волны с разных сторон, ветер меняет направление, а компас сходит с ума. Нужен какой-то… порядок. Или хотя бы карта.

– Карта! – воскликнул Пол. – Вот именно! Нужна карта! Чтобы понимать, где что находится. Где Кикимора, где Кощей, где яблоня… Без карты мы будем просто бродить, как слепые котята.

– Карта у меня есть, – неожиданно сказала Яга. Все посмотрели на неё. – Ну, не совсем карта. Более… живая. Пойдёмте, покажу.

Она встала и подошла к дальнему углу избушки, где висел старый, засаленный ковёр с вытертым узором. Яга дёрнула за верёвочку, ковёр отъехал в сторону, а за ним оказалась дверь. Маленькая, кривая, похожая на вход в голубятню.

– Туда, – сказала Яга и открыла дверь.

За дверью была не комната, а… пространство. Небольшое, круглое, без окон. В центре на треноге стоял медный таз, наполненный до краёв чёрной, маслянистой жидкостью. Над тазом висела лампа, дающая тусклый, жёлтый свет.

– Это что? – спросил Пол, протискиваясь в дверной проём (ему пришлось сильно пригнуться).

– Чёрное зеркало, – сказала Яга. – Показывает то, что нужно. Если правильно спросить. И если оно в настроении.

Она подошла к тазу, засучила рукава и провела рукой над поверхностью жидкости. Та заколебалась, на ней появились блики.

– Покажи мне лес, – прошептала Яга. – Весь. Со всеми гостями и переменами.

Поверхность жидкости потемнела ещё сильнее, потом начала светлеть. В ней, как на экране, появилось изображение. С высоты птичьего полёта. Это был Сердитый Лес. Но не такой, каким они его знали. Это был хаос.

На севере леса, там, где обычно были непроходимые болота, теперь стояли… небоскрёбы. Нет, не настоящие, а какие-то картонные, раскрашенные, но очень высокие. Между ними сновали маленькие фигурки – те самые три поросёнка в касках. Они что-то строили, таскали брёвна, и над всей этой конструкцией развевался флаг с изображением доллара.

– Это… что? – спросил Лёшка.

– Длинный Джон и его парк развлечений, – мрачно сказала Яга. – Уже начал строительство.

Она провела рукой ещё раз. Изображение сместилось к востоку, к пруду Водяного. Там, на берегу, сидели русалки, лягушки и даже пара леших.

– Мои зрители… – всхлипнул Водяной, заглянув в таз.

– Молчи, – сказала Яга.

Она снова провела рукой. Теперь в зеркале показался юг леса. Там, среди обычных деревьев, росли… бобовые стебли. Гигантские, толщиной с дуб, уходящие в облака. По ним карабкались какие-то маленькие фигурки в зелёных кафтанах – гномы-бандиты, судя по всему.

– Бобы, – сказал Пол. – Мои бобы. Они тут проросли. Интересно, что наверху?

– Наверху, скорее всего, замок великана, – предположил Лёшка. – Только какого – нашего или вашего?

Запад леса был окутан густым туманом, и сквозь него проглядывали лишь огни – то красные, то зелёные, то синие. Иногда в тумане мелькали тени – то огромная, с крыльями, то маленькая, вертлявая.

– Это что? – спросила Алиса.

– Граница, – сказала Яга. – Там, где наш лес соприкасается с… другими. Туман – это защита. Или то, что от неё осталось. Туда лучше не соваться.

Наконец, она показала центр леса. Там, на высокой горе, стоял замок. Не русский терем с узорами, а что-то готическое, с острыми шпилями, витражами и летучими мышами, кружащими над башнями. У подножия горы лежало озеро, чёрное, как ночь.

– Кощей? – спросил Лёшка.

– Кощей, – кивнула Яга. – Только замок у него раньше был другим. Более… славянским. А это… это похоже на смесь. На готику. И озеро… раньше его не было.

– Значит, и он поменялся, – заключил Пол. – Под влиянием смешения.

– Все поменялись, – вздохнула Яга. – Или меняются. Скоро мы сами себя не узнаем.

Она снова провела рукой над тазом, и изображение исчезло, уступив место обычной чёрной жидкости.

– Ну что, – сказала Яга, оборачиваясь к компании. – Видите масштаб? Это не просто несколько артефактов нужно собрать. Это нужно… навести порядок. Во всём. Иначе лес станет сумасшедшим домом, а мы – его обитателями.