Читать онлайн Русская Хтонь. Лучшие крипипасты бесплатно

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Серия «Тайные миры»

Работа твоей мечты

Пучок Перцепций

За свои довольно таки бесполезные тридцать лет мне ни разу не доводилось работать официально. И дело не в том, что я не образованный, это весьма очевидно, и далее будет только подтверждаться. Тут скорее решающую роль сыграли реалии современной жизни, нежели моя лень или судьба неудачника, за которой так хочется удобно спрятаться. Мне кажется, многие из вас работали неофициально, может, и работают прямо сейчас, а кому-то может даже уже далеко за тридцать. Хз, я почему-то всегда считал это показателем несостоятельности как человека. Будто таким образом незримая рука бытия разделяет людей на более и менее вкусных, перед пожиранием их человеческих судеб. И кому-то предстоит пролетать со свистом в то самое «прекрасное далеко», а кто-то будет пробуксовывать как я, на одном месте. Не подумайте, это не порция нытья или обвинений успешных людей в их успешности, и упаси Бог, не обесценивание их успеха, нет. Я сам виноват во всех своих бедах, я это понимаю. Также, я прекрасно понимаю, что по-другому быть не могло. Ну, хоть убейте – не верю я во все эти истории про «добейся» и «бери от жизни свое». Если бы все они работали, я бы не оказался там где оказался, не попал бы в то проклятое место, и не увидел бы то, что увидел. Я бы и дальше жил как вы, вернее не как вы, а как те, кому я должен соответствовать, и на этом был бы конец истории. Очередной забагованный «NPC», который попал не в ту триггер зону. Просто строчка бессмысленного кода, за которой такие сложные и банальные умозрения. Извините за весь этот высер выше, так бывает после очень сильных эмоциональных и психологических потрясений, а теперь о них.

Когда меня в очередной раз увольняют с работы, или меня начинает паять от внутренней комедии с всегда одинаковым сюжетом в духе «ты прозябаешь – жизнь уходит», и тогда ухожу уже я, то я всегда оказываюсь один на один с таким чувством… как бы вам его описать… Быть может, оно знакомо каждому из вас, как бы маленькие внутренние похороны. Неописуемая тоска, жизнь словно выворачивается наизнанку. В эти моменты, мой ум становиться каким-то гиперчувствительным, я начинаю искать знаки от судьбы и мироздания, как бы прихожу в себя после долгого и тяжелого сна. Если я натыкаюсь на какой-то случайный обрывок фразы, за которую почему-то зацепился мой ум, то раскручиваю мысленный клубок до тех пор, пока не вижу – там ничего нет. Это касается и моего безработного быта. Может, кто-то дипломированный обозначил бы это как обострение, но сдается мне, еще слишком рано, ведь я даже еще не рассказал о случившемся.

С учетом всех вводных, и реалий только начавшегося и вездесущего карантина (а произошло всё в двадцатом году, если быть точным – начало марта), можно примерно представить глубину моего отчаяния. Тогда я работал охранником в небольшом супермаркете, и мой начальник просто написал мне в телеге «Мы закрываемся». На этом всё. Когда ты работаешь не официально – так бывает. Никаких выходных пособий или отступных и т. д. Всем спасибо – все свободны. Один день, и я снова безработный. И дни мои вновь стали внутренними похоронами.

У меня, как и у любого неудачника, много друзей. Чем успешнее человек становиться – тем всё меньше людей вокруг него, которых он может назвать друзьями. Думаю, мои пятнадцать друзей, говорят сами за себя. Как во все мои эпизоды безработных траурных дней, я начал обзванивать своих друзей. Банальное «Пойдем попьем пивка», ну а там в процессе – «Блин, уволили, нема варика устроиться?». Может выше я упустил этот момент, но для меня очень сложно приживаться в новом коллективе. Слишком крутой порог вхождения. Это, к слову, еще одна причина, из-за которой я порой не задерживался на новых местах. Поэтому часто и прибегал к поискам работы через друзей, чтоб хоть как-то упростить себе вливание в новый коллектив. И вот я выдергиваю на неделе одного своего друга, с которым до этого работал на цехе по сборке мебели. Заранее скажу – там будет один странный момент, который до меня дойдет слишком поздно, на протяжении всех наших посиделок он не будет выходить у меня из головы, но что это – я осознаю совсем не скоро.

Мы идем в пивнуху, час непринужденно выпиваем. Обсуждаем бокс, карантин (который тогда только начался), и плавно скатываемся в бытовуху. Он за свою даму сердца, я за ту, что меня бросила. Он за желание взять кредит, а я за увольнение. И в этот тот момент, мы почти одновременно касаемся работы – «Слушай, я вот хотел тебе предложить работку», после моего «Да вот, уволили из-за короны недавно…». Далее он назвал мне тип работы, и оплату, от которой всё стало слишком подозрительным. Очень большая зарплата для банальной физической работы. Тридцать долларов в день, да еще в период карантина, двенадцать часов – оплата в конце дня на руки, в двадцатом году для Харькова это были прям хорошие деньги, во всяком случае, для меня. Не подумайте, я еще не опустился до закладничества или надписей тг-шных групп на стенах, и надеюсь, жизнь никогда не подведет меня к этому. Так что ко всему, что он мне тогда сказал, отнесся максимально скептически. В тот вечер он мне дал один контакт, в телеге. Один контакт, что разрезал мою жизнь ровными дольками, подобно торту, подаваемому на празднике безумия, в лице последующего года и грядущих событий. Под слезы вселенной, под ее отчаянные крики, под знаки, что она слала мне всеми немыслимыми способами. В том временном промежутке, за неделю до похода на ту «работу», меня даже не сильно сбила машина – я уж и представить не могу, что может быть нагляднее. Но я всё равно пошел туда, и как я говорил в начале – я сам виноват во всех своих бедах.

Харьковчанам, наверное, почти сразу станет ясно место, куда меня занесла нелегкая, особенно с учетом того, что жил я тогда на «Тракторах». Никакой конкретной фирмы, никаких адресов. Я постараюсь всё описывать как можно абстрактнее, что-то, вероятно, даже намеренно упущу. Вам, скорее всего, покажется странным мое упоминание Харькова, как и района «Тракторов», и тут может проскочить некая алогичность. Упомянул я это лишь для того, чтоб подобно тому как альпинисты, взбираясь на огромную высоту, вбивают страховочные колья, или как оно у них там называется, так и я оставляю эти «страховочные» ориентиры. Ибо, сдается мне, та высота, тот пик пережитого, о котором я собираюсь вам поведать, может мне не поддаться, и от меня останется только эти два пространственных ориентира. Не упоминаю про адрес и фирму я еще по той причине, что кто-то может попытать свою удачу или проверить мою историю. Я то здесь, пишу всё это, а вот у вас может быть конец куда более страшный, а я вам этого не желаю.

После наших посиделок, я еще около недели мешкал, потом, как я и упоминал, меня чуть подсбила машина, и совсем морально раскиснув, я написал по тому номеру, что дал мне мой друг. Вопреки моим ожиданиям неудачи или очередных трудностей на этапе собеседования, всё на удивление прошло быстро и гладко, это притом, что собеседование, по сути, происходило в переписке телеги. Мне сказали прийти на работу уже на следующий день, и дали адрес. Тогда всё и началось.

Видели все эти огромные цеха, ангары, заводские территории, да и просто пространства, где по хорошему нас быть не должно. Они обычно где-то фоном, на периферии, пока едешь на автобусе или метро. У таких строений, как мне кажется, даже есть свой пост-панковский саундтрек. В детстве такие сооружение вызывали интерес, а с возрастом чувство глубокой тоски, которая словно была всегда, а с годами просто вспомнилась, как что-то вечное. К месту своей новой работы я долго ехал, затем так же долго шел, по координатам, вбитым в телефон. А уже там, не менее долго стоял перед проходной и будкой охраны. С тем чувством тоски, которое описал выше, я смотрел на огромный ангар, куда мне предстояло идти.

С виду это была самая не примечательная территория, коих по Харькову огромное множество. Что-то вроде завода, большой длинный ангар, на бескрайних просторах, что уходят вдаль бетонными заборами по своему периметру. У самой крыши длинные и плоские окна, в которых горел неприятный, слишком яркий, производственный свет. Я стал было что-то объяснять полноватому и пожилому охраннику, о цели своего визита, как он сразу мне выпалил: «Если на работу – туда» и указал рукой в сторону большого ангара. У самого здания толпилась куча людей, человек тридцать на вскидку, все без исключения мужичье, работяги. Такие с пакетами, в черных куртках и базарных темных джинсах. Вы ежедневно не замечаете их десятками, если не сотнями, когда те проходят мимо на улице. Я подошел к толпе, закурил, стал слушать разговор. Из него понял, что все сегодня здесь впервые, и так же как и я, вообще не понимают что нас ждет дальше. У меня, к слову, был уже похожий опыт, когда я звонил по сомнительным объявлениям с очень хорошими финансовыми обещаниями. И частенько за такими объявлениями могли сидеть вполне себе замученные жизнью люди, которые по итогу предлагали идти и торговать «орифлеймом» или какой-то не прошедшей ни единой сертификации «ЕС» зубной пастой. Где-то в глубине души, я и предполагал, что так и будет, и слушая фоном собравшихся работяг, еще больше склонялся к своей версии. А затем появился человек, который запустил всех нас внутрь. Мы по очереди подходили к нему, и он записывал нас в свои списки, после чего встал перед нами, и стал проводить инструктаж. Я уже тогда должен был развернуться, еще после инструктажа, и уйти оттуда, и вспоминать это лишь как бредовый сон, что не успел перейти в кошмар. Но вместо этого, я слушал его, не осознавая, что кошмаром предстоит стать моей жизни, а не эфемерному сну.

Человек, что представился как Андрей Николаевич, проводил тот самый инструктаж. Мне трудно называть это инструктажем, ведь на деле это был весьма честный призыв уйти пока не поздно. Сколько бы я не пытался воспроизвести слово в слово ту его речь, у меня не вышло, но вот примерное ее содержание: «Меня зовут Андрей Николаевич, и я ваш куратор. По всем вопросам обращаться исключительно ко мне. Отвечаю только в Телеграм, на телефон не звонить. Сегодня вы приступите к работе, и я буду наблюдать за вами. Каждый из вас получит номер, когда я буду называть номер, это значит, что вы нам не подходите, и мы прощаемся. После того как я назову ваш номер, подходите ко мне и я вас рассчитаю, не переживайте, зарплату получат все, даже те кто не подойдут. Характер работы не сложный, нужно переносить груз из точки А в точку Б. Говорю сразу – перекуров у нас нет. Перерывов на обед и походов в туалет – тоже нет. Если вас что-то не устраивает, подходите сразу к моему столу, и я вам дам символические за беспокойство. Еще раз, если кому-то что-то не нравится, то можете уйти сразу. Повторяю, работа без перерыва. Сегодня вы пришли позже, а так мы работаем с восьми утра до восьми вечера. Пять дней в неделю, никаких отпусков и внеплановых выходных. Что-то случилось, и я вас рассчитываю. Болеете – прощаемся, опаздываете – прощаемся, отлучились в рабочее время – прощаемся. Для особо забывчивых правила есть на входе, можете ознакомиться, но на всякий случай проговорю. Никаких разговоров между собой во время работы, никаких туалетов, телефонов и ухода с рабочего участка. Никаких обедов и перекуров, повторяю, ни-ка-ких».

Свою речь он прогнал несколько раз, после чего для всех несогласных указал на дверь. Тогда сразу ушло человек шесть, если память не подводит, всего в тот день он нас записал порядка сорока трех человек в свой список. Когда вся возня улеглась, нам раздали номерки, мой был семнадцатый, по месту в списке. Вот тут и начались первые странности. Сразу после того как мы вышли из предбанника, подобие небольшой пристройки, где проходил инструктаж, мы зашли в основное здание, в тот самый здоровенный ангар. Там я увидел впереди большое плато из поддонов, на которых были одинаковые картонные коробки. Первое было рядом с входом, за ним было такое же, только метрах в десяти, если не больше. Коробки были наложенные одна на одну, ровными стопками, высота примерно до двух метров. Далее я увидел другой конец ангара, и тут я, наверное, разгневаю не одного эксперта расстояний, но как мне кажется, противоположный конец ангара был в сотне, если не больше, метров. Зеркально, у самых стен, там были такие же плато из поддонов, на которых стопками лежали коробки. Сами коробки были наверное каким-то стандартом сантиметров пятьдесят примерно в длину, и где-то столько же, может чуть меньше, в ширину. Обычные картонные коробки. Без надписей, рисунков или посторонних цветов. А затем, Андрей Николаевич стал объяснять характер нашей работы. От услышанного мне стало как-то странно. Вернее, я ни хрена не понял, но спорить не стал.

«Берете коробку и несете ее в противоположный конец помещения. Там кладете к другим коробкам, после чего берете коробку оттуда, и несете ее сюда. Тут кладете её к другим коробкам, затем берете другую коробку и несете ее в противоположный конец помещения. Четные номера к дальней стопке, нечетные к ближней. Всё понятно?» – скорее утверждая, нежели спрашивая, закончил он.

Пара человек из толпы справедливо задалась вопросом: «А на кой фиг это собственно делать?», после чего Андрей Николаевич проговорил их номера, и сказал, что они свободны. Кто-то прыснул со смеху, Андрей Николаевич назвал и его номер, притом безошибочно. Еще кто-то сзади начал перешептываться, он назвал и их номера, и за пару минут отсеялось порядка десяти человек. Про себя я подумал что-то в духе: «Ого» и «Какого…», но внешне постарался себя сдержать, хоть и понимал, что происходят не вполне нормальные процессы. Мое положение усугублялось еще тем, что мои финансы подходили к концу, поджимала висевшая пара кредитов, а с родными всё было совсем туго. Возможно, именно это заставило меня остаться тогда, а не уйти, как это сделало большинство нормальных и главное умных людей.

И вот под резкий и громкий крик – «Начали!», мы и принялись двигаться в сторону поддонов с коробками. Тогда еще на моменте движения, Андрей Николаевич назвал два номера, и пара человек отсеялась, еще даже не приступив к работе. Следом, он назвал еще три номера, после того как мы подошли к горе коробок. Затем еще один номер, после того как все взяли по коробке, и стали направляться в противоположную сторону ангара, к другой горе с коробками. И снова несколько номеров. Помню, кто-то в движущемся потоке стал сильнее других идти, и Андрей Николаевич назвал его номер. Пока мы шли, в моей голове было непонимание такого уровня, что мне кажется, внешне меня перекосило под стать вопросительному знаку. Да чего уж там, я наверное принял какую-то первобытною позу непонимания происходящего. И став этой перекошенной фигурой вопросительного знака, я и продолжал нести коробку, пока не дошел до противоположного конца ангара. Там, уже с динамиков на стенах прозвучала еще пара номеров, и те, кого назвали, как-то показательно обессилено махнули руками, после чего ушли. Затем путь назад, уже с другой коробкой.

Вначале, я обмолвился о том, что я предельно необразованный и безграмотный человек, но даже у такого тупня как я, от происходящего шестеренки в голове начали усиленно крутиться. Что я только не думал, пока мы носили коробки туда – сюда, а Андрей Николаевич всё продолжал называть номера, после чего люди уходили. К слову, если в начале мне удавалось прослеживать какую-то логику в его отборе, то по мере того как проходило время, любые мои предположения насчет того, что нарушили люди, которых он назвал, не находили никаких, даже примерных поводов для их отсева. А я всё думал – что нахрен происходит. Думал, может где-то стоят камеры, и всё это часть шоу или розыгрыша. Думал даже, что может это какой-то эксперимент, и тому подобное. Что может быть кто-то отмывает деньги таким образом, и создает видимость труда за закрытыми дверями. Потом мне почему-то казалось логичным, что всё это, не что иное, как собрание каких-то сектантов, или их безумный тренинг. Затем вектор моей мысли сместился во что-то более приземленное, и я стал гадать, может ли происходящее быть центром реабилитации бывших алкоголиков, наркоманов и сидельцев. Дескать, таким способом они вырабатывают навыки социализации, и гуманизма по отношению к труду и честной жизни, которая обычно им не свойственна. Затем стал обливаться почти холодным потом, вспомнив фильм «Тринадцать», где они стреляли друг другу в бошки. От этих мыслей в голове всплыл даркнет и всякие комнаты смерти и пыток. Их я никогда не видел, но мне казалось, начинаются они именно так. Так я и шел, с коробкой в руках, сначала в одну сторону, затем в другую. Пока в голове фоном шел праздничный салют из паранойи, страха и дурного предчувствия.

Где-то спустя час нашей «работы», идущий впереди меня через несколько человек (шли мы цепочкой, друг за другом), довольно крепкий чувак, как-то жестко начал вслух негодовать. С виду, он прям, не знал, на кого сорваться. Вышел из строя, кинул коробку в сторону, и начал сокрушаться на Андрея Николаевича, пока все продолжали двигаться. Вместе с номером этого типа, Андрей Николаевич назвал еще два номера, тех, кто повернулся на крики. Быкующий чувак обзавелся поддержкой в лице тех двух человек, которых только что назвали, и уже они втроем начали горланить на весь ангар. К тому времени, я уже дошел до противоположной кучи с коробками, и возвращался назад, поэтому происходящее мне было хорошо видно, и даже не приходилось поворачивать голову. Из небольшой двери в отдалении от входа вышли четыре крепких теленочка, натуральные мордовороты, и указали негодующим на дверь. Они как-то мигом стали спокойными, и проследовав за охраной, без сопротивления ушли. Всё и до этого было ну очень странным и зловещим, но после того как я увидел этих бычар, мне уже было абсолютно нечем крыть свою растущую тревогу, и я просто шел дальше, перенося коробки из одной кучи в другую.

Затем спустя еще пару часов нервы сдали у кого-то позади меня. Я слышал лишь крики, обращенные в никуда. «Зачем мы это делаем?!», «Какой в этом смысл?!!», «Эй! Кто-нибудь! Неужели вас это не смущает?! Мужики?!». Никто не остановился, и даже не обернулся на его крики. Судя по тому, что Андрей Николаевич назвал лишь его номер, большинство, так же как и я, догадывались, как тут всё работает. Так прошел первый день. В тревоге, страхе и непонятном состоянии.

Вознаграждением за то, что мы делали, (а работой у меня это язык не повернется назвать), был довольно таки жирнющий конверт. Андрей Николаевич под конец дня разразился тирадой о том, что нам выпала большая честь работать здесь. Говорил, что мы получили сверху маленькие поощрения, и каждый из нас действительно заслуживает эту работу. Он говорил довольно долго, но большинство его речи стерлось из моей памяти, и я лишь отчетливо могу вспомнить только свои хаотичные мысли. Как боялся, что нам скажут что-то в духе: «Вы нам подходите», после чего нас всех разберут на органы, или вывезут в рабство. Мысль насчет рабства и какого-то немыслимого подпольного труда больше других задержалась в моей голове. С ней я уходил через проходную и прощался с людьми, которые, как мне казалось, испытывают нечто похожее.

Эта мысль сверлила мой череп изнутри и в метро, и пока я лежал в кровати, вспоминая весь минувший день. Сейчас я не вспомню, но уверен, что и сюжет у приснившегося мне сна в тот день был отравлен этими тягостными и непонятными переживаниями. И вот, отталкиваясь от всего вышесказанного, от всей тревоги, пережитой за день, от одних только негативных впечатлений, я не придумал ничего лучше, как пойти туда же снова, на следующий день. Может, сделать это меня заставила сотня с лишним долларов, заработанная в тот день, а может, то новое и первое за долгие годы чувство – что происходит что-то необычное. Интересное, странное и настоящее. Думаю, многие из вас могут понять меня. Всё, с чем мне доводилось сталкиваться до этого, это была сплошная рутина, рутина и снова рутина. А это был первый случай, когда я чувствовал себя частью чего-то… чего-то… Эх, если бы я был чуточку умнее, мне бы не пришлось писать всё это, и уж точно я не пошел бы туда на следующий день.

К моему удивлению, утром на работу явились все, кого мне удалось, так или иначе, запомнить. Я ориентировался по номерам, нежели по внешности. Всего нас осталось порядка двадцати человек, точно уже не помню. Теперь вместо простых бумажных номеров, всем раздали жилеты с вышитыми на спине цифрами. Получив свой номер семнадцать, я проследовал за остальными обратно в ангар, где были уже мы одни. Ни Андрея Николаевича, ни огромных охранников, только коробки. В нашей толпе кто-то решил шуткануть и вымолвил что-то в духе: «Ну что, вскроем одну коробочку?», после чего из динамиков на стене прозвучал его номер. Он начал отмахиваться и кричать в воздух, что и не хотел вовсе, но было уже поздно, снова из-за двери показалась пара бугаев. Его без особых проблем вывели, а все вокруг замерли и стали ждать. Никто не решался идти первым к коробкам или что-либо делать. Все стояли и молчали. Тогда с динамиков раздалось громкое «Время работы», после чего все двинулись к коробкам, и стали носить их как вчера из одной кучи в другую, снова и снова. В своей голове, я пытался не раскручивать какую либо логическую и ей подобные спирали на предмет того «Зачем мы это делаем?», «Какой в этом смысл?». Просто брал коробку из одной кучи, относил её в другую, ставил, брал другую коробку и нес обратно. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

День шел, мы «работали», и вроде всё было абсолютно обычно. Я уже не так сильно сосредотачивался на чувстве тревоги, что было всё время со мной. Больше думал о деньгах, о том, как здорово будет решить все свои финансовые проблемы, блин, я даже на какой-то момент поймал себя на мысли, что это чуть ли не «работа мечты». Коробки были не тяжелые, ну от силы один-два килограмма. Начальства на месте не было, никто не делал нервы, и всё, вроде, более-менее нормально. А потом кто-то впереди заорал. Это был довольно массивный мужик, он как-то не под стать своему виду тонко взвизгнул, и вылетел из строя, швырнув коробку, как мне показалось, подальше от себя. Его номер не прозвучал из динамиков. Мужик так резко и быстро побежал, что успел вылететь из ангара до того как назвали его номер, а может в этом просто не было нужды. Я еще почему-то запомнил его цифру – номер «3». После его криков, мне стало как-то не по себе, я старался это внешне не показывать, так и продолжал вместе с другими носить коробки. Далее кто-то из нашего строя решил забрать брошенную коробку и пошел за ней, и с динамиков прозвучал уже его номер. Это был вроде как первый официальный день. Он тоже оставил тревожные чувства, но уйти я не ушел. И на следующий день снова был там.

После моего «первого» рабочего дня, мне в телеге написал Андрей Николаевич, я хочу это отдельно обозначить, так как далее он мне будет постоянно писать после всяких странных эпизодов во время работы. Он написал «Вld БОЛЬШИЕ МОЛОДЦld, ВАМ ПОЛОЖЕНА ПРЕМИR», это дословно. В тексте у меня получилось не лучшим образом передать эти буквы, но «Ы» и «Я» были как бы зеркальные, но при этом они не выделялись абсолютно никак. Будто такие буквы были в его телефонной раскладке. Помню, я еще подумал, что, мол, забавно, у такого большого человека – паленый телефон, с битым алфавитом. Его премией были еще пятьдесят долларов накинутые к положенным за день тридцати, итого восемьдесят долларов за день, за простое таскание коробки из одной стороны в другую.

Новый день ничем не выделялся на фоне других. Я так же приехал заранее на работу, и там, как и вчера, уже была толпа. Мне почему-то показалось, что все стали друг друга как-то сторониться. Может, они, как и я, предполагали, что за это может быть назван их номер, поэтому решили лишний раз не испытывать судьбу и вели себя куцо. Вновь я отметил, что мы довольно похожи с теми людьми, особенно в плане осторожности. Совсем скоро нас запустили внутрь ангара, и мы начали «работать». Зайдя в помещение, я сразу отметил, как сильно всё воняет хлоркой. Запах был такой силы, что приходилось щуриться. Теперь вместо двух плато с поддонами было одно, и мы шли очень плотной змейкой друг за другом. Казалось, в зале изменилось что-то еще, и весь остаток дня я пытался понять, что именно, но так ничего и не определил, хоть что-то на периферии разума не давало мне покоя…

Где-то следующие недели две были вполне себе обычными, никого не называли по номеру, зарплату стабильно давали в конце дня, особых странностей я не заметил. На выходных я расплатился по одному кредиту, и в честь этого выставился перед друзьями. А потом было воскресенье, с которого, правильнее сказать, случилось начало конца. В английском языке есть такая фраза «first day of the rest of your life», про нее еще вроде Брайан Молко пел песню в дуэте с каким-то чуваком в начале нулевых. Это фраза долго сидела у меня в голове, еще во времена актуальности самой песни, но настоящее её значение я начал понимать только в то воскресенье, когда пошел на рынок за вещами – «Это первый день остатка твоей жизни».

Когда в воскресенье я пошел на рынок, был день как день. Я бродил в бесконечном потоке людей, приценивался, смотрел на стены, облепленные вещами, а потом меня будто кто-то окликнул в толпе. В таких людных местах вероятнее, что позовут кого-то другого, даже крича тебе в спину, поэтому я шел дальше и не оборачивался. Затем снова оклик, уже намного ближе и более гучно. Я всё равно продолжал идти и не оборачиваться, пока меня кто-то не потянул за рукав. Когда я повернулся, то увидел худощавого дедка. Вид у него был сильно напуганный и замученный. Он начал что-то в духе «не узнаешь?», помню еще подумал – «конечно не узнаю, ты же вон – супер старый дед, с чего мне тебя узнавать то?», а он всё продолжал: «ну мы же работали вместе…». Я смотрел на него и пытался вспомнить, где я мог с ним работать, а он всё напирал «ну помнишь, мы же еще ящики носили…». Ящики? Пока я стоял и тупил, дед всё не переставал говорить, и уже начал, словно вспоминая, называть дополнительные детали. Про большой ангар и номера… а потом будто прозрев выдавил: «там тогда… как там было то… эээ… номер… номер… номер три! Точно! Номер три!». Дед довольный собой как-то вмиг обрел ясность в глазах, и начал условно вспоминать себя. И неестественно весело, что-то бормоча себе под нос, нырнул в поток людей, после чего скрылся из виду, поглощенный непрерывной массой рынка, пока я переваривал его слова. Дед похоже просто старый маразматик, потому как его там и в помине не было. Там был довольно здоровый мужик, которого увидь я на улице, узнал бы наверняка. Это притом, что я отчетливо запомнил того мужика под номером три, когда он выбегал из ангара. Дальше же всё развивалось куда более стремительно.

Понедельник начался с того, что когда нас всех запустили в ангар, помимо нас в помещении был еще один посторонний человек. Его я увидел не сразу, только после того как взяв коробку направился к куче с другими коробками. Этот человек сидел на стуле, и смотрел прямо перед собой. Всё бы было ничего, но его стул был повернут к стене. Стул находился где-то в условной середине ангара, и в какую из сторон я бы не шел, у меня не получалось увидеть его лицо. Я лишь видел силуэт. С виду самый обычный мужчина до пятидесяти лет. Он сидел ровно, положив руки ладонями вниз себе на колени. Признаюсь, его вид меня немного пугал. Скорее пугал не столько его вид, сколько странность его пребывания здесь. Я старался сильно не пялиться на него, боялся что таким образом что-то нарушу, и уже назовут мой номер, и лишь краем глаза наблюдал за ним. За все двенадцать часов он ни разу не пошевелился. Так и сидел смотря в стену перед собой.

На следующий день, всё было еще страннее. Стул был на том же месте, только уже человека на нем не было, была лишь пара неестественно ярких капель крови, что буквально светилась на глянцевом белом полу. Вот в тот день всё и должно было закончиться. Кровь была уже явным сигнальчиком о максимальной, сверх-максимальной ненормальности происходящего. Тогда даже назвали чей-то номер, и паренек пулей вылетел из ангара, и лучше бы на его месте был я. Вместо этого я продолжал носить коробку, стараясь избегать взглядом той области, где стоял стул и были капли крови.

Когда в среду я вышел на работу, у меня еще на моменте езды в метро были самые дурные предчувствия, и совсем скоро они себя оправдали. В ангаре вновь появился сильный запах хлорки. Он был настолько жгучий, что все без перерыва кашляли, а из глаз не переставая текли слезы. В какой-то момент я даже подумал, а не бросить ли всё к чертям. Но что-то словно держало меня там, что именно, я не мог осознать. Может это был страх, а может что-то большее. Я пытался анализировать себя, правда пытался. Но, похоже, я не знаю о себе куда больше чем могу представить, и наверное одна из этих темных сторон проявилась в каком-то внутреннем желании не быть названным по номеру. Хрен знает, был ли это вызов самому себе, сейчас уже, наверное, бессмысленно рассуждать на этот счет. Помню, мы продолжали работать, все сильно кашляли, а затем где-то вдалеке рухнул один мужик. Не выбежала охрана, не назвали его номер, ничего. Он продолжал лежать на полу, а все шли мимо и кашляли, лишь саму малость сместив маршрут, чтоб не переступать его. Я всё ждал, когда кто-то из нас бросится ему на помощь, тогда бы и я побежал, и плевать на эту работу, но никто не помогал ему. Все продолжали носить коробки, пока он без движения лежал на полу. Он остался лежать на полу и после того, как закончился рабочий день. И снова я ждал, что кто-то пойдет в его сторону, тогда бы я пошел тоже туда, но все единой массой направились в сторону выхода, а тот мужик так и остался там.

Наутро его не было на полу, на работе его тоже не было. Я сейчас не могу объяснить ни себе, ни вам, зачем я пошел туда снова. То, что произошло с тем мужиком, было уже за гранью морали и моих страхов. Но я снова был там, и новый день принес еще один жуткий эпизод. Снова всё как обычно, коробки, коробки и еще раз коробки. Ранее я говорил, что второе плато с коробками убрали, и в помещении была только одна гора коробок. Получалось, что мы ходили цепочкой, и всегда пока я шел туда, слева мне шел кто-то на встречу. Обычно я старался даже ни на кого не смотреть, чтоб случайно не нарушить незримые правила. В основном ориентировался я издалека, и уже по мере приближения к чему-то увиденному, начинал смотреть в пол, либо прямо перед собой. Однако в то утро, я почему-то невольно замечал шагающего мне на встречу номера двадцать пять. Каждый раз, когда мы пересекались, он, словно наклонял голову к коробке в своих руках, когда проходил мимо меня. Лишь с энного раза, я понял, что он прислушивается к ней. Делая это, он вроде пытался не выдавать себя, а я то понимал – если вижу я, значит скоро назовут его номер. И его действительно назвали, много позже, когда он уже не стесняясь прислонился ухом к коробке, и с глазами полными ужаса прислушивался к ней. С динамиков все продолжало звучать «Номер двадцать пять», «Номер двадцать пять»… из комнаты вышла охрана, а он всё слушал коробку, пока по щекам текли слезы. Я отчетливо помню его наполненные каким-то животным страхом глаза, и голову, что судорожно крутилась из стороны в сторону. Впервые за всё время охране пришлось повозиться. Они тащили его под руки, пока он кричал «Нет!!! Это не правда! Нет!! Этого не может быть!!!». Не знаю, было что-то в его виде такое, от чего мой затылок неприятно покалывало. После увиденного, я впервые испугался именно уходить, а не продолжать находится в этом предельно странном месте. Намного страшнее для меня было то, что остаток дня я тоже слышал какой-то шепот из коробки. Может мне это казалось – может нет, прислушиваться я не стал, хоть и ближе к вечеру шепот был ну очень громким.

Уже лежа в постели, я пытался вспомнить, что это были за слова, звучащие из коробки. Какие только комбинации я не крутил в голове – но всё впустую. Не знаю, как описать этот опыт, это будто смотреть на солнце, ты вроде его толком не видишь, глаза обжигает, а спустя пару секунд взгляда на него, перед глазами танцует лишь маленькая кривая фигурка, которая потом долго исчезает. Тот опыт можно сравнить с чем-то похожим, будто я помнил не те слова, которые вроде как доносились из коробки, а то самое пятно из цензуры разума. И вот это самое пятно, та заблокированная область в сознании танцевала перед моими глазами, пока я бессильно пытался угадать, что же за ней находится. Это, к слову, один из ярких примеров того, что большую часть моей «работы» происходило со мной. Словно всё странное, жуткое и ненормальное уходило куда-то сразу в «подавленное», в зону карантина и цензуры. Это, наверное, одна из краеугольных причин моего постоянного возврата на «работу».

А потом были камни. Пожалуй, это была первая из череды очень странных трансформаций, что последуют далее. Мы как обычно приходим утром на работу, заходим в ангар, никто ни с кем не здоровается, никто друг на друга не смотрит. Заходим внутрь, и видим вместо коробок на полу гору камней. Такие небольшие валуны, наваленные просто на пол. Размер чуть больше баскетбольного мяча. Вместе со мной, похоже, остались самые матерые ребята, потому что никто даже не высказал хоть примерного удивления от увиденного. Когда с динамиков прозвучало «Время работы», все двинулись к валунам и стали их носить. Вес у них, на фоне коробок, был довольно ощутимый, может больше десяти килограмм. После того случая с кричащим типом, я старался больше вообще никого не разглядывать. Всегда смотрел только в пол.

Где-то недели три мы носили камни, и ничего не происходило. Лишь количество наших работничков заметно поредело, это очень бросалось в глаза. Не знаю, самовольно ли, либо нет, но люди исчезали. Нас осталась одиннадцать человек, номера которых я успел выучить наизусть. Большую часть рабочего времени я думал над тем, что завтра надо просто не возвращаться сюда и забыть это место. Размышлял над этим и носил камень, туда и обратно. Снова и снова. За свою историю, я наверное раз сто упомянул, что не знаю зачем и почему выходил на работу вновь, и мне действительно не дает это покоя. Я будто был одержим, и не совсем контролировал себя – это пока что единственное логическое объяснение для меня. И вот возвращаясь к злополучному ангару, и камням, что заменили коробки, я перехожу наверное к заключительной части своей истории.

Был очередной одинаковый день, мы таскали камни, я смотрел в пол и на этом вроде бы всё. И вот замечаю, что по полу бегают какие-то жуки. Не то что пара заблудших жуков, а прям целая армия. Разного размера и характера передвижения. Какие-то медленно ползли, другие хаотично сновали, третьи пытались взлететь. Все они были на моем пути, практически под ногами. Мне тогда подумалось, что они наверное где-то выползли, может из под горы с камнями, но нет. Когда я возвращался, они вновь были на моем пути, но уже на обратном маршруте. Затем я начал смотреть чуть выше, чем в пол, немного вперед. И тогда я увидел то, отчего мне стало очень нехорошо. Увидел, как эти жуки выползали из штанин идущего впереди номера «31». Они падали на пол, а он вообще не замечал этого. Страшнее всего мне было осознавать, что я не вижу его лица. Я видел только его спину, он всегда был впереди меня, и каждый раз успевал повернуть до того, как мы пересечемся, и вновь оказывался впереди, прямо передо мной. Это было каким-то абсурдом. Жуки продолжали падать из его штанин, в помещении их уже было настолько много, что они периодически неприятно лопались под ногами, я попросту не успевал их обступать. Совсем скоро весь пол превратился в месиво из ползающих и раздавленных жуков. В последние часы рабочего дня, меня уже начинало подташнивать от сладковатого хитинового запаха.

Как безвольный, я вновь пошел туда на следующий день. Помещение опять воняло хлоркой, номера «31» больше не было. Я даже какое-то время думал, что у меня уже просто начался горячечный бред от бессмысленного труда, как тут из динамиков донеслось «Номер 29, вернитесь к работе». Эта фраза словно вывела меня из небытия, и я стал вспоминать, что утром, когда искал глазами номер «31», видел двадцать девятого. Это был чуть сгорбленный мужик, который постоянно шмыгал носом. Я точно помнил, что он был утром, и был, когда мы зашли в ангар. С динамиков продолжало звучать «Номер 29, вернитесь к работе». Это было что-то новое, в принципе. Обычно, если динамики называли номер, то ничего хорошее за этим не следовало, а тут чуть ли не уговаривают, да еще не один раз… Фраза «Номер 29, вернитесь к работе» звучала практически все двенадцать часов нашего рабочего дня. Он так и не появился, и больше я его не видел. Но я точно помню, что он был с нами.

Следующий день принес еще более странный эпизод. Утром не было еще пары человек, и нас осталось уже восемь. Я завидовал им, но в то же время испытывал страх. Мне не давал покоя вопрос: сами ли они ушли, или нет? Крутил эти мысли в голове, а потом стал слышать, как сзади меня кто-то из рабочих что-то тихонько проговаривает. Сначала мне казалось, будто он поет, но он именно говорил, и говорил, скорее всего, мне. Помню, еще подумал, как это его номер не назвали, говорить ведь запрещено. Повернутся и посмотреть тоже было нельзя, тогда бы вылетел уже я. Но его номер никто не называл, и вскоре его неразборчивый, тихий голос стал громче. Нёс он бред такого масштаба, что мне начало казаться, будто он и вовсе спит, и транслирует содержимое своего сна вслух. А потом, по мере моего вслушивания в его речь, я стал понимать, что он будто рассказывает от моего лица, о том как я рассказываю о нем, рассказывающем о мне, что пересказывает всё это. Всё это было очень странным, и быстрым. Будто он пытался описывать фрактальные структуры через призму происходящего. Еще более странным было то, что никто не называл его номер. Однако самым неприятным в тот день был тот факт, что я был замыкающим, и за мной никого не было.

Ну и финалом этой эпопеи стал четверг, он же мой последний рабочий день. Нет, я не уволился после всего что было, я довел ситуацию до абсурда. Мы как всегда зашли в ангар, а там пусто. То есть вообще пусто. Ни камней, ни коробок, что были до них. Тупо пустое помещение. Затем прозвучало знакомое «Время работы» и все двинулись в сторону области где раньше были коробки, а затем камни. Я пошел вместе со всеми. И тогда они по очереди стали брать руками воздух, так словно это коробки или камни, и нести их в противоположный конец помещения, как раньше. Я сделал то же самое. Так прошел один, может два часа. Странность происходящего просто выходила за рамки панельной шкалы, но я почему-то продолжал это делать. Внутри меня была настоящая буря из самых смешанных чувств, и мне очень хотелось увидеть в окружающих нечто похожее. Хоть обозримые намеки на ненормальность происходящего. С этими мыслями, я стал всматриваться на окружающих. Вот тут я впервые чуть не закричал. Мой взгляд случайно зацепился за разведенные в стороны руки идущего мне навстречу номера «2». Раньше, когда он что-то носил в руках, у меня не было возможности увидеть его ладони, а теперь, когда в них была пустота, я увидел «это». Увидел, что его ладони были словно отзеркаленные. Что вместо мягких подушечек пальцев, внутри его ладоней были ногти. Темные и здоровенные ногти на кончиках пальцев внутри ладоней, там где их быть не должно. Помимо них в центре как-то неправильно выделялись костяшки. Эти ладони словно были вывернуты, они были зеркальными.

Затем я присмотрелся на еще одного «человека». В нем тоже что-то явно выделялось, и по мере его приближения, я начал холодеть внутри. Над его бровями, как у муравья, торчали два пальца, а на месте глаз были ровные наросты кожи. Его тело было вывернутым и наклоненным. С ужасом я заметил, что все вокруг меня не являются людьми. Самым характерным в их лицах было то, что все изгибы их черепов и костей не были обусловлены природой. Любой изгиб надбровных дуг, высота скул, глубина и ширина челюстей имеет свою историю. Так эволюционно защищались органы взаимодействия с внешним миром, а у большинства этих тварей всё было наоборот. Их лица были словно вывернуты наружу. Головы раздутые, и визуально мягкие. Всё, что имело сходство с органами чувств, словно переваренное. Будто там, где они обитали, им ничего не угрожало, будто им не приходилось сталкиваться с враждебной внешней средой и хищниками, а быть может, они и сами были ими. Неповоротливые и уродливые, они были вокруг меня, во всей своей омерзительной красе, а что самое ужасное в этом, я не бежал. Я продолжал носить пустоту из одного края помещения в другой. Продолжал это делать вместе со всеми.

Скажу как есть, там я уже попрощался со своей жизнью, мне казалось – я уже сто процентов не жилец. Думал, что стоит мне только дернутся, и они разорвут меня на части. Еще больше я боялся, что назовут мой номер, и это будет своего рода знак для них. И весь день я носил пустоту, из одного края в другой, до момента пока все не остановились. Вместе с ними остановился и я. Так я простоял где-то минут двадцать, пока не понял – они спят. За то время успел погаснуть свет в ангаре, и от небольшой зеленой таблички «Вихiд» меня отделяли несколько десятков метров. Это были самые страшные минуты в моей жизни. Я очень медленно шел, пока сердце бешено колотилось. Затем потянул ручку на себя, и вышел. Да, я не повернулся напоследок, посмотреть, идет ли кто-то за мной или нет, и не хочу даже думать про это. Так и покинул то проклятое место, медленным и неуверенным шагом.

Уже дома, я как ошпаренный ходил по квартире, пытаясь объяснить себе увиденное. Мне всё хотелось найти себе хоть какое-то опровержение случившемуся. Что-то, что будет сильнее этих жутких событий, и главное логичнее. Такой довод, что вернет мир в прежнее состояние, до того как я безошибочно убедился в существовании неестественных жутких тварей, что лишь отдаленно напоминают людей. Которые словно собраны из всего людского уродства, назло природе и мирозданию. А потом мой телефон засветился, и в телегу пришло сообщение от Андрея Николаевича. «NНNЦNАЦNR» – инициация. Вновь то же зеркальный шрифт. Холодея внутри, я быстро написал «Извините, но я больше не смогу у вас работать», после чего долго наблюдал за «Андрей Николаевич печатает…», минуту, затем другую. Я смотрел и боялся представить что же после всего случившегося он может мне написать, а итогом стало «Сообщение удалено». Нет, не удаленное сообщение, а именно написанное сообщение с текстом «Сообщение удалено». Пока я пытался понять суть этого послания, появилось еще одно «Сообщение удалено», затем еще одно, и еще. Одно за другим оно приходило мне, до тех пор, пока я не заблокировал контакт Андрея Николаевича.

Я до сих пор не могу понять, какой был в этом посыл – «Сообщение удалено». Но это меньшее из того, что я не могу понять. Утром, собрав вещички, я смылся из Харькова к своим друзьям в Днепр. Там, приходя в себя, рассказывал о минувших событиях почти каждому, многих успел откровенно подзадолбать. Мне уже напрямую говорили – мол, переработался ты, отдохнуть тебе нужно, с кем не бывает. Я и сам склонялся к тому, чтоб начать в это верить, пока не пересекся с одним кентом из того же Харькова. Наш общий знакомый с тем моим «другом», что порекомендовал мне ту работу. Рассказывая ему всё это, я тоже ждал очередное «переработался ты, упахался, вот и наверное почудилось», но нет. Он прям нашел родную душу во мне, и стал рассказывать с чем столкнулся пару лет назад лично он, когда наш общий знакомый, так же предложил ему работу. О том, как он был в похожем месте, где у всех были номера, только они там ничего не носили. У них был целый этаж при офисе, где в помещении с надписью «Персонал» они целый день сидели. Просто сидели и ничего не делали. Тоже всё было запрещено, никаких разговоров, обедов, туалетов и т. д. Их так же называли по номерам, когда увольняли, и так же хорошо платили. И вот мой друг проработал там пару месяцев, сидел там каждый день, с другими людьми в одной не сильно большой комнате. Смотрел в пол, на других старался не смотреть. Как и в моем случае, их осталась порядка десяти человек, и вот сидят они как обычно, и друг мой понимает, что не слышит, как они дышат. Полная тишина. А самому стало так страшно, комната маленькая, свое учащенное дыхание скрыть не может, да только и слышит его в полной тишине. Ситуация вселила в него такой ужас, что он поднял глаза, и тот час же вскочил. В этой маленькой комнате все люди смотрели на него. Просто смотрели, и не дышали. Тогда то с динамиков и назвали его номер, после чего он вылетел пулей из комнаты.

Неожиданно нашелся еще один наш общий знакомый, который имел похожий опыт, и работу, как и в наших случаях, ему дал тот мой «друг», о котором я рассказывал в начале. Тому повезло работать в колл – центре, но история там не менее жуткая. Их работа заключалась в том, чтоб звонить по номерам в базе, и как только на том конце ответят на вызов, завершать звонок. И всё как было у нас: номера, высокая зарплата, странные правила, непонятные увольнения. Наш общий знакомый хорошо справлялся с работой, вовремя клал трубку, правил не нарушал, а потом, совершая звонок по очередному номеру, задержался на одну секунду. Всего секунда, чтоб расслышать: «Пожалуйста, помогите! Не клади…», и всё вызов оборвался, после чего назвали его номер.

В начале истории я говорил, что когда мы сидели с моим «другом», который порекомендовал мне ту работу, я заметил что-то странное, и долгое время не мог понять, что. А недавно понял. Его язык. Он был не как у людей, снизу, нет, он был сверху, будто внутри его рот был перевернут. Именно это мой мозг сразу стер, а быть может, так эти твари гипнотизируют своих будущих жертв. Я не оговорился когда сказал «твари», уверен, что там давно нет человека. Мои догадки еще больше подтвердились его именем в телеге: «RРNK» – Ярик. Снова эти зеркальные буквы. Похоже, пока это единственное, что выдает этих тварей.

В том же двадцатом году, я рассказал свою историю в сети, и призвал других делиться своими случаями из жизни. Меня там знатно затролили рассказами про то, как их заставляли вилкой чистить унитаз.

Случившееся вроде как должно было оставить ожог на моей психике, сделать каким-то не таким, но нет, всё проходит, прошло и это. Потихоньку я вернулся к нормальной жизни, и вскоре устроился на новую работу. Вроде всё как бы начало устаканиваться. Мне еще периодически снились кошмары, где мы носим маленькие детские гробы из одной кучи в другую, но этим дело и ограничивалось. Другого вспомнить особо нечего.

Минули два года, многое изменилось, включая меня. Друзей стало намного меньше, и ответственность перед ними стала куда более настоящая. Сам то я последние пару лет жил то в Днепре, то в Киеве. В Харькове после того случая толком не бывал, а тут попросили помощи с переездом. Пришлось помочь. Вернулся туда, и как назло занесло как раз в район моей бывшей «работы». Ангар, если что, так и стоит там. Там по прежнему горит свет в узких окнах. У меня всё так же нет ни малейшего желания даже смотреть туда.

С делами друзей я расправился довольно быстро, и решил съездить, пока в городе, отведать любимой в свое время шаурмы. Машину решил лишний раз не трогать, а проехаться на автобусе. И вот наши дни, я еду в автобусе и чувствую, что на меня кто-то смотрит. Прям сверлит взглядом, начинаю глядеть по сторонам, и не вижу никого, кто бы это мог делать. Только женщина спереди сидит спиной ко мне, сзади тоже никого нет. Но чувство, что на меня кто-то пялится, не покидает меня. Потратив много времени на поиски того, кто бы это мог быть, я вроде бы как смирился, и бросил эту затею. Мельком глянул на голову женщины, и чуть не начал лепетать от ужаса. В сгустке её накрученной из волос дули, проглядывался нос. Неправильный и тихо сопящий нос. Под ним в той же волосяной густоте виднелся рот. Искривленный, словно обиженный. И глаза. Они смотрели на меня. Жадно и как-то враждебно. Хоть почти всё лицо было сокрыто за волосами, эмоции, выраженные им при взгляде на меня, я определил безошибочно – мы тебя помним.

После этого меня и накрыло. Уже глубокая ночь, а я продолжаю писать всё это с самого утра, как одержимый. Как жаль, что в конце не появляется тот, кто волшебным образом всё объясняет, именно его в моей жизни сейчас больше всего и не хватает. Ибо сам я ни хрена не пойму, и могу строить лишь догадки. О природе и сути этих существ, о том, откуда они появились и какова их цель. Почему-то мне кажется, что речь тут идет о чем-то большем, нежели простая чертовщина. Что за этим стоит если не начало конца, то как минимум вторжение в нашу реальность. Концептуальное вторжение. Меня не покидает вопрос, что же на самом деле кроется за их бессмысленными работами? Быть может, из всех в том ангаре, я вообще был один человек, а остальные, как в танце, копировали мои движения. Или они мимикрировали под людей и потом захватывали их тела, я хз. Вторая версия больше похожа на правду, потому как для меня неясно, в какой момент тот мой друг Ярик стал «RPNKOM» – с зеркальными буквами. Тот же Андрей Николаевич… Все это слишком странно.

Другое дело природа их вторжения. Если таким образом они просто репетируют свою человечность, и на этом дело с концом, это полбеды. Мы люди, и у меня есть надежда в том, что при прямом столкновении мы выстоим. На протяжении тысячелетий у нас получалось объединятся перед лицом любого врага. Так мы выстояли как вид. Только сплотившись.

Мой страх заключается в том, что я могу ошибаться. И их цель не просто внедриться в общество, и питаться нами, а нечто большее. То самое концептуальное вторжение. Идея бессмысленного труда, ставшая нормой. Я устану перечислять все возможные ставшие нормой в жизни вещи, которые абсолютно бессмысленны. Но труд, это практически стратегическая ноша сознания, что веками делала из человека – человека. А теперь, на него покусились эти твари. В случае успеха – они будут валить подобно костяшкам домино одну отрасль за другой. До тех пор, пока человечество не уподобится их деформированному и уродливому виду. Пока не станет легкой и неприхотливой пищей для «кого-то». Вторжение уже началось. Пусть сначала очень локально, но судя по тому, что мой случай не единственный – весьма успешно. И как я вижу, никто не бьет тревогу. Как один человек я вряд ли смогу что-то сделать, и не факт, что мою историю вообще кто-то узнает. Но я буду бороться, пока бьется мое сердце и живо сознание.

Из мясной избушки

Grabe 666 Grave

Никогда не любил старые квартиры. Есть в них что-то такое неуютное, от чего там совсем не хочется находиться. Возможно всё дело в том, что выглядят они все похоже. Огромные шкафы и румынские стенки со всевозможными чайными сервизами, книгами, фотографиями в рамках и прочим скарбом, накопленным за жизнь. Ковры на стенах. Пожелтевшие обои и старая, пропахшая пылью мебель. Предметы былой роскоши в виде магнитофонов и радиол. В этих жилищах всегда веет тоской и запустением, даже если хозяева стараются поддерживать в них жизнь. Может быть дело в том, что мне не довелось родиться и вырасти в одной из них и я с детства был разбалован тем, что тогда называли евроремонтом. Я никогда не любил бабушкину квартиру. Конечно мне нравилось проводить время со стариками и я всегда с большой охотой сам приходил к ним в гости. Но я никогда не любил оставаться на ночь в этой квартире. Ещё тогда, в далёком детстве я чувствовал, что в ней есть что-то большее, чем налёт старины.

Не знаю каким чудом, но тогда ещё бездетные дед с бабушкой урвали себе просто роскошную по тем временам квартиру в кирпичной сталинке почти в самом центре города. В ней было целых три комнаты, чему безмерно завидовали соседи, такие квартиры давали в основном офицерам, но никак не бездетной женатой паре: две спальни и просторная гостиная с балконом, который выходил во двор. В гостиной помимо телевизора, стола с диваном и креслами стояла огромная двуспальная кровать, на которой спал дед. В одной из спален, в самом дальнем конце квартиры жила бабушка, а во второй спальне когда-то жил отец, а после того, как он женился на моей маме и они переехали в отдельную квартиру, комната стала гостевой и именно в ней мне приходилось ночевать.

Отец с матерью часто были в разъездах, связанных с работой, иногда могли уехать на целый месяц. Нередко их командировки совпадали, так что оставить меня было некому, и тогда меня отправляли жить к бабушке. Я страшно не любил эти командировки и не понимал, почему родители не могут найти такую работу, чтобы не приходилось надолго уезжать из дома.

Жить у бабушки было невыносимо. Не только потому, что до школы приходилось добираться на автобусе почти час, когда дома до неё было идти от силы пять минут. Не только потому, что дома приходилось оставлять свои любимые занятия, игрушки и своих друзей. Как я уже сказал, я чувствовал, что квартира таила в себе нечто большее, чем отжившие свой век предметы быта. Она будто была окружена чем-то тёмным, опасным, готовым вырваться из стен и поглотить всех её обитателей. Они лишь ждали нужного момента, когда квартира ослабнет настолько, что будет больше не в силах сдерживать их, и вскоре этот момент наступил.

Побелочный

Тогда мне было семь лет. Отгремели новогодние праздники, а впереди меня ждала целая неделя каникул. Родителям в очередной раз пришлось уехать по делам, и я был отправлен на попечение к бабушке с дедом. Гулять по холодным заснеженным дворам, населённым одними лишь пенсионерами да алкашами в полном одиночестве мне совершенно не хотелось, поэтому я целыми днями сидел дома и развлекал себя как мог. Рассматривал старые атласы, болтал со стариками о том о сём, смотрел с ними телевизор, читал книги, которые стояли на полках огромного шкафа в гостинной. Время шло медленно и я тосковал по своей уютной квартире, где всегда было чем заняться и своим друзьям, которые наверняка в это время занимались чем-то интересным.

Ещё одна причина, по которой я никогда не любил старые дома, это отвратительная звукоизоляция. В той квартире всегда можно было слышать звуки жизни многоквартирного дома. Где-то за стенками звенела посуда, глухой старик на полной громкости смотрел новости, работал пылесос и радио, иногда был слышен гул пьяных голосов и нередко он перерастал в ругань и звуки потасовки. И среди всей этой какофонии звуков выделялся хриплый агрессивный мужской голос, скорее даже крик, будто его владелец постоянно был чем-то раздражён. Его можно было слышать только в определённом месте, как раз в той комнате, где я спал и исходил он то откуда-то сверху, то снизу. Разговоры других соседей слышались как неразборчивый гул и бубнёж, тогда как голос этого мужика звучал отчётливо и, если прислушаться, можно было различить каждое его слово. Я уже тогда находил странным то, что разговаривал он будто бы сам с собой, хотя можно было предположить что у его собеседников была совсем другая манера общения, более спокойная, поэтому их и не было слышно. Просыпался этот сосед рано: его голос сотрясал стены уже в семь утра и замолкал ближе к полуночи. Если бы я тогда не был ребёнком, я бы предположил, что скорее всего это обычный алкоголик, которых в доме было полным полно, вероятно слегка с придурью на фоне своей зависимости. Ходит он к своим собутыльникам то на верхний этаж, то на нижний, вот его и слышно каждый раз по-разному. Но мне было всего семь лет и психологию пропитых алкашей я ещё знать не знал и будто чувствовал, что происходит что-то совершенно загадочное. Когда я рассказал о своём открытии бабушке с дедом, они встревоженно переглянулись и велели мне не обращать внимание на странного соседа и строго настрого запретили вслушиваться в то, что он говорит, а лучше и вовсе уходить в другую комнату. Тогда я подумал, что старики переживают, чтобы я не нахватался всяких дрянных слов, ведь выражался этот тип крепко и совершенно не стеснялся в выражениях. Но дело было совершенно в другом.

Как я уже сказал ругался этот сосед как моряк. Кем бы ни были его собеседники, доставалось им прилично. Он проходился по их старой бытовой технике, называя её «дерьмом голимым» и глумился над тем, что они не могут позволить себе новую. Проходился по их жёнам, обзывая их последними словами. Вслух выкрикивал подробности их интимной жизни, совершенно не скупясь на детали, будто сам видел всё своими глазами. Не меньше доставалось и детям этих бедолаг, этот умалишённый называл их «гнидами» и «гоблинами говнорылыми». Иногда, издеваясь над их внешностью, давал советы вроде: «отрежь ему нафиг лицо и выкинь на мусорку» или, говоря о чьей-то жене: «возьми пилу и обпили этой жирной скотине сало». Разумеется ни один нормальный человек не стал бы терпеть такие оскорбления даже от близкого друга, да и с какой стати? Неужто собутыльники его настолько боялись, что молча выслушивали как он унижает их семью? Но опять же, такие вопросы пришли бы в голову взрослому, а никак не семилетнему ребёнку. Я же, напрочь проигнорировав запрет стариков, с интересом слушал и запоминал новые ругательства, которыми позже мог бы похвастаться перед друзьями во дворе. Для меня это была весёлая игра, что разбавляла скуку, я был рад заняться чем-то кроме уже осточертевших книг и атласов. В тайне от бабушки с дедом я весело смеялся над злобной руганью и трёхэтажным матом соседа. До тех пор, пока он не заговорил со мной.

Я даже не обратил внимание на то, что заговорил он из стенки, за которой была бабушкина комната, где по здравому смыслу его и быть не могло. Меня напугал сам факт того, что какой-то незнакомый агрессивный мужик обращается ко мне и я напрочь забыл про всё остальное на свете. Это произошло после обеда, когда старики разбрелись по своим комнатам на сиесту и я остался в своей комнате в полном одиночестве. Я был занят книгой про Тома Сойера и был погружён в свои мысли, когда из стены прямо за моей спиной послышался знакомый хриплый голос с истеричными нотками:

– Слыш, малой. Да да ты, с книжкой. Будь другом, сходи на кухню, принеси нож… Короче, сними эту вот картину с вазой, возьми нож и вырежи там обои. Под ними люк будет, открой его. Да не пугайся ты! Принеси нож говорю, отрежь обои и открой люк! Прикол тебе покажу.

Меня до смерти напугал тот факт, что он каким-то неведомым образом видит, чем я занимаюсь и в точности знает интерьер комнаты. Не мог же он наугад сказать про картину с вазой на стене? Но ещё больше я боялся получить от деда за испорченные обои, поэтому и не думал подчиняться приказам голоса. А тот, будто прочитав мои мысли, стал всё настойчивее уговаривать меня:

– Да не пугайся ты говорю! Потом картиной закроешь, дед с бабкой не заметят. Эти маразматики всё равно уже ничего не видят. Прикол тебе покажу говорю! Давай режь быстрее!

Я вскочил с кровати и встал посреди комнаты, судорожно вглядываясь в стенку и совершенно не зная как поступить. Но одно я знал наверняка: ни в коем случае не стоит резать обои и открывать люк в стене, какой бы «прикол» там ни был, ведь мужик явно пришёл с недобрыми намерениями. Тут у соседа закончилось терпение:

– Ну чё ты встал как баран? Делай что я говорю, живо! Или я щас вылезу и откручу тебе голову! Даю тебе одну минуту, время пошло!

Я понятия не имел, может ли он в самом деле вылезти из стены и открутить мне голову, но за моей спиной был путь к отступлению и это придало мне храбрости. Ровно настолько, чтобы дрожащим голосом негромко произнести:

– Н… не бу… уду.

Секунд на пять в комнате повисла тишина, было слышно лишь тиканье настенных часов и карканье ворон за окном, после чего сосед снова сорвался на крик:

– Мелкий выродок, сукин червь! Я приду ночью и отгрызу тебе ноги, будешь на костылях всю жизнь ходить, ублюдок! Будешь голыми костями по земле шаркать, мразь! Я тебе лицо всё обглодаю, только заснёшь гнида! Запомни, кожа то у меня побелочная.

На последнем слове он понизил голос и произнёс его мерзким змеиным полушёпотом. Я не стал дослушивать проклятия из стенки и убежал в гостиную, где жуткого соседа было не слышно. Старикам про случившееся я рассказывать побоялся.

Само собой ни о каком сне не могло идти речи. Ночью я, накрывшись одеялом, с ужасом вглядывался в картину с вазой, представляя, как сосед находит способ открыть люк в стене и пролезть в мою комнату. Я вспоминал его ругань на других этажах и думал о том, как он смог пролезть в узкое пространство кирпичной стены между комнатами. Почему-то мне представилась система тоннелей и тайных ходов, которая пронизывает весь дом и уходит глубоко под землю, соединяясь с другими домами по всему городу. Как по этим узким, поросшим паутиной пространствам что-то бродит и заглядывает в чужие квартиры и наблюдает за их обитателями через стену. Я долго лежал погружённый в эти неприятные мысли, иногда переворачиваясь на бок, но каждый раз оставлял стену в поле зрения, но в конце концов сон взял надо мной верх.

Проснулся я резко и внезапно, будто после ночного кошмара, и тут же понял, что разбудил меня едва слышимый шорох. Прислушавшись, я узнал, что идёт он из-за той самой стенки и медленно двигается в сторону угла, где стояла моя кровать, будто где-то там под обоями скребутся мыши. Я перевёл взгляд на пространство голой стены перед моей кроватью, где дед так и не доклеил обои. Голая стена с побелкой. Тут же меня бросило в холод и я сильнее вжался в кровать. «Кожа то у меня побелочная!» – вспомнились мне слова соседа и я с ужасом перевёл взгляд туда, откуда доносился шорох. Это были никакие не мыши. Сосед крался по стене, прощупывая обои, чтобы найти край, там где они заканчиваются. И он его нашёл.

Сначала я увидел, как на стене нарисовалось выпуклое лицо с ямками там, где должны быть глаза и рот, в темноте комнаты они выглядели как чёрные провалы. Когда из стены показалась белая как побелка рука и нога, уже почти ступившая внутрь комнаты я не выдержал и закричал во весь голос, так громко как только мог. Через несколько секунд загорелся свет и в комнату вошла испуганная бабушка и мы вместе увидели, как белая фигура из побелки уходит обратно в стену.

Когда утром я спросил бабушку, видела ли она соседа, она посмотрел на меня так, будто не понимает, о чём я говорю и сказала, что скорее всего мне просто приснился страшный сон. Но чуть позже я услышал, как она разговаривает с дедом на кухне. Она закрыла дверь, чтобы я ничего не услышал и старалась говорить как можно тише, но глуховатому деду всё равно пришлось говорить чуть громче, так что я не пропустил ни слова из их разговора.

– Рома, ну сколько раз я тебе говорила заклеить стенку!

– Ай, да кто ж знал, что он вернётся.

– Ну вот вернулся и до смерти Мишку напугал. А если бы я не успела? Одному Богу известно что бы он с ним сделал.

– Ладно, сегодня же и заклею.

– Вот и заклей. А то ты думал что, картину повесил и всё, это его остановит? Людка из тридцать второй тоже так думала и вон что с её внуком случилось… Всё, допивай чай и иди работай.

После завтрака мы с бабушкой пошли гулять в парк, а когда вернулись на месте голой стены был кусок фотообоев с берёзами. А рядом с ведром и кистью в руке стоял довольный дед.

Вон смотри Мишка, какую красоту сделал! Ну лучше же стало, а?

Красотой там и не пахло. Свежий кусок с берёзами, наспех одолженный у соседа, совершенно не смотрелся рядом со старыми пожелтевшими обоями с цветочным узором. Но я то прекрасно понимал, что это вовсе не для красоты.

После обеда я снова остался в комнате наедине с книгой. Я ждал, что он появится вновь и почти не удивился, когда снова услышал за спиной хриплый голос:

– Чё заклеили, да? Слыш, ублюдок мелкий, ты просто так от меня не уйдёшь. Щас поползаю по этажам и найду себе обойную кожу. Вот тогда тебя твои маразматики даже днём не спасут. Ты только жди.

На всякий случай спать меня положили в комнату с дедом и ночь прошла без происшествий. Ни на следующий день, ни после этого, соседа я больше не слышал. Видимо обойную кожу он так и не нашёл.

Фотографии

Если вы когда-нибудь бывали в квартирах-сталинках, то наверняка видели просторные кладовки, в которых всегда навалено всякого хлама. В бабушкиной квартире таких было три. Одна в коридоре – там стояли полки со всевозможными закатками и пустыми банками, вторая в гостиной – там хранилась одежда и обувь, которую уже никто не носил, всякие парадные туфли и деловые костюмы, поеденные молью, а третья находилась в бабушкиной комнате, и именно она представляла для меня самый большой интерес.

После случая с побелочным бабушка боялась оставлять меня одного в той комнате, даже не смотря на то, что прошло уже немало времени и он так и не появился снова, поэтому долгое время, когда родителям в очередной раз нужно было уехать, я жил и ночевал в её комнате. Я был совершенно не против, поскольку сам не горел желанием спать в том месте, пускай дед и заклеил злосчастную стену. К тому же, как я уже сказал, бабушкина кладовка представляла для меня большой интерес, и теперь она была совсем рядом, и я мог сколько угодно играть в ней, не путаясь под ногами у стариков и не мешая им. Помимо совершенно не интересующих меня вещей, вроде пылесоса и мешка с постельным бельем, в этой кладовке стояла огромная коробка, занимавшая добрую половину всего пространства, в которой лежал разного рода хлам, начиная со старых, ещё отцовских советских игрушек, всевозможных букварей и энциклопедий и заканчивая сломанным магнитофоном и набором граммофонных пластинок. Я мог часами рыться в этой безумной куче всего на свете, собирая старый металлический конструктор, нажимая разные кнопки на магнитофоне, делая вид будто он всё ещё работает и просто рассматривая книги и альбомы с рассыпающимися прямо в руках пожелтевшими страницами. И тогда я открыл для себя ещё одно удивительное свойство этой кладовки: она могла изменять предметы.

Сначала изменения были незначительными: например белые деревянные кубики с буквами алфавита заметно пожелтели и покрылись каким-то отвратительным смолянистым налётом, хотя никто кроме меня их точно не брал и не мог испачкать. Потом я заметил, что со старого радио одна за другой исчезают кнопки и элементы корпуса, пока в один день оно не превратилось в абсолютно пустую прямоугольную пластмассовую коробку. Та же участь постигла детские книжки. Сначала из них исчезли картинки, оставив после себя совершенно пустые страницы. Затем стали исчезать целые слова и предложения, и в конце концов оставалась лишь облезлая обложка с набором таких же грустных пустых страниц. Так случилось почти со всеми книжками кроме одной. Кажется это была детская книга, объясняющая правила дорожного движения, с кучей красочных картинок. Я был сильно удивлён, когда открыв её, увидел не привычное заглавие с нарисованным улыбающимся велосипедистом и такой же радостной собакой рядом, а выведенное жирными печатными буквами название: «ЗАБВЕНИЕ» и чуть ниже: «ИГРА». На следующей странице были какие-то картинки и под ними сюжет, объясняющий, что происходит на каждой из них. В самом верху всё теми же жирными печатными буквами было написано: «ЗАПОМНИ ЭТИ СЮЖЕТЫ. ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА ИХ НЕ УВИДИШЬ.» На следующей странице был такой же набор картинок с текстом и та же инструкция. И на следующей. И после неё. И после. Я долистал книгу до самого конца, но ничего нового так и не увидел. Тогда я подумал, что это очень странная и совсем не весёлая игра, забросив книгу обратно в коробку. Когда я открыл её на следующий день, я не нашёл ничего из того, что видел раньше: все картинки и истории так же, как и в других книгах бесследно исчезли и самое странное, что я не мог вспомнить, что там было изображено и написано, сколько бы ни пытался. Видимо, в эту игру я проиграл.

Кроме всего прочего в коробке лежал толстенный семейный фотоальбом, который хранил в себе сотни фотографий самых разных родственников вплоть до тех, что скончались ещё при царе, и именно за это я и любил его. Я знал историю почти каждой фотографии, и того, кто был на ней запечатлён, ведь не один раз смотрел его вместе с дедом, часами слушая его рассказы, даже не смотря на то, что из раза в раз они повторялись, от того мне было не менее интересно. Мне нравилось смотреть на чёрно-белые фотографии людей, которых мне не довелось знать при жизни, но о которых я слышал из рассказов дедушки и других родственников, и я был рад, что могу увидеть их хотя бы на страницах этого альбома. Но к сожалению, как и все остальные вещи, кладовка испортила и его. Поначалу он выглядел так же, как и раньше. Я листал страницы, рассматривая женщин и мужчин в старинных деревенских одеждах, женщин в нарядных платьях, мужчин в строгих костюмах. Чаще всего встречались мужчины в военной форме. К сожалению, в большинстве случаев это была их последняя фотография. Всё выглядело так, как и раньше, пока я не дошёл до фотографий моего деда.

Вот на фото он со своим младшим братом сидит на кровати. На обратной стороне подпись ручкой: «1940 г.». Я помню, что меньше, чем через год брат погибнет при бомбардировке города. Хорошо, что хоть фотография осталась. Только вот странно, я же точно помню, что они с дедом улыбались, глядя в камеру. А теперь фото будто водой размыло. Дед выглядел нормально, но вот черты лица брата стали размыленными и нечёткими. Не было видно ни улыбки, ни копны светлых волос, ни прямого аккуратного носа, лишь какие-то наброски, будто его нарисовал художник для какого-нибудь заднего фона, не утруждая себя проработкой деталей. То же самое было и с другими фотографиями. Если бы я не знал о магиии кладовки, я бы подумал, что альбом кто-то случайно утопил в воде: на всех фотографиях можно было различить лишь деда, все кто находился рядом выглядели как размытое пятно. Я больше не мог узнать ни прадеда, ни дедушкиных друзей детства, ни его собаку – никого. Даже своего отца я узнал не сразу, хотя выглядел он чётче остальных, лишь со щеки пропала огромная родинка и непривычно округлилось лицо. Но самой неприятной находкой стали фотографии деда с его друзьями.

Я ожидал, что они так же, как и другие станут размытыми, но всё было гораздо хуже. На фото дед стоял возле кирпичной трубы во дворе у своего дома. А там, где раньше были его друзья, стояли три фигуры, лишь отдалённо напоминающие людей, будто грубо высеченные из дерева, потрескавшиеся, с тонкими заострёнными конечностями и такой же заострённой головой без лица. Они были повсюду. Сидели с дедом за столом в ресторане. Купались с ним в море. Позировали у памятника в центре города. Катались с ним на лыжах. Играли с ним в шахматы. Самой страшной фотографией была та, где один из этих деревянных истуканов держал новорождённого ребёнка в каком-то лесу, а другие стояли вокруг него и тянули к нему свои руки-палки, будто ожившие языческие идолы совершали какой-то мрачный ритуал.

Я решил показать находку деду и принёс ему альбом, открыв на том месте, где начинались жуткие деревянные истуканы. Он надел свои очки для чтения и, внимательно присмотревшись, сказал:

– Агаа, это ж я со своими друзьями. Вот он Гришка Макаренко. А это Женька Хромой, он тогда ещё в аварию не попал и ходил нормально. А вот этот справа это Игорь, он потом с женой в Америку уехал. Мдаа, это ж сколько лет уже прошло… Смотри, это ж мой пёс, Миша. Назвали прям как тебя, хе-хе. Только в честь Горбачёва.

Дед весело рассмеялся, показывая пальцем на какое-то бревно на колёсиках, в котором можно было различить лишь растянувшиеся в улыбке человеческие губы.

– А это мы на море ездили в Одессу. Женька там в аварию и попал. Эх, жалко парня, хотел спортсменом стать. А это мы у дома офицеров стоим, вот этот малыш у меня на руках это твой отец. Бабушка тогда ещё в больнице лежала, а мы уже во всю отмечали.

Я удивлённо наблюдал за тем, как дед умилённо рассматривает фотографии и тыкает пальцем в деревянных уродов, называя каждого по имени, хотя выглядели они все совершенно одинаково.

– Это ж мои лучшие друзья были. Мы с ними столько всего вместе пережили, разве что только войну не прошли, хе-хе. Ну и слава Богу.

Я всё же решил осторожно спросить его:

– Деда, а разве так они выглядели?

Дед на минуту задумался, глядя куда-то в сторону, а затем как-то погрустнел и произнёс:

– Не помню, Мишка. Может и так… Это ж так давно было. Нас как жизнь пораскидала по разным местам, так мы и не виделись с тех пор. Вот, только по праздникам иногда созваниваемся.

Больше я деда об этом не спрашивал.

Вечером я заметил, как дед с тоской в глазах рассматривает альбом, внимательно всматриваясь в каждую фотографию, а затем закрыл его, и, тяжело вздохнув, убрал куда-то в ящик. Не знаю, что с ним стало после этого, но альбом я больше не видел.

Застолье

Последний случай с кладовкой произошёл на семейном празднике. Той осенью дед отмечал день рождения – восемьдесят шесть лет. Кроме меня и родителей на застолье пришли почти все наши родственники, кое-кто даже приехал из-за границы. Как раз накануне этого отец подарил мне небольшой фонарик с металлическим корпусом. Я долгое время выпрашивал эту вещицу и был несказанно рад наконец получить её и постоянно, когда куда-то шёл, брал её с собой. Пока взрослые были заняты, накрывая стол и готовя праздничные блюда, я решил испытать свой подарок и решил, что идеальным местом будет тёмная кладовка в бабушкиной комнате. Я прихватил с собой первый попавшийся журнал, что-то про дикую природу, и залез в чулан, наглухо заперев дверь так, что внутрь не попадал ни один луч света. Фонарь работал превосходно. Сначала я водил лучом по тёмным углам, рассматривая окружение, а затем открыл журнал и стал с интересом разглядывать фотографии с африканскими обезьянами, гепардами и прочей живностью. Сколько я просидел за этим занятием – не помню. Но когда я наконец оторвался, я понял, что с фонариком что-то не так. Если в начале я мог осветить им каждый угол кладовки, то теперь луч едва доставал до лежащего у меня на коленях журнала. По началу я расстроился, что так быстро посадил только вчера купленные батарейки, но тут же заметил, что кладовка тоже изменилась. Теперь я не мог дотянуться рукой до задней стенки – она будто отдалилась, тоже самое стало с потолком. Когда я вошёл в неё, кладовка точно не была такой просторной, но самым очевидным изменением стала выкрашенная в белый цвет дверь. Теперь она была коричневой, во многих местах краска облупилась и падала на пол крупными хлопьями. Я испугался, что проклятый чулан изменит и меня и тут же распахнул дверь и выбежал наружу. И тут же понял, что совершил большую ошибку, надолго заперевшись внутри.

В квартире стало темно, слишком темно для сентябрьского вечера. За окном висела завеса густого синеватого тумана, полностью покрывшего собой улицу. Тут же я заметил ещё кое-что – странный ритмичный звук, который доносился откуда-то из глубины квартиры. Когда я вышел в коридор, я понял, что звук идёт из гостиной, но теперь к нему прибавился ещё один: едва различимый хор голосов.

По мере того, как я шёл по коридору, звуки становились громче. Голоса стали отчётливее, в них слышались очень высокие женские голоса и очень низкие мужские. Все вместе они повторяли одно и тоже слово, нараспев растягивая его по слогам: «Пооооо-здраааааааа-вляяяяяяя-ееееееем».

Я повернул за угол: на стене висели огромные часы, которые я никогда раньше в доме не видел. Именно они издавали отвратительно громкие ритмичные щелчки. На циферблате была лишь одна стрелка и всего восемь делений вместо двенадцати. Часы оглушительно тикали, почти заглушая собой хор голосов за закрытой дверью гостиной. «Поооооо-здрааааааа-вляяяяяя-еееееем». Я осторожно подобрался к ней и потянул за ручку.

На покрытом скатертью столе не было никакой посуды и бокалов, никаких праздничных блюд, лишь ряд свечек в металлических подсвечниках, которые освещали комнату тусклым мерцающим светом. Дед сидел в кресле в центре стола, он был одет в парадный костюм, который я раньше никогда на нём не видел, и казалось, дремал, склонив голову на бок. «Пооооо-здрааааааав-ляяяяяя-еееееееем». Хор голосов доносился откуда-то из-за стола и когда я пригляделся, я их увидел.

То, что поначалу я принял за стулья. Только присмотревшись я заметил, что «ножки» едва заметно шевелятся, а на «спинках» выступают сморщенные лысые головы. Их глаза были закрыты, а лица не выражали никаких эмоций, лишь то и дело открывался рот, чтобы произнести своё «Пооооо-здрааааааа-вляяяяя-ееееем». Как только я понял, что это никакие не стулья, головы медленно повернулись ко мне. «Пооооооооооооооооооооооооооооооооо…» Они тянули это «о», широко разинув пасти, и оно становилось всё громче и громче, пламя свечек неистово задрожало, а затем погасло и тогда я побежал.

Я пронёсся мимо отвратительно громких часов, но теперь их тиканье заглушало всё нарастающее «оооооооо…». Когда я был в бабушкиной комнате оглушительный гул голосов, казалось, раздаётся где-то прямо у меня за спиной. Я забежал в кладовку, захлопнул дверь и с головой накрылся старым ковром, готовясь к худшему. Я всё ещё мог слышать жуткие завывания в глубине квартиры, они переливались, отражаясь эхом от стен, будто в каком-то средневековом храме. Где-то за дверью послышались приближающиеся шаги, а затем дверь медленно открылась.

– Миша, ты тут? Иди к столу, тебя одного ждём.

Я осторожно выглянул из-за ковра и увидел лицо бабушки.

– Ты чего такой напуганный? Всё нормально?

Я вылез из-под ковра и осторожно выглянул в квартиру. Всё было как прежде: за окном больше не было тумана, где-то из гостинной слышались разговоры и смех, на стене тикали самые обычные часы. Я пулей выскочил из кладовки, стараясь не слушать приглушённое «ооооооо…», доносящееся откуда-то из-за стены.

Калинин

Годы шли. Дед с бабушкой неуклонно старели и слабели. Перестали ходить дальше продуктового магазина, стали всё меньше разговаривать и всё больше спать. В последний раз я остался у них ночевать, когда мне было двенадцать лет. Тем летом родителям в очередной раз понадобилось на неделю уехать, а меня, как обычно, отправили жить к ним. Только теперь я присматривал за ними больше, чем они за мной. Я старался делать всю работу по дому: ходил в магазин за продуктами, вытирал пыль, поливал комнатные растения, выбивал ковры и по возможности готовил есть. Делать было нечего. Старые занятия вроде книг и атласов порядком осточертели. Разговаривать со стариками было крайне тяжело. Дед почти полностью оглох и чтобы он хоть что-нибудь услышал приходилось чуть ли не во весь голос кричать. Бабушка постоянно всё забывала и я сильно уставал, отвечая ей на одни и те же вопросы изо дня в день. Часто она повторяла какие-то стишки или шутки, которые слышала когда-то в детстве. Большую часть свободного времени я старался проводить на улице, даже не смотря на то, что гулять было не с кем: я уже давно научился наслаждаться собственной компанией. По ночам было не менее тяжело. Стояла сильная жара и спать было практически невозможно, я часами ворочался с боку на бок, мучаясь от бессонницы и в конечном счёте смирился с тем, что про сон можно забыть. Вместо этого я садился на подоконник и разглядывал ночной город. В окно можно было видеть старый кинотеатр «Звезда», остановку с запоздалыми пассажирами, уже не работающие киоски и магазины и парк с высоким решётчатым забором с пиками на конце, перед которым стояла огромная клумба и пьедестал с почерневшим от времени памятником. Тогда мне ещё была незнакома фамилия Калинин. Помню, как однажды мы с дедом гуляли по парку и проходили мимо этого памятника. Дед тогда показал на него пальцем и спросил:

– Знаешь, кто это?

Я помотал головой. Дед лишь разочарованно крякнул, но так и не рассказал мне, кто же это такой. Да и мне тогда было не особо интересно. С тех пор прошло много лет, и теперь я жалел, что не спросил его тогда. Да и вообще, что слишком редко навещал его и говорил с ним, когда он ещё слышал.

Ночью на улице было тихо. Где-то после полуночи город замирал: переставали ходить автобусы, не было ни машин, ни людей, лишь изредка с шумом и хохотом проходили подвыпившие компании. Той ночью было особенно тихо. Обычно, даже самой глухой ночью можно было услышать шум проезжающих вдалеке мотоциклов, крики вечно бодрствующих чаек и другие звуки города. В квартире тоже было тихо: не храпел дедушка, не жужжал мотор старого холодильника на кухне, не тикали настенные часы. Будто сама жизнь остановилась. Я сидел на подоконнике в полной тишине и чувствовал, что это всё не просто так. Что вот вот должно произойти что-то страшное и чувства меня не подвели.

Памятник Калинину стоял на своём пьедестале, всё так же вытянув вперёд руку. Я посмотрел на него и увидел, что с ним что-то происходит. Сначала он посмотрел по сторонам своей чёрной металлической головой. Затем, будто разминаясь, повернул корпус несколько раз то вправо, то влево. Затем опустил вытянутую руку и, чуть потоптавшись, аккуратно спрыгнул с пьедестала. С высоты пятого этажа я видел, как он бесшумно перебежал улицу и скрылся где-то за углом дома.

Какое-то время я сидел на подоконнике, с удивлением наблюдая за происходящим. Было жутковато, но больше интересно, куда это решил сбежать памятник. Тут же мне пришла в голову идея посмотреть в окно гостиной, как раз в ту сторону Калинин и направился. Я слез с окна и аккуратно, стараясь не шуметь, открыл дверь в коридор и двинулся на место.

В окне я увидел лишь пустой тёмный двор. Ещё несколько минут я всматривался в него, в надежде увидеть Калинина, но он так и не появился. Расстроившись, что так и не узнаю, куда ходил памятник, я развернулся и пошёл назад в свою комнату. По пути я взглянул на спящего деда и тут же остановился. Он лежал накрывшись одеялом с головой и занимал собой всю двуспальную кровать, свесив ноги с огромными как могильные плиты ступнями на пол, хотя ещё недавно едва доставал ими до деревянной перегородки на конце кровати. Я так и замер в неудобной позе, выставив одну ногу вперёд и повернув голову назад, на то, что ещё недавно было моим дедом. Вдруг одеяло начало приподниматься – гигант вставал на ноги. Я уже мог видеть его синюю олимпийку, которую он снимал лишь изредка, чтобы постирать и надеть снова, лысину с полоской седых волос на затылке. Когда одеяло сползло вниз, из-за него показалось наглухо замотанное грязными бинтами лицо.

Гигант слез с кровати и встал на пол, упёршись головой в потолок, и начал что-то высматривать в темноте комнаты. Когда его невидимый взгляд остановился на мне, меня бросило в холод и уже был готов сорваться с места и бежать куда глаза глядят, но всё таки сдержался, и именно это решение спасло мне жизнь. Гигант перевёл взгляд с меня на свои ноги а затем, аккуратно обойдя меня зашагал куда-то вглубь квартиры. Тогда я понял, что он не увидит меня, если стоять неподвижно.

Это была лишь одна из многих вещей, что я узнал о нём. Самое страшное, что тогда рядом не было никого, чтобы мне помочь и я мог полагаться лишь на самого себя, ведь от этого зависела моя жизнь.

Это происходило каждую ночь. Вначале мир замирал, а затем Калинин спрыгивал с пьедестала и уходил куда-то за угол дома. После этого приходил гигант. Один раз мне на удивление удалось уснуть раньше обычного и я пропустил этот момент. Когда я проснувшись услышал замогильную тишину, тут же вскочил с кровати и бросился к окну, но пьедестал уже был пуст. Я отвернулся от окна и увидел как гигант, согнувшись пополам прощупывает своими огромными как кувалды руками кровать в которой я только что спал. Он искал меня.

Позже я всё-таки узнал, куда же ходит Калинин. Он не скрывался за углом дома, как показалось мне сначала. Приглядевшись, я понял, что он уходит прямо в дом. Он подходил к кирпичной стене вплотную, а потом просто сливался с ней, растворяясь в поросшей мхом кладке. Он становился частью дома, превращая его в нечто жуткое, таящее в себе самые страшные кошмары. Он превращал моего дедушку в огромного монстра, который бродил по квартире в поисках меня, каждую ночь прощупывал мою кровать, а не найдя то, что искал, раздражённо рычал и ходил из угла в угол, от стенки к стенке, в надежде всё же добраться до меня. Спасение я нашёл лишь забравшись на шкаф, там гигант обычно не шарился. Но хуже всего стало тогда, когда Калинин превратил мою бабушку.

Я редко заходил в кладовку, что была в коридоре. Кроме полок с банками в ней стояла старая тележка-каталка с привязанным к ней мешком. Помню, как когда-то давно бабушка всё время брала её с собой на дачу и привозила в ней вкуснейшие ягоды с нашего огорода, которые я так любил. Теперь эта тележка лишь грустно стояла и пылилась в чулане, напоминая о лучших временах, которые уже ушли навсегда.

По ночам я больше не спал. Я сидел на окне и ждал, когда Калинин в очередной раз придёт в наш дом. Как только это происходило, я тут же вставал на заранее приготовленный стул и залезал на шкаф, до самого утра наблюдая за тем, как гигант бродит по дому из комнаты в комнату, ощупывая каждый угол. Один раз я задумался о чём-то, отвернув голову, и не заметил, как памятник вновь ожил. Когда я опомнился и выглянул в окно, было уже поздно. Сначала я услышал, как с громким скрежетом медленно открывается дверь кладовки в коридоре. Потом, как пара скрипучих колёсиков выезжает в коридор и сворачивает куда-то в гостиную. Тогда я понял, что самое время лезть на шкаф и, спрыгнув с подоконника, в два шага преодолев расстояние до стула, взобрался наверх. Тут же скрип колёсиков стал приближаться к моей комнате и я услышал, что его сопровождают шлепки об пол, будто кто-то очень быстро перебирает босыми ногами. Звуки остановились около моего шкафа, а затем затихли.

– Досааадный сооор. Из мясной избушки. Хи-хи.

Оно говорило голосом моей бабушки, но когда я осторожно выглянул вниз, я понял, что это вовсе не она. Облака закрыли собой луну и в тёмной комнате было почти не видно, как что-то с платком на голове и в цветастом платье бабушки ползает по полу, неуклюже переставляя руки и волочит за собой пару колёсиков, которые у него были вместо ног. Оно ползало по комнате, напевая одни и те же строчки:

– Досаааадный сооор. Из мясной избушки.

Я лежал на шкафу, стараясь не двигаться и не шуметь и тихо плакал, умоляя вселенную и все высшие силы прекратить этот ужас. Я понятия не имел может ли оно встать на свои колёсики и добраться до меня, а оно как-будто почувствовало мой страх и решило меня подразнить.

– Досаааадный сооор. Из мясной избушки. Хи-хи. Я тебя вижу на шкафу. Сейчас дедушка придёт и снимет тебя. Хи-хи. Он то уж тебя спустит ко мне. И тогда уж всё закончится, будешь вечно жить в нашей мясной избушке.

Я напрочь забыл о гиганте, но как только эта мразь о нём заговорила, он тут же вошёл в комнату и стал как обычно щупать руками мою кровать.

– Он здеся, на шкафу сидит. Хи-хи. Прячется от тебя. Досаааадный сооор. Из мясной избушки.

Гигант разогнулся и подошёл к шкафу. Сначала он разглядывал меня, будто не понимая, есть я там или нет. Я боялся, что сейчас он проведёт по шкафу своей огромной рукой и на этом всё закончится, но он лишь громко вздохнул, а затем развернулся и вышел из комнаты.

– Повезло тебе сучёнышь, что дедушка глухой. Эх, старый дурак. Досадный сор. Вот уж бы я до тебя добралась.

Оно ещё какое-то время ползало по комнате, напевая свой стишок, а затем скрип колёсиков стал удаляться в сторону кладовки, после чего затих.

Утром приехали родители и забрали меня домой. Вернулись они раньше, чем нужно, но я был рад наконец уехать из этого ужаса. Когда мы проезжали мимо памятника Калинину, на всякий случай я отвернулся. Отец повернулся к маме и шёпотом сказал:

– Совсем плохие стали.

Больше я у бабушки не ночевал. Когда в следующий раз родителям понадобилось уехать по делам, я уже был достаточно самостоятельным, чтобы остаться дома одному. Стариков я продолжал навещать. Ещё какое-то время мы с отцом приходили и как могли помогали по дому. Через несколько лет я закончил школу и уехал на учёбу в другой город, появилась куча дел и собственная жизнь, свободного времени почти не было и приезжать я стал совсем уж редко. А ещё через год их не стало.

После развода отец какое-то время жил в той квартире: хотел собрать денег и купить собственное жильё. Только съехал он оттуда неожиданно быстро, наспех найдя покупателей продал квартиру. Когда мы с ним встретились в кафе, выглядел он совсем плохо: уставшее лицо с мешками под красными как помидоры глазами, будто он совсем не спал, мятая грязная одежда и отсутствующий взгляд. Задавал мне вопросы про учёбу, но разговор как-то не клеился. Сообщил, что продал квартиру молодой семье и скоро придут рабочие делать ремонт и сказал забрать всё, что мне нужно, так как все вещи и мебель они вынесут на помойку. Когда мы уже попрощались и я уже встал из-за стола, он остановил меня:

– Только ты не задерживайся там. Бери всё, что тебе нужно и уходи…

Он на секунду задумался, а затем продолжил.

– Не знаю… Странная она какая-то, эта квартира. Всё детство в ней прожил и всё нормально было. А сейчас… Не знаю, может быть она просто состарилась.

Он не сказал мне, что он там увидел. Но я догадываюсь: мне ли не знать?

Квартира встретила меня тоскливой пустотой и тишиной, почти такой же, как когда выходил гулять Калинин. Не работали настенные часы, старый холодильник больше жужжал мотором, а за стенкой больше не гудели соседи. Скоро сюда придут рабочие, выбросят старую мебель и вещи. Поклеят новые обои и проложат ароматный деревянный пол, по которому радостно будут бегать дети. На какое-то время вдохнут в квартиру новую жизнь и она вновь будет в силах сдерживать кошмары, а те будут ждать, когда она снова ослабнет, чтобы вернуться. Может быть, через много лет, уже повзрослевшие дети новых жильцов отправят сюда ночевать своих детей и те будут смеятся с ругани побелочного, будут находить странные пустые книжки в кладовке, испорченные альбомы, будут прятаться от гиганта и завороженно смотреть, как оживший Калинин сливается с домом, превращая его в нечто ужасное.

Я наспех забрал пару вещей, которые были дороги мне как память и, последовав совету отца, последний раз оглянулся на замершую навсегда квартиру и вышел на улицу.

До поезда оставалось ещё несколько часов. Я прогулялся по парку. По тем местам, где когда-то гуляли мы с дедушкой. Присел на лавочку около памятника Калинину, достал сигарету и закурил, наблюдая за тем, как солнце медленно прячется за горизонт. Мимо меня прошёл старик, держа за руку своего внука. Когда они поравнялись с памятником, он дёрнул деда за рукав и показал пальцем прямо на Калинина:

– Смотри деда, вот он ночью гулять ходил! А потом появился огромный ты и гонялся за мной! Пойдём отсюда скорее, мне страшно!

Дед взглянул на памятник и рассмеялся.

– Тебе уже из-за твоего компьютера кошмары снятся. Ну какой же он страшный, это же Калинин. Всесоюзный староста! Э, ничего ты не понимаешь.

Он слушал соседские дома

Пучок Перцепций

Вспомнил тут один случай. Конечно не случайно, но теперь себе толком не могу найти места. Всему виной стало возвращение в родной город, где не был можно сказать двенадцать лет ровно. Оттуда я еще в десятом году уехал на учебу в столицу, а позже там пустил корни. Мои мать с отцом, пожили там еще несколько лет после того как я закончил учебу, и вскоре так же переехали в другой город. Квартиру не продали, а через мамину сестру сдавали. Теперь родители надумали её продавать, сами за это время они успели перебраться за границу, а я единственный кто может этим заняться. Взяв отпуск на работе, я приехал к себе на малую родину, где как уже говорил ранее, не был двенадцать лет. Оставлю всё что имеет отношение к продаже квартиры за скобками, а сам перейду к тому, что заставило сесть и начать писать всё это.

Когда я только приехал в свой родной город, у меня были смешанные чувства. С одной стороны меня с ним уже абсолютно ничего не связывало, а с другой, тут и там, проскакивали маленькие бреши, в которых я видел ориентиры на давно утраченные тропы в недра памяти, где таились теплые, но порой довольно грустные эпизоды моей жизни. С одного такого грустного эпизода, пожалуй и начну.

Мое детство пришлось на конец девяностых, начало нулевых. Сам по себе я не был каким-то выдающимся ребенком, был как все. Таких как я было еще десятка два детворы со всего моего дома. Наш городок славился своей промышленностью, тянул к себе молодые семьи. У нас был довольно уютный район, с хорошими соседями, и негласно принятым между всеми чувством приобщенности к чему-то значительному. Наверное, прежде всего, это выражалось в человечности. Помню, для меня тогда было чем-то естественным, сидеть у соседей дома, пока мама была на работе. Позже она оставляла у них ключи, чтобы придя со школы, я мог попасть домой. Все наши соседи были довольно хорошими людьми, и не только в моем доме. Моя зона комфорта, и то, что я мог для себя называть «мой район» уходило далеко за границы нашего квартала. Поэтому в детстве, я гулял не только в своем условном дворе. В одну из моих детских прогулок в другой двор, я и увидел впервые Горбушку. Звали его на самом деле Игорь, но малышня, повсеместно называла его Горбушкой. Это был такой местный безобидный сумасшедший. Полноватый дядька возрастом за сорок, может пятьдесят лет. Он жил на пять домов ниже от моего, во дворе, где никогда не было солнца. Жил с мамой, и всегда куда-то спешил, а в редкие дни, когда он не был занят, целый день просто ходил кругами вокруг своего дома.

Когда мы его видели, то здоровались с ним, называя по имени, в десять лет это почему-то казалось забавным и крутым, ну а он всегда здоровался в ответ. Местные так же относились к нему с состраданием и теплотой. Он не был больным в нехорошем, или фатальном смысле. Мне кажется, у него были какие-то задержки в развитии, быть может травмы головы в детстве. Из явного, что я запомнил, у него была сильно искаженная речь. Он как бы не говорил слова, а выдыхал их. Вместо слова «Привет», он говорил «Пивет», вместо «Как дела?», «Атила?» ну и так далее. Его можно было понимать, но разговаривая с ним, было невозможно догадаться к чему идет разговор. Было сложно разобрать, спрашивает он в разговоре или утверждает, обращается к тебе или другому человеку, он всегда смотрел куда-то вбок. К слову у него даже было свое, простое и бесхитростное чувство юмора.

Живя на свою инвалидную пенсию, Горбушка умудрялся постоянно покупать какие-то вкусности местным бездомным котам, что жили возле районной котельной, в тупичке гаражей. Находил где-то картонные коробки, пихал туда старые шмотки. Сверху неумело мостырил клеенку и рубероид. Мы даже когда-то помогали ему в этом, несли всякий найденный хлам к месту где Горбушка строил котам жилище. На этом мои детские воспоминания прыгают уже на несколько лет вперед, к одному странному и немного пугающему эпизоду, с которого можно сказать всё и началось.

Не могу точно вспомнить что это был за год, помню лишь что был наказан по какому-то пустяку. Ни компьютера, ни телевизора, никакой улицы. Пока все мои друзья гуляли, я сидел дома и умирал от скуки. Даже если это была неделя запрета на прогулки, для меня она превращалась в целую вечность, и чтоб хоть как-то себя занять, я мог часами смотреть в окно, в надежде увидеть хоть какого-то знакомого пробегающего по двору. От этого становилось как-то легче, и появлялась надежда, что раздобревшие чудесным образом родители, внезапно отпустят меня гулять, в честь моей маленькой радости. С такими мыслями я и нес свою пристальную вахту. Обычно ничего особенного не происходило, как назло, друзья в те дни куда-то испарялись, и видел я лишь медленно прогуливающихся бабок со двора. В остальное время, вид из моего окна был словно на паузе. В такие моменты, мне становилось как-то особо по детскому тяжко. Я буквально молил Бога о том, чтоб хоть что-то случилось, и оно случилось. Только не то что я себе представлял, или желал сам того не ведая.

Случилось то, что повергло меня в очень странное, можно даже сказать первое странное состояние в моей короткой на тот момент жизни. Когда в очередной раз я уперся подбородком на сложенные руки, и приготовился к тому, что сейчас ничего не произойдет, как не происходило и полчаса назад, как ничего не будет и весь следующий час, и час что последует за ним, вместо всего этого, из-за угла соседнего дома вышел Горбушка. Тот дом был расположен как-то нетипично для нашего района, и был словно немного вкопан в землю, находился в своеобразной низине. Горбушка быстро вышел из-за поворота, дошел до угла где были подъезды, посмотрел туда, затем развернулся, глянул назад, и прислонился ухом к дому. Он стоял так буквально десять секунд, после чего таким же быстрым шагом пошел к другому дому. Там он проделал примерно то же самое, так же осмотрелся, увидел что за ним никто не наблюдает, и вновь прислонился ухом к дому. Затем он пошел к третьему, последнему видимому с моего окна соседскому дому. Вновь осмотрелся, и приложился ухом к дому, только там он стоял почти минуту, пока проходящие мимо две женщины не спугнули его.

Признаюсь, весь последующий день до вечера, я был сильно озадачен. Мой детский мозг сформулировал все возможные вопросы, ответить ни на один из которых я тогда так и не смог. Помню, даже приложился ухом к стене в своей комнате, и думал, что же он там такого услышал. На следующий день, я вновь с самого утра засел у окна и стал смотреть, ожидая увидеть уже не своих друзей, а вечно торопящегося Горбушку. До обеда как обычно не происходило ничего, а затем я увидел всё так же быстро несущегося Горбушку. Как и вчера он вышел из-за угла прикопанного дома, бегло осмотрелся по сторонам, затем что-то достал из кармана, быстро поводив этим по стене, и принялся идти в сторону следующего дома. Там, то же самое, только уже чуть дольше, словно он старательно что-то писал. Когда он подобрался к последнему дому, и стал что-то писать уже там, его спугнул вышедший из подъезда мужик. Мне казалось что он как вчера просто уйдет, но вернувшись через час, он доделал начатое, после чего ушел уже окончательно, и в тот день я его уже больше не видел.

Моё наказание длилось еще несколько дней, за это время он больше не приходил. Все эти бесконечные дни, я с нетерпением хотел скорее пойти к тем местам где он что-то написал, и узнать, что же это было. Когда с меня наконец сняли наказание, я со всех ног побежал к соседским домам, и стал судорожно искать те надписи. Глядел во все стороны, но их так и не увидел, пересмотрел каждый кирпич на стене, и уже отчаявшись собрался уходить, пока не увидел очень слабо виднеющиеся, маленькое нарисованное мелом солнышко. Такой простой кружочек, и немного растяпистые, выгнутые лучики. На следующем доме, после длительных поисков, я обнаружил нарисованный мелком, очень затертый примитивный цветочек. Последний дом – едва различимая улыбка и два глаза. Все эти рисунки были очень маленькими, умещались в области одного кирпичика на стене. Увиденное меня сильно разочаровало. Я ожидал увидеть там какие-то шпионские шифры, или хотя бы намеки на взрослые и сложные тайны, но вместо них было всё это.

Помню в досадных чувствах пошел и рассказал всё случившееся кому-то из дворовых друзей, после чего вместо ожидаемых смешков, встретил у них какой-то неестественный интерес к оставляемым Горбушкой рисункам. Один пацанчик с моего двора стал обходить наш дом под стенкой, и пристально всматриваться в каждый кирпичик на стене. Дойдя до угла дома, он радостно закричал. Мы подбежали к нему, и разглядели на стене небольшую елочку. Такая находка вызвала азарт у всех пацанов с моего двора, и весь остаток дня мы обходили все дома в нашем районе в поиске рисунков на них. За тот день, помимо видимых мной с утра, мы нашли еще примерно десять разных знаков. Вот что мне удалось вспомнить: звезда, рыбка, луна, яблоко, конфета, мяч, кот, монетка, зонтик, и последним был знак плюс, как аптечный крест.

После этого, про знаки пошла молва среди все местной детворы. Какое-то время Горбушкины метки никто не трогал, а затем рядом с ними стали появляться всякие «приколы». В основном там были маты, иногда какие-то корявые голые люди и такие же половые органы. Но приколистам из-за отсутствия какой либо реакции подобное надоело быстро, а Горбушкины знаки продолжали появляться постоянно. За то лето я его видел еще один или два раза, слушающим соседние дома. Всегда днем, после чего он куда-то сразу уносился.

Где-то за неделю до сентября, после очередной моей истории, один мой друг предложил мне проследить за ним. Это звучало настолько невероятно и заманчиво, что я тут же согласился. Последующие три дня, мы каждое утро собирались на лавочке около моего дома, и ждали, смотря на те дома, которые он обычно «слушал». И на третий день нам повезло. Сидя у меня во дворе, мы увидели, как Горбушка быстро вынырнул из-за угла и осмотрелся. Тогда мы встали и стараясь не бежать, пошли в его сторону. Как только он переключился на следующий дом, мы ускорились и уже были у первого дома. Зайдя к нему за спину, мы уже полностью контролировали нашу слежку. Он дорисовал знак на втором доме, и пошел к третьему, ну а мы скрылись за углом второго дома. Быстро оставив метку на третьем доме, он стал идти к еще трем домам нашего квартала, тех что я уже не мог видеть смотря из своего окна. Там он так же по очереди поставил метки на каждом доме, а мы всё двигались за ним. Закончив с ними, он быстро перешел дорогу, и нырнул во двор соседнего квартала. Еле успев за ним, мы забежали туда и вновь затаились за углом. Еще три дома, снова быстрая перебежка через дорогу. Так продолжался час, быть может больше. Мы шли за ним, он метил дома, снова ускорялся и опять метил очередные дома. И вот когда мы уже отошли прилично от нашего дома, и попали в дворы где никогда не были, Горбушка пошел не к другим жилым домам, а наоборот в сторону поросшего зарослями полуразрушенного дома, стоящего в центре квартала. По валяющимся кирпичам он медленно и аккуратно прошел в центр разрушенного здания, после чего мы потеряли его из виду.

Мой приятель без раздумий последовал за Горбушкой, спотыкаясь о валяющиеся горы кирпичей, а я немного растерялся. Здание выглядело темным и зловещим, от него исходила сырость и холод. Неуверенно шагая по кучам строительного мусора я следовал за своим другом, и не сразу понял, как мы начали спускаться в подвал. После очень яркой улицы, темнота в подвале была ослепительно непроглядной. В подвале был слышен голос Горбушки, как он что-то усердно рассказывает, на него и двигался мой приятель. Я же шел на слабо видимое движение силуэта спереди. Когда мои глаза только стали привыкать к темноте, мой идущий на цыпочках впереди друг резко замер. Он первый увидел Горбушку, как тот стоял вдали, и усиленно махал руками, будто что-то объясняя. Затем чуть присев, это увидел и я. Как Горбушка стоял напротив едва освещенного свечами, выложенного из кирпичей и мусора подобия алтаря, и с кем-то говорил. Мы стали слушать его рассказ, и происходящее становилось всё страннее:

«У Нины абалела абака, арисовать еи ердечко? У!Арашо! Сасиба!».

«Отя Атя адила к истре, очет мирится. Усть удет олнышко?».

«Дима орошо сушал аму, татим анфет ыму? Арашо! Альшое асиба».

Я начал понимать, что он рассказывает то, что каким-то образом слышал прикладываясь ухом к дому, и тот кому он рассказывает, одобряет услышанное. Сердечки? Солнышки? Конфеты? Все те знаки что он рисовал, но кому он это говорил? С этими мыслями я стал всё больше высовываться из-за угла. Мой сидящий спереди друг, пытался держать меня рукой, сдается мне он уже тогда успел разглядеть что-то неправильное, что-то испугавшее его. То, что я успел увидеть лишь краем глаза. Лишь малый кусок того, что удалось разглядеть моему товарищу. Как из медленного движущегося силуэта, что-то сыпалось. Это всё что я запомнил. Под моими ногами предательски лопнул кусочек маленькой шиферинки, от чего и так не спокойный Горбушка обернулся в нашу сторону. Он всё так же обращаясь к кому-то возле себя проговорил:

«Нет. Ои хаошие! Неогай их».

Я так и не увидел, с кем говорил Горбушка. Мы кинулись нелепо бежать, из подвала, постоянно спотыкаясь о груды кирпичей. Бежавший впереди меня друг при очередной попытке сохранить равновесие, попытался ухватиться за стену, и улетел в груду бетонных обломков, вместе со своей вытянутой рукой. Не прошло и секунды, как он начал реветь. Над ухом появилась красное пятно, которое тут же начало увеличиваться на глазах. Будучи сильно напуганным, я пытался успокоить его, говорил что-то подбадривающее. Остаток пути он плакал, пока мы не дошли до нашего двора, где и разошлись по домам. О том что мы лазали на местной заброшке каким-то неведомым образом успели прознать все в нашем дворе, включая моих родителей. Меня снова наказали, а мой приятель лежал дома с сотрясением, и шел на поправку. Через пару дней, когда родители были на работе, я позвонил ему. Трубку подняла его мать, узнав что это я, она нехотя позвала его к телефону, словно случившееся было только моей виной. Когда он подошел к трубке, я поинтересовался как он, на что услышал абсолютно бодрое «нормально». На мой вопрос кого он там видел, я услышан растерянное «где?». Говоря с ним по телефону, меня не покидало ощущение, что всё это время, рядом с ним стоит его мама, и слушает наш разговор. Поэтому, чтоб она не узнала, что было в тот день, я пожелал ему выздоравливать и попрощался.

Закончилась последняя неделя каникул, мы вновь пошли в школу, и я наконец смог увидеть моего приятеля. На одной из перемен я подошел к нему, и стал спрашивать про тот день. Он так же не понимал, что я имею в виду. Когда мы говорили по телефону, мне казалось, что он боится своей мамы и наказания, но говоря с ним лицом к лицу, я видел, что он действительно ничего не помнит. Все мои вопросы про то, что он там видел, были полностью бессмысленны.

Я еще периодически видел стоящего у соседских домов Горбушку. Видел как он иногда оставляет свои маленькие метки, и постоянно куда-то бежит. Он всегда приходил днем, и обходил все дома в нашем районе. И как-то незаметно, по мере моего взросления, я перестал замечать его. Конечно если я видел его, то здоровался с ним, но за последующие примерно лет пять, до моего шестнадцатилетия, я не смог вспомнить ничего, где бы мог фигурировать Горбушка. Тут и начнется самая грустная часть этой истории.

Когда мне стукнуло шестнадцать лет, я уже редко гулял в своем дворе. Большую часть времени с друзьями мы проводили где-то на самодельных беседках, где резались в карты, пили пиво и замолаживали знакомых девчонок. И вот в середине очередного такого дня, я шел домой переодеться, чтоб быть на вечер в более модном прогулочном прикиде. Повернул в свой двор, и услышал кучу хаотичных криков. Казалось, весь двор собрался вокруг одной лавочки. Подойдя туда, я увидел лежащего на ней грязного и окровавленного мелкого пацана с соседнего подъезда. Рядом с ним стояли два его мелких и очень напуганных приятеля, так же с моего дома. Позади них возвышался Горбушка, весь в следах крови и пыли. Все что-то орали, оживленно спорили. Затем выбежала мамаша пострадавшего пацана. Их семейка жила в нашем доме не очень давно, может два или три года. Меня с детства негласно приучили со всеми здороваться, кого бы я не видел из соседей, и на моей памяти это были первые люди, которые не здоровались в ответ. Они занимались шмоточным бизнесом, возили вещи из Турции, имели какие-то точки на рынке. Попутно отец этого пацана был кем-то при пенсионном фонде. Его семья была богатой, пацан был откровенным наглым мелким мажором.

В момент, когда выбежавшая мамаша увидела своего лежащего без сознания окровавленного сынишку, мне еще там стало ясно, что дальше будет всё только хуже. Будут виноваты все:

– Кто это сделал!? Отошли все от него! Я спрашиваю! Кто это сделал?! А?! – кричала она, впав в ярость от увиденного.

– Это ты сделал! Тварь! Ты сделал! – не думая разбираться в ситуации, она махая руками кинулась на пребывающего в оцепенении Горбушку.

Стоящие рядом соседи кое как разняли их. Запинающийся Горбушка, что-то тихо проговаривая себе под нос, начал убегать. «Ловите его! Вызовите милицию!». В тот день я понял, грядет что-то нехорошее, и оно только начинается.

Когда пострадавшего пацана унесли домой, и люди стали воркуя медленно расходиться по домам, я одернул двух его друзей и спросил, что же случилось. Они мялись, каждый всё повторял «не знаю». Для них я уже был вроде как «старшаком», поэтому немного послушав их сказал, что если они мне не расскажут правду, то будут битые оба. Тогда они мне и рассказали что случилось в тот день.

Маленький мажорчик страдал одной особой забавой. Он любил снимать Горбушку на телефон. Любил снимать, как он кидает в него зеленые абрикосы и камни. Любил, чтоб снимали, как он подбегает и дает ему подсрачник, или подзатыльник. Как он бегал за ним и обливал его двухлитровой фантой. Материала там было предостаточно, в основном всякие мелкие ублюдочные издевательства – плевки и матюги. Оказывается, эти «забавы» длились уже второе лето подряд, и никто из нашего двора или местных взрослых про это не знал. Малые вечно заставали его где-то в безлюдных местах. Гаражах, заросших посадках, в тупике дворов и заброшках. Сегодня они так же как раньше гнались за Горбушкой. Снимали на телефон, как он убегал от них, кидали в него мелкие камни. И потом, попали на территорию одного разрушенного здания, где были горы кирпичей и непроходимые кусты. По описанию рассказывающих мне это пацанов, в моем уме сразу всплыло то здание, где мы когда-то застали Горбушку, который что-то оживленно рассказывал неведомому собеседнику. Затем они рассказали как побежали за ним в подвал, и загнали его в угол. Как Горбушка закрывал своим телом странную сделанную из камней и мусора стену. Они описывали горящие там свечи, а мне даже не нужно было это представлять, я видел всё перед своими глазами, как тогда когда мы были там. Видел как там был кто-то еще, с которого сыпались струйки пыли. Маленький раззадоренный мажорчик увидев Горбушкин алтарь сразу ополоумел. Он рушил всё, пока последний камень не свалился на землю. Тогда это и случилось, один за другим на мелкого морального уродца стали падать куски штукатурки с потолка. Горбушка попытался закрыть его собой, но было уже поздно, мелкий уже лежал без сознания. Впопыхах Горбушка отрыл его, взял на руки и со всех ног побежал к нам во двор. Это всё что рассказали мне те два пацана, а то что случилось далее, не оставило равнодушным никого в нашей округе, и люди разделились на две стороны.

Мелкий изверг пришел в себя уже на следующий день. Он так боялся что его могут наказать за то что он гулял там где ему не разрешают, что стал рассказывать своей мамаше, что Горбушка схватил его за руку и затащил в подвал. Что он хотел его убить, что он на самом деле маньяк. Помню, как разъяренная мамаша вместе с районным участковым показательно шли вниз по улице в сторону Горбушкиного дома. Как туда приехал папаша «пострадавшего» ублюдка и очень наигранно орал под окнами у Горбушки. Помню как в окнах Горбушки едва качнулась шторка, после чего на улицу вышла его замученная пожилая мать. Как сейчас вижу как мамаша мажорчика трепала ее за одежду, пока её нависший над участковым муженек, кричал про свои большие связи. Вдоволь поиздевавшись над бедной женщиной они развернулись и стали уходить.

Признаться меня в то время эта ситуация сильно задела. Я знал что Горбушка точно не такой, что это один из самых безобидных людей что я видел за свою жизнь. Думая про всё случившееся, я вдруг вспомнил за знаки что рисовал раньше Горбушка. Вернулся к своему дому, и стал обходить дом по периметру. Совсем скоро я нашел маленький аптечный плюсик. Было понятно почему мелкий ублюдок так быстро стал идти на поправку. Даже после всего случившегося, Горбушка помог ему, хотя они издевались над ним годами. Это немного повергло меня в шок. Мне хотелось справедливости, и я вновь пошел к тем двум пацанам, чтоб найти и скинуть те видео, где они издевались над Горбушкой себе на телефон, и показать это соседям. Что один, что второй пацан были наказаны. За первым было бы заходить домой как минимум странно, я не знал его родителей даже заочно, а у второго был довольно свойский батя, которого я застал курящим у подъезда. Ему я и рассказал всё что знал про это, на что услышал «Я бы не связывался с его родителями, у них большие связи в исполкоме». После этого я еще пару дней пытался найти те видео, старался найти хоть кого-то на районе, у кого они могли быть на телефоне. Но намного быстрее меня нашел папаша мелкого мажора. Утром я как обычно выносил мусор, и выйдя из подъезда почувствовал на своем плече тяжелую руку:

– Здарова, как дела? – тон был очень не дружественный, хотя и старался звучать таковым. – Говорят ты тут ходишь видики ищешь всякие? – на слове «видики» объятие с плеча сползло на шею. – Так вот слушай сюда, если я еще раз хоть где-то услышу что ты суешь свой пятак куда не надо, будет беда, ты понял? – уже откровенно душа, и немного оторвав меня от земли процедил он. – Я спрашиваю, ты понял?!

– Здравствуйте! – очень веселым голосом проговорил он, и отпустил меня. Навстречу нам шла соседка с дома. Он, словно меня вообще не было, переключился на неё, и стал жизнерадостно вести с ней беседу. Тогда я ничего не ответил ему, сильно испугался. Когда потом спустя время видел его во дворе, старался не смотреть в его сторону. Свои попытки добиться справедливости, я бросил в тот же день.

Тут Горбушкина жизнь превратилась в настоящий ад. Сейчас есть такие модные термины и слова как «отменить», «буллить» и т. д. Но я скажу простым языком – ему сломали жизнь, окончательно, и я был наблюдателем этого долгого и отвратительного процесса.

Началось всё с того, что ему перестали продавать продукты в одном нашем местном магазине. Продавщицы с порога кричали ему «Пошел вон отсюда педофил конченный!». Затем ему перестали продавать продукты в еще одном магазине. Теперь чтоб что-то купить, даже буханку хлеба, ему нужно было полгорода ехать на автобусе в сторону рынка и уже там делать покупки. К тому времени его пожилая мать уже была на той стадии, где начинался переход в «неходячее» состояние, и ей постоянно были нужны лекарства. Аптеки так же не обслуживали Горбушку, аптекарши делали вид что не замечают его. Смотрели куда-то в другую сторону. Если сначала Горбушке удавалось ездить в другую часть города и там что-либо покупать, то вскоре мамаша мажорчика и там успела раздать свои распечатанные объявления. «Внимание! Маньяк-педофил» и фото Горбушки. Одно время эти объявления висели и у нас на районе, но я всегда срывал их и выбрасывал, как это делали почти все мои знакомые. В нашем доме всё таки большинство людей не верило в историю семейки ублюдка, и относилось к Горбушке нормально. Но другие люди не были так рассудительны.

Теперь если они видели Горбушку где-то на улице, возле их дома, они матом прогоняли его. Он больше не слушал дома соседей, больше не ставил им свои знаки. Он всегда приходил днем, когда светило солнце. Но когда он перестал приходить днем, его сменил кто-то приходящий ночью. Его я видел всего пару раз из своего окна, стоящим все там же, возле домов напротив. Мне сначала показалось что это Горбушка, но присмотревшись, я понял это не может быть он. Силуэт был слишком длинным и худым, но одновременно с этим сгорбленным. Он прислонялся всем своим телом к домам соседей, и слушал их, пока с него что-то падало и сыпалось. Затем он шел к другим домам, где было намного меньше света у подъездов, и там он исчезал в тени.

Последнее что я помню перед тем как Горбушка переехал со своей матерью, это то, что он несколько месяцев питался из мусорников и практически не выходил из дома. Затем в один день они просто уехали, тихо продав свою квартиру. С того дня я больше никогда не видел Горбушку, и понятия не имею о его судьбе. Я даже не помню точный год их уезда, и если признаться не уверен жив ли он вообще. Мне кажется, я даже сейчас не найду и пяти человек из моего старого круга общения которые бы помнили его. Всё это было настолько давно, что при попытке вспоминать отдает каким-то сновидческим сюрреализмом. Я бы и сам охотно поверил что всё это было странным мимикрировавшим под воспоминание сном, да вот только вчера увидел кое-что жуткое. Возвращался от нотариуса домой, шел через внешнюю улицу своего дома, поворачивал за угол во двор, и заметил маленький знак на кирпичике. Такие неумело нарисованные мелком весы. Классическая чаша весов. Это и была та точка с которой всё и началось. То что сподвигло меня сесть и написать всё это.

После того как я пришел домой и собрался с мыслями, мне стало интересно, есть ли подобные знаки на других домах. Весь остаток дня, я как сумасшедший обходил все дома в округе и осматривал их. Те знаки что я обнаружил на них, повергли меня в состояние ужаса: гроб, крест, петля, спичка, нож, человечек с отрезанными ногами, лицо с зачеркнутыми глазами, зуб, слово «смерть», слово «боль», слово «ужас». Это были такие же нарисованные мелом маленькие знаки, как те, что когда-то рисовал Горбушка, только теперь они имели более пугающее содержание. Страшнее было от того, что я знал – их оставляет не Горбушка.

У себя дома, как в детстве я сидел у окна, только теперь уже вечером. Так же смотрел на соседские дома, и ждал. Та неестественная фигура, которую я когда-то видел всего пару раз, приходила каждый вечер и прикладывалась ухом к дому. Слушала, а затем шла к другим домам. Наутро там были очередные пугающие метки. Мне захотелось сфотографировать одну из них, и в момент когда я только начал направлять телефон на стену, позади меня окликнул грубый, женский голос:

– Эй, что ты там делаешь! А!? Пошел вон отсюда! – без каких либо прелюдий она плюнула на свою ладонь, и стала стирать со стены нарисованную мелом виселицу.

– Извините, я просто хотел сфотографировать…

– Не надо ничего тут фотографировать! Иди отсюда!

Такая реакция меня слегка удивила, и я пошел к другому дому. Найдя там маленький нарисованный нож, я вновь хотел его сфоткать, и снова наткнулся на очередного жильца, только уже более сдержанного:

– Здравствуйте, а для чего вы фотографируете? – поинтересовался вышедший из подъезда дедок.

На фоне гнавшей меня оголтелой тетки, дед выглядел вершиной рассудительности и спокойствия, и я рассказал ему про знаки, и то какими они были раньше. Он слушал меня молча, затем посмотрел так, словно пытается меня вспомнить, после чего стал рассказывать что происходило последние десять лет в нашей округе. С его слов, люди стали без причины умирать в нашем районе, часто вешаться, резать вены, прыгать с окон. Кто-то орал по ночам, кто-то забивался внутри досками. Все это начало происходить больше десяти лет назад. Слушая его, я понимал, что всё это начало происходить после того, как уехал Горбушка. На мой вопрос про знаки на стене дома, он рассмеялся.

– Мы стираем их каждый день, но это не всегда помогает, «Он» всё равно слушает наши дома, «Он» всегда всё знает, – сказал он и улыбнулся.

– Я дико извиняюсь, а кто «Он»? – услышав мой вопрос, его лицо стало еще более неестественно веселым.

– Может я, а может ты, – сказал он и стал уже без эмоций смотреть мне в глаза.

На секунду мне показалось что перед мной стоит очень реалистичное чучело деда, с которым от скуки я веду наигранную беседу. Я смотрел в его глаза, и видел что в них лишь кукольная пустота. Мягкая покрытая пеленой темнота. Был белый день, но чувство тревоги заставило меня пятится, и стараться не упускать из виду зависшего деда. Я так и ушел, не увидев момента, когда дед пришел в себя и стал двигаться.

Дома одержимый чувством жути, я смотрел в окно, тот дом где у меня недавно была неприятная встреча с дедом был частично виден. Того деда я не увидел, но увидел кое-что другое, заставившее мой мозг не менее судорожно работать. Увидел, как из дорогого черного лексуса выходит высокая фигура. Мне сначала показалось, что это батя того мажора садиста, который когда-то заварил всё это, и лишь присмотревшись, до меня дошло – это мелкий ублюдок. Уже взрослый, солидно одетый, на дорогой тачке, в роскошной одежде. Он припарковал её в месте, которое мы использовали в детстве как футбольные ворота, там где обычно соседи выбивали ковры. После чего, шагая таким шагом, словно всё вокруг грязь, он прошел в свой подъезд.

Увидев его я испытал нечто вроде дежавю и одномоментного складывания всех кусочков пазла воедино. Весы. На нашем доме были нарисованы весы! Правосудие, «Он» хочет получить свое. «Он» хочет не просто взять, «Он» хочет добиться справедливости. Остаток вечера я провел в поисках любой информации про выросшего ублюдка. Теперь это был не просто маленький мажор, теперь это был человек только по имени-отчеству, депутат одного из районов города. Я вдруг начал вспоминать все те долетавшие до меня годами истории про него, которые были мне не важны, из-за того что я окончательно забыл свой родной город. Как он изнасиловав очередную бедную девушку, давлением своих родителей заставлял ее забрать заявления из полиции. Как они пьяные ездили на машине, и врезались в едущего по правилам таксиста. Водитель стал инвалидом, а это происшествие даже не получило уголовного дела. В своем «контакте» он красовался на разных мероприятиях, везде всё тот же взгляд, в котором застыли слова «Мне ничего не будет».

Признаюсь, план того как добиться справедливости у меня созрел почти сразу. Будто этот план был всегда где-то в недрах моей головы. Я знал, что нужно как-то заманить его в то здание, куда раньше ходил Горбушка. Так же я понимал что оттуда уже ему не спастись. Но между этими двумя точками в моей голове была пропасть, мысленно я не понимал как их соединить, чтобы ублюдок из точки «А», попал в точку «Б», где закончится его история. Ответом на мой вопрос, словно божественное вмешательство, стала статья про воров автомобильных номеров, что снимают номера с машин и где-то их прячут, после чего за выкуп называют место их нахождения.

Опасаясь, что если потом его кто-то будет искать, и менты начнут пробивать мобильную сетку, я оставил свой телефон дома, и вышел на улицу. Примерно обрисовав в голове план действий, я пошел на местный рынок, и купил довольно дешевый б\ушный старенький смартфон, у торгующих всем подряд людей. На том же рынке я купил повербанк, чтоб потом включить телефон. Затем приобрел стартовый пакет, и активировал его, после чего, оттуда сразу пошел в сторону заброшки, куда раньше ходил Горбушка. Там у входа в подвал, я спрятал замотанный в пакет купленный телефон, и для надежности накрыл его еще парой кирпичей. Придя домой, я записал контактный номер ублюдка, найденный в интернете, и как на иголках стал ждать следующий день.

Это наверное была самая долгая ночь в моей жизни. От скуки, как в детстве я всё так же сидел у окна, смотрел на дома соседей. Наблюдал за тем как в редких светящихся окнах гаснет свет. За тем, как стоящая у стены фигура слушает дом, как медленно идет к другому, и исчезает в темноте. Когда часы перевалили за пять утра, я вышел на свое первое и последнее в жизни «дело». Мне повезло, что в этих новых машинах номера на магнитах, отсоединив их без проблем, я перебежками двинулся в сторону Горбушкиной заброшки. Там я быстро достал спрятанный телефон, подсоединил к нему свой повербанк, включил и сделал пару фото. Затем ввел телефонный номер ублюдка, и отправил ему фотографии. После чего отправил язвительное сообщение, где предложил их забрать в знакомом ему месте, и далее описание того дня, и подвала где он кидался на Горбушку. Сообщения тут же помечались как прочитанные. Ублюдок принялся сразу звонить по этому номеру. Последнее что я написал ему, было «У тебя есть пятнадцать минут», после чего отсоединил батарею, достал симку, сломал ее, и разбросал кусочки в разные стороны. Перед уходом я взял автомобильные номера, и кинул в черноту подвала. Долетев до земли, они зазвенели ударившись о валявшиеся обломки кирпичей. Еще секунду я видел их, после чего, что-то большое, похожее на конечность, стало тянуть их к себе, вглубь подвала, в темноту.

Отбежав на приличное расстояние, я засел в кустах и стал ждать. Ублюдок не шел, он бежал, звенел не то мелочью в карманах, не то ключами от дома. Сидя в кустах я видел, как он разъяренно сопит, как он идет «убивать» растопырив свои худые руки в стороны. Как на секунду встав в дверях подвала, он достал телефон и включил фонарик, после чего шагнул туда. Он исчез буквально на минуту, и мне уже начало казаться что ничего не произойдет, как из подвала стали доносится ужасающие звуки. Ублюдок орал, выл и ревел от боли. Я боялся даже представить что с ним происходит, вжав голову в плечи, я стал уходить. В пути я выкинул остатки телефона в открытый люк, предварительно хорошенько протерев его от отпечатков. Его крик еще долго преследовал меня, практически до самого дома. Я продолжал слышать его и спустя неделю, особенно когда ходил мимо соседских домов. В их близости, мои уши начинали улавливать легкую вибрацию, тогда я прикладывался к стене ухом, и начинал слышать как ублюдок продолжает орать. И где-то в глубине души, я осознаю, что он так будет орать вечно.

После этого на соседских домах перестали появляться знаки. Мне кажется с того дня впервые за все время, за эти долгие двенадцать лет, в нашем районе все сдвинулось с мертвой точки, и жизнь продолжилась. Продав квартиру, я наконец покинул свой родной город. Оставив прошлое, уже окончательно.

Черный Король

Sallivan

Сколько себя помню, мне никогда не снились сны. Это ведь странно, правда?

Одна девочка в классе любила рассказывать о том, как управлять сновидениями. Она говорила, что это несложно. Нужно лишь суметь сосредоточиться и посмотреть на свои руки. Тогда сон остановится, а ты сможешь делать все, что захочешь. Например, взмывать ввысь будто птица, рассматривая город с высоты облаков или пойти в знакомое тебе место, чтобы увидеть там необычные вещи. В такие моменты одноклассники окружали ее и слушали с открытыми ртами. Я же продолжал безразлично копаться в конспектах, потому что единственное ночное приключение для меня – это подорваться утром, от звона будильника.

В целом, конечно, невелика трагедия. Кто-то не может различать оттенки цветов. У кого-то нет музыкального слуха. Кто-то косит на один глаз. У кого-то аллергия на рыбу. А кто-то, вот, не способен видеть сны. Такие вещи волнуют всерьез только в детстве, позже о них забываешь – становится не до того.

Детство. Помню, у нас было хорошее детство. Хотя, ничего особенного, наверно. Средняя школа. Игра в догонялки. Драки на переменах. Покемоны и фишки. «Мортал комбат» на «Сегу». Неформальские шмотки. Поход за грибами. Гулянки до темноты. Потом – первая сигарета за гаражами. Первые робкие мысли о будущем. Первая любовь, которая, казалось бы, навсегда.

Да, все-таки у нас было счастливое детство. Детство, оно ведь всегда такое, даже если проходит в засранном Мухосранске, которым писатели и киноделы любят пугать зажиточный средний класс. Никаких репетиторов и кружков на наш век не пришлось, поэтому после школы мы были предоставлены сами себе: влипали во всевозможные истории или исследовали необъятные локации нашего городка. В один из таких походов я и услышал эту историю. Кажется, это Юля ее рассказала. Я точно не помню, но это она любила такое. Так я и узнал про Черного Короля.

«Черный Король» – детская байка, городская легенда, наподобие Пиковой Дамы или Гномика Матершинника. Правда, в отличие от той же Пиковой Дамы, история локальная – по крайней мере, я никогда не слышал о ней за пределами нашего городка. Она и у нас не была особенно популярной. Там не нужно было проводить замысловатых ритуалов или делать всяких жутких вещей, поэтому эта страшилка казалась нам странной и даже скучной. Даже не знаю, как Юля уломала нас с Артемом однажды проверить ее.

– …короче, ну это, нам сейчас в сторону ТЭЦ. Помните, там еще такая непонятная стенка есть… – вела свой рассказ Юля, когда мы ночью улизнули из дома и пробирались дворами.

– Подпорная. Это называется подпорная стенка, чтобы удерживать грунт. – Со знанием дела вставил Артем – мой лучший друг, а еще спортсмен, отличник и гордость всей школы.

– Подпорная так подпорная, пусть будет подпорная. Это ж не важно, как бы! Короче, если идти ровно в полночь от станции вдоль холма, то в этой ПОДПОРНОЙ стенке появляется дверь, вот. Нужно встать напротив двери, три раза громко постучать и…

– Слова специальные сказать. Типа заклинания, – продолжал Тёма, не замечая или не обращая внимания на то, как Юля кинула в его сторону недовольный взгляд.

– Не нужно там никаких слов! Про слова – это пацаны из шестой школы наплели. А так, не было там никаких ни слов, ни заклинаний!

– Ну вот откуда ты знаешь?

– А я вот вообще немного по-другому все слышал… – робко вмешался я, но тут же замолк, покосившись на Юлю.

– Ну блииииин! Да можно я расскажу-то уже?!

В общем, если быть кратким, то на окраине города имелось одно мрачное место, прозванное Пустым переулком. В реальности он, конечно, иначе назывался, а «пустым» его прозвали, потому что когда-то там стояли бараки, но потом их снесли, ничего не построив взамен. Получилось так, что улица как бы осталась, а домов на ней не было. Только руины и большой лысый холм вдоль дороги, который периодически размывало весной, и он норовил сползти на асфальт. Добавить к этому местное подобие бара, который пользовался дурной славой, и получалось, конечно, не кладбище, но тоже довольно мрачненькое местечко.

Чтобы холм не засыпал дорогу, вдоль него возвели бетонную стену, в которой и должна была скрываться дверь к Черному Королю. Со слов Юли, за дверью есть комната, а в ней – большой темный короб. Нужно залезть в этот короб, закрыть за собой крышку и про себя досчитать до десяти. Если не испугаешься и все сделаешь правильно, то услышишь голос Черного Короля. Он сможет исполнить любое твое желание.

Забегая вперед, скажу, что никакого Черного Короля мы тогда так и не нашли. Зато воспоминание о том вечере до сих пор осталось для меня одним из самых ярких подарков моего детства.

* * *

Мы шли по ковру искристого белого снега. Фонари давно не работали, но выпавший снег был так ослепительно бел, а звезды висели так низко, что было светло, и создавалось впечатление, будто сейчас Новый год или канун Рождества. Будто в подтверждение этому со стороны бара весело гомонили пьяные голоса. Родители в жизни не отпустили бы нас гулять в это место, но мы были детьми и ничего не боялись, пребывая в том состоянии смеси воодушевления и лукавства, предвосхищающего любое детское приключение.

Мы обошли бетонную стену от начала до конца и ничего не нашли. Затея нам быстро наскучила.

– Ну его, этого короля. Пойдемте лучше снежки в алкашей покидаем! – предложил я.

И мы пошли. А потом убегали с пронзительным визгом, карабкаясь вверх к вершине холма. Помню, как Юля упала в снег, а я дал ей руку и на секунду утонул в ее изумрудно-зеленых глазах. Все произошло быстро и как-то само собой. Тонкие пальцы в моей руке и горячее дыхание на подбородке. Конечно, я пошел сюда из-за Юли. Она нравилась мне, хоть в этом и страшно признаться в четырнадцать лет. Нравились ее светлые волосы, которые она ловким движением заплетала в хвост и тонкие губы, потрескавшиеся на морозе. Нравилось, как она злилась, когда мы с Артемом беззлобно подтрунивали над ней во время уроков. Но больше всего нравились ее зеленые, почти даже бирюзового цвета глаза. В школе мальчишки обидно дразнили ее «цаплей» за большой нос и немного неровную походку, но глаза у нее были очень красивые.

– Эй, вы там, жених и невеста! – Артем уже добежал до вершины и вскарабкался на верхушку большого сухого дерева. Ловко, как это умел только он.

Мы побежали следом. И где-то в суматохе Юля потеряла варежки, а я дал ей свои. И наверху крупными хлопьями снова повалил снег, а город внизу светился яркими сине-голубыми огнями. И я смотрел с высоты на город, на своих друзей, на Юлю, на звезды над своей головой, и в тот момент был уверен, что я – самый счастливый человек на планете. Ведь впереди ждала долгая и беззаботная, счастливая жизнь, полная только хорошего.

Наверху мы принялись закидывать Артема снежками, а он смеялся и отбивался свободной рукой.

Я навсегда и запомнил его таким – красивым молодым парнем, который улыбался нам своей белозубой улыбкой, на фоне звездного неба. Если честно, я ему немного завидовал. В нашем классе он единственный умел крутить на турнике «солнышко» и как орешки щелкал школьные олимпиады, а учителя в шутку пророчили ему стать если не президентом, то каким-нибудь губернатором.

Вскоре после окончания школы Артем повесился, без всяких на то причин. Депрессия – такая штука.

А еще лет через десять в наш город вернулся я.

* * *

Я вернулся, когда моя жизнь в столице окончательно пошла под откос, а здесь от матери хотя бы оставалась старенькая двушка, за которую не нужно вносить арендные платежи. Мне не хотелось признаваться самому себе в бегстве, я рассматривал это как вынужденный отпуск, возможность переждать, отдохнуть, погрузиться в какие-то теплые воспоминания, однако не вышло. Город встретил меня низко висящими облаками и моросящим дождем, и я совершенно его не узнал.

Я побродил было по знакомым местам, в попытках пробудить ностальгию, но не почувствовал ничего, кроме недоумения и даже легкой брезгливости. Загаженный мусором парк. Заброшки, пестрящие арматурой. Скверного вида пустырь. Разбухшие ржавые гаражи. И как нам могло когда-то нравиться здесь? Может быть, раньше здесь было лучше? Хотя нет, кого я обманываю. Здесь всегда было так. Просто, наверно, я повзрослел.

Даже родительский дом не заставил ничего шевельнуться внутри. Здесь было неуютно. Как-то тревожно. Не для меня. Двери и кресла недовольно скрипели, привыкшие к легким, почти невесомым движениям мамы, а не к моей неуклюжей походке. Со шкафов с укоризной взирали корешки книг, которые я так и не удосужился прочитать и уже никогда не прочту. Входя в дом и включая свет в коридоре, я чувствовал, что был здесь чужим, каким-то лишним, нарушившим устоявшийся с годами, правильный порядок вещей. Я листал альбом с детскими фотографиями и видел на них худощавого мальчугана, в котором с трудом удавалось узнать себя. Сколько прошло лет? Десять? Пятнадцать? Больше?

Поначалу я честно пытался начать все сначала: искал работу, занимался уборкой, даже затеял небольшой ремонт в доме, однако что-то вечно не клеилось, разбивалось о вездесущие мелочи, которые сбивали и заставляли откладывать на потом. Мой и так не сильно большой энтузиазм быстро угас, и я начал медленно, но неуклонно погружаться в апатию.

Это так и происходит обычно. Сначала ты ленишься лишний раз помыть кружку. Потом перестаешь собирать разбросанные по полу вещи – они ведь смогут подождать пару дней? Прекращаешь регулярно принимать душ, потом отвечать на звонки. Совсем скоро любое лишнее движение и любая мыслительная деятельность начинают даваться с неимоверным трудом, и ты сам не замечаешь, как превращаешься в небритого грязного мужика, бродящего по квартире, полной пустых бутылок. Да, каждый вечер я начал прикладываться к бутылке, ложился спать за полночь и просыпался в районе обеда. После подъема я клятвенно обещал себе заняться хоть чем-то полезным, но вместо этого до вечера убивал время, а с его наступлением снова шел в магазин. Апатия замкнула круг жизни, сведя ее к набору простых повторяющихся действий. Служба доставки еды исправно работала, а деньги пока еще оставались. Я отчетливо понимал, что моя жизнь, и так находившаяся на спаде, вот-вот грозила сорваться в крутое пике, но ничего не мог с этим поделать, да, честно говоря, и не особо хотел.

Лишь когда становилось совсем уж паршиво, я выходил на улицу и долго шатался по опустевшему вечернему городу.

* * *

В один из таких вечеров я и вижу ее. Белокурые волосы, которые я ни с чем не могу спутать. Я догоняю ее на скользкой от вчерашнего дождя улице, обходя немногочисленных спешащих прохожих. Конечно, она повзрослела. Прибавилась пара морщин, выровнялась походка, у глаз залегли едва заметные тени, и она стала носить большие кольца-сережки, которые, честно сказать, давно вышли из моды. Однако я не могу ее не узнать.

– Привет…

– Привет.

Я уверен, что видок у меня так себе, но Юля не подает виду, поправив на плече сумочку и улыбнувшись мне уголками губ.

– Сильно спешишь?

– Не особо. Я тут с работы иду…

– Тогда, может, посидим где-нибудь?

Мы проходим в ближайшее заведение и занимаем у окна столик. Я нервничаю, стесняясь своего помятого, откровенно жалкого вида. Даже спустя столько лет у Юли получается обжечь меня взглядом своих малахитовых глаз, под которым я чувствую себя снова мальчишкой. На слегка исхудавшем лице они кажутся непомерно большими но, как и раньше, очень красивыми.

Разговор не то чтобы не клеится, но получается пресно, как у старых знакомых, потерявших друг друга на много лет: «как дела?», «надолго приехал?», «чем занимаешься?». В минуты неловких пауз мы отворачиваемся и смотрим в окно, за которым снова моросит дождь, оставляя разводы на стеклах. Молчание получается неловким, неуютным, не таким, как у друзей.

– Ты наверно отвык от этого, да? – Юля нарушает повисшую тишину. – Чужакам сложно привыкнуть – тем, кто приезжает сюда. Что большую часть лета тут идет дождь. А мне нравится. Я даже зонтик редко ношу. Дождь необычное время, даже пахнет все по-другому. Когда идет дождь, мне всегда кажется, что вот-вот вспомнится что-то важное.

Она кладет руки на столик, и я замечаю кольцо на безымянном пальце. Невольно хмурюсь, отвожу взгляд.

Ну конечно.

Когда наступил момент выбирать между моим безрассудным переездом в столицу и скромной, но налаженной жизнью здесь, Юля выбрала очевидное и уже через год вышла замуж. Я не могу ее в этом винить. В конце концов, это был мой выбор. Это я мог не уезжать тогда. Мог просто остаться. А Юля… она ведь не прогадала в итоге. Возможно, у них уже даже есть дети. Не могу заставить себя спросить.

– У тебя не будет проблем из-за меня? – Я осторожно киваю на кольцо.

– Нет, не волнуйся, – она убирает руку и, стараясь не смотреть на меня, начинает собираться. – Знаешь, поздно уже, и мне пора. Спасибо тебе за кофе.

Прежде, чем я нахожу что сказать, она уходит, и я остаюсь один за пустым столиком.

* * *

Идиот. Ну а чего ты ожидал? Что она бросится тебе на шею? Кто виноват, что к своим годам ты не заимел ни близких, ни родных, ни друзей? Для нее ты чужой человек. Давно уже чужой человек.

В тот же вечер я нахожу какой-то бар, где напиваюсь до такого состояния, что меня выгоняют. Потом шатаюсь под дождем среди мигающих фонарей, и ноги едва меня держат, но мне все еще недостаточно. Все магазины давно закрыты – уже за полночь, а круглосуточных заведений здесь, по-моему, вообще нет. В порыве внезапного гнева я начинаю шарить в траве, в поисках чего-нибудь поувесистей, чтобы расколотить ближайшую витрину, но вдруг останавливаюсь. В голову приходит спасительная мысль. Нет, одно круглосуточное заведение тут точно имеется, и, кажется, я даже помню к нему дорогу. Ноги с трудом несут меня в Пустой переулок.

Бар и правда стоит на своем месте, как и много лет назад, и его окна светятся спасительным огоньком. Я вваливаюсь внутрь и покупаю что-то, почти не глядя. Затем отхожу подальше, облокачиваюсь о бетонную стену и пью прямо из горла. Достаю из кармана размокшую мятую пачку. Закуриваю, и, кажется, засыпаю. Просыпаюсь, когда тлеющая во рту сигарета обжигает мне губы.

Вокруг та же ночь, и дождь все также продолжает стучать по крышам – кажется, задремал я всего на минуту. Натужно пытаюсь сообразить, как я тут оказался, и мой пьяный затуманенный взгляд ползет от огоньков теплоэлектростанции до вершины холма, по-прежнему опоясанного бетонным полукольцом. Сквозь дождевую завесу на ней проглядывается верхушка высохшего старого дерева. Удивляюсь, что оно до сих пор стоит. В отблесках городских огней его когтистая крона выглядит зловеще и напоминает костлявую руку, вылезшую из земли. Очень некстати вспоминается Артем. Становится горько.

Я пытаюсь закурить снова, но тут же отбрасываю сигарету, задаваясь протяжным кашлем, который складывает меня пополам. Кашель перерастает в нервный истерический смех, и вот я уже глупо хихикаю, стоя на четвереньках и расплескивая содержимое бутылки по тротуару.

В голову приходит одна мысль, и чем больше я над ней думаю, тем лучше она мне кажется. Она такая простая и ясная, что я не понимаю, как раньше до нее не додумался. Действительно, ну а почему бы и нет? Все же так просто.

Брошенная бутылка разбивается об асфальт, а я начинаю карабкаться вверх по склону. На ходу выдергиваю из петель брючный ремень и проверяю на прочность – должен сгодиться. Почва здесь скользкая и зыбкая, взрыхленная дождем, и даже трезвому подниматься было бы сложно, однако созревшее намерение дает мне силы стоять на ногах. В конце концов, в следующий раз я могу не решиться.

Когда до вершины остается совсем немного, я, наконец, поскальзываюсь и падаю. Пытаюсь подняться, но тщетно – все же я выпил столько, что эта задача для меня непосильна. Чувство равновесия окончательно покидает меня, мир вокруг начинает вращаться, и сначала я просто скольжу по грязи, а потом кубарем качусь вниз, с небольшого обрыва, прям на дорогу.

Боли не чувствуется, только холод, обида и мерзкий привкус железа во рту. Кое-как мне удается встать на колени, и я шарю здоровой рукой, пытаясь нащупать точку опоры. Это оказывается дверная ручка.

Поднимаю глаза и тут же отшатываюсь. Передо мной – вмурованная в стену железная дверь. Тяжелая, старая, покрытая местами облупившейся голубой краской.

«Черный Король… Черный Король», – всплывает откуда-то эта детская, бессмысленная, почти забытая фраза.

Дверь, которой никогда здесь не было. Которой не должно быть.

Мое потрясение настолько сильно, что я даже немного трезвею. Медленно озираюсь, будто пытаясь поделиться с кем-то своим открытием, но вокруг ни души, даже огонек бара погас, и я стою один перед входом в вязкую темноту, так отличающуюся от безобидной, почти прозрачной темноты городских улиц. Именно это я вижу, когда тяну за дверную ручку, и дверь поддается с тяжелым скрипом. После минутного замешательства я соображаю достать телефон, включить фонарик и осторожно вхожу.

Внутри пусто. Голые стены. Серый потолок. Маленький, можно даже сказать крохотный саркофаг помещения, в полу которого зияет широкий чернильный провал. Кажется, оттуда немного сквозит. В недоумении я осторожно подхожу к краю, но слабый луч фонаря едва пробивает темноту, освещая только шершавые и влажные от сырости стены. Я не отдаю себе отчета, что все еще пьян. Наверно, в какой-то момент я спотыкаюсь или наклоняюсь вперед слишком сильно. Все происходит так быстро и неожиданно, что я не успеваю даже вскрикнуть, только сердце обдает волной леденящего ужаса, когда я срываюсь вниз и разбиваюсь о темноту.

* * *

Я просыпаюсь в своей постели.

Голова гудит, будто там разворошенный осиновый улей. Предплечье простреливает острой и резкой болью, так что я сдавленно вскрикиваю – кажется, я серьезно повредил при падении руку. Сквозь шторы в комнату пробивается солнечный свет. В его лучах медленно кружатся пылинки, оседая в слой пыли на полках, шкафах, ручках кресел, которые я давным-давно не протирал. С огромным трудом я поднимаюсь с кровати, когда гул в голове немного стихает и получается различить то, что меня действительно разбудило. Телефонный звонок. Я разгребаю груды тряпья, отыскивая свой старый Самсунг.

– Алло.

– Зря ты вернулся сюда.

Молодой мужской голос на том конце спокоен и безучастен, но кажется смутно знакомым.

– Вы наверно ошиблись. Вы кому звоните?

– Я говорю, не стоило тебе приезжать, Витя.

Мои руки холодеют, а во рту пересыхает настолько, что язык становится похож на высушенную морскую губку.

– Тёма? – Произношу я и…

Просыпаюсь снова.

* * *

Я просыпаюсь в своей постели.

Из окна льется мягкий солнечный свет, обнажая слой пыли на мебели, которую я, конечно же, давным-давно не протирал. В голове все также жужжит осиный рой, однако рука уже не болит. Я аккуратно сжимаю и разжимаю пальцы, задираю рукав, осматриваю – с ней все нормально. На телефоне – лишь смс-уведомление об оплате счетов и никаких входящих вызовов.

Я сажусь на кровати и пребываю в прострации несколько долгих минут, пораженный ни то всем бредом, что мне привиделся, ни то осознанием, что я, по всей видимости, только что видел первый за всю сознательную жизнь сон. Что именно и в какой последовательности происходило, до меня доходит не сразу. Конечно же, никакой двери в стене не было, и никуда я не падал. Нет, падал, но, разве что, по пути домой – я ведь ужасно напился вчера. Да, точно – все так и было. О ночных похождениях напоминает вымаранная в засохшей грязи одежда, в которой я завалился прям на постельное белье, и его, наверно, придется выбросить.

Весь следующий день я пребываю в странном растерянном состоянии – будто я разлетелся на осколки на дне того колодца и теперь не получается собрать себя воедино. Иду в магазин, но вместо этого почему-то сворачиваю не туда, выхожу на пустырь и очухиваюсь только когда забредаю в глубокую лужу. С большой неохотой я понимаю – видимо, мне все же придется приводить свою жизнь в порядок. Я покупаю продукты, делаю уборку, набиваю стиральную машину горой грязных, пропахших потом вещей, распахиваю настежь окна, впуская свежий воздух в свой затхлый свинарник, выскребываю из холодильника остатки скисшей еды.

Затем тщательно выбираю самое приличное, что у меня есть из одежды, и иду на собеседование, которое назначено после обеда. И здесь, как обычно, начинаются неприятности. Сначала у меня никак не получается вызвать такси. Потом проклятый автобус просто проезжает мимо остановки, даже не притормаживая. Наверно потому, что у остановочного павильона нет никого, кроме меня. Я мнусь на месте до того момента, пока времени остается до неприличия мало, а следующего автобуса даже не видно на горизонте. Обычное в таких случаях волнение начинает перерастать в панику, я громко матерюсь и быстрым шагом иду пешком, понимая, что пока еще успеваю.

На улице оказывается немного людей. На следующей, к моему удивлению, тоже. На третьей я не встречаю ни одного пешехода, только по дороге быстро пролетает колонна каких-то грузовиков. От этого становится немного тревожно. На четвёртой, на торце трёхэтажки, во всю стену белеет надпись: «СЕГОДНЯ ПРОЦЕССИЯ! ГОСПОДИ, ПОМОГИ НАМ!». Когда я сворачиваю и выхожу на главный проспект, то он оказывается совершенно пустынным, и стук моих каблуков по асфальту кажется оглушительным. Я не понимаю, что происходит, но невольно замедляю шаг, а в груди, тем временем, начинает вызревать тягостное предчувствие чего-то неотвратимого и ужасного. Хочется повернуть обратно, но испугаться пустой улицы глупо, тем более офисное здание уже сверкает зеркальными окнами неподалеку. Парковка там оказывается почти пустой. Я подхожу и к своему огромному облегчению вижу, как из здания выбегает какой-то клерк и спешно закрывает входную дверь на ключ.

– Подождите! – Кричу я, срываясь на бег. – У меня собеседование…

Клерк оборачивается, и я замечаю растерянный бегающий взгляд и блестящие на залысине капельки пота. Он как будто не сразу понимает, кто я и что я здесь делаю.

– Собеседование? Да… а ну да, конечно… но я же отправил вам смс… с вами свяжутся…

– Постойте, как это? У меня ведь на сегодня назначено …

– Молодой человек! – Клерк внезапно хватает меня за плечи и встряхивает, едва не срываясь на крик. – Вы в своем уме? Процессия началась! ПРО-ЦЕС-СИ-Я!

Повторяет он и исчезает так быстро, что я едва успеваю заметить, куда же он делся.

Я обреченно вздыхаю. На всякий случай дергаю ручку закрытой двери, затем сажусь на ступеньки, подперев подбородок руками.

Город по-прежнему выглядит совершенно безлюдным. Только вдалеке слышится резкий скрип тормозов, однако он сразу же затихает. Краем глаза улавливаю, как из окна соседнего дома на меня кто-то пялится, однако тут же задергивает шторы, стоит мне повернуть взгляд. Я продолжаю сидеть на ступеньках и в какой-то момент, наконец, слышу это. Протяжный рев труб, сопровождаемый музыкой. Он раздается в неестественной тишине, повисшей над городом в самый разгар буднего дня. Я различаю мелодичную игру инструментов – она спокойная, торжественная, немного мрачная и могла бы быть даже приятной, если бы не вторящий ей трубный вой, от которого холодеют внутренности. Звук вне поля моего зрения, но я понимаю, что он приближается, и что-то внутри, какой-то внутренний голос подстегивает меня срочно бежать, но я будто прирос к ступеням, не в силах пошевелиться. Музыка нарастает, натягивая нервы, будто звенящие струны, готовые вот-вот лопнуть, но я все еще сижу. Растет хохот труб, сотрясая стекла в домах, а я не в силах вырвать себя из оцепенения. И вот, когда я уже собрал остатки воли в кулак, я вижу ее.

На главный проспект выходит Процессия.

Десятки фигур в одинаковых черных одеждах медленно бредут по дороге, сопровождаемые этим заунывным траурным маршем. Зрелище сюрреалистичное и какое-то зловещее, и если у меня до этого и были догадки, то сейчас я совершенно перестаю понимать, что происходит. У них нет никаких отличительных знаков, они не несут плакатов или транспарантов, и никто из них не произносит ни слова. Однако я точно вижу, что лицо каждого участника Процессии скрыто за маской.

В какой-то момент Процессия останавливается и от нее отделяется вереница темных фигур. Они затекают в подъезд дома напротив и возвращаются, ведя под руки нескольких человек; их увлекают в единое, черное, неделимое тело Процессии. Люди скрываются в море черных одежд, и я не вижу, что с ними произошло, равно как и не понимаю, зачем и почему их увели. После этого Процессия продолжает свой путь.

Следующие события происходят быстрее, чем я успеваю их осмыслить. Окно того дома распахивается настежь, и на подоконник взбирается женщина, одетая в домашний халат. Она начинает кричать, нет, начинает даже истошно вопить, размахивая руками. Я не могу различить слов, слышу лишь интонации, в которых одновременно мольба и гнев, и какое-то непередаваемое отчаяние. Едва я успеваю моргнуть, как силуэт женщины исчезает и со стороны двора раздается глухой неприятный удар, будто шмат мяса кинули на разделочную доску. Я сдавленно вскрикиваю и чувствую, как волосы на затылке начинают шевелиться. Однако никто из Процессии не обращает на случившееся никакого внимания.

Нужно звонить в полицию – мелькает мысль, хотя нутром я и понимаю, что никакая полиция тут не поможет, потому что Процессия уже поравнялась со мной.

Деревенея от ужаса, я сижу и смотрю, как первые ряды лиц в масках поворачиваются в мою сторону. Процессия не останавливается – она продолжает идти, даже как будто бы течь по улице, но с ее продвижением все новые и новые взгляды обрушиваются на меня. Я вижу бесчисленные маски: безликие белые пятна, женские карнавальные маски, пугающие хоккейные и смеющиеся новогодние лица, жуткие самодельные, просто пакеты и мешки с прорезями для глаз, полотенца, обернутые на голову. Они смотрят и смотрят и те, кто уже прошел мимо, продолжают сверлить меня взглядом, не отворачивая головы, а за ними идут следующие, и Процессия кажется бесконечной. Мне становится так непереносимо жутко, что я, наконец, вскакиваю на ноги и просыпаюсь.

* * *

Я просыпаюсь и вскакиваю так резко, что сразу темнеет в глазах.

Хватаюсь за столик, в попытке подняться, затем брезгливо стряхиваю с пальцев налипший слой пыли. Ну конечно. Когда я последний раз делал уборку? Кажется, это было очень давно. На столе все также стоят рядами пустые бутылки, полная пепельница, картонная коробка с остатками высохшей пиццы. У шкафов – груды старого хлама, который я собирался разобрать, но так и не дошли руки. Не удивительно – я ведь напился той ночью, верно? Да. Кажется, вчера меня хватило только на то, чтобы сменить постельное белье, а потом я снова завалился спать на весь день. Так все и было. Я помню.

Я сметаю все со стола, утрамбовывая в большой черный пакет, и иду к контейнерам. Потом в магазин – еды в холодильнике почти не осталось, да и, честно признаться, сегодня мне не помешало бы выпить. Однако вместо магазина я снова оказываюсь на пустыре. Накатывает неприятное дежавю.

Пока я хожу между полками супермаркета, отсчитываю мелочь на кассе и возвращаюсь домой, меня не отпускает этот незначительный, но странный эпизод с пустырем. Мне кажется, что я уже не первый раз сворачиваю туда. Почему я это делаю? Не знаю. Такое ощущение, что так получается по привычке. По привычке, потому что магазин как будто всегда находился в той стороне, а теперь на его месте пустырь. Конечно, это невозможно. Там всегда был пустырь, сколько себя помню. Мы ведь еще играли там в детстве. Да, все так и было.

Придя домой, я не разуваюсь, а сажусь на диван и обхватываю голову руками.

Что-то не так, что-то очень сильно не так.

Мне вдруг становится страшно, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не запаниковать; начинаю быстрым шагом ходить по квартире. Хуже всего, что не получается понять, что же именно «не так», потому как с другой стороны, как будто бы все нормально.

Это, конечно же, проклятая дверь. Черный Король, да, это все Черный Король.

* * *

Я быстрыми шагами меряю улицы, с опаской поглядывая по сторонам. Город медленно просыпается, выплевывая на улицы людей и вереницы машин, которые, несмотря на будний день, никуда не спешат. Хотя будний ли? Сегодня понедельник или вторник, а может уже пятница? Я, честно сказать, не помню. В последнее время я немного запутался в датах.

В Пустом переулке я медленно обхожу бетонную стену от начала и до конца, шарю руками по шершавой поверхности. Ну конечно – никакой двери здесь нет. Не было никогда, и быть не должно. Кому придет в голову выдалбливать комнату внутри холма? Это был сон. Точно, сон. Однако меня не покидает ощущение, что все вокруг немного неправильно: дверь в стене, странные, реалистичные сны, которых раньше у меня никогда не было, исчезнувший магазин, путаница во времени.

Я достаю телефон и начинаю быстро перебирать список контактов. Когда на дисплее высвечивается знакомое имя «ЮЛЯ», я облегченно вздыхаю – да, видимо в тот вечер мы все же обменялись с ней номерами. Нажимаю кнопку вызова и в напряжении считаю гудки, которые тянутся мучительно долго. Наконец, трубку все же берут.

– Алло, – раздается уставший Юлин голос на том конце провода.

– Привет. Слушай, извини, пожалуйста, что беспокою, и знаю, что это покажется странным, но мне очень нужно спросить. Ты помнишь историю про Черного Короля?

– Что?

– Про Черного Короля. Помнишь, мы в детстве искали дверь внутри холма? Ты еще привела нас сюда и рассказала эту историю. Пожалуйста, ты не могла бы ее рассказать еще раз полностью и во всех подробностях? Только не спрашивай ничего, я все потом расскажу.

– Это детская легенда, – отвечает она после долгой паузы. – Черный Король спит в колодце, у которого нет дна.

В колодце, а не в коробе – невольно отмечаю про себя. Мне кажется, я по-другому все помню.

– Колодец за дверью, которая в Пустом переулке. Ее можно найти, если прийти к ней во сне. Тот, кто достигнет дна в бездонном колодце, разбудит Черного Короля и загадает желание.

Продолжить чтение