Читать онлайн Белоснежка для дознавателя бесплатно

ГЛАВА 1. Ирония судьбы

Если ваши желания сбываются,

не жалуйтесь!

– Пирожки горячие, пирожочки! С малиной, брусникой, яблоками!

– Отправился рыцарь однажды в похо-од, ой-ле-ле-ле…

– А вот кому пряников медовых, пряничков!

– Осталася ждать его женка-краса, ой-ла-ла-ла…

– Сбитень горячий! Яблочный! Медовый! Грейтеся, люди добрые!

– Куды прешь, орясина!

– А ты тута локти не расставляй!

Толпа кипела и бурлила, словно ведьмин котел на огне. Лоточники и зазывалы, певцы и фокусники перекрикивали друг друга, детишки тянули мамаш и нянек к леденцам, пряникам и качелям, почтенные отцы семейств обменивались праздничными поздравлениями за кружкой горячего вина, щедро сдобренного пряностями, холостые парни мерялись удалью в состязаниях под заинтересованными взглядами хихикающих девиц…

Одним словом, шум, сумбур и мракобесие.

Мракобесие почему? А потому что происходило все это на главной площади славного города Киартона, как раз между ратушей и дворцом королевского наместника, главным украшением площади служила могучая, высоченная ель, густо увешанная пряниками, конфетами, красными сочными яблоками, усыпанная таинственно мерцающими колдовскими огоньками. И время для веселья вокруг елки было самое что ни есть подходящее – начало второго месяца зимы. Вот только ни о каком Новом Годе в этом мире слышать не слышали, а праздновали… а черт их разберет, что они праздновали! Называлось это «Три ночи Тьмы», или, по-простому, «Три Ночи», и считалось, что шум, радость и веселье в эти ночи на весь год отгоняет нечисть. Чем больше шума и радости, тем лучше отгонит.

Абсурд. Особенно для мира, где ведьмы и колдуны – вполне себе уважаемые члены общества.

Может, все дело в том, что сегодня Вера особенно сильно тосковала по дому? По мандаринам, оливье и «Голубому огоньку», по толпам на предновогодних распродажах и мешавшим спать фейерверкам, даже по надоевшей, до последнего кадра знакомой «Иронии судьбы».

У нее здесь своя ирония судьбы. Даже не ирония, а полноценный сарказм.

Жила себе – не хуже и не лучше других, но в целом неплохо. Дом-работа, работа-дом, одним словом, колея и рутина. Да только колея – привычная и спокойная, и ни о каких переменах Вера не мечтала. Разве что машину поменять и, может быть, в дополнение к бассейну начать ходить на фитнес.

А тем временем в другом мире ведьма Верея из города Киартона начудесила что-то не то… а может, как раз то, что и хотела? Не спросишь ведь. Налицо, как говорится, результат: Вера оказалась в теле старой ведьмы, а ведьма заняла еще относительно молодое, подтянутое, ухоженное тело бухгалтера Веры Васильевны, а заодно ее двухкомнатную квартиру вместе с ипотекой и рабочий кабинет. У-у-у… убила бы захватчицу! Но получилось только посмотреть, и то в самый первый день, пока остаточная связь еще не разорвалась. Что ж, по крайней мере, Вера успела убедиться, что ее доброе имя грамотного специалиста не будет опозорено, а дому не грозит потоп или взрыв газа: как ей передались все умения ведьминой тушки, так и ведьма получила весь багаж знаний и навыков современной женщины с высшим образованием.

Неравноценный обмен! Променять пусть и провинциальный, но вполне пригодный для нормальной жизни город-миллионник на «славный город Киартон» – аж на пять с чем-то тысяч жителей, с тесными лавками и трехдневной ярмаркой вместо супермаркетов, с грязным месивом под ногами вместо чистых тротуаров и городского транспорта, с почтовыми голубями, курьерами и глашатаями вместо телефона и интернета, а уж о бытовухе и говорить нечего. Тоска. И длится эта тоска вот уже почти месяц.

Да плюс еще магия, которую трезвомыслящая Вера всю сознательную жизнь считала бессовестным шарлатанством. Хотя – нет худа без добра! – оказалось, что в быту это самое «шарлатанство» очень даже помогает. За неимением техники, водопровода и центрального отопления – так просто за счастье! Топить дровяную печку и таскать ведра с водой Вера уж точно не нанималась.

И все-таки, ладно бы в простую горожанку. Да хоть и в ведьму – полбеды! Но Верея была городской ведьмой, официально нанятой на работу во благо процветания Киартона и безопасности горожан. «Официально» – то есть через клятву, которую ни разу не отменяет замена души, сущности, памяти или чем там еще эта зараза поменялась, потому что клятва завязана на кровь и магию. А магия никуда не делась. И Вере деться было некуда. А душа не принимала такой жизни. Даже мечталось иной раз, что все это – морок, бред, а она лежит где-нибудь в коме и когда-нибудь очнется. Откроет глаза, а вокруг – привычный мир, и все пойдет по-старому.

Но пока приходилось брать, что дают, и отрабатывать даденное. Вот как сейчас. У городских ведьм на этом совсем не новогоднем шабаше вполне определенная роль, от которой никак не получится отвертеться. И вместо того, чтобы гордо проигнорировать народные гулянья и пересидеть шумные ночи в тишине и покое, нужно выплясывать с бубном вокруг котла на потеху публике. Кино, да и только! «Макбет» местного разлива: костер, котел, три ведьмы завывают дурными голосами дурно рифмованный наговор, опять же призванный нечисть отпугнуть. Как будто сами ведьмы – «чисть», тьфу!

– Тварям Бездны – в Бездне сидеть, тварям Грани – за Гранью глядеть, тварям Пустоты – из Пустоты не уйти…

Баба-Яга на детском утреннике.

Нет, Вера свою роль отрабатывала на совесть. И наговор читала от души, и вокруг котла выплясывала вместе с двумя «коллегами». Ей, в конце концов, за это платят, а что оплачено, то должно быть сделано. Да и чем «городская ведьма» хуже какого-нибудь, тьфу на него, «мерчендайзера»? Другой мир – другие вакансии. А жить все равно на что-то надо.

Отзвучал наговор, Вера и ее товарки-ведьмы синхронно топнули и направили в котел силу. Кипящее зелье взбурлило и свечой выплеснулось к темному, беззвездному ночному небу. Варево светилось собственным светом, полыхало всеми оттенками пламени от опасной газовой синевы до тусклого багрянца, шипело и рассыпало золотые искры. И все выше поднималось в небо. Оторвалось от котла, раскрылось острыми лепестками, прошило ночь, на мгновение высветлив низкие тучи, обрисовав черные ветви деревьев и украшенный флюгером-всадником шпиль на ратуше. На то же мгновение застыло бурление на площади, сгустилась тишина: люди замерли, задрав головы вверх, к огням и искрам в небесах. Красота ведь, не хуже фейерверков!

И тут же взорвались радостными воплями, и праздник вспыхнул с новой силой. Еще бы! Ведьмы свою часть отработали на славу: вон как распугали всю жуть потустороннюю. Теперь и им самим отдохнуть и повеселиться самое время, как говорится, с чистой совестью и спокойной душой.

– Ну что, подруженьки, хлебнем и мы горяченького? – предложила старшая, Канария. Поправила остроконечную шляпу на растрепавшихся белых кудряшках, блеснула темными глазищами, молодыми, веселыми.

– Надо, – с хрустом потянувшись, согласилась Гияна. Перекинула черную косу на грудь, обвела взглядом площадь. – Пойдемте, вон, к Миритае, у нее сбитень сладкий, грушевый, и пироги вкусные.

– Я домой, спать, – открестилась Вера. – Знаете же, не люблю шум да толпы. Да и устала. До завтра, девочки.

Знает она новых подруженек, сбитнем начнут, винцом продолжат. Еще напиваться не хватало. А может, и стоило бы напиться от души, но – дома. Пьяная баба на улице – гарантированные неприятности, даже если она не красотка в самом соку, а натуральная старая ведьма. А неприятности Вера не любила.

Завтрашней ночью ее ждал еще один «пугательный» котел. И послезавтрашней. А потом завершающий ритуал утром после Трех Ночей. И уже после можно будет наконец расслабиться и отдохнуть вволю.

Если рассудить трезво и непредвзято, не так и плоха должность городской ведьмы в Киартоне. Обязательных ритуалов немного, а прочую работу, от жителей, можно и не брать: Канария с Гияной от лишних клиентов не откажутся. Так что в целом здешняя жизнь Веры протекала спокойно. Даже, пожалуй, слишком спокойно.

– Грейтеся, люди добрые, сбитнем горячим!

– Дай-ка кружечку, милок.

Каких трудов ей стоило привыкнуть к здешнему говору! Но даже сейчас это «милок» словно царапнуло горло. А от «грейтеся» и «угощайтеся» хотелось взвыть и начать ругаться матом.

– Вот, прошу, госпожа ведьма. Угощайтеся. Нет-нет, платы не надо, спасибочки! Доброго вам праздничка!

Вера кивнула, обхватила ладонями горячую кружку. Сбитень пах летом. Яблоками и медом, мятой, солнцем. Радостью. А какая радость, когда попала не по своей воле в отсталое колдовское средневековье, да еще и в ведьму столетнюю, чертовку с бородавкой на носу?! Тьфу! В зеркало глянуть страшно.

Но, с другой стороны, зато проживет еще долго, сотня лет для ведьмы – не срок. Даже колени не скрипят. Канария, вон, триста справила, и то бодрячком. Волшебная сила и ведьмины умения – это вам не кот чихнул, это возможности, какие дома и не снились. Дом есть, работа есть, подружки-приятельницы появились, Канария да Гияна. Грех жаловаться. Хоть и хочется.

Сбитень кончился, Вера с благодарным кивком вернула кружку и не торопясь пошла сквозь толпу. Люди расступались перед ней, даже те, кто вроде и не мог увидеть, успевали отшатнуться, не задеть, дать дорогу. У Вереи характерец был мерзопакостный, а Вера не спешила исправлять репутацию. Не суются к ней без острой надобности, и слава богу.

Площадь осталась позади, но и на улицах веселье продолжалось. Хватало и песен, и смеха, и полупьяного бахвальства, из домов тянуло вкусным запахом свежего хлеба, жареной птицы, традиционных ягодных пирогов. Веру тоже ждал дома пирог, черничный, и запеченная с яблоками курица, но вдруг захотелось чего-нибудь другого, и прямо сейчас. Все-таки ведьмовские пляски вокруг котла отнимают много сил, единственной кружечкой сбитня не восполнить.

Замедлила шаг, огляделась. Первая увиденная вывеска заставила с легким вздохом покачать головой: темный подвальный кабак, выпивки хоть залейся, а вот поесть… Да и что за радость сидеть среди пьяных мужиков? Оттуда, вон, и песни уже несутся препохабные, даже у старой ведьмы уши в трубочку свернутся такое слушать.

А через квартал – заведение поприличнее. На вывеске, потемневшей от времени, поросенок на блюде, на улице перед входом прилавок с пирогами, вином и горячим сбитнем. «Годится», – решила Вера. А тут еще ударила в лицо колючая метель, и ведьма заторопилась: чем гулять под ветром и снегом, лучше в тепле посидеть, погреться. Авось найдется местечко, а не найдется, так уступят, не переломятся.

Ей оставалось пройти не больше десятка шагов, когда в вое ветра и праздничном гвалте послышалось что-то неправильное. Остановилась, прислушалась. И, нахмурившись, распахнула дверь в лавку Пройдохи Дрибса.

В метельную ночь вырвались судорожные женские рыдания.

Нет, Вера вовсе не кидалась утешать каждую встречную-поперечную. Ни дома, ни тем более здесь. Терпеть не могла служить жилеткой для чужих соплей! Но Три Ночи – особое время, а она, как-никак, городская ведьма. Нравится ей или нет, а ослаблять защиту и манить в этот мир потусторонних тварей позволять не должна.

В лавке царил полумрак, для постороннего взгляда наверняка таинственный и волнующий, а по мнению Веры – помогающий Пройдохе дурить покупателей. Тускло мерцали в витринах артефакты, в неровном свете масляной лампы играли блики на золоте и драгоценных камнях. Семья Дрибсов издавна славилась ювелирами и артефакторами, и так же издавна в каждом поколении почтенного семейства рождался свой Пройдоха: неспособный к фамильному ремеслу, с руками «не из того места», зато преотлично разбирающийся в качестве готовых изделий, с талантом к торговле и обману (эй, а кто сказал, что это не одно и то же?) и со склонностью к темным делишкам. Дрибсы утверждали, что над ними висит старинное родовое проклятие, но, пожалуй, если проклятья и не было, его стоило придумать.

– Это не может быть подделкой, – проговорил сквозь рыдания звонкий девичий голосок. – Смотрите, здесь знак королевских мастерских! Папа купил его за восемь сотен золотых, я помню…

Заинтересовавшись разговором, Вера укуталась в тень, прикрылась отводом глаз. Пробежал сквозняк по лавке, что удивительного?

– Латунь и стекляшки, – презрительно отозвался Пройдоха. – Возможно, ваш батюшка любил прихвастнуть, а может, его самого обманули. Знак поддельный.

– Но, но… Этого не может быть!

– Ну-ну, милая, не надо так рыдать. Вы не виноваты в ошибке вашего батюшки. Я ведь не зову стражу и не предъявляю вам обвинение в попытке продать подделку, верно? Такое юное, неопытное создание, как вы, – торговец, утешая, погладил девушку по плечу, – конечно же, должна верить в слова своего отца.

– Но что же мне делать… – чуть слышно прошептала несчастная. Вера подошла достаточно близко к прилавку, чтобы рассмотреть ее. Тонкая, как тростиночка, девочка лет шестнадцати-семнадцати одета была бедно и не по погоде: растянутая, вытертая вязаная кофта поверх дешевого ситцевого платьишка да растоптанные туфли на босу ногу. Откуда у такой вещица за восемьсот золотых? Этих денег хватит купить небольшой домик! И говори с ней сейчас не Пройдоха Дрибс, Вера так и решила бы: девчонка принесла ювелиру поддельную дешевку со стекляшками, то ли сдуру, то ли от большого ума. Вот только будь там и впрямь латунь и стекляшки, Дрибс давно выгнал бы нищенку и запер дверь, и уж точно не стал бы разбрасываться утешениями.

Ох, как же Вера захотела прищучить этого мошенника! Хоть и не ведьмино это дело, на такое в городе королевская стража есть, но для стражи Дрибс оставался честным торговцем, представителем уважаемой в городе и во всем королевстве семьи. Умел мерзавец не попадаться! Ведь даже и сейчас, поймай его ведьма за руку, что скажет? «Не рассмотрел сослепу, бесы глаза отвели»? «Не хотел связываться с сомнительным товаром»? Уж точно найдет, как извернуться.

Театр одного актера, тьфу на него.

– Только из сочувствия, милая, дам за эту побрякушку пятачок. Сойдет племяшке поиграться.

– Да что ж это… даже на пирожок не хватит…

– Хватит, милая, – Пройдоха крутанул в пальцах медную монетку. – В «Румяной свинке», здесь рядом, очень вкусные пирожки, и как раз по пятачку.

И ровно за мгновение до того, как тонкие девичьи пальцы сомкнулись бы на протянутой жуликом медяшке, Вера шагнула из тени.

– Словом городской ведьмы, запрещаю.

– Да твое ли то дело, ведьма! – от души возмутился Дрибс.

– В эту ночь – мое, – сказала, как отрезала. – Нечего тут на слезы да беду тварей Бездны приманивать. Забирай обратно свой пятак, девице ее вещь отдавай, да живо, не то сам в пятачок хрюкать будешь. А ты, дитя наивное, реветь прекращай. Со мной пойдешь.

– К-куда?.. – девушка испугалась так, будто не городская ведьма внезапно рядом оказалась, а королевский палач.

– Куда поведу, туда и пойдешь. Забирай свое.

Но та застыла, как парализованная, и Вера, негромко, но от души ругнувшись, сама выхватила у Дрибса тускло блеснувшую золотую с сапфирами брошь. Золотую, без всяких сомнений: вещица легла в ладонь увесисто, а уж какой злобой от жулика повеяло, и вовсе не передать.

– Латунь и стекляшки, говоришь? – Вера обвела лавку многообещающим взглядом. – А может, тебе, золотой ты мой, почудилось?

Тут, видно, Пройдоха сообразил, что ведьму злить – последнее дело. Сказал покладисто, опустив бесстыжие глазенки:

– Может, и почудилось. Такая ночь… всякое бывает.

– Пожелать, что ль, чтоб покупателям твоим так же чудилось?

– Смилуйся, госпожа ведьма! Не виноватый я! Темные твари балуют, глаза отводят!

– Правда?

– Истинная!

И глаза честные-распречестные, как у кота, только что сметану своровавшего.

– Ну хорошо, золотой ты мой, раз правда… – Вера усмехнулась и добавила в слова силы: – Тогда пусть покупателям твоим не так «чудится», как тебе.

Обернулась к девчонке, бросила резко:

– Пошли. Ждать не стану, хватит.

Прошествовала к выходу, спиной ощущая растерянный взгляд – Пройдоха, видно, так и не понял, благословили его или прокляли. Ничего, поймет. После первого же покупателя.

Легкие шаги позади раздражали. Собачкой, что ли, девчонка себя возомнила, следом бежать? Потому, выйдя на улицу, приостановилась, бросила:

– Рядом иди. Я не сова, чтоб головой за спину вертеть.

– Как скажете, госпожа ведьма, – прошелестело чуть слышно. Вот же угораздило подобрать… потерпевшую!

ГЛАВА 2. «Румяная свинка» и бледная немочь

Если ты сиротка с богатым наследством –

бойся не врагов, а родственников!

Из «Румяной свинки» несло пирогами на всю улицу. Даже у Веры закружилась голова и в животе забурчало от аромата сдобы, корицы, малины, яблок. А девчонка, которая шла теперь, как и сказала ведьма, с ней рядом, всхлипнула и покачнулась.

– Вот же немочь бледная, – пробурчала Вера, подхватывая ее под руку. Зыркнула на случившегося рядом мужика, их много толпилось возле уличного прилавка. Тот понял без слов, распахнул перед ведьмой и ее спутницей дверь в харчевню, придержал, пока входили.

Внутри было шумно и многолюдно – слишком многолюдно для довольно маленького помещения. Вера, поморщившись, направилась к стойке. Там управлялась сочная баба лет сорока, рыжая, румяная, веселая, натуральная «ягодка опять». Успевала и пирожков отпустить, и винца или сбитня налить, и пошутить, и сдачу отсчитать.

– Ты хозяйка? – спросила Вера.

– Истинно так, госпожа ведьма, – с приветливой улыбкой отозвалась рыжая. – Доброго вам праздничка! Пирожков отведаете? Сама пеку.

– Ты, милая, найди-ка нам место от шума подалее, – попросила Вера. – И подай, коли есть, отвара куриного горячего. От пирожков и сбитня тоже не откажемся.

Трактирщица окинула обеих цепким взглядом, кивнула, разом растеряв приветливость да веселость:

– Пойдемте.

Местечко нашлось в крохотной комнатушке за кухней. Здесь было жарко и ароматно, половину стола занимала накрытая чистым полотенцем кадушка с тестом, а на другую половину трактирщица выставила две глубоких тарелки с наваристым бульоном, две кружки дымящегося огненного сбитня и блюдо с горкой, нет, целым Эверестом румяных пирожков. Сказала:

– Позовите, если что еще нужно будет, я услышу, – и убежала обратно в зал.

– Ешь, – скомандовала Вера. И сама взялась за ложку.

Ела спокойно, не торопясь: пусть ребенок в себя придет. Но девочка, опустошив тарелку с бульоном и потянувшись за пирожком, вдруг замерла и разрыдалась.

– Ох ты ж, – вздохнула Вера. – Дитя неразумное. Успокойся.

– Г-госп-пожа ведьма…

– Успокойся, кому сказано! – прикрикнула, и девочка замерла, уставилась на ведьму испуганным котенком. – Не та нынче ночь, чтоб рыдать. Тварей Бездны приманишь.

– П-простите…

– Так, – вздохнула Вера. – Для начала: держи свое имущество.

Выложила на стол золотую брошь, и слова замерли в горле: только теперь рассмотрела «побрякушку». Букет васильков, перевязанный синей лентой. Золото и сапфиры. И магия – сильная, добрая, теплая. Охранный амулет, да не простой, а с кровной привязкой. За такой одними деньгами не расплатишься, отец этой малахольной наверняка и собственной кровушки не пожалел для зачарования.

– Вот уж точно, дитя неразумное, – покачала головой Вера. – Такая силища… Пуще глаза беречь должна была! Из рук не выпускать! А ты продавать потащила. Да еще и на враньё Пройдохино купилась. «Латунь и стекляшки», надо же! Латунь от золота отличить не можешь? Настоящий родовой артефакт чуть на пирожок не променяла. За пятачок! – Вера взяла с блюда пирожок, повертела у девочки перед глазами. Румяный, с чуть заметной алой полоской на боку: малиновая начинка проглядывала сквозь тонкий слой сдобного теста.

Откусила, прижмурилась довольно.

– Вкусный. Ешь, ребенок. И рассказывай, как дошла до жизни такой.

Девочка длинно вздохнула, сцепила пальцы в замок и начала тихо, почти шепотом:

– Я у дядьки живу. Они с теткой говорят, что из милости, а только неправда это! Как так «из милости», когда он наш дом и папину мастерскую своему сыну отдал, а тетка все мое приданое себе забрала? Только, вот, подарок папин остался, – обвела пальцами синюю ленту на броши-амулете. – Мне ее папа подарил, как двенадцать лет стукнуло. Я почему поверила про латунь и стекляшки? Дядя с тетей не отобрали, и Арис тоже… а он ведь играет, ему вечно деньги нужны…

– Арис?

– Дядькин сын, – тихо объяснила девочка. Братом, что характерно, не назвала.

– Из-за магии не отобрали, – вздохнув, объяснила Вера. – На родную кровь вещица зачарована крепко, с любовью и на охрану. А ты батюшке своему была роднее, чем твои дядя с тетей да их сыночек. Пока эту брошку носишь, она тебя от зла хранит.

– Так вот почему… – девочка замолчала, не договорив. Только быстро, привычно сколола брошью края кофты, да еще сверху ладошкой прижала.

– Плохо тебе у дядьки живется, – даже не спросила, а как очевидность сказала Вера.

– Он меня за Ариса выдать хочет, – передернувшись, пожаловалась девочка. Схватила кружку, отпила горячего сбитня. И сказала уже спокойно: – Я его боюсь.

– Кого? Дядьку или Ариса?

– Обоих.

– Ясно, – Вера кивнула. Одного имени хватило, чтобы понять, о какой семье речь. Как не понять, если городишко меньше нормальной современной деревни. Все всё обо всех «знают», а чего не знают, то выдумают. Историю оружейника Петриса Груади и его брата Боргеуса рассказали Вере Канария с Гияной, когда она только сюда попала, едва в себя пришла от шока, а ведьмы-«коллеги» взялись ее просвещать о месте, где оказалась, о славном городе Киартоне и его жителях, и о магии, конечно. Как раз на слуху было, весь город гудел от пересудов. Дело там случилось темное и непонятное. То ли сам оружейник с братом поскандалил, то ли жены их чего не поделили, а только сгорел Петрис с женой вместе за три дня от черного проклятия. Вера удивлялась еще: как так, жертвы есть, виновных весь город знает, а правосудие, правосудие-то где?!

– Мало ли что весь город знает, – пожимала плечами Гияна. – Знать мало, доказать надо. Боргеус кровью и жизнью поклялся, что ни сам, ни жена его, ни сын ни при чем. Убивался на похоронах, племянницу-сироту в семью принял.

– А проклятия дело такое… темное, – добавляла Канария. – Иной и сам себя проклянет, если в сердце злоба. Твари Бездны не спят. Да и распознать уметь надо. Лекари смотрели – ничего смертельного не увидали, только сглаз да простуду.

– А вы смотрели? – спросила Вера.

– А нас не звали, – ответила Канария недовольно. – Таирис о себе больно много мнит, чтоб он да ведьму послушал – как же, жди! Разве что к стулу веревками прикрутить и тряпку в рот сунуть.

– Интересные у тебя ролевые игры на уме, – Вера и не хотела ехидничать, вот только зловредный характер Вереи нет-нет да прорывался. – А Таирис – это кто?

– Главный городской лекарь. Науку целительскую аж в столице постигал. А мы здесь люди темные, только вокруг котла прыгать умеем, – в ехидстве Канария могла дать Вере сто очков вперед. А учитывая, что знала и умела трехсотлетняя ведьма много, даже очень много… В общем, главный городской лекарь явно не отличался большим умом, невзирая на столичное обучение.

Но тогда Вере не было особого дела до мастера Петриса и его таинственной гибели. Поговорили и забыла, только сделала для себя зарубку в памяти, что статус городской ведьмы не самый здесь высокий. А теперь…

Значит, вот она, та самая «принятая в семью» сирота-племянница. Одета хуже последней служанки и от любого окрика вздрагивает и теряется. Поговорить бы с ее дядюшкой по душам!

А глаза у девчонки васильковые, точь-в-точь цветом, как сапфиры в обереге. И косы, если вымыть как следует, точно золотыми окажутся. Красотка.

– Любил тебя твой батюшка, – покивала собственным мыслям Вера. —Сильно любил. А вот жизни не научил. Со мной пойдешь.

– З-зачем?

– Затем! Или думаешь, я тебя к родне отпущу? С такой родней врагов не надо! И не спорь. Звать-то как тебя?

– Виалин…

Виалин, «фиалочка». Вот уж точно, имя как влитое подходит.

– А я бы Васильком назвала, – пошутила Вера. – Полевые цветы домашних крепче, их так просто не затопчешь. Да и глаза у тебя васильковые.

Пошутила, да только Виалин вдруг распахнула глаза, уставилась, как на икону. И выдохнула:

– А назовите!

– Что говоришь?! – изумилась Вера. Как так, от матерью данного имени отказываться?

– Назовите, – повторила девочка. – Я ведь сбежать хотела. А дядька догадался и на Ариса ритуал привязки провел. А я не хочу! Все равно уйти решила, только вот… без денег, без еды, без одежды нормальной – куда пойдешь?

– Ритуал, – задумчиво повторила Вера. О ритуалах ей рассказать успели многое. – На имя? Или на кровь?

– На имя, – шмыгнула носом Виалин. – Хотел на кровь, да не получилось. Не далась я!

Вера отхлебнула сбитня. В родном мире, где от магии одни только суеверия, и то знали о силе имен. А здесь – не суеверие, а истинная правда. Знать имя – получить над человеком власть. Были способы защититься, но, если дошло до ритуала привязки, и впрямь лучше всего – рубануть с плеча. Сменить имя, а с ним вместе – и судьбу.

А девочка не такая рохля забитая, какой вначале показалась. Вон как загорелась, когда о ее судьбе речь пошла.

– Пожалуйста, госпожа ведьма, – девочка смотрела умоляюще. – Мне заплатить нечем, хотите, служанкой стану, только…

– Цыц! – осадила Вера. – Служанкой, ишь чего удумала. Без надобности мне служанка, сама справляюсь. – Помедлила пару секунд, привыкая к внезапно пришедшему в голову решению, прикидывая его уже на свою жизнь. Хороший выход для девочки, а ей тоже неплохо. Сколько можно одной в ведьминой хате сидеть и на судьбу плакаться? Надоело! Хватит киснуть, не квашня. Пора принять, что назад хода не будет, и новую жизнь по своему вкусу устраивать. Она кивнула сама себе и закончила веско, поймав голубой, как летнее небо, взгляд: – В ученицы возьму.

– В ученицы? – изумленно повторила Виалин. – Да ведь я не умею ничего… такого, волшебного.

– А другие, всё умеючи, родились, – фыркнула Вера. – А имя… – задумалась, покачала головой. – Нет, не Василек. «Васька», что за кошачья кличка, в самом деле. Аней будешь. Анютины глазки – та же фиалка, имя сменится, а суть останется. Ты ведь не хочешь отцовскую защиту утратить?

Фиалочка-Анюта схватилась за брошку:

– Нет, конечно нет!

– Вот и ладно. Так и решили, значит, – Вера посмотрела на недоеденные пирожки, на девчонкину растянутую кофту и красные, в цыпках, тонкие пальцы, позвала негромко, вложив толику силы: – Подойди к нам, хозяюшка добрая.

Трактирщица ждать не заставила. Вместе с ней ворвался отголосок праздничного веселья, обрывки голосов, смеха и песен.

– Вкусные пирожки у тебя, – от души похвалила Вера. – Собери нам с собой, что не доели, – кивнула на блюдо. – И скажи, не найдется ли чего теплого для девочки? Завтра обратно занесу.

На мгновение задумавшись, трактирщица кивнула и умчалась, а через пару минут вернулась с меховой шубой и пуховым платком. Споро завернула пирожки.

– Благодарствуем, хозяюшка, – Вера положила на стол полновесный новенький золотой. – Доброго праздничка. Пойдем, Анюта.

– Да что вы, госпожа ведьма, – трактирщица аж руками всплеснула. – Уж будто цен не знаете! Погодите, сдачу отсчитаю.

– Что дала, все твое, – отрезала Вера. – Счастья тебе да прибытка.

Фиалочка-Анюта повязалась платком, укуталась в шубу – та была велика, двоих таких завернуть, ну да велика не мала. Сказала тихо, зарумянившись от смущения:

– Доброго праздничка, хозяйка! Спасибо.

Сытым да согретым дорога не показалась длинной. Девочка молчала, только все кидала на Веру быстрые взгляды – и тут же отводила глаза, будто боялась, что ведьма заметит и рассердится. Вера и замечала, не слепая же. Но чего еще от ребенка ждать? Ошалеешь, пожалуй, от такого поворота в жизни! Вера и сама… не то чтобы ошалела, но озадачилась. Не думала она, что внезапно обзаведется ученицей. А здесь ведь так: слово сказано – слово услышано, назад не проглотишь. Магия. А с другой стороны, почему нет? Тоскливо одной в доме, как ни уговаривай себя, что все хорошо. Чем больше Вера думала над своим таким внезапным решением, тем больше оно ей нравилось.

К тому же Новый год – отличное время, чтобы начать новую жизнь. И плевать, что здесь он называется по-другому. Не в названии суть.

Дом городской ведьмы Вереи стоял на окраине, в самом конце Аптекарской улицы. Как ясно из названия, жили здесь по большей части аптекари да лекари, можно сказать, почти коллеги. Возле каждого дома росли лечебные и волшебные травки, и Верея, а позже и Вера, именно у соседей пополняла запасы колдовских ингредиентов, да и капусты с морковкой и всяких прочих огурцов – тоже. У Вереи была тяжелая рука, что ни пыталась вырастить, все вяло да сохло, а Вера здраво рассудила, что тоже не станет по весне связываться с огородом. Зачем, если раньше грядки только в телевизоре видела? А уж с незнакомыми волшебными растениями – тем более. Купить проще.

Но сейчас огороды были укрыты толстым одеялом снега, снег хрустел под ногами, пушистыми шапками лежал на крышах, а каменные, в рост человека заборы почти доверху тонули в наметенных ветром сугробах. Здесь царила тишина: жители Аптекарской по традиции праздновали в центре города, там, где самое веселье, самый шум.

Разберется с ученицей и наконец-то выспится. Красота!

ГЛАВА 3. Ведьмин дом

Если дом тебя пугает,

напугай его в ответ!

Дом ведьмы стоял в самом конце Аптекарской. Старый, каменный, мрачный. Да здесь почти все дома такими были. Совсем не похожие на деревянные добротные пятистенки ремесленной слободы или кирпичные купеческие хоромы. Сразу ясно, ведьмовская улица.

Забреди сюда Виалин прежде, наверняка перепугалась бы до смерти. Теперь же, вот странно, совсем не боялась. Новое имя, уже названное ведьмой, пусть пока и не нареченное по всем правилам, прикрыло от бед и страхов, а резкое, почти сердитое «в ученицы возьму» убрало давящую тяжесть в груди: ни дядька, ни Арис теперь ее не достанут! Вот кого по-настоящему стоило бояться, а ведьма и ее соседи… ничего, привыкнет. Такие же, поди, люди, как и прежние соседи – оружейники, только работа другая.

Был бы у Виалин ведьмовской дар, она бы и сама в ученицы попросилась, что такого. Но к магии дочка оружейника была неспособна, а потому, поспешая за ведьмой, гадала, чем же станет заниматься теперь. Стирать, убирать, печь топить да кастрюли драить, как у тетки? В ремесленной слободке многих учеников только такой работой и нагружали, особенно поначалу. Но госпожа ведьма ясно сказала, что служанка ей не нужна. А чем еще, если с волшбой да ведовством помочь не в ее силах?

Но, едва ступила на первую ступеньку высокого крыльца, мысли да вопросы враз из головы вылетели.

Дом пугал. Давил. Будто недоволен был, не желал впустить чужачку. Виалин попыталась нащупать брошку-оберег, пальцы соскользнули по гладкому меху теплой шубы, и тут ведьма подхватила под локоть. Прикрикнула:

– Не балуй, дурная ты хата! Свои. А ты входи, не пугайся. Ритуал проведем, признает.

Ступеньки недовольно заскрипели под ногами. Дверь тоже отворилась со скрипом, протяжным, пронзительным. Над головой вспыхнул светлячок, неяркий, меньше свечки, но темноту разогнал. В крошечном закутке за дверью стоял веник, и ничего больше. Виалин смотрела, изумляясь, как ведьма обметает с ног снег, приговаривая речитатив незнакомого наговора. В их доме такого заведено не было. А когда веник и по ее ногам прошелся, не выдержала, спросила:

– А зачем?

– А чтоб грязь в дом не нести, – ответила ведьма. – Ни вот такую, – показала на натекшую с обуви лужицу, – ни вот эдакую, – шевельнула ладонью как-то по-особенному, и девушка увидала вдруг что-то мерзкое, черное, вроде жирных раскормленных червей, только не настоящих, а… призрачных, что ли? Веник шоркнул по полу, и их не стало.

– Что это?..

– Чьи-то мысли дурные, пожелания нехорошие. Да нынче ясно, чьи, небось Пройдоха не обрадовался, что выгодная покупка сорвалась. Раздевайся, шубу, вон, на крючок вешай. Завтра вернем хозяйке. Туфли в руки бери и ступай за мной. Закончим дело, и спать.

За дверью Виалин ожидала увидеть что угодно, только не то, что увидела на самом деле – самую обычную прихожую с сундуком для обуви и крючками для одежды, с бронзовой масляной лампой, подвешенной к низкому потолку, с беленой изнанкой кухонной печи и крутой лестницей наверх. Даже половик полосатый почти такой же, как в отчем доме был. И ступить на него босиком оказалось приятно, будто в детство вернулась. Но долго босой оставаться не пришлось, ведьма достала из сундука толстые вязаные следы:

– Держи. Заморозила ноги, поди.

Крышка сундука клацнула, будто зверь зубищами лязгнул. А ведьма распахнула дверь в кухню, обернулась, поторапливая. Девушка по наитию поклонилась, входя за ней следом, проговорила:

– Добра дому и сердцу его. Тепла да радости.

Словно ответом на ее слова, затеплился под потолком огонек: лампа зажглась. А дальше… дальше Виалин увидела самую настоящую ведьмовскую ворожбу! Да не ту, что творится перед всеми на площади, а тайную, домашнюю.

Взмах руки – и в печке разгорелось пламя. Не робкий огонек, который еще раздуть надо, а сразу сильное, горячее. Мановение ладони – и на пол перед печкой с грохотом прилетела огромная деревянная лохань, и тут же наполнилась водой, словно из ниоткуда. Посыпались в воду растертые травки, полилось, пузырясь, зелье, и кухню наполнил кружащий голову аромат цветущей липы, меда и парного молока. Лета и солнца. Тепла.

– Раздевайся и ныряй, – приказала ведьма, и в суровом голосе отчего-то почудилось веселье.

Горячая вода обняла, тепло пробежало по каждой жилочке, а уж как приятно стало замерзшим ногам, слов нет. Виалин блаженно прикрыла глаза – и тут же открыла, услышав, как изменился голос ведьмы. Страшным стал, глухим, неживым будто.

– Забери, огонь, злую судьбу, пеплом развей! Гори, что на имя завязано, пылай, что к имени привязано, жить не мешай! Нет больше Виалин! – и полетели в печку, прямо в огонь, ее растоптанные до дыр туфли, изношенное платье да старая теткина кофта. Затрещали, рассыпая искры, задымили, и почудилось, что взвыло что-то там, в огне, да так страшно! Вой заметался в трубе, улетел к небу вместе с дымом, а огонь вдруг погас, как не было. И пепла не осталось!

А ведьма опрокинула над головой безымянной теперь девочки ковш с водой и снова заговорила, теперь тихо да ласково:

– Народись с новой судьбой, прими имя новое – Аня, Аннушка, Анюта. Новое имя, новая судьба, нет больше старого зла. Вылезай, и спать. Остальное до завтра потерпит.

Аня и сама не поняла, как оказалась в кровати, на мягкой перине, теплым одеялом укутана. Блаженно вздохнула, закрыла глаза и тут же заснула.

Разбудил солнечный луч, защекотавший ресницы. Это сколько же она проспала? Зимой солнце поздно встает…

Но никто ее не будил, не подгонял подниматься и приниматься за работу, а стоило открыть глаза и увидеть незнакомую комнату, как тут же вспомнилось вчерашнее. Все сразу, сумбурно и вперемешку, и Анюта принялась раскладывать в голове все по порядку, начиная с похода в лавку ювелира. Его «латунь и стекляшки» и свою растерянность, и отчаяние с едкой горечью пополам, и вмешательство городской ведьмы. Пирожки – настоящие, свежие, праздничные! Давно позабытое чувство не просто сытости, а удовольствия от вкусной еды – тетка на пропитание много не тратила, берегла на чем могла. Добрую трактирщицу и ее теплую шубу, каменные дома Аптекарской, скрипучие ступеньки…

Отчетливо вспомнилось недовольство ведьминого дома, муторно-страшные призрачные черви, которых ведьма так запросто смела веником, треск горящей одежды и злобный вой в трубе, и так же отчетливо Анюта поняла, что дом перестал злиться, как только стих тот вой. И сейчас ей было спокойно, так безмятежно и радостно, как бывало только в детстве…

Дом не хотел впускать чужую девушку со злой судьбой, зато сразу принял Аннушку-Анюту, ведьмину ученицу.

Надо было вставать. Аня потянулась, села на постели и осмотрелась. В крохотной спаленке помещались узкая кровать и небольшой сундук с плоской крышкой, а на стене у окна висело большое зеркало в овальной раме, на полочке под ним лежали папина брошка-оберег, расческа и ленты для кос.

Когда же она в последний раз неторопливо и тщательно расчесывалась и заплетала косы перед зеркалом? За месяц, что у дядьки с теткой живет, ни разу такого не было. Всего месяц, а кажется, целая вечность прошла. Как же далеко теперь прошлая счастливая жизнь! Одна надежда, что и несчастливое время так же позабудется.

А на спинке кровати ждали новое белье и платье, теплые чулки, кофта…

Все пришлось впору. В платье из тонкого темно-синего шерстяного сукна и сизо-серой кофте из теплого козьего пуха, с голубыми лентами в косах, Аня стала похожа на себя прежнюю, до того, как тетка обрядила ее в обноски.

Долго перед зеркалом вертеться не стала, решила ведьму поискать. Из спальни вышла в большую комнату, аж на три окна и совсем пустую. Одно окно смотрело во двор, а два были плотно закрыты ставнями. В комнате топилась печка, а за печкой еще одна дверь вела в спальню, такую же маленькую, как та, в которой девушка проснулась. Узкая кровать была аккуратно застелена, подушка стояла торчком уголком кверху. Аня попятилась и тихо закрыла дверь.

Оставалась последняя дверь, напротив окна во двор. За ней обнаружилась уже знакомая прихожая. Надо же, совсем маленький домик у городской ведьмы, с дядькиным не сравнить, да и из роскоши только одно зеркало. На полу не ковры, а простые полосатые половики, печка беленая, никаких шелковых или кружевных занавесей на окнах, да и чего-нибудь волшебного, ведьминского, тоже не видно.

Но где же сама ведьма?

Аня заглянула в кухню. Ведьма сидела за столом, перед ней стояла большая глиняная кружка, миска с пирожками, кажется, вчерашними из «Румяной свинки», и лежала… книга? Похожая на ту, в которой дядька записывает свои расходы, только гораздо толще.

– Проснулась? – ведьма подняла голову. – Иди чай пить.

– Чай?

Ведьма недовольно заглянула в кружку.

– От чая здесь, прямо скажем, одно название, но хоть что-то. Зато пирожки вкусные. Как спалось на новом месте?

–Хорошо, госпожа ведь…

– Стоп! – ведьма вскинула ладонь. – Стоп-стоп-стоп. Ты ученица?

– Д-да…

– Значит, меня можешь звать наставницей.

– Хорошо… наставница, – Аня робко подошла к столу. – А как вы меня учить будете, если у меня ведьминого дара нету?

– Нет.

– А?

– Не «нету», а «нет». Ты садись, стульев здесь вроде хватает. Кружки вот, чайник на печке, наливай себе. Ах да, еще курица есть! Совсем забыла. Я ее на веранду вчера выставила, на холод. Надо, пожалуй, поесть нормально. А тебе так точно надо. Погоди, принесу.

Ведьма, то есть наставница, стремительно поднялась и вышла, а Аня наконец-то осмотрелась в кухне: ночью совсем не до того было, она, кроме лохани деревянной, ведьминых слов да жуткого воя в трубе, и не запомнила ничего. А вот верно говорят, что все-то у ведьм не как у людей! И в родном доме, и в дядькином кухня была местом для грязной работы. Там ели только слуги, туда могли пустить бродяжку погреться, там спали любимые дядькины псы. Здесь, у ведьмы, в кухне царила идеальная чистота. И красоты было больше, чем во всем остальном доме! Стол накрыт белой скатертью, печь отделана бело-голубыми узорчатыми изразцами, на окне кисейная занавесочка. На печи стоит ярко надраенный медный чайник, на столе – кувшин, вот только не глиняный, а из чистейшего стекла, прозрачного, словно вода в роднике, а в нем – три еловых ветки. И колдовские огоньки на них мерцают…

За печью виднелся край еще одной полки, но что там, Аня посмотреть не успела: вернулась наставница с блюдом в руках. На блюде красовался обложенный яблоками каплун, зажаренный до золотистой хрустящей корочки, и даже холодным он выглядел так аппетитно, что забурчало в животе. А уж какой восхитительный аромат поплыл по кухне, когда наставница провела над блюдом рукой, и курица зашкворчала от жара! Аня сглотнула, а ведьма достала откуда-то нож и принялась нарезать птицу кусками.

– Тарелки принеси, Анют. На полке за печкой.

Тарелки у ведьмы оказались дорогими, фаянсовыми с росписью. Тетка такие напоказ выставляла, а чтоб едой их пачкать или хоть руками хватать – ни-ни. И Аня, изумившись, спросила:

– Мне тоже?

– А ты собралась без тарелки есть? – ядовито спросила ведьма. И тут же совсем другим, обыденным голосом задала еще вопрос, совсем уж невероятный: – Что любишь, ножку или грудку? Крылышки, извини, мои – обожаю!

Аня робко пожала плечами. И тут же получила на красивую расписную тарелку куриную ногу, пару запеченных яблок и ломоть свежего белого хлеба.