Читать онлайн Слюнтяйка бесплатно

Один

3012, 3013, 3014, 3015… 3154, 3155, 3156, 3157

Цифры выскакивали на цифровом табло один за другим. Шрифт сужался и превращал номера в пунктирные линии. Приходилось щуриться, чтобы вычленить каждый заказ. Пропадали они не так охотно, как появлялись – один выполненный заказ тянул за собой два новых. Экраны над кассой показывали только вершину айсберга; кухонные показывали сплошные полотна цифр.

Новый год, финал Киберкубка. Все нормальные люди отмечают дома, но, видимо с рождения мне было заказано быть нормальной. Начальство согнало весь персонал ресторана «ФишТаун» на проспекте Красных Фонарей, на границе Рыжей зоны, куда стекались выпившие подростки, раздражённые родители и прочие уставшие от жизни.

Старшие убеждали меня, что причин для беспокойства нет, ведь в такое время косяки неизбежны, но тяжесть это смены всё равно накрыла: воздух, за считанные минуты пропитавшийся духотой, и вязкое время, от которого чувствуешь, что двигаешь, как во сне. Всё это высекало искры напряжения, свойственные местам, где люди выбивают из себя дух в соответствии с рабочим регламентом. Содрогаясь, я могла лишь наблюдать, как эти искорки норовят разжечь нечто более страшное. Это уже было достаточным стимулом, чтобы заставить тело двигаться по кухне.

Это была пятая смена в этом заведении и пятая смена за машинкой для мороженого и соды. Ничего сложного в работе с ними не было, но всё равно чувствовала себя идиоткой, что устроилась здесь в конце декабря. Очередная работа в сфере услуг, выбранная мною наспех, в которой не было никаких перспектив для людей вроде меня. Работник в продуктовом магазине, уборщица в парикмахерской, официантка в баре – а теперь кухня фастфуда. Везде одинаково жрёшь грязь, но с надеждой, что всё-таки куда-то придёшь. Уже стоя там, я понимала: сегодня – последний день тут.

Довольно скоро меня начали отрывать от аппаратов и швырять, как щенка в сточный омут, разносить заказы по залу. Я не запомнила до сих пор номера столов. Протискивалась наугад, среди криков, в наушник тараторила менеджер, кто-то разлил сок, кто-то наорал за холодную картошку. Твоё внимание разрывают на множество частей, а ты пытаешься за микросекунды собрать себя обратно по кусочкам.

– Ну сколько вас ждать ещё?

– Где запасные пакеты?

– Да здесь мы, здесь!

– Мороженое с кактус-лаймом для сорок третьего, быстрее!

– Вы знаете, сколько уже ждём вас?

– Медово-хвойный для пятидесятого, живее!

Начальство специально не ставит часы в рабочую зону. У меня возникло ощущение временной петли. Я работала у аппаратов, потом бегала по залу и возвращалась на кухню опять, смотря по пути то на бесконечный список заказов на табло, то на баннер о приеме на работу рядом с кассами: «Пришел за деньгами? Оставайся за семейной атмосферой! Ждем только тебя!»

Мне хотелось теперь только залезть в бачок для мороженного, захлебнуться в холодной, вязкой ванили. Хочется быть не при делах. Я не способно влиться в этот рабочий поток. Точно не в такие дни.

Я зажала рычаг машинки для содовой, и струя ушла мимо стакана. Сладкая, липкая чужая слюна шипела на руке. Таймер на кухне сменился с желтого на тревожный красный, замигало «00:20», потом исчезло. За спиной уже кричали про сорок третий. Аппарат чихнул сиропом, я вытерла ладонь.

На кухне все друг о друга спотыкались. Кто-то уронил поднос с напитком. Я чуть не улетела во фритюрницу, поскользнувшись на льдинке. Дрожь в конечностях нарастала. Меня шатало. Я не различала сторон света. Каждый звонок и выкрик, как ведро холодной воды.

– Девушка, вы куда? Вернитесь сюда!

Меня подозвал мужчина к столику. Крупный мужик. Отец семейства, которое сидело рядом с ним. Жена держала на коленях младшего из сыновей и развлекала планшетом, хлопая по головам остальных двух непосед.

Посетитель тыкал мне в лицо рыбный бургер. Терпеть не могу рыбу – одна только мысль вызывает рвотный спазм.

– Вы считаете это приемлемой температурой?

Я понятия не имею, какая температура у него считается приемлемой. Знаю, что всегда нужно занимать сторону клиента, а оправдания будут только разжигать конфликт. Я смотрела на этого мужика, его жирные пальцы, выдавливающие из рыбного бургера склизкий жир. Субстанция покрывала его пальцы, покрытые волдырями, и блестела, как бензиновые радужные разводы. В голове пролетела мысль: ещё секунду этого запаха – и меня начнет рвать собственными внутренностями.

Тут подошла коллега. Она поставила поднос с напитками на этот же стол и взяла меня под руку.

– Девушка, вы куда направились? Мы ещё не разобрались! – не переставал мужчина.

Коллега уставилась на него сквозь рыжие пряди, как на капризного ребёнка. Она ответила ему уставшим монотонным голосом, который уже трещал:

– У нас нехватка рук. Обратитесь позже.

– Шутите что ли? Это не моя проблема, если у вас нехватка персонала. Позовите сюда менеджера! Девушка, я к вам обращаюсь. Вы слышите, что вам говорят? – клиент схватил коллегу за запястье.

На моих глазах взорвалась бомба набитая стеклом. Её глаза сверкнули чем-то диким. Не раздумывая, она в ответ засветила мужчине подносом по физиономии, опрокинув на него стаканы с содовой.

– Не трогай меня, козёл сраный! – рявкнула она. – Я тебе сейчас дам менеджера, мудила хренов!

От ресторанного гула не осталось и следа. Короткую тишину разрезал крик жены. Тяжёлая рука взлетела в нос коллеге. Она отлетела мне прямо в руки, рисуя в воздухе за собой красную нитку. Я унесла её в толпу. Кепка слетела на линолеум. Кровь заструилась по её рубашке.

Сбежались другие сотрудники, принимать оставшийся гнев на себя. Лучшее, что можно было сделать после такого, – это не попадаться кому-либо на глаза.

***

Позади заведения были только мы и крысы, сновавшие под мусорными баками. Липкую от пота форму мы бросили в темноту и переоделись в свою одежду. Я натянула свой бежевый худи, она надела спортивный костюм. Девушка высмаркивала кровь из носа, прислонившись к бетонной стене. Я протянула ей стопку салфеток, который успела прихватить по пути к выходу.

– Спасибо, – сказала она и смачно высморкалась – Такие уроды обычно и приходят сюда, чтобы справить душу на персонале. А потом ещё получают компенсацию в несколько бесплатных ужинов.

Я присела на асфальт, постелив под себя грязный передник, и слушала её негодования об обнаглевших клиентах, отсутствии толики уважения и какая это всё пустая трата сил. Девушка была выше меня на голову и крепче. Кожа на костяшках была порядком огрубевшая . Отсморкав последние салфетки, она посмотрела на меня и склонилась:

– Мы с тобой не виделись раньше?

Её лицо тоже мне стало казаться знакомым. Эти веснушки и наглый взгляд. Мне не нравилось куда всё это шло.

– Точно! – щёлкнула пальцами она – Ты же та малявка из параллельного класса. С короткими волосами не узнала тебя.

Перед мной оказалась хулиганка из школы, которая давно уже закрылась.

– Я Зетта! – она протянула руку.

– Приска, – выдавила из себя и ответила на рукопожатие.

Странное это дело. Разве так обычно не здороваются мальчики?

С другой стороны, Зетта всегда была пацанкой в окружении других безбашенных и дерзких мальчиков.

В школе я принадлежала к породе самых зашуганных. Не знаю, было ли это из-за того, что я была из семьи среднего класса – что в бедной Рыжей зоне не было повсеместным. Или потому, что никогда не могла дать отпор. Одноклассники забавлялись надо мной как угодно, поэтому на всю школьную жизнь я выбрала стратегию: укрываться и держаться как можно глубже в тени.

Зетта, напротив, была хулиганкой, о которой в школе слышали все. Любила затевать что-то опасное – чаще всего с драками и шумом. Еи с кем не церемонилась, а я была только рада оставаться за пределами её досягаемости. У Зетты всегда был свой угол – торец спортплощадки, лестница к подвалам и козырёк над кабинетом труда. Она собирала вокруг себя мальчишек покрупнее и помоложе: таскали рюкзаки и бегали по поручения. Мелочь, сигареты, вейпы, банки с энергетиками – всё шло через неё. Пару раз она закрывала дверь подсобки с улыбкой, а выходила без улыбки, вытирая кулаки. Учителя делали вид, что не видят. Мы все делали вид. Я – особенно. Странно, что она вообще меня вспомнила.

Я не ожидала встретить кого-то из школы в таком месте, но, может, это и не так уж удивительно. Ближе к концу пятого учебного года школу закрыли после того, как полиция накрыла подпольную нарколабораторию. Учителя химии и труда сколотили свою банду: химик учил детей варить синтетику, а трудовик со своей командой барыжил ей.

Так я ушла из школы с неоконченным образованием. Осталась без возможности получить пропуск в цивилизованную Серую зону. С того момента я либо помогаю маме по работе, либо перебиваюсь с одной дерьмовой работки на другую. И нигде надолго не задерживаюсь. По причине своей бездарности.

Зетта присела рядом, прислонившись спиной к стене. Она достала из кармана пачку сигарет. Достала две и протянула одну мне.

– Нет, спасибо, – заикаясь ответила я.

Она пожала плечами и закурила свою.

– Самый говёный Новый год, что у меня был, – раздражённо постанывала Зетта. – Батя сказал, мол, если не хочешь помогать в лавке – ищи работу на свою задницу. Вот и устроилась сюда на пару смены, чтобы от него отмазаться. В эту обрыгаловку – больше ни ногой. Спасибо, что подсобила. Челюсть бы ему вправила за разбитый нос, останься я там.

Её лицо было всё ещё вымазано в крови. Одна алая капелька свисала с кончика носа. Было в этом что-то завораживающее.

Мы сидели позади ресторана, каждый думая о своём. Зета продолжала ворчать о других работах, а я мычала и кивала, пытаясь поддерживать разговор. Мои ноги гудели после смены – никакого желания вставать. Можно было врасти в бетон, а ещё лучше утонуть в нём, как в вязкой пучине.

По правую руку от нас тянулся проспект Красных Фонарей, где реклама облепила бетонные стены, как замызганные лоскутки. Ветер подул оттуда, и сигаретный дым лип к моему лицу. По левую руку полиция сажала в кузов подозрительных бродяг. Из ресторана на наши головы вытяжка валила запах гари и химии. Патрульный дрон рассекал по вечернему небу, наполненному смогом.

За панельными домами рассыпались искры салюта. А потом – грохот выстрелов.

Зетта глянула на телефон.

– С Новым, две тысячи пятьдесят первым, годом.

– С Новым годом, – ответила я.

Зетта смахнула сигарету в мусорку. Она резко встала, устремив взгляд куда-то в пространство, а потом сделала глубокий выдох и спросила меня:

– Не хочешь вступить в мою банду? В ней сейчас только я. Названия пока нет. Мне нужны люди, с которыми скрутим голову этому миру.

– Банда – это как?..

– Криминальная. Вместо того, чтобы гнуть спину на корпоратов, можно самому взять всё в руки и начать заправлять. Как тебе?

Нашла кого спрашивать. Видимо, разбитым носом она не обошлась, ещё и сотрясение отхватила. Мало было мне ещё начинать год с сомнительных предложений. Это звучало так настолько несерьёзно, что больше была вероятность моего возвращения обратно на кухню по первому требованию.

Она ведь не говорила о музыкальной группе. Как будто я просто могла сказать «ладно, давай» – и с этого момента начнутся изменения в моей жизни.

– Не смешно, – сказала я. – У меня и так всё на соплях держится.

– На соплях – это когда ты весь год гнёшь спину и в конце получаешь купон на бесплатный бургер в качестве «спасибо», – фыркнула Зетта. – Я не шучу. Я устала, что всё вокруг принадлежит кому-то ещё.

Девушка невозмутимо смотрела перед собой. Я сидела рядом и, запрокинув голову, смотрела на её рыжие волосы, сияющие ярким огнём под уличным освещением. Для меня лучшим решением было пойти помогать дальше маме по работе, пока не найду что-нибудь ещё.

– И-извини, но я, пожалуй, пас… – начала я, но она тут же перебила меня, тяжело выдохнув.

– Ладно, забей, не бери в голову.

Зетта собрала свои вещи в спортивную сумку и, прежде чем уйти, опять обратилась ко мне:

– Про банду я серьёзно. Если передумаешь, дай знать.

Я быстро закивала.

– Давай обменяемся контактами, – предложила Зетта. – Даже если ты уверена в своём решении, то можно… Ну знаешь, просто увидеться и потусоваться.

Мы обменялись контактами в мессенджере, потом уже точно попрощались. Зетта помахала мне и со спортивной сумкой на плечах убежала в тень улиц.

За спиной скрипнула металлическая дверь. Это была менеджер, как будто ничего и не было.

– Приска, ты ещё не ушла? Раз так, будь добра, вынеси мусор.

К моим ногами бросили два чёрных, вонючих пакета.

Ещё один впустую потраченный вечер. Неужели я только на это и гожусь?

Два

За окнами хлопали лопасти соседского кондиционера. Воздух стоял двухслойный: влажная жара из щелей, а сверху – тонкий, холодный налёт дыма, который просачивался с проспекта. В Городе погода всегда спорит сама с собой.

Моя комната крошечная: кровать, столик, пластиковый стул. На столе лежали мелочи, что я таскала с маминой работы: оторванные брелки, канцелярия с рисунками милых зверей, фарфоровая коровка. На полка покоились две ретро-консоли. Сегодня утром я протёрла их от пыли. Вещей у нас много именно таких – если можно утащить к себе и оно не в ужасном состоянии, мы утащим.

Я всё ещё не нашла новую работу и делать было нечего. После «ФишТауна» я честно пообещала себе не возвращаться в общепит. Поэтому я вызвалась помочь маме на её сегодняшнем вызове. Такая работа помогает расставить мысли по местам.

Размеры нашей квартиры считаются нормальными по меркам Рыжей зоны, но казалось, что даже вдвоём тут тесновато. Диван в зале, на котором обычно спит мама, был уже аккуратно сложен. Перед ним – табуретка с её ноутбуком, в котором она сразу проверяет заказы и инвентарь каждое утро. Обои давно отклеились – мама содрала их, чтобы плесень не заводилось. За квартирой она следит строго: чистота – это то немногое, что поддаётся контролью

Проспект Красных Фонарей за нашей стеной никогда не спит. Он шипит неоном, кашляет выхлопом и будоражит головы прохожих даже утром. По официальной карте эта территория значится каким-то там блоком и линией, но для местных это всегда будет проспект на границе Серой и Рыжей зон.

Мама вела фургон по проспекту Красных Фонарей на запад. По радио станции Гаушо Метрополитана шло интервью с очередным инфлюенсером. Он рассказывал, что спит всего по четыре часа в день, в деталях объяснял своё расписание. Говорил про качества, что помогают в успехе, и которыми обладает только каждый четырнадцатый человек, но взрастить их может любой. Его голос то был мягким, – как будто добрый папа объяснял ребёнку, что важно, а что нет, – то взрывался потоком энергии, как у учёного, что открыл новый химический элемент, способный изменить жизни людей, и пытается поделиться этой новостью с посвящёнными.

– Надо просто понять простую истину, дружище. Мы размениваемся не деньгами, – драматическая пауза, – а собственным временем.

Ведущий восхищённо вздыхает. Я вижу, как он одобрительно кивает.

– Когда смотрю на свой список дел, целей, то думаю о том, где окажусь если не сделаю это. Ты меня понял, да?

– Да-да.

Потом в беседу включается третий голос:

– Согласен с вами. Первый шаг к личному успеху заключается в осознании своей воли. Это не простое «захотеть» – вы можете сделать что угодно, если просто пойдёте это делать. Ох, это наверное звучит так нелепо, – мужчина потом хихикает.

– Нет-нет, вы всё правильно говорите. Благодаря таким вещам я с низов смог открыть себе двери в Фиолетовую зону, – все трое смеются.

Я краем глаза глядела на маму, собирается ли она переключить радиостанцию. Но она стеклянными глазами смотрела на дорогу. Видимо в своей голове прибывала где-то очень далеко. Мне оставалось сидеть на соседнем сиденье и смотреть, как за окном проплывает унылый постпраздничный пейзаж.

Был полдень среды первой недели января. Серо-коричневая пелена с оттенком мочи обтягивала небо. Обугленные дроны с пропеллерами облетали пространство по привычным маршрутам. Большинство зданий в округе не превышало четырех этажей, но иногда среди них выскакивал многоквартирный девятиэтажник, как кривой зуб. Воздух в это время ещё не успел пропитаться дешёвыми освежителями, которыми владельцы сбивают медово-плавленный запашок Города. На балконах кто-то догонялся из личных запасов – праздники дают повод.

Справа тянулась стена: матовый бетон с заплатами металла, сверху лента, светящаяся колючками на ветру. У КПП толпились фургоны доставок и семьи с пакетами. Турникеты пищали, рамки распознавания щёлкали. Полицейские вглядывались в экраны и резво проверяли пропуска. Людей без «серых» разрешений, разворачивали обратно в Рыжую – сквоттерам тут ошиваться не дают.

За КПП находится цивилизованная Серая зона, где полиция не смотрит сквозь пальцы на преступления, а обычный гражданин Города в аккуратной одежде лавирует между стеклянными торговыми центрами, высокими офисными зданиями и белокаменными колледжами. И где-то дальше на востоке, ближе к побережью и центру Города, располагается Фиолетовая зона – место, где сконцентрирован конгломерат корпораций, дом элит.

Мама остановила свой большой гробик на колёсиках напротив девятиэтажного дома, глядящего на улицу пустыми глазницами окон. На самой границе Рыжей зоны не так уж запущено – полиция здесь не расслабляется. Мы принялись вытаскивать вёдра, швабры, тряпки и дорогой портативный ионизатор для обеззараживания воздуха. Форма уже была на нас: жёлтые мешковатые комбинезоны, неудобно застёгивались сзади. Через резиновые подошвы я чувствовала едва уловимую дрожь подземки.

Посмотрев на фургон со стороны, я ощутила за него какую-то обиду. Мама за столько лет даже не начала придумывать, какой логотип можно было бы наклеить. Только номер её рабочего телефона был выведен белой краской на весь бок, а вокруг – рекламки других фирм и заведений, как трупные мухи.

У входа в здание стояли две полицейские машины и одна скорая помощь. Двое людей в форме выносили большой чёрный мешок – он был вдвое больше меня.

Мама шла с вёдрами и ионизатором, перекинув его ремень через плечо. Я плелась позади с химикатами в руках. У входа стоял вспотевший полицейский. На нём была лёгкая униформа цвета мокрого асфальта с коротким рукавом и сетчатыми вставками под швами. Поверх обтягивал мягкий бронежилет с жёсткими карманами, на клапане мерцала нагрудная камера. На шее болталась полумаска-респиратор – в такую погоду ею то дышат, то сдёргивают, лишь бы не вариться внутри. Из-за смога и влажной жары это у всех такая привычка. Он провёл ладонью по виску, стряхнул пот, коротко глянул на наше оборудование и, не церемонясь, буркнул:

– Седьмой. Лифт не работает – по лестнице.

Соседи стояли на лестничных площадках и курили – мужики в майках, которым жёны запрещают дымить в квартире.

По пути нам встретились ещё двое полицейских, спускающих мешок вниз.

Детектив Ортега засиял, когда увидел мою маму. Он бросил окурок, притоптал его и с распростёртыми объятиями зашагал к ней. Поцеловал мать в обе щёки, а меня потрепал по голове – будто мне всё ещё двенадцать. С того возраста я и правда будто едва ли выросла на сантиметр.

Похоже, ему самому было неловко от этой привычки. По его взгляду читалось, что он хотел сказать маме:

– Чёрт, подруга. Твоя дочь просто как труп, который протащили по водостокам и трубам всего Города.

Может, я и правда выглядела не лучше тех, за кем мы с мамой убираем.

– Прости, Тамара, но, похоже вам опять убираться за Бэйби Снэтчером, – сказал детектив.

– Я уже поняла, – ответила мама. – После них сплошной ужас. Управдому проще будет затеять тотальный ремонт, чем приводить это в порядок.

Дверь позади них была широко распахнута. Полицейские шлёпали в бахилах по лужам крови.

Заходя в квартиру, я чуть не споткнулась о маленького криминалистического бота. Он был похож на ведёрко с цыплячьими ножками. Малютка бросал красную точку на отметки, стрекотал короткими сериями, как насекомое, и фиксировал номера пакетиков с уликами. Он будто нюхал воздух носиком-датчиком. За их работой интересно наблюдать. Двигаются так уверенно, как будто понимают своё дело. Хотя разве это то, чему я должна восхищаться? Иными их и не сделали бы.

Робот отошёл в сторону, уступив мне дорогу, и я занесла ионизатор с вёдрами.

– Трое убитых. У одного даже голову не нашли. Телам около трёх дней, но соседи решили пожаловаться на запах только сегодня утром. Вечно терпят до последнего. Хотя тут и не такое бывало. Да и праздники, знаешь… все валяются по домам под градусом.

Я первой прошлась по месту преступления и оценить масштабы работы. В двухкомнатной квартире будто пытались забивать буйных свиней. Только туалет и ванная не требовали уборки, но зловонием пропиталось всё: стены, изуродованные кровавыми брызгами и глубокими порезами; мебель из пластмассы и стали; пол, словно натёртый тушёнкой. А в одной из спален был сраный ковролин, который теперь придётся снимать. Хорошо, что мать не брала на сегодня других заказов.

Моя мама работала спецуборщицей мест преступлений ещё до того как я пошла в школу. Она работала на какого-то частника, но довольно скоро основала свою фирму, в которой, по факту, состоит только она. А с двенадцати лет я периодически выходила ей помогать. Меня никто не заставлял, я получала карманные на зал игровых автоматов и могла посмотреть чем живёт Рыжая зона. Мама получала заказы напрямую от полиции. Если быть точнее – от детектива Ортеги, с которым она давно общается.

Мама ещё долго сплетничала с Ортегой, прежде чем мы начали работать. Самая животрепещущая тема сейчас – это андроиды-похитители. Их принято называть Бейби Снэтчерами: железные чудища, которые крадут кожу у своих жертв и маскируются под простых обывателей. Уже несколько месяцев они – главная городская страшилка. По крайней мере, в Рыжей зоне. Не имею понятия, как идут дела в Серой и Фиолетовых зонах, но в интернете ходят слухи, что даже там людям покой только снится.

Полиция вскоре ушла, и остались только мы.

– Как у тебя с работой? – спросила мама.

– Я ушла оттуда.

– Знала, что быстро уйдёшь. Ты с детства не любила рыбу.

Я начинала уборку, как и положено, с дальних углов и шла по направлению к выходу.

– Не забывай про плинтуса, – напомнила мама. – Кровь особенно любит эти места.

Она запустила ионизатор и тот загудел, я соскребала тряпкой пол, углы, щели, потом выжимала в вёдра и сливала всё в туалет. Тут и там находила мелкие остатки бойни: следы когтей, фрагменты костей, хрящики, комки плоти. Даже глаз нашла. Казалось, вот так по крупицам мы и соберём человека – как пазл.

Трупная жидкость накрепко вцепилась в поверхности. Я уже привыкла к её запаху, но для безопасности мы всё равно носили респираторы.

Когда я собирала засохших трупных мух, думала, куда теперь податься. Поиск новой работы казался бессмысленным. Везде, куда я могла устроиться, меня выматывало до последней капли крови – и всё ощущалось предельно бесполезным, тупиковым. Почти каждая работа оказывалась проверкой на стойкость через унижения.

В Рыжей зоне курить можно где угодно – если только не делаешь этого на территории частной собственности. Несколько подростков, наплевав на всё, начали курить прямо в круглосуточном магазине, где я работала кассиром в ноябре прошлого года. Шеф страдал от астмы, велел им выметаться, но подростки начали кричать про свои свободные права. Грозились специально дышать ему в лицо. Кричали и на меня – что я ничего не делаю с этим беспределом. Полицию, конечно, вызвали. А мне потом пришлось убирать у полок, где произошла потасовка. И всё равно ведь уволили после смены.

Даже на производстве ничего не шло, как надо. Меня выкинули с завода, потому что я была слишком чувствительна к стружке, разлетающейся по цеху. От меня требовалось поднимать и опускать рычаг пресса – по ощущениям, будто тянешь стокилограммовый груз. Руки ныли уже через тридцать минут. Дома мне приходилось подолгу промывать волосы.

И теперь я не знала, куда идти. Хотя какая разница? С окончания школы я продолжала, как идиотка, мотаться между работами, не способная взять себя в руки и сфокусироваться на чём-то одном. Но что могла вообще найти такая неумёха, как я? Какая у меня была цель, когда училась в школе?

Пустота. Я ничего об этом не помнила. Жизнь на автопилоте.

Иногда я всерьёз думала купить поддельный аттестат и поступить в платный колледж. Только я не знаю ради чего и кем хочу стать. Все понимали, что город уже обо всём позаботился: приготовил формочки, и если постараешься – займёшь в одной из них место получше. За тебя придумали цели, желания и потребности, те же люди их тебе продают, аккуратно упакованные. Только почему-то я не нашла себе подходящую формочку.

Есть и другая проблема: мне ничего не было интересно. В обилии городских шумов и красок, в этом цифровом океане твои интересы растворяются. Мишура сваливалась в одну кучу – и казалось, что у тебя самой украли цвет и замешали его в этот мусор. На выходе получалось какое-то серо-коричневое месиво.

Я дефектная девочка без интересов, которая ничто не доводила до конца, упускала возможности. Плыла куда её заведут сточные воды и терпит.

Самым надёжным местом для меня была подработка у мамы. На самом деле, я уже могла бы брать заказы. Оставалось только получить права и купить дрона, который помогал бы выносить мебель, пропитанную трупной жидкостью.

Я не спешила перенимать мамину фирму, но куда бы я ни пошла – всё возвращалось к уборке за трупами. По ощущениям, я уже вечность билась, как рыба об раскалённый асфальт, в поисках чего-то нового, стоящего. Чего-то, где не сгорела.

Иногда я глядела на неубранные гильзы и думала: пуле достаточно восьмисот метров в секунду – и тишина. Но совесть не давала бросить мать.

Убираясь в тёмном чулане, на который служители закона, по всей видимости махнули рукой, я нашла её. Сгнившую голову одной из жертв. Нам нередко попадались целые куски. Нащупав под хламом что-то мягкое и липкое, я вытащила этот главный кусок мяса, что-то когда-то было лицом. Челюсть, вывернутая под неестественным углом, норовила отклеиться от малейшего прикосновения. В побелевших, выпученных глазах я, во всей красе, увидела искажённую себя.

Где я теперь опять? Снова мою полы, дверные проёмы, кафель – и срезаю чёртов ковролин, одеревеневший от литров крови.

Кто вообще кладёт ковролин в таком районе? Только мазохист. Или идиот. А я срезаю это дерьмо за ними.

Теперь это, видимо, единственная для меня карьера до конца жизни – вымывание склепов0 У меня больше не было никаких путей и открытых дверей. Только зловонная, кроваво-коричневая дорожка, оставленная другим. Вот что я себе говорила этими душными днями, когда мне было двадцать лет, когда комбинезон лип к потной спине, и я чувствовала жуткое отчаяние, что все свои деньки я проведу на таком дне, наполненном тягучей и склизкой бытовухой, а если и идти дальше, то только вниз.

Мама вошла. Увидела моё лицо.

– Что такое?

Я показала.

– Не забрали.

– Вот тебе и их сканеры, – буркнула мама. – Опять лишь бы галочку поставить. Бери ящик, – кивнула она.

Я молча положила голову в пластиковый контейнер и закрыла крышку.

– Мне предлагали одну работу, где якобы много возможностей… но я совсем для неё не гожусь, – внезапно сказала я.

– Зазывают в какую-то компанию?

– Не совсем… но наверное, почти.

– И что ты решила?

– Пока ничего.

– Если тебя позвали – значит, в тебе что-то увидели.

Я не знала, как сказать матери, куда меня на самом деле позвали. Со стороны это вообще звучало несерьёзно.

– Я встретила девочку из своей школы. На прошлой работе.

Мама заметно посветлела от этой новости.

– Может, тебе стоит завтра с ней куда-нибудь сходить? Завтра работа несложная – сама управлюсью

– Она… какая-то тёмная.

– Предлагала тебе наркотики?

Я их никогда не пробовала. Мне, конечно, предлагали, но местные дилеры всегда выглядели отталкивающе. Явно торговали палёнкой, от которой слепнешь.

– Нет. Хотя, думаю, у неё увлечения нездоровые.

– Так это твоя новая подруга предлагает тебе какое-то тёмное дело? – переспросила мама.

– Она хочет со мной организовать банду. Но там пока никого, кроме неё. Я ей сказала, что не подхожу для такого… но она всё равно просила обдумать предложение.

– Как твоя мать, я должна была бы сказать, что против того, чтобы ты связывалась с плохой компанией. Но проблема в том, что других в Городе и нет. Мне правда не хотелось бы в один день убирать твои останки. Но с другой стороны – мы этим каждый день рискуем. Уже два года живём по соседству с наркоманами. Кто знает, когда они вломятся и что будет.

Мама выжимала кровь в ведро.

– А если ничего не получится с этой бандой, может, у тебя хотя бы останется подруга.

Он помолчала, потом добавила:

– Но ты сама понимаешь… Ты уже взрослая.

Порой я думала, что у мамы депрессия. Мне не хотелось говорить ей, что я хочу чего-то большего, чем уборка за трупами, и что меня затягивает вниз. Может, она это понимала. Мне вообще повезло с матерь: она никогда не требовала от меня большего, не ругала, не била. Давала кров и еду. Слушая приглушённые крики соседей сверху, я понимаю, что живу не в самых ужасных обстоятельствах.

Но работа уборщицей мест преступлений будто сделала маму равнодушнее к жизни. Порой она смотрит на меня как на мебель. Любимую мебель. Может, будь я кем-то больше, я могла бы ей помочь – хотя бы дать отдохнуть. Под её улыбкой ясно проглядывалась маска смерти.

Иногда я размышляла: может, она так легко меня отпускает только затем, чтобы остаться одной и исчезнуть?

Ужасные мысли от ужасной дочери.

Мы закончили уборку ближе к вечеру. Перед уходом я осмотрела квартиру на наличии чего-нибудь полезного и ненужного другим. С тех пор как я стала иногда выходить с мамой на вызовы, во мне завелась тихая страсть шарить взглядом по чужим остаткам. Мама однажды мягко намекнула, что если после описи и вывозки что-то валяется и уже никому не нужно – можно взять по мелочи. Так у нас дома всегда находились полные бутылки шампуня, зубная паста, хорошие щётки, иногда полотенце получше. Редко – безделица «для души». Однажды я позволила себе роскошь: фарфоровую коровку. Она вся в жире и пыли стояла на кухонном столе. Я аккуратно отмыла её до блеска и поставила у кровати. Каждое утро она глядит на меня своими телячьими глазками. С ней моя комната будто преобразилась и приобрела щепотку уюта.

Мы загрузили почти всю мебель в фургон и молча поехали вывозить всё на Свалку под Барьером. Фургон изнутри стал вонять, как разлагающееся тело. Мама открыла окошко и закурила. Сигаретный пепел летел на меня, но я ничего не сказала.

Город на границе становился всё более запустелым. Офицер на блокпосту спокойно нас пропустил, даже не посмотрев в нашу сторону. Там, где кончался город, начинался пейзаж и сваленных в холмы груды пластика, стекла, резины и металла. Между ними – черные лужи. Сюда свозили стиральные машины, гниющие матрасы, не подлежащие ремонту и возврату холодильники. Свалка огибала Серую и Рыжую зоны с внешней стороны, по ширине она тянулась не меньше трёх километров. Свалку в свою очередь ограждала от внешнего мира Барьер – массивное и толстое ограждение из тёмного бетона высотой около двадцати метров.

Мама вышла первая. Открыла задние двери и взялась за край шкафа.

– Возьмёшь за низ?

Я кивнула и вышла. Обувь немного скользила по влажному бетону. Шкаф был тяжелющий. Один из ящиков хлюпал – внутри, должно быть, стекло в крови. Но мне было как-то всё равно.

Мы выбросили всё.

Мама уселась в водительское кресло и закурила вторую. Я сказала, что хочу пройтись. Она махнула рукой:

– Только далеко не уходи.

Я прошла мимо перевёрнутой ванной, расплавленного пластикового кресла, чьих-то ботинок. Стала подниматься по ступенчатой металлической лестнице, прилегавшей к стене. С неё был хорошо виден орбитальный лифт, выраставший из центра города. Массивный столб, пронзавший смог, строили с того момента, как я пошла в школу. Его всё никак не могли закончить, но каждый метр вверх встречали с фанфарами. См раздували ажиотаж, будто это было спасение.

Я вспомнила недавние новогодние листовки: «Вместе – к вершинам!»

Иногда я всерьёз думала записаться в строительную бригаду. Дело опасное, но платить обещали достойно. К тому же брали даже тех, у кого нет пропуска в Серую зону, где располагался лифтовой узел. Но больше всего будоражила мысль, что можно оказаться по ту сторону смога и облаков. Впервые в жизни увидеть чистое звёздное небо

На вершине стены я подошла к решётчатому забору. Здесь не было дронов или высоток. Только чёрное небо и ровная, уходящая в горизонт пустошь. Ни зданий, ни фонарей. Серое поле. Из него, как шрам тянулось шоссе.

Со стороны пустоши воздух казался чище. Я до пояса расстегнула комбинезон, чтобы оголить вспотевшие руки. Тёплая мягкая пыль легла на кожу. Я стояла так, пока городской гул не растворился в тишине.

Здесь ничто не имело значения.

Оттого и ощущалась свобода.

Домой мы вернулись, когда не проспекте уже кипела жизнь.

Приняв быстрый душ, я улеглась на кровать с ноющим телом. Несмотря на тяжёлый день, глаза не спешили закрываться.

Я просто разглядывала текстуру потолка.

Не заметила, как уставилась в экран смартфона. Несколько непрочитанных сообщений – все, конечно, от Зетты. У меня в списке никого, кроме матери и неё, нет. Рабочие контакты я всегда удаляю после увольнения.

Я подумала:

«А вдруг там – билет к тому, что прячется за горизонтом?»

Три

По моей идее мы решили собраться в аркадном зале «Синяя Бездна». Моё любимое место с детства. Впервые я пришла сюда вместе с мамой на свой пятый день рождения. Я регулярно ходила сюда после школы. Оно стало моим тайным местом – не все дети знали об этом закутке в квартале от проспекта Красных Фонарей. За комиссионным магазином электротехники, на цокольном этаже небольшого здания, устроился уютный зал аркадных автоматов. За пятнадцать лет здесь сменились пара владельцев, десяток машин, и один раз был обновлён интерьер – с целью заманить больше народу. К счастью, этого не произошло. Прежний владелец умер от передоза: труп нашли в туалете, зажатый между унитазом и стеной. Несколько суток никто не решался проверить, жив он или нет – сотрудники боялись, что он просто дрыхнет. Заведение закрылось на пару месяцев. Но для меня это всё равно лучшее место на земле. Даже если оно пахнет смертью и пóтом.

Я поймала своё отражение в стекле витрины: зелёный худи, шнурки протянуты вдоль рукавов и завязаны узлами, чтобы не цеплялись за поручни. Под горлом болтался респиратор, отпечатавший на коже тонкую белую дугу. Джинсы с вытянутыми коленями, кроссовки, уставшие по краям – весь мой «дресс-код» Города: то, в чем можно и стоять в дыму у проспекта, и сидеть полвечера на холодном полу аркадного зала.

А у прохожих всё вперемешку: тонкие плащёвки с нашитыми светоотражателями, сетчатые кроссы; бейсболки, под которые прячут мокрые волосы; синтетическая одежда и рабочие комбинезоны с нескладными карманами. У всех одни и те же жесты: подтянуть маску, поправить шнурки, прикрыть рукой лицо, когда пролетающий дрон опускает квадрат света.

Зетта вышла ко мне из комиссионного магазина, что-то крикнула его владельцу. Как потом она сказала, эта лавка принадлежит её семье. Несмотря на завидное соседство с залом, Зетта туда редко наведывалась. Если отец видел её за автоматами, то не упускал возможности занять дочь работой в магазине.

Зетта выглядела взбудораженной и была в домашней одежде: клетчатые лёгкие штаны, футболка с кроваво-шипастым принтом, шлёпки.

– Знала, что предложишь это место. После школы я тебя здесь часто видела, – сказала Зетта, гордо выпятив грудь и идя на встречу с руками в карманах.

Я кивнула.

– Ну чего ты? – опешила Зетта. – Я не кусаюсь Давай, пошли!

Мы спустились по ступенькам вниз. В зале на полу было ковровое покрытие с узором в виде неоновых кругов. Холодное освещение текло со стен. Аппараты урчали, мерцали экраны. Из динамиков гремели знакомые сердцу, хрипловатые саундтреки, и искажённые, громогласные голоса объявляли начало и конец игры, победу и поражение. За кассой стоял мужчина с козлиной бородкой и кучерявыми волосами. Мы взяли несколько десятков жетонов. Цены здесь были небольшие – че больше берёшь, тем меньше платишь в сумме. Двадцать жетонов за двести песо-долларов – стоимость банки ядрёного энергетика. Некоторые автоматы выдавали купоны, которые можно было обменять на скидки или закуски.

Отойдя от кассы, мы в растерянности оглядывали зал. Она не особо знала, что тут и как. А я впервые пришла сюда с кем-то – в голове не было идей, что ей можно было такого предложить.

Мы прошли вдоль одного ряда, в полумраке топая по обёрткам от батончиков и пиная пустые стаканы из-под газировки, а потом уставилсь, как парень с пивным пузом гоняет в «Ghouls’n’Gremlins». Он явно не понимал, что делает. Его персонаж, тяжело дыша, бил по воздуху мечом и умирал от собственных снарядов.

Зетта в задумчивости закинула голову к потолку, потом взглянула на автомат «King of Streets VI». Классика файтингов. Компьютерный противник здесь просто бешеный – специально создан, чтобы вытянуть из тебя последние жетоны. Но если понять принципы и механику игры – ты сам, считай, уже зверь.

– Давай так: если я тебя обыграю – ты вступаешь в банду.

Всё закончилось быстро – со значительным перевесом в мою сторону. Зетта перепробовала весь набор персонажей. Я использовала привычного мне борца – он лучше всего себя показывал через захваты противника и контратаки.

– Ну даёшь… – вздохнула Зетта.

– ЯЯ здесь всё детство провела. Чего уж.

– Одна?

– Угу.

– Понимаю, – кивнула она и запустила ещё один жетон. – Я тоже. Ну, как бы… у меня были группки своих ребят, но как-то всё надолго не держалось. Домой не пускали – родители развлекались, так что оставалось улицу топтать.

Зетта быстро забыла про своё пари и стала искать автоматы, где могла бы меня уделать. Преимущество у неё было только в играх вроде аэрохоккея. Зато если дело касалось шутеров, гоночных симуляторов, ритм-игр – возможно, это единственное, в чём я была уверена насчёт своих способностей. Жаль только, из этого карьеру в Городе не построишь. За последние годы популярны стали турниры по командным соревновательным онлайн=играм, но все знают: место в профессиональной команде можно только купить. Да и в таких играх я не блистала – у меня даже нормального железа не было. Нынешние корпорации не сильно интересуются индустрией развлечений. Главные ресурсы идут на восстановление мира и строительство орбитального лифта. Но я не перестала играть. С аркад я перешла на коллекционирование. Хотя в комнате держала всего пару консолей и коробка из под обуви для хранения картриджей и дисков. У меня даже не было нормального монитора чтобы куда-то это подключить. Оно просто занимало место в комнате и радовало глаз.

Я рассказала это Зетте – и она сразу предложила показать мне кое-что из магазина своего отца. Это предложение зажгло во мне интерес, и я без раздумий пошла за ней.

Чуть позже мне даже показалось, что я сама устроила себе ловушку.

Мы покинули игровую обитель и зашли в соседний ломбард. Помещение оказалось тесным: стеллажи были уставлены десятками коробок разного размера, а на стенах висели микросхемы в качестве декора.

За прилавком сидел упитанный мужчина с длинными патлами и кустистыми усами. Он буравил монитор красными глазами, пока не отвлёкся на нас.

– Кого ты привела? Я думал, ты уже наигралась в своих бандиток.

– Моя подруга, – сказала Зетта.

– Неужели? – он обернулся ко мне. – Приятно. Зови меня просто Грин. Крепких тебе нервов, дорогуша. А то остальных приятелей она давно распугала. – Он ухмыльнулся и добавил, обращаясь к Зетте: – Ну, наконец-то, у тебя хоть одна подруга твоего возраста.

Зетта перекинулась с отцом парой едких подколок, прежде чем мы перешли к самим консолям. Мужчина достал из задней комнаты несколько экземпляров, большая часть которых была портативной. Грин аккуратно относился к своему барахлу – на этих приставках не было ни пылинки, а пластик не успел обесцветиться и исцарапаться. Так приятно видеть вживую то, что раньше я видела только в сети. И так больно потом смотреть на эти противные ценники. Может, через пару лет я и смогу купить одну из этих карманных приставок.

– Спасибо, что показали, – просипела я.

– Без проблем. Заходи, если что. – он протянул мне визитку, написанную от руки. Затем повернулся к дочери: – А ты не забудь, чтоб была тут как штык с девяти завтра.

– Ты же собирался уехать к Барьеру.

– Вот поэтому мне и нужно, чтобы ты постояла тут за меня.

Мы вернулись в аркадный зал по желанию Зетты. Настроение у неё заметно испортилось. И всё из-за моего любопытства и любви к консолям.

Я потянула её за рукав:

– Всегда хотела сыграть с кем-нибудь в один автомат. Вон там.

Я отвела её в самую глубь зала.

Это был столик, где надо было стучать по выпрыгивающим из дырок хомякам. Они выглядели так прикольно, что их даже жалко было лупить. Может, из-за этого мне и не так хорошо давался этот автомат. Зетта в свою очередь с большим азартом и упоением колошматила по пластиковым головам. Я не удержалась от смеха. Глупая, детская игра. А мы два ребёнка, оказавшиеся в своём тёплом мирке подальше от взрослых правил. Я чувствовала этот уют каждой фиброй своего существа. О исходил от звука, света и чужого присутствия.

Наконец-то со мной кто-то играл бок о бок. Я не про эту игру, а вообще. Бывало очень редко я играла со случайными людьми, чьи лица теперь и не вспомню, но чаще всего – затерявшись в этом лабиринте игровых автоматов я была одна. Для меня это место – уединение. На фоне школьных задир и уборки за трупами у меня было пространство, где не надо вдыхать чужой и опасный смрад. Где не чувствуешь себя заплесневелым, гниющим фруктом внутри свалки, никогда не перестающей разрастаться.

Люди порой говорят о нужде в месте, где они могут чувствовать себя настоящими. Не знаю, могу ли я сказать то же самое об этом зале. Но здесь есть покой. И это всё, что мне нужно. Под ладонями – гладкий, затёртый пластик. Знакомые электронные звуки, насыщающие воздух. Даже на табло очков смотришь спокойно, без страха провалиться на самое дно. На каком бы месте я ни была – автоматы всё равно хранят моё имя до конца дней. Но совру, если скажу, что не мечтала о понимающем друге. О ком-то из плоти и крови.

Сейчас рядом со мной стоит знакомая девочка из моей школы и неистово лупит по мордам хомяков. Не знаю, тот ли этот человек. Но этот день я ещё долго буду прокручивать в голове снова и снова. За этим автоматом мы набрали очков где-то в десять раз больше, чем у меня получается одной. Мы заказали пиццу и завалились на диваны напротив мониторов, крутивших музыкальные клипы. Обновка этому месту, всё же, пошла на пользу – больше не надо сидеть на пуфиках, пропитанных жиром и газировкой.

Обсудили школу и кто чем теперь занимается. Зетту очень впечатлило, что я работаю с матерью уборщицей на местах преступлений. Она одобрительно кивала и засыпала меня вопросами, которые за едой обычно не обсуждают. Но мой желудок уже давно привык.

После школы мы обе пытались найти себе хоть какую-то работу с возможностью пробиться за дальше. Но все они вели только к эмоциональному болоту и высасывали до последнего.

В школе я была из тех, кто прячется. Роль козла отпущения. Если на кого-то можно было свалить проблему – этим кем-то всегда была я.

Зетта училась в параллельном классе и была из тех, кто провоцирует на драку. Она общалась с такими же хулиганами.

Теперь мы вдвоём на пути в никуда.

***

– Так в чём твоя идея? Ну, то что ты предлагала… – спросила я, чтобы разбить затянувшуюся паузу.

Зетта звучно потягивала соду и улыбнулась в ответ:

– Если хотим стать королевами криминального мира, то должны показать свою силу – поставить всех на место.

– Я пока ни на что не соглашалась.

– А что ты собираешься делать? На играх карьеру не сделаешь, – Зетта наклонилась ближе и смахнула рыжие пряди. – Взгляни на людей вокруг. В этом болоте ты задохнёшься от рутины, не оставив после себя ничего. Это – напрасная жизнь. Можешь дальше оставаться зрителем и наблюдать даже с первых рядов, работая с мамой. А можешь выйти на сцену, где течёт вся настоящая жизнь. Где мы сможем открыть любые двери. А если они будут закрыты – вынесем их с ноги. Даже такую жизнь прожить будет лучше, чем оставаться коматозной овечкой в потребительском мире. Спустя двадцать или тридацать лет ты так и будешь подбирать кишки, на которых строят этот лифт?

– Причём тут орбитальный лифт?

– А ты думаешь, корпорации на честны деньги строят эту хрень? Одни курорты её не окупят. Поэтому они обращаются к теневому бизнесу, наживаются на нашем образе жизни. Травят людей, гоняют неудачников по трубопроводам. Но если взойдёшь хотя бы на пару ступеней вверх – сможешь обеспечить себе нормальную старость. Тогда не придётся, будучи прикованной к креслу, смотреть в окно на пьяниц и проституток в последние дни жизни.

Пока она говорила, я рассматривала свои пальцы, убитые от уборки. Изучала грязь под ногтями, от которой разит смертью. Казалось, через пару лет там заведутся трупные мухи и черви.

– Рассказываешь так, будто всё так же просто. как устроиться на новую работу. Не хочу даже думать о том, что с нами могут сделать «конкуренты».

– Ты наслушалась тру-крайм подкастов. Там всегда всё приукрашивают. У меня есть связи, чтобы начать с малого. Для начала заработаем капитал: больше денег – больше манёвра. По ходу дела поймём, в чём сильны. Конечно, в разборки мы не полезем с первого дня. У нас будут и другие возможности поднять бабла – без побоев и насилия.

– А что потом?

– А потом, как я и говорила, поставим на колени всех главных боссов этого города.

– То есть всё равно кончится побоями и насилием.

– Не дрейфь. Руки придётся запачкать когда-нибудь, но это цена. Цена за достойную жизнь. За уважение. Доверься мне – и я обещаю тебе: ты возгордишься собой. А нынешнюю себя посчитаешь унылой слюнтяйкой.

Зетта протянула мне свою ладонь – исцарапанную и такую же грязную, как у меня.

Я немного даже завидую, что у кого-то могут быть такие фантастические амбиции. Нереалистичные и детские. Я не верила, что нам будет доступна некая сцена, но с другой стороны мне не предлагают становиться на колени, как обычно. Может, я и правда смогу вдохнуть свежего воздуха, если попробую вынырнуть из этой клоаки. Смогу стать хоть кем-то и не быть одной.

Я пожала её руку.

Когда мы расходились по домам, уже близилось к одиннадцати вечера. Зетта предложила переночевать у неё, но я любезно соврала, что надо помочь маме. Ну как соврала… Она приедет с работы, так что было бы неплохо ей помочь разгрузить машину. Хотя, думаю, она бы не возражала останься ночевать у Зетты.

Мне просто нужно было всё это переварить одной.

Вечер был промозглым, и аллея была забита под завязку наркоманами. Над горизонтом возвышались жилые муравейники. Здания блестели сотнями огоньков, там же гудели машины. Из двойных дверей выходила тусовка из приезжих туристов с эскортницами.

Я отошла под навес, в тенёк, но даже сквозь сплетённую музыку улавливала их голоса – весёлые, слегка взвинченные: люди из светского общества, из городов-убужеищ, где провели детство и юность, приехали сюда за дешёвыми женщинами и выпивкой.

Я подперла стену какого-то дешёвого бара и ощущала себя потерянной зверушкой.

После того дня мы стали регулярно видеться. Первая неделя не перевернула мою жизнь с ног на голову – и, пожалуй, к лучшему. Я по прежнему приходила в «Синюю Бездну» одна, но уходила уже с подругой. Оказалось, что моим серым дням и даже милому уединению в полумраке аркадного зала не хватало простого второго игрока.

У нас быстро завелись ритуалы: за какими автоматами играем и в каком порядке. Под конец – пицца на диване, и я слушаю, как она вполголоса «чертит» планы. Она все время была чем-то занята. Кидала кому-то голосовые, переписывалась, выходила на крыльцо поговорить. Я видела – ей нравится ощущение, что у неё снова есть напарница. И что у этого «вместе» должен появиться следующий шаг.

Мне, откровенно, было всё равно, найдет она нам «дело» завтра или через месяц. Уже то, что по вечерам мы играли бок о бок и вместе ужинали, давало странный, тёплый подъём. Я ловила себя на том, что жду не побед, а того момента, когда Зетта, упершись локтями в стол. щуриться и шепчет какие-то уличные байки. Она нюхом выбирала столики, куда подсесть, или людей, к кому стоит заглянуть «как бы случайно». Я шла за ней не столько ради «вершин», сколько ради этой уверенности, которой мне самой всегда не хватало.

К середине второй недели, уже у дома, у меня завибрировал телефон. От Зетты пришло:

«Приготовь назавтра свою лучшую обувь. Завтра пойдем вливаться в общество».

Четыре

Мы тащили небольшой холодильник по лестнице на седьмой этаж жилого дома в глубине Рыжей зоны. Зетта – спереди, я – сзади. Это была компактная подержанная модель, с облупившейся ручкой и пятнами ржавчины по бокам, но самое главное, что он был рабочим.

Зетта разбудила меня с утра пораньше, и мы вдвоём поехали на Кирпичную Барахолку, чтобы забрать этот хлам. Она выложила большую часть своих накоплений, а я добавила то, что осталось после недавнего увольнения. Потом – метро, переходы, улицы. Так мы пришли в Дымный переулок или же Фумас.

Дом на Фумасе оказался семиэтажной серой «коробкой» с облупленным фасадом и проржавевшими балконами. Недалеко был круглосуточник с фиолетовой вывеской и рядом ликёрный. Перед подъездом пылил старый седан с поднятым багажником: изнутри глухо бил бас – бумбокс стоял прямо на ящике, кабель тянулся к прикуривателю. Несколько ребят устроилась на раскладных креслах – один в шлёпанцах перебирал плейлист, другой пас стаканы, третья курила, стряхивая в пластиковую крышку.

– Это плата за участие в общественной жизни, – пыхтела Зетта, поднимаясь впереди по лестнице. Не понимаю, как у неё не кончается энергия. – Культурные гости с пустыми руками не приходят. А мы – культурные.

Я промолчала, сосредоточившись на неудобной куче железа. Холодильник был не столько тяжёлый, сколько неуклюжий. Его облупившаяся ручка впивалась в ладонь, бок цеплялся за перила.

На третьем пролёте Зетта зашипела:

– Нахер! Перекур.

Мы опустили металлическую коробку и сели на неё. Зетта достала сигарету и закурила. С меня капало, как с душа. Я скинула зелёный худи из синтеволокна и вытерла лоб.

– Надеюсь оно того стоит, – сказала я, пока мы переводили дух.

– Ещё как. Даже не так – без этого вообще никак, – ответила Зетта.

– Нам и в зале хорошо сиделось.

– В зале нормальных связей не найдёшь, не услышишь чем дышат улицы.

Идея была в том, чтобы, наконец, начать решать проблему отсутствия стартового капитала для нашей «банды». Зетта вспомнила старые связи от своей прошлой распавшейся банды и через одного знакомого вышла на вписку – одну из тех, где, по её словам крутятся «полезные знакомства». Она вообще часто говорила, что в будущем нам придётся расширять круг общения, искать союзы, цепляться хоть за что-то. Но мысль о том, что я проведу день в комнате, забитой незнакомыми людьми, приводила меня в нервный ступор. Особенно если каждый из них окажется таким же амбициозным и голодным до свершений гангстером, как Зетта. Не поймите меня неправильно: она отличная подруга, верная и надёжная. К её красивым речам о ждущей нас славе я начинала привыкать Я ни с кем так не смеялась за всю жизнь, как с ней за прошедшие две недели. Но нескольких таких же человек, если честно, я бы не потянула

– Тебе тем более будет полезно, – уверяла Зетта. – Не парься, я буду рядом. Но запомни одну вещь, на всякий случай: если что-то предложит, и ты хоть капельку сомневаешься – не бери. Любую дрянь могут всучить. Что угодно. А на тусах часто делятся всякими пробниками – кто что достал, чем готовы поделиться. Иногда бесплатно, чтобы подкупить.

Она замолчала, чуть нахмурилась, но быстро пожала плечами:

– Хотя я знаю, что ты не из тупых торчокв. Тебя таким дерьмом не соблазнишь.

Зетта регулярно напоминала мне, что, несмотря на все условности, мы всё-таки банда. А значит – нам нужно знакомиться с другими. А значит – тусовки, притоны, вечеринки. Там, как ей казалось, заключаются настоящие сделки, обмениваются связями, обсуждают свежую дрянь и способы впарить её подороже.

На пятом этаже дверь распахнула женщина в халате, с полотенцем на голове. Она смерила нас и холодильник взглядом, ничего не сказала – и просто захлопнула дверь. На седьмом воздух был густой, как суп. Музыка гудела сквозь бетонные стены. В квартиру вела обклеенная плёнкой дверь. У порога валялись пустые бутылки и старый монитор, прислоненный к стене.

Я чуть не придавила себе ступню, пока Зетта одной рукой стучала в дверь.

Открыл парень лет двадцать с короткой стрижкой и густыми бровями, в рубахе гавайке. Он бросил взгляд на холодильник и довольно усмехнулся.

– Отлично! Заваливайтесь.

Мы протиснулись мимо него в узкий коридор, пару раз стукнувшись холодильником о дверной косяк. Парень никак на это не отреагировал, лишь добавил:

– Только давайте сразу на кухню. Брат бесится, если в проходе оставляют барахло.

– Ага, ага, – кивнула Зетта. – Мы не собирались.

На кухне был старый диван, под ним стройные ряды пустых банок из-под энергетиков. На плите – коробки с лапшой, обёртки от бургеров и недоеденная пицца. Кто-то взвешивал «кофе» на карманных весах. Ложечка звякала о край, зип-пакеты шуршали, как дешёвый дождь. Пахло аптекой – остро, сладко, но не про еду. Мы поставили холодильник у стены, и он туту же заурчал, как кот.

– Не забудьте разморозку, – пробормотала я, не знаю зачем.

Зетта уже скрылась в основном зале. Оттуда доносились запахи, музыка и гул голосов. Кто-то играл на консоли, кто-то курил, кто-то спорил. Плейлист перескакивал от трэпа к постпанку. Здесь было человек тридцать, может больше.

Сказать, что я была растеряна – значит не сказать ничего. Хочешь почувствовать себя одинок – пообщайся с людьми. По крайней мере, так я считала.

Может, из-за того, что я всю жизнь была одиночкой. Те, у кого нет друзей в реальности, что находят кого-то в сети. У меня же – ни тут, ни там. Ни в онлайне, ни в офлайне. В реале проблема явно лежала в моей стеснительности, страхе перед чужим мнением и невозможности нормально формировать ответы на вопросы людей.

С онлайном, думаю, мне просто не везло. А может проблема опять во мне, но я оялась на неё взглянуть и принять её существование. В себе вообще копаться страшно, ведь это всегда грозило тем, что можешь найти в себе мерзкие откровения.

Так что такие тусовки были последним местом, где меня можно было бы встретить, если бы не Зетта. Я просто не знаю чего могу туда добавить от себя и что мне могут предложить.

Искусство светской беседы вообще всегда для меня было загадкой. Если у меня возникало желание общаться, то хотелось какого-то глубинного и близкого контакта, но какой чудила будет раскрывать свою душу каждому встречному. А как тогда понять, когда можешь переходить на этот уровень интимности? Как нащупывать его?

Но теперь нахождение в подобном месте, в какой-то извращённой логике – это было достижением для меня.

Тем более оказалось, что место не такое ужасное, как я себе представляла Баловались химией, заключали сделки между собой и кто-то кого-то пытался снять. Но не было той красочной чернухи, которую я себе нафантазировала. Здесь была некоторая домашняя атмосфера. Но она мне не подходила.

На этой первой же вписке Зетта выкинула трюк, который можно считать либо жёстким стёбом, либо проверкой характера.

– Давай, не хочешь же ты сказать, что твоя мама родила соплежуйку, – усмехнулась Зетта. – Ты же в аркадном зале уверенно себя вела, а тут сразу зажалась. Расслабься, сходи на кухню, возьми пива – и ныряй в общество. А я пока перетру с одним знакомым насчёт работы. Может, и ты кого-то найдёшь.

Я металось взглядом по главной комнате, не зная, с чего начать, куда податься, к кому подойти.

– Ты же понимаешь, что я здесь впервые, – пробормотала я, не поднимая глаз. Но Зетта уже растворилась в толпе.

Ответил вместо неё тот парень, впустивший нас в квартиру:

– Значит, ты уже созрела для этого, – сказал он, будто с одобрением.

Я посмотрела на него и почувствовала, как сердце провалилось в живот. Только кивнула, слов не нашлось. Он, видимо, уловил мою скованность. Хлестая пиво из банки в одной руке и приобняв меня за плечи другой, мы сели на свободный диван почти рядом с колонками.

– Я Малой Гек. Организатор всех этих вечеринок и встреч. Собираю здесь самых амбициозных людей с улиц.

Он говорил с напором, и я никак не могла понять, как себя вести. Следует ли слушать молча? Высказывать уважение? Или, может, попытаться ответь с той же энергией? Уловив мои метания, он приблизился и заговорил заговорщическим тоном:

– Есть одна вещь, которую ты должна понять. Ты вообще слышишь меня?

– С-слышу, – ответила я, хоть музыка гремела и резала по ушам.

На его лице появилась широкая и немного пугающая улыбка.

– Хорошо. Так вот. Мы здесь, чтобы объединять тех, у кого есть амбиции. У кого есть цели. Особенные цели.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но чувствовала, как уголки губ дрожат.

– С прошлого года я обитаю в этой квартире. Она, технически принадлежит моему брату, но он позволил мне ей распоряжаться. Вот я и использую это место, чтобы собирать людей. Мы не просто бухаем и трахаемся. Мы строим своё будущее. Если облажаешься – не соберут тебя обратно. Твои косточки разлетятся дальше любой свалки. Будешь фрагментом хлама. Кстати, пиво будешь?

Я покачала головой.

– Как насчёт эфира?

– Кефира?

– Забей, – он махнул рукой. – Давай с тобой сейчас всё разложим, расставим все точки. Видишь ли, год назад я тоже сидел на такой же вписке. Смотрел, как люди сходятся, расходятся, срутся по пустякам, забывают, зачем вообще пришли. Тогда я созвонился с моим братом Рафиком. У него было дерьмово в жизни, просто конкретно убивался от того, что его вышвырнули свои же ребята. Я приехал и вижу, как он отъезжает на тот свет на этом же диване, – Гек похлопал по обивке. – Рафик лежал и умирал тихой смертью, не буянил и никого не трогал. Глаза закатаны. Еле двигал челюстью. Потом он блеванул три раза подряд чем-то персикового цвета. Я начал вспоминать курсы в колледже. Всё на самом деле было не так страшно, как нам показалось – у братика просто давление скакануло во время прихода, – глоток из банки и отрыжка. – Но тогда это меня так встряхнуло: испугало то как я и другие люди легко тратят свою жизнь. Можешь смеяться, – даю разрешение – но из этого события я начал строить свою идеологию, собственную религию. Представляешь? В основе моей картина мира есть не божество или пантеон, а картина блюющего брата на диване; как размазано содержимое желудка по его вязаной кофточке, и как я бегаю в панике вокруг него и извиняюсь за всё. Поэтому я в тот же день уговорил его отдать мне эту хату. Он не особо сопротивлялся. Сказал: «Делай что хочешь, только не устраивай тут лютый свинарник.»

Малой вскрыл ещё одну банку, пена брызнула на диван. Он расхохотался.

– Вот так всё и началось. Я был в шоке, как легко он согласился. Братик всё может отрицать, но он разделяет эту религию и идею со мной на бессознательном уровне. А идея простенькая: тусовка как поле для старта. Место, где можно собрать людей, обменяться планами, наметить маршрут. Без этой движухи никуда не продвинешься. Всё ясно?

Я кивнула.

Лицо пылало, как после пощёчины. Ещё секунду с ним и я прыгну в окно, сделаю ноги отсюда. Но вместо этого всё больше погружалась в чувство, что задыхаюсь от близости, от напора, от его дыхания, пропитанного спиртом и чем-то едким.

Он снова уловил мои панические вибрации.

– Главное – не забывай, чего хочешь. Цель – это всё. Если ты не следуешь за собой, никто не будет.

Я встала.

– Спасибо, что поприветствовали… но мне надо найти подругу. Хотела у неё кое-что спросить.

– Погоди, – сказал он.

Я застыла.

– Возьми пива.

Не стала в этот раз отказываться. Взяла, кивнула и пошла курсировать.

Пиво стало моей опорой. Не потому что было теперь, что выпить, просто было куда деть руки.

Алкоголь я пробовала до этого всего пару раз. Первый раз – на дне рождения одного из шефов. Тогда это было пиво. Во второй – когда подрабатывала в компьютерном клубе. Некоторые клиенты пытались «заманить» меня ништяками – дескать, поддай немного времени за компами, и они угостят.

Двое таких парней как-то отвели меня за прилавок, в подсобку. Это были «старички», работавшие здесь еще до меня, так что я боялась не слишком. Один достал из-за пазухи бутылку – якобы довоенный коньяк, найденный знакомым в каком-то бункере.

– Давай, Приска, редкая вещь.

Я сделала глоток и поняла, что алкоголь не моё.

Сейчас, курсируя по комнате с банкой пива в руке, я искала хоть какое-то место, где можно было бы остановиться, собраться с мыслями. Не хотелось, чтобы кто-то из толпы, где всё выглядело шумным, нахальным и чужим, обратил на меня внимание. Люди говорили громко, смеялись в лицо, будто знали друг друга всю жизнь.

Сначала я думала забиться куда-нибудь повыше, как кошка, чтобы наблюдать за происходящим с безопасной высоты. Была идея сползти куда-нибудь в угол, как таракан, укрыться в тени и переждать, пока всё это закончится, и Зетта меня заберёт. Звучу наверное, как ребёнок, который не хочет находиться на детском утреннике и ждёт мамочку.

Можно было просто выйти на лестничную площадку и спуститься во двор. Скажу Зетте, что мне понадобилось в туалет, а здесь было занято. Это был идеальный план.

Но как я буду потом ей смотреть в глаза после такого акта побега. Стыдоба и только.

А если сбегу, то останусь для неё просто мёртвым грузом, полусдутым шариком таскающимся за ней.

В тот день меня разъедали чувства тревоги и отчуждения. Разве я могу получить какое-то внимание от людей, с которыми никогда не варилась в одном котле? На таких встречах – я чужая этим людям, а они мне. Пусть мы живём не так далеко, в пределах этого Города. Но я человек совсем другого цеха. Мне казалось, что эти люди переживали нечто более жестокое и тяжёлое, по сравнению со мной. Они более умудрённые жизнью, потому что обстоятельства заставляли их раньше взрослеть. Есть ли у меня право находиться рядом с ними?

Не думаю, что шансы были бы лучше и с ребятами из Серой зоны. Здесь их называют «инкубаторными». Они могут оставаться детьми до каких-нибудь тридцати лет.

Получается, я – ни туда ни сюда.

Я всё же оставалась здесь не для какого-то незнакомого коллектива, не ради знакомств, было плевать на поиск работы. Я делала это ради Зетты. Её решение забросить меня в этот омут было, в каком-то смысле, авансом доверия. Она питала надежду, что я справлюсь, вырасту, внесу вклад, буду частью команды и вольюсь в общую атмосферу.

И ведь новые знакомства иногда даже будоражат любопытство. Начинаешь предвосхищать, как ты, может быть, станешь частью чего-то большего. В реальности это должно быть несложно.

Нужно было хотя бы зайти по щиколотку в эту воду. В конце концов, Зетта интересовалась моими дурацкими увлечениями.

Надо было для начала перестать изображать мебель.

Первая моя вечеринка прошла спокойно, без происшествий. Зетту я, конечно, нашла – ближе к середине вечера – и остаток времени провела ходя за ней. Она представляла, знакомила с кем-то и бросала в общую суету. Но я мало кого запомнила. Ни имён, ни лица. Да и сама не особенно интересовала этих людей. Мы друг в друге не нуждались и меня это очень даже устраивало.

После того вечера мы с Зеттой стали появляться на вписках у Малого Гека даже чаще, чем в аркадном зале. Квартира оказалась довольно просторной, скорее даже студией, где все забивались по уголкам, кто с кем придётся.

Если я оставалась одна, то брала пиво и курсировала между группами, будто по заранее выученному маршруту: останавливалась на кухне, потом шла к дальнему дивану, мимо окна, на котором кто-то вечно сидел, и обратно. Теперь я чувствовала себя, как рыбка в аквариуме, где оглушающий ранее шум теперь превратился в фоновый гул, а лица сливались в общую массу ржущих, кричащих и спорящих ртов.

С Малым Геком я пересекалась снова, но чаще всего в компании подруги. Вёл он себя уже без того напора, что был при первой встрече. Наверное он понял, что нет смысла давить на меня или просто делал это тогда по обязанности, как организатор, который должен приветствовать новичков.

Однако никто не мог вынести его старшего брата Рафика. Он был реальным владельцем этой квартиры. Тощий, высокий мужик, с кобурой под мышкой. Вечно полный алкоголя, он вещал, как на одном и том же канале, настроенном на волну вечного брюзжания и недовольства. Рафик был заметно старше остальных, ему, наверное уже под сорок. Старик по меркам тусовки. Отличался от остальных не только по возрасту, но и по уровню неадекватности.

Он редко появлялся здесь, потому что большую часть времени отсиживался в своей берлоге на крыше, куда никто не лез. Спускался только за пивом или за едой, но каждый раз как его шаги звучали в коридоре, то все присутствующие задерживали дыхание и надеялись, что малой успеет всё разрулить. Не человек, а живая мина, у которой фитиль срабатывает только если на небе встанет особая звезда. Не хотела бы я оказаться в комнате, когда она вспыхнет.

– … позёры! – донеслось до меня. – Нынешняя молодёжь – это сплошные косплейщики. Ходят в шмотках, будто крутые перцы, а сами нюхачи и балаболы! Вы хоть раз нормально грызлись, а не занимались писькомерством? Я так и думал.

Пистолет свой он особенно любил. Будучи пьяный в хлам, он показывал его, поглаживал и щёлкал застёжкой, особенно если чувствовал неуважение к своей персоне.

Помню случай, произошедший где-то в конце января. Воздух был особенно пропитан чем-то, что всех нервировало. Не знаю было ли дело в новом веществе, которое кто-то принёс, а может у людей успела накопиться усталость. Рафик был особенно не в духе. Видела, как он бродил по комнате и что-то бормотал под нос, у него ёрзала кобура. А потом он достал пистолет.

Музыка не затихала, но голоса смолкли. Он встал посреди комнаты и начал размахивать оружием, выкрикивая угрозы в адрес соседей, корпоратов и правительства. Рассказывал, что он собирается сделать с «говнюками, которые когда-то клялись быть братанами до конца жизни».

Все замерли. Я вжалась в диван. От этого театра одного актёра накатывала рвота. Малой Гек выбежал из толпы и успокаивал брата, и в итоге Рафик, шатаясь убрал пистолет и возвращался к себе.

Перед уходом он поймал мой взгляд и на секунду уставился на меня своими маленькими, глубоко посаженными глазами. В них не было злобы, но зато читалась обида на весь мир. Он был самым страшным, что находилось в пределах этого дома. Дело было не только в пистолете, а в том что он был доказательством того, как можно перегореть и всё проиграть, а ты останешься вариться в бульоне своих сожалений.

Люди здесь, конечно, бузили. Но если кто-то терял контроль – с ним уже не церемонились, как с Рафиком. Таких просто выпроваживали за дверь, иногда ласково, а иногда нет. Если кто-то перебирал с веществами, то его тоже выносили за лестничную площадку до тех пор, пока не очухается.

Я всё же не могу сказать, что здесь все были подонками. Рафик был просто исключением с которым мирились.

Зетте, кстати, стоило огромных усилий не начинать с ним драку. Думаю, она понимала: конфликт с хозяином квартиры может сразу вычеркнуть нас из этой тусовки, в которую он вложила последние деньги, силы и вообще всё, что у нас тогда было.

В центре внимания была ещё одна группа новичков, как мы, но более уверенные в себе. Их было, вроде, трое. На одного человека больше чем у нас, на одного человека серьёзнее чем у нас. Я даже познакомилась с девчонкой из этой группы.

К концу месяца на Фумасе я начинала ощущать что-то похожее на свободу, что не прошло мимо глаз Зетты. Она попросила меня прийти пораньше, помочь с подготовкой. Сама она задерживалась: нужно было отсидеть смену в комиссионке отца.

Я вошла в пустую студию и увидела в её центре девушку с волосами цвета ядовитой тропической лягушки. Её звали Нита. Она сидела на полу в окружении вскрытых банок с краской. На стенах и вокруг неё расползались флуоресцентные узоры, пятна, вспышки и взрывы. Она хлопала по поверхности руками, измазанными по локоть в краске, иногда переключалась на кисть и разрисовывала стену белыми точками на кислотном фоне.

– Это северное сияние, – весело сказала она, не поворачиваясь.

Не знаю, насколько оно было похоже на северное сияние. Никогда в жизни подобного не видела. Если бы она не сказала, что это такое, то я бы назвала её картину кислотным сияющим супом или размытой мозаикой. Но пусть будет северное сияние.

– А Рафик за такое не убьёт? – спросила я, осторожно проходя внутрь. Вопрос не был риторическим.

– Забей. Малой одобрил, – махнула она. – Ты, кстати, Приска, да? Новенькая? Часто тебя вижу.

– Да. Это моё имя, – кивнула я.

Мне сразу захотелось хлопнуть себя по лицу. «Да. Се есть мое имя». Так только инопланетяне говорят. Иногда мне казалось, что с каждым днём мой навык соединения слов в предложения становился всё более убогим. Ка не открывала рот, то всегда высокий риск сказать такое от чего стыдно потом.

Незнакомка хихикнула:

– Серьёзно? Не кличка?

– Нет, а должна быть такой?

– Нет-нет. Наоборот же, здорово звучит. А то у нас тут все какие-то… Малой, Генерал. Нуар. А у тебя имя как будто настоящее.

– Оно и есть настоящее, – разозлилась я немного. – Это просто сокращение от имени Присцилла.

– Так это ещё прикольнее! «Присцилла» звучит по-королевски и благородно, а «Приска» уже без пафоса. Имя, которое рубит и сразу по делу, – она сделала вертикальный взмах ребром ладони.

– Это просто имя. Не нужно его как-то обрисовывать…

Она не раздражала меня, как Малой, но и расслабиться рядом с ней я не могла. Это не так удушающе, когда тебя обнимают за плечо и куда-то отводят. Но возникало ощущение, будто теперь домогаются до моего имени, а не тела. Что-то в ней было беспокойное, трудно уловимое, но не противное.

– Я просто говорю, что имя у тебя как будто настоящее. Не знаю… приятно слышать.

– Спасибо, думаю, мне тоже. Но давай перестанем о моём имени.

– Да ты не нервничай так, – сказала она, даже не глядя в мою сторону. – Тут людей не жрут, если сама не дашь повода.

– Я и не нервничаю, – ответила я слишком быстро.

– Ну-ну, ты наша загнанная кошечка. Я сама, если честно, чуть было не сбежала отсюда, когда впервые пришла. Прихожу в это место в шестой раз, но уже чувствую, как будто тут родилась, – она усмехнулась. – У меня талант подстраиваться под психов.

– Не звучит как то чем, обычно хвастаются, – сказала я.

– Ну, это лучше, чем сидеть дома в тишине. Там скука, а здесь – шум, запахи, жара, люди… движение.

Да этими словами можно описать весь город. Или хотя бы всю Рыжую зону. И этой девочке всё мало?

– Если посидишь тут подольше, – продолжала Нита, – то тоже что-нибудь найдёшь. Себе, ну, причину – чтобы остаться.

Я не ответила. Она поставила одну стопку банок с краской на другие, положив сверху кисточки, и понесла их.

– Ну, если что, присоединяйся. Потом на диване найдёшь нас. Не будешь же ты всю ночь со стенкой разговаривать.

И ушла.

Так у моего маршрута появилась ещё одна остановка. Иногда, когда ноги уставали или просто не было настроения шататься между людьми, я останавливалась у их дивана. Особенно, если там сидел один парень, – из той же банды Ниты, – который на удивление казался здесь даже более чужим, чем я.

Его звали Мэтью ДеКруз. Парень из Серой зоны. Встретить андроида-убийц посреди этой комнаты было бы вероятнее, чем его. Он выглядел опрятно, был высоким, уверенным, сдержанным. На нём не было ни татуировок, ни пирсинга, ни дешёвого прикида с маркетплейсов. Многие в тусовке сперва приняли его за мажора, спустившегося поиграть в уличную жизнь, и называли «инкубаторным», но очень быстро он перестал казаться угрозой или объектом насмешек. Диковинка, которую вскоре перестаёшь замечать.

Но всё же он был настоящим. Не папье-маше. Скажу по-секрету, так и хотелось его потрогать. Чёрт, да у людей из зоны кожа даже была чище.

У него было оконченное образование, по его словам – какая-то техническая специальность. Он рассказывал, что вырос в Рыжей зоне, но его отец работал в полиции и получил перевод в Серую зону Сектор 6. Мэтью остался с прежними связями. Говорил, что втайне перебирается через подземки, чтобы пообщаться с теми с кем вырос.

Мы по-настоящему поговорили только однажды. Тогда мы оба оказались на балконе – редкий момент тишины. Он спросил, зачем я сюда хожу.

– Моя подруга притащила, – ответила я. – Считает, что мы станем… «королевами преступного мира».

Я еле выдавила последние слова и ощутимо покраснела. Благо, он вряд ли заметил это в полумраке.

Мэтью тихо и искренне рассмеялся.

– У моих друзей тоже есть подобные идеи. Хотя, не такие амбициозные. Думают какую-бы нелегальную бизнес нишу занять.

– Вроде чего? – поинтересовалась я.

– Ну, один хочет открыть букмекерку под прикрытием барбершопа. Была идея с колл-центром: ловить людей на фальшивые инвестиции. Нита предлагала открыть сервис для «анонимных поставок» – по сути, курьерка для криминального сектора. Ну ты знаешь, что у нас половина тусовки – одержимые своими нелегальными стартапами.

– То есть… предприниматели?

– Ну да, – он пожал плечами. – Есть конечно, кто мечтает быть киллером, но большинство хочет пройти вытоптанными дорожками или придумать инновацию для быстрого обогащения.

Некоторое время мы молчали. Только шум улицы да удалённые басы.

– А ты уверена, что хочешь этого – спросил он вдруг.

– Э? Стать киллером?

– Нет, я про «королев».

Я покачала головой. Без колебаний.

– Мне с ней просто весело.

– Значит, ты хорошая подруга.

– Да что там, – махнула я. – Как можно быть отличным другом, если не веришь в чету того, кого ценишь?

Я просто паразитка, прицепившаяся к первому, кто протянул ко мне руку. Как голодная уличная псина, вцепилась в кость, которую подбросила вселенная. Или может, как человек, уцепившийся за ветку, свисающую над болотной тиной. Я не хочу больше вязнуть одна.

– Я считаю наоборот, – возразил ДеКруз. – Это прекрасно, когда друзья встают за тебя насколько бы ты не оказался неправ. Это благородно. Такими поступками измеряется верность.

«Благородно». Слово, которое в моем мире звучит слишком громко. Оно было для других людей, более важных и цельных. У меня уши запылали в этот момент. Я с трудом справлялась с улыбкой. Услышать такое в своей адрес был и без того неловко, а его голос тепло обволакивал и не давал упасть.

– Ты перегибаешь… – пробормотала я, потом поспешно добавила: – А, кстати, ещё я люблю аркадный зал недалеко от проспекта Красных Фонарей. Про него не все знают. Называется «Синяя бездна». С детства туда хожу.

– Звучит круто. Покажешь как-нибудь?

Я кивнула. Впервые за вечер ощутила нечто похожее на лёгкость.

Но прежде чем мы смогли поговорить дальше, изнутри донёсся шум. Мы вошли обратно и стали свидетелями, как Зетта разбила нос какому-то парню. Он оказался тем самым, кто когда-то навёл её на эту вписку – бывший член её банды. Не помню точно, как его звали: Пикмин или Пьюмин. Он лежал на полу и держась за нос, съязвил:

– Я просто пошутил. Ты как обычно всё слишком близко к сердцу воспринимаешь.

– А ты как обычно остался последним долбоёбом, – ответила она и ушла, вытирая костяшки бумажным полотенцем.

Позже я узнала, что этот тип в очередной раз высмеял её планы. Видимо, на этом и распалась их прежняя банда.

***

Когда мы уходили с очередной вечеринки, где-то в середине февраля, Зетта задержалась на лестничной площадке перекурить. Она опёрлась на перила, достала сигарету и прикурила с зажигалки. Её любимая спортивная сумка была набита под завязку.

– Ну как тебе тут? – спросила она, выпуская дым вверх, в затхлый подъездный воздух.

Я пожала плечами:

– Вроде нормально. Всё ещё приходится следить за тем, что говорю. Думаю, как кому ответить, чтобы не ляпнуть глупость.

– При, – фыркнула она. – Ты слишком сильно думаешь. Постоянно ведёшь себя, будто играешь в какую-то компьютерную стратегию или в покер.

Я опустила глаза. Она не впервые это говорила, но на этот раз в голосе не было ни раздражения, ни насмешки – только усталость.

– Ну скажешь ещё. А как по-твоему? Я пытаюсь быть вежливой, чувствовать атмосферу.

– Вежливость и загоны – это разные вещи. У тебя в голове, я не знаю, будто бизнес-переговоры какие-то. Всё просчитываешь: кому понравиться, кому не мешать, где вставать, о чём молчать. Это будто не тусовка, а дипломатический саммит. А ты – единственный посол страны, которую никто не признаёт.

Я просто стояла и смотрела, как сквозь грязное окно льётся уличный свет. Кто-то хохотал этажом ниже.

Может мне удобнее быть послом. Чего она вообще докопалась, что я пытаюсь кому-то понравиться?

– Ты ведь даже не отдыхаешь, продолжала Зетта. – Ты только и делаешь, что наблюдаешь. Считаешь, что это и есть «адаптация». На деле – у тебя ожидание, пока всё пройдёт. У тебя в школе вообще друзья были?

– Нет.

Зетта хотела что-то сказать, но сразу передумала. Будто её сбил с толку мой быстрый ответ. Вместо этого она затянулась и посмотрела вниз через перила.

– Кстати, видела, ты болтала с ДеКрузом. С ним лучше особо не связывайся.

– А что с ним не так?

– Он проста. Добрый, вежливый, но сильно полезного от него не будет. Хотя, надо признать, его банда уже провернула несколько успешных дел. В этом плане они нас обошли.

Я удивилась. Даже Мэтью ДеКруз? Казался спокойным, отстранённым, но уже оказался дальше нас? Бред же…

– Но ничего, – добавила Зетта. – Скоро и мы их догоним.

Она присела и раскрыла свою сумку. Я заглянула внутрь – куча пакетиков с веществом, знакомые по запаху и упаковке. То, что почти каждый второй раскуривал на этих вечеринках.

– Я договорилась с одним дилером, – сказала она, не поднимая головы. – Взяла в долг. Пообещала, что мы его распродадим.

Я сглотнула застывший ком в горле.

– Он хотел дать срок до конца месяца, но я убедила его, что мы справимся за пол месяца. Не просто денег поднимем, а покажем, что мы с тобой хороши.

– Я… – начала я, но не смогла закончить.

– Это не сложно, – перебила Зетта.. – С этим справится любой идиот. А мы, При, не идиотки. Мы с тобой это провернём. Я всё покажу, научу, проведу за ручку, если надо.

Как же я забылась за последний месяц. Сначала в аркадном зале, а теперь и здесь. Думала, что всё это просто дружба и случайные разговоры, что мы дальше идей и фантазий так быстро не уйдём. Будет новая жизнь, но без крови.

А у нас была вроде как работа. Не игра и не романтика.

Я смотрела на её лицо – взбудораженное, уверенное, сияющее. Она чувствовала себя живой и полной азарта.

А я – только сейчас проснулась.

Пять

Столько дури я в жизни не видела – не то чтобы держала её в руках. И уж точно не таскала её в своём старом школьном рюкзаке посреди улицы. А теперь в нём лежала партия, и моя задача была простая – продать её. Быстро. Желательно – без трупов и без тюрьмы.

Зетта сообщила мне новость, которую сложно назвать приятно: отныне мы барыги.

Конечно, у меня был маленький опыт уличной торговли, но скорее в виде продажи мороженного.

– Чем быстрее мы всё это распродадим, тем серьёзнее дела нам доверят, – объясняла Зетта. – Это наш старт.

Чтобы ускорить дело, он предложила разделиться: я займусь своими кварталами, она – своими. Показала карту в телефоне и ткнула пальцем в несколько мест.

– Я не уверена, что справлюсь, – призналась я. – Я вижу этих уличных торговцев каждый день, но понятия не имею, как они это делают. Что делать, если подойдут полицейские? Как себя вести?

Зетта лишь отмахнулась:

– Не парься. Даже умственно отсталый справится. Даже кто-то с пониженной социалкой вроде тебя. В этих районах копы почти не шастают. Если увидишь кого-то подозрительного, просто делай вид, что гуляешь. Самое главное – иди с намерением, словно знаешь, где тебе надо быть. Не сиди как вкопанная, и все будет выглядеть непринуждённо.

Она продолжила наставлять.

– Не зря же я тебя таскала по тусовкам, учила разговаривать. Используй это. Подходи к людям как бы невзначай. А некоторые и сами подойдут. Не стесняйся давать бесплатную пробу. Главное, запоминай лица постоянных клиентов.

Выходит, всё это было чем-то вроде тренировки. Я даже немного оценила, как она заранее продумала, как меня выдрессировать. С другой стороны, она могла бы предупредить раньше, что мы начнём с такого. Может, у меня было бы больше поводов тренировать свои навыки общения.

– Дерьмо хорошее, – добавила она. – Продаваться будет на ура. Когда я справлюсь со своей партией, подключусь к тебе, и мы добьём остатки. Ты же работала в магазинах, у тебя наверняка в этом опыта даже больше, чем у меня. Так что расслабься. Это самое простое, с чего можно начать,

Как обычно, у меня не было ни одного довода, чтобы возразить. Или скорее не было духу.

Через два дня я всё таки решилась. Запихала всю партию в рюкзак и вышла на одну из точек на Буром Поясе, которую мне отметили на карте. Это был перекрёсток у стихийного рынка, который по вечерам превращался в курилку и импровизированный бар. Место. куда приходили уставшие работяги, жаждущие бросить напряжение после смены в цехах.

ЯЯ встала под навесом у здания. Улица была шумной, грязной, полной криков и приторного дыма от жаровен. Люди пробегали мимо с пластиковым контейнерами в руках.

Меня угораздило забыть проверить прогноз погоды, и уже через полчаса начался химический дождь. Капли сползали с вывесок, падали на бетон с лёгким шипением, оставляя пятна, будто от уксуса. Я натянула капюшон худи и прижалась к стене. Дышать становилось всё труднее. Липкая и тяжёлая влага.

Я простояла около часа, но никто так и не подошёл. Ни одного заинтересованного взгляда. Я надеялась, что кто-то прошепчет пароль или иначе даст понять, что знает, зачем я тут. Явится идеальный покупатель, весь такой уверенный, сам всё спросит, сам выберет, выложит деньги – и мне не придётся ничего делать.

Я репетировала в голове, как подать товар, так чтобы это выглядело не как сделка, а как случайная передача личных вещей.

Ко мне подойдёт тип. Не здоровается. Просто скажет:

– Сколько?

А я ему:

– Тыща за пять.

– Давай восемьсот.

– Я сказала: тыща. Не меньше.

Говорим тихо, спокойно, как если в очереди за буррито. Мы даже не смотрим друг на друга: он глядит куда-то за моё плечо, я – себе под ноги. Немного паузы, чтобы мы выглядели уверенно. Без паузы никак. Тогда он кивает:

– Беру три.

Достаёт из внутреннего кармана сложенные купюры и почти незаметно засовывает их мне в карман. Я достаю три пакетика и, пожимая руку, передаю их ему в ладонь. Будто просто приятели: случайно свиделись – и идём по своим делам. Мы не улыбаемся. Просто молча расходимся в разные стороны.

Просто. Быстро. Профессионально.

Всё. Я готова.

Ну же. Я тут.

Подходи ко мне!

Но ничего не происходило. Отсутствие хоть какого-то клиента давило на меня с каждой минутой.

Тревога начинала грызть меня. Напряжение сжимало шею и плечи. Зетта скоро спросит, как идут дела. А мне придётся сказать, что день прошёл даром.

К моему укрытию подошёл парень, полностью закутанный в плотную тёмную худи с натянутым капюшоном. Он был чуть выше меня ростом, но телосложение выдавало подростка. Наверное младше меня. Хотя под капюшоном этого не скажешь, в Рыжей зоне лица не выдают возраст.

«Самое страшное, что тебе могут сказать – это “отъебись”», – вспомнила я слова Зетты. И правда, от грубого слова я вряд ли помру.

Я выдохнула и шагнула к нему, как официантка с пробником новой пасты.

– Здравствуйте. Не хотите… приобщиться к нашему отборному, так сказать, рекреационному продукту?

Слова слетали с языка – как на одной из прошлых работ, где нас учили продавать пиво и закуски, как нечто изысканное. Я прижимала рюкзак к груди и продолжила, звуча так, словно читаю по бумажке: – Мы предлагаем также бесплатную пробу. Пять миллиграмм.

Парень молчал. Он достал сигарету, покурил несколько долгих секунд, стряхнул пепел прямо мне под ноги и только тогда посмотрел на меня.

– Что у тебя там?

Я послушно расстегнула рюкзак. Он сунул в него руку, покопался, вытащил пакетик, повертел в руках.

– А вот оно как… – пробормотал он.

Я уже надеялась, что он полез в карман за кошельком. Или за телефоном, чтобы перевести деньги. Но он достал пистолет и направил его прямо на меня.

Я даже не сразу поняла, что это блестит. Не игрушка и не зажигалка. Настоящая, чёрная, тяжёлая сталь.

– Забираю всё, – сказал он. – Без глупостей.

– Подождите… – начала я, пытаясь что-то придумать.

Он ударил меня по голове. Железо врезалось в череп с глухим звуком. Я поцеловалась с бетоном, рюкзак выпал из рук. Он схватил рюкзак, но я моментально вцепилась в его ногу, не отпускала и орала:

– Постойте! Вы не можете так поступить со мной!

Он попытался меня стряхнуть, потом у него кончилось терпение. В живот прилетел удар ногой. Потом второй. Я вскрикнула, схватилась за больное место – дыхание перехватило.

Когда смогла прийти в себя, его уже не было.

Я попыталась встать, не смогла сразу. Села прямо на ступеньку у бетонной стены, сжала голову руками, уткнулась лбом в колени. Боль от удара всё ещё билась под рёбрами, но это было не самое страшное. Самое страшное рождалось внутри.

Меня обуяла тупая, тяжёлая пустота. Всё рухноло. Как я могла так нелепо облажаться на самом первом задании? Мне дали самое элементарное, даже не взлом, не ограбление – просто продать. Передай дерьмо первому встречному и получи деньги. Из-за таких ошибок я нигде долго не засиживалась. Я всегда спотыкаюсь на первой же ступеньке.

Насколько можно быть невезучей и бесполезной? Я оказалась хуже умственно отсталого, хуже мусора.

Я прижала ладони к лицу. Сквозь пальцы сочились слёзы. Я держалась, чтобы не сорваться в истерику.

В рюкзаке, конечно, оставались какие-то мои вещи: пауэрбанк, старый блокнот, может, пачка жвачки. Я понятия не имела. Это совсем не имело значения. Главное – всё, что должно было быть в нём, ушло вместе с этим типом.

Я обернулась. Люди проходили мимо: кто-то в спешке, кто-то наоборот, медленно тянулся по асфальту, втянув голову в плечи. Никто не заметил, как в двух метрах от них только что ограбили идиотку.

«Может, это все не по-настоящему», – мелькнула нелепая мысль. Может, я просто вышла из дома. Пошла гулять, а остальное было наваждением, бурной фантазией из тру-крайм-подкаста, который я переслушала.

Но под рёбрами тянуло живой болью. Одежда промокла, пальцы дрожали от адреналина.

Я бродила без цели, сжавшись под худи, как улитка в панцире. Свернула в подворотню, прошмыгнула под забор, спустилась по сырому склону и оказалась под мостиком. Место было глухое – бетонные колонны, следы чьих-то костров, тёмные дыры под старыми трубами.

Мозг не давал покоя.

Что теперь?

Зетта… Она ведь возненавидит меня. Посмотрит на меня так же, как на дохлую крысу. Её лицо сморщится от разочарования и брезгливости. Скажет: «Ты мне больше не нужна» – и уйдет.

Может, выставит меня перед дилером и скажет: «Вот, забирайте с нее долг».

Может, эти типы и правда сдерут с меня шкуру. Буквально, чтобы продать на органы. Так от меня будет толк.

В такие моменты больше всего желаешь стереться из памяти всех людей, чтобы внезапно все признаки твоего присутствия в этом мире резко перестали существовать, а жизнь шла своим чередом. Меня не волнует, как будет выглядеть завтрашний день. Они и раньше походили друг на друга. Теперь меня охватывало желание не чувствовать ничего, нигде не пребывать. Пусть меня расщепит на месте, чем я буду переживать свои последние часы беспомощности.

Но самое реалистичное – попытаться спрятаться, никому ничего не говорят. Можно уйти домой и запереться там. Но всё равно найдут. Подруга знает, где я живу. Рано или поздно она придёт и загремит кулаками по двери. Пришлось бы объясняться ещё и с мамой.

Вот только мама…

Мама.

Я втянула в это и её.

Я кретинка. Тупая дура.

Они могут прийти не ко мне, а к ней. Как тут не завыть.

Может. чтобы не приводить их к дому, уйти в подземелья Города: есть остатки с помоек, ловить крыс, глотать дождевую воду. Живи среди бомжей, потерянных, проклятых – вот твоя новая братва. Умрёшь под забором от инфекции или голода. Я даже крысу поймать не смогу.

Нет. Они забьют на поиски меня – и всё равно пойдут трясти долг с матери. Да и проводить остаток жизни где-то под землёй… От одной мысли желчь начинает подступать к горлу.

Где-то сверху пронёсся поезд. Бетон загудел. Как если бы Город смеялся надо мной.

Я ещё долго варилась в собственных мыслях, обманывала себя, что всё ещё можно было найти какой-то выход. То одёргивала себя, то снова открывала её контакт в мессенджере, пальцем зависая над клавишами. В этой жижи страха, отвращения и жалости к себе я сидела; мысли зацикливались на одном и том же, но вскоре затухали. Скажи всё как есть.

«Я проебалась».

Я даже не стала смотреть, прочитала ли она. Спрятала телефон глубже в карман брюк и ждала. Казалось, что я провела тут вечность. И если бы от этого зависело моё спасение – остаться навсегда на этих камнях, чтобы никто больше не нашёл, – я бы согласилась.

Ответ пришёл:

«Встречаемся у Бокс Чикен на Маркес-авеню. Через час».

Даже не знаю, было ли лучше или хуже от лаконичности ответа. Она не выпрашивала подробностей, а значит, хотела услышать всё лично.

Ладно, всё-таки в каком-то смысле становилось легче. Хуже ожидания – только бесконечное ожидание.

Я оторвала себя от земли. Всё это ощущалось странно: прошло совсем немного времени, но страх уже не бил в живот, как в первые минуты. Он превратился в глухой осадок. Наверное, так и бывает: чем дальше от момента катастрофы, тем более глухо она ощущается. Ты всё ещё чувствуешь, что произошло нечто ужасное, осадок не исчез, но больше не дрожишь. Страх остался за горизонтом – и ты его уже не видишь. Или, скорее, он перегорел, как старая вонючая лампочка.

Я шла к фастфуду, повторяя себе, что чем быстрее всё случится, тем лучше. Пусть меня разнесёт, пусть наорёт, пусть проклянёт – я смогу это пережить. Не впервой.

Это чувство – готовность к самому плохому – сделало мои шаги увереннее.

У входа уже стояла Зетта, докуривающая сигарету. Под ногами у неё валялась кучка окурков – штук семь, не меньше. Они лежали, как маленький ритуальный круг.

Он выдохнула дым и посмотрела прямо на меня. На её лице читалось затишье. Должно быть, выкурила весь гнев до меня. Она тяжело выдохнула сквозь нос и кивнула на дверь:

– Заходи.

Фастфуд был почти пуст. За прилавком – скучающий сотрудник, в углу сидела обнимающаяся парочка, ковыряясь в одной тарелке с крылышками. Мы сели за столик в дальнем углу. Зетта бросила сигарету в пластиковый стакан, оставленный прошлыми клиентами. Достала новую сигарету и закурила прямо тут.

Она не смотрела на меня, только сказала:

– Рассказывай.

Я начала свой рассказ. Как утром запихивала товар в рюкзак. Как простояла под дождём. Как попыталась подойти к парню. Как он достал пистолет. Как пнул меня в бок.

Зетта молчала, смотрела куда-то мимо, в глубину стены, не шевелилась. Только кончик сигареты чуть подрагивал. Она ни разу меняя не перебила.

Когда я закончила, она только кивнула. Затем встала из-за стола:

– Ща, в туалет.

Я осталась сидеть на месте и теребила гнурки от рукавов: обматывала их вокруг пальцев, стягивала в узлы, развязывала обратно.

Со стороны туалета раздался звук стекла. Минут через пять она вышла. Левая рука была обмотана несколькими слоями туалетной бумаги, которую она быстро припрятала в карман своей спортивной ветровки. Вернулась молча и села обратно. Хотела закурить ещё одну, но упаковка была пустой. Смяла её и взялась распаковывать другую.

– Расскажи мне, как ты вообще додумалась выйти без оружия?

Новая пачка сигарет никак не поддавалась: плёнку не сорвать. Зетта глянула на меня с прищуром:

– Ты серьёзно? Ни ножа? Ни перцового баллончика?

Я потупила взгляд. Пальцы дёрнули шнурки ещё сильнее.

– У меня… ну… был когда-то перцовый. Но думаю, что с ним я бы только себе в лицо попала…

Зетта закатила глаза, выдохнула с хрипотцой:

– Господи, При. Ты ходишь с кирпичом товара по Рыжей зоне и даже не думаешь, как себя защитить?

– Я обычно не хожу дальше знакомых маршрутов. Меня в жизни пару раз до этого грабили. А так местные видят, что с меня нечего трясти. Так что и в это раз я особо не думала…

– Ты не думала, – перебила она. – Вот именно. Ты не думала.

Она зажгла новую сигарету.

– И ещё. Ты притащила всю партию сразу?

Я пожала плечами:

– В рюкзак влезло.

Она замолчала, откинулась на спинку, закрыла глаза, потёрла лоб. На туалетной бумаге, обёрнутой вокруг ладони, проступило красное пятно. Потом Зетта снова посмотрела на меня:

– Ладно. Всё. Поздно что-то менять. Так, короче: для начала мы распродадим остаток моей партии. А потом на остаток купим тебе какую-нибудь пушку. Потом уже подумаем, как будем выкручиваться из этого.

Я сидела с опущенными глазами. Всё внутри давно съёжилось в комочек горечи, который разбухал и выпирал. Хотелось провалиться сквозь пластиковое сиденье и исчезнуть в жирных кафельных швах.

– Прости, – выдавила я. – Я правда пыталась делать, как ты сказала. Сама не понимаю, как такие очевидные вещи не приходили мне в голову.

– Хорош уже, – перебила она, махнув рукой. – Я всё же понимала, что ты не готова. Но ты старалась. Это уже больше, чем делает половина обитателей этих районов.

Я с трудом подавляла слёзы. Удавка затянулась на шее под нижней челюстью, а за глазными яблоками что-то было готово лопнуть. Зетта бросила на меня короткий взгляд, но впервые за день это было без раздражения.

– Пошли, – сказала она, вставая. 1 Купим жратву. Надо себе хоть немного жизнь подсластить. У них кисло-сладкий соус здесь довольно неплохой.

Я встала следом, чувствуя себя ещё не на своём месте. Меня сбили с ноги и оставалось послушно плыть по течению, по трубе водостока.

– Показываю один трюк первый и последний раз.

Когда мы встали у кассы, Зетта заказала одно большое ведро курицы, два напитка и несколько соусов – и как бы между делом добавила:

– Только сделайте всё на одной косточке.

Кассир даже бровью не повёл. Кинул и принял заказ, как будто ничего необычного. Мы взяли номерок и отошли в сторону.

Я уставилась на подругу с искренним удивлением:

– А так можно было?

Зетта усмехнулась:

– Не все об этом знают.

– А в чём смысл?

– Как в чём? На одной косточке всегда больше мяса. И кому может нравиться ковыряться в друх костях?

Мне нравилось. Я даже хотела вставить что-то в защиту «двухкостных», но промолчала.

– Странно, что за это не берут больше денег, – заметила я.

– Это неофициальная фишка, как бы, – ответила она. – Клиенту редко можно отказать, если он знает, что просить.

В таком случае я могла бы всегда заказывать курицу на двух костях.

Мы сели за стол, и Зетта тут же вгрызлась в еду. Её пальцы блестели от масла, на губах и щеках налипала панировка. Полное сосредоточение на уничтожении курицы. Этот аппетит легко соперничал с её дерзостью и целеустремлённостью.

Я вяло ковырялась в своём куске. Соус всё же отдавал немного уксусом. Но вся эта еда казалась неуместной, как вознаграждение за тройной кульбит, в конце которого бьёшься головой о перекладину и лицом приземляешься в грязь. Зато когда ты только и делаешь, что двигаешь челюстями, быстрее успокаиваешься. Зубы перемалывают мысли вместе с едой.

Курица на одной кости не столь удобно макалась в крохотные пластиковые коробки с соусами. Явное преимущество у «двухкостных», как ни погляди.

– Людям, конечно, лучше не знать, что мы облажались, – произнесла Зетта, облизав пальцы. – Такие слухи растут как плесень. Иначе нам потом ничего не доверят. Сейчас главное – просто собрать деньги. Не объяснять и не оправдываться. Соберём всё, чтобы сумма сошлась.

– А как ты хочешь это сделать?

Зетта покрутила в руках соусницу, выдохнулась. Потом нехотя произнесла:

– Я пока не знаю. Но деньги всегда где-то есть. Возьмём их у кого-то другого.

– В долг?

– Нет-нет, никаких долгов. Это будет насильное изъятие, соответствующее поддержке круговороту криминальной экосистемы и тому как работает экономика организованной преступности. На преступность толкают две вещи – отчаяние и скука. Я бы даже сказала, что отчаяние толкает на более безбашенные преступления.

– Получается, все мафиозники – отчаянные люди.

– Получается, все мафиозники – отчаянные люди?

– Нет, – указала она в мою сторону обглоданной косточкой, – это состоявшиеся уже люди, которые раньше были отчаянные, но теперь заскучавшие и зависимые. Зависимые от насилия и накопления денег Человек по своей природе стремится к достатку и его демонстрации – так сказать, показывает, что его позиция правильная.

Я оторвалась от еды и попробовала обдумать её слова.

– Ты думаешь, что все люди хотят показать, что они в чём-то правы?

– Ну, почти и не совсем. Блин, как бы тебе объяснить?.. Каждый человек держится за какой-то свой жизненный путь – как за трос или якорь. Как только кто-то начинает указывать на призрачность этого якоря, человека затягивает пучина. А как лучше доказать надёжность своего якоря? Покажи всем, что ты компетентный человек! Покажи этим ублюдкам, что ты сильный, ловкий, умелый. Если твоя власть и сила реальны, значит, и твой способ жить реален.

Она говорила это спокойно, без злобы и особого фанатизма. Как факт действительности. Как учитель по физике, рассказывающий об окружающих нас законах: другого нет и не было.

– Теперь мы будем демонстрировать силу, отбирая у других сумки? – попыталась я вернуться к предыдущей теме.

– Об этом позже, – добавила она, вдруг снова оживившись. – Сейчас распродадим остатки, прикинем, что остаётся, а потом уже подумает.

Нет, всё-таки перспектива начинать ходить и тыкать так же в других стволами у меня энтузиазма не вызывала. С работой барыги я ещё могла бы смириться, особенно если бы всё шло спокойно. Если бы я вышла с одним-двумя пакетиками и была осторожнее, то…

Мы бы остались довольным этим? Точнее, не я, а Зетта. Была бы она довольно, если бы мы только и занимались тем, что продавали дурь? Мы никогда не сидели на одном и том же. Зетте необходимо постоянное вертикальное движение. Значит, когда-нибудь мы бы дошли и до вооружённых ограблений. Только теперь мы перепрыгнули через одну ступеньку.

И всё же, хоть Зетта и ведёт себя дико, добровольно принимая правила, установленные теми, у кого уже сорвало крышу, она всё же оставляла впечатление, что стремится к более более «стратегическому» подходу. Что она не какая-нибудь отбитая бандитка на передозе.

У неё точно был план, хотя это порой было не так очевидно. Мы походили по впискам, втёрлись в доверие к каким-то мутным типам, начали муть с дурью… Мы же не просто прыгаем из одной ямы в другую, надеясь, что под следующей окажется батут?