Читать онлайн Ходячее ЧП с дипломом мага бесплатно

ПРОЛОГ

Последний луч заходящего солнца играл в витражах Большого зала Академии «Валькирия», окрашивая древние каменные стены в цвета меда и крови. В пыльном, танцующем в свете воздухе гудело от сдерживаемых эмоций – гордости, облегчения, предвкушения. Выпускной.

Величественный директор Аргус Вейнмар стоял на подиуме, сжимая в потных ладонях заветный свиток с дипломом. Его взгляд, скользнув по рядам нарядных выпускников, выхватил из толпы одну-единственную фигуру, и левая бровь директора непроизвольно дрогнула, словно пытаясь предупредить его о надвигающемся хаосе.

– Марсела Вейн, – его голос прозвучал чуть хриплее, чем требовалось, выдавая напряжение.

Из рядов сорвалась худая, высокая девушка, чья причёска напоминала гнездо испуганной птицы: из соломенного пучка во все стороны торчали непослушные пряди, искрящиеся на закате. Она попыталась грациозно взлететь по ступенькам, но её ботинок с вечно развязанным шнурком зацепился за бархат ковровой дорожки. Отчаянно взмахнув руками, словно пытаясь взлететь, она чудом сохранила равновесие, не уронив при этом собственную тень, которая в панике отпрянула от неё и забилась под скамью, приняв форму перепуганного котёнка.

Директор Вейнмар на мгновение замер, инстинктивно прикрыв лицо свитком, словно ожидая, что сейчас с потолка рухнет люстра или его мантия внезапно запоёт героическую арию. Но ничего не произошло. Только тихий, счастливый вздох облегчения, похожий на шум прибоя, пронёсся по рядам преподавателей.

– Примите наши… поздравления, – произнёс он, протягивая диплом так, будто передавал зажжённую гранату.

В тот миг, когда пальцы Марселы коснулись пергамента, алые каллиграфические буквы на нём вздохнули и ожили. Словно стайка пьяных светлячков, они сорвались с места и, весело подпрыгивая, отбили залихватскую джигу прямо в воздухе, рассыпая искры малинового света. Надпись «С отличием» при этом скромно свернулась калачиком в углу свитка и заснула, тихо посапывая.

Марсела, пунцовея до корней своих соломенных волос, судорожно сжала диплом, пытаясь усмирить непослушные литеры, которые упрямо выписывали в воздухе пируэты. Из-за её спины донёсся приглушённый хлопок – это старший маг Теургии, не выдержав, открыл-таки первую бутылку шампанского. За ним последовали другие, словно по команде. Пробка со звонком ударилась о герб академии, и вот уже вся профессура, забыв о солидности, с бокалами в руках тихо, но искренне праздновала. Праздновала конец. Конец пяти годам постоянного напряжения, спонтанных метаморфоз учебников в лягушек, необъяснимых цветных дождей в аудиториях и прочих «нештатных магических ситуаций», виновницей которых была эта, казалось бы, безобидная девушка.

– Ходячее ЧП, – прошептал кто-то из деканов, чокаясь с коллегой. – Наконец-то.

Марсела этого не слышала. Прижимая к груди диплом, где буквы наконец успокоились, притихшие и уставшие от собственного буйства, она смотрела в огромное окно, за которым раскинулся мир. Её мир. Полный наивных, несбыточных и таких же ослепительно-ярких надежд, как и её магия.

Она не знала, что её ждёт в захолустном портовом городке Солемн, куда она ехала по распределению. Не знала, что её лавка «Горшок Светляка» находится в самом кривом переулке, пропахшем рыбой, солёным ветром и чужими секретами. Не знала, что её уже поджидает инквизитор с блокнотом, полным протоколов, и что её хаос – это единственное, что сможет противостоять настоящей, бездушной тьме.

Она просто улыбалась, и в уголках её глаз танцевали золотые искорки. Потому что всё только начинается.

ГЛАВА 1. Горшок Светляка и запах отчаяния

Первый же взгляд на Солемн выдавил из лёгких Марселы весь воздух, который она до последнего тащила с собой из благословенной академической долины. Он не просто ушёл – его вырвал из горла резкий, солёно-тухлый кулак ветра, обрушившийся на неё, едва она ступила на шаткие, прогибающиеся под ногами доски причала. Этот ветер был полной противоположностью нежным, напоённым травами и знанием ветеркам её Альма-Матер. Он нёс в себе историю этого места – историю рыбьей чешуи, выброшенных за борт отходов, потов и слёз, впитавшихся в древесину набережной за столетия.

Город не просто пах рыбой. Он был ею пропитан насквозь, до костяного мозга. Этот въедливый, липкий дух впитался в потемневшие от времени и вечной сырости брёвна домов, в булыжники мостовой, отполированные до слепящего блеска тысячами ног, в самые низкие и тяжёлые свинцовые облака, нависшие над головой. Он был повсюду – неумолимый и всепоглощающий. К нему примешивался терпкий запах мокрой овечьей шерсти, едкая смола дёгтя, древесный дым из тысяч труб и ещё что-то кислое, и затхлое – отбросы, прокисшее варево и медленное разложение всего, что этот город не мог или не хотел переварить. Воздух был влажным и ледяным, он забирался под одежду, цеплялся за кожу мелкими солёными колючими кристалликами и шептал на ушко одно и то же, настойчиво и безжалостно: «Ты далеко от дома. Ты здесь чужая. Ты совсем одна».

Марсела непроизвольно сморщила нос и попыталась вдохнуть глубже, силой заставить себя привыкнуть, но её тут же затошнило. Она отставила свой единственный, видавший виды сундук на колёсиках, который отчаянно скрипел и хрипел, будто умоляя вернуть его назад, в цивилизацию, и обеими руками вцепилась в его шершавую ручку. Её пальцы в вязаных перчатках с дыркой на большом пальце нервно перебирали потрескавшееся дерево. Она стояла, островок ярко-жёлтой ткани в серо-коричневой мути мира, и чувствовала, как подкатывает паника – холодная, рациональная, как счёт в долговой книге. Ты сама этого хотела. Ты сама выбрала. Независимость. Собственное дело. Вдали от снисходительных взглядов наставников. Теперь эта независимость пахла гниющим планктоном и смотрела на неё слепыми окнами домов-скелетов.

Она заставила себя оглядеться. Причал был огромным, грязным и оглушительно шумным. Вокруг сновали, не глядя по сторонам, сгорбленные грузчики с тюками и бочками на спинах. Их лица под тёмными капюшонами и простроченными шапками были пусты и сосредоточенны, будто вырублены из того же морёного дуба, что и причал. Надрывно и гортанно кричали на своём грубом наречии торговцы, пытаясь сбыть с лодок свой улов – серебристую, ещё дёргающуюся в предсмертных судорогах рыбу, гроздья скользких устриц, мидии в грудах мокрых, пахнущих тиной водорослей. Над головой с визгом и хриплыми криками носились стаи чаек, беззастенчиво выхватывая из рук зазевавшихся прохожих вчерашние хлебные корки. Оглушительный грохот телег, скрежет и скрип блоков, поднимающих тяжёлые грузы на корабли, отборная, хлёсткая ругань, смешанная с однообразным плеском волн – всё это сливалось в один сплошной, давящий хаотичный гул, от которого закладывало уши.

И сквозь этот физический гул пробивалось, острее запаха гниющей на солнце рыбы, ледяное, тотальное равнодушие. Оно витало в самом воздухе, читалось в опущенных взглядах, в быстрых, не задерживающихся на тебе движениях. Никто не смотрел на неё. Никто не заметил её ярко-жёлтой, такой нарядной мантии выпускницы, которая кричаще выделялась на фоне всеобщей серости, грязи и уныния. Никто не улыбнулся, не кивнул, не предложил помощи. Она была для них всего лишь ещё одним препятствием на пути, пятном на и без того замызганной мостовой. Её тень, прильнувшая к её ногам, сжалась в плотный, испуганный комок, став почти невидимой.

«Ну что, Тень, прибыли. Наше новое царство», – мысленно произнесла Марсела, пытаясь влить в эти слова хоть каплю бодрости, но получился лишь унылый, внутренний вздох.

Из самой глубины её сознания, из того уголка, где жил вечный страх и сарказм, донёсся едва уловимый, язвительный шёпот, похожий на скрип несмазанной дверной петли: «Поздравляю. Нашли, значит, райский уголок. Пахнет, будто тут целая тысяча морских дев одновременно решила отойти в мир иной. И разлагаться. С истинно морским размахом. Чувствуется рука мастера. Ты уверена, что в конверте был именно адрес, а не смертный приговор с отсрочкой?»

Марсела горько вздохнула. С Тенью, её личным фамильяром, рождённым из гремучей смеси нереализованного магического потенциала и хронического страха перед экзаменами, было бесполезно спорить. Он всегда был прав в своих самых мрачных и уничижительных прогнозах. Он был её личным пророком апокалипсиса, и Солемн, казалось, лишь подтверждал его правоту.

Достав из кармана мантии смятый, помятый в дороге листок пергамента, она вновь перечитала адрес, выведенный каллиграфическим почерком какого-нибудь равнодушного канцеляриста. Кривой переулок, дом 13. Лавка «Горшок Светляка». Сопроводительное письмо от Академии, которое она теперь мысленно проклинала, гласило, что это «прекрасная и уникальная возможность для молодого, перспективного специалиста проявить себя в уютной, камерной, провинциальной атмосфере, вдали от суеты столицы». Марсела уже начинала понимать, что под высокопарным «уютом» академические чинуши подразумевали банальную «заброшенность на отшибе», а под «провинциальной атмосферой» – «тотальное, всепоглощающее безразличие, граничащее с глухой стеной неприятия всего живого и, уж тем более, магического».

Она сделала робкую попытку спросить дорогу у коренастого, как бык, грузчика, с трудом вкатывавшего на телегу огромную бочку с солёной селёдкой. Тот, не поднимая глаз, мотнул головой куда-то вглубь города, в лабиринт узких улочек, и что-то неразборчивое и недоброе буркнул себе под нос. Следующий, старый рыбак с лицом, как будто вырезанным ножом из старого, потрескавшегося башмака, просто флегматично, с привычным отвращением плюнул себе под ноги, едва не попав на её промокший ботинок, и демонстративно отвернулся, принявшись чинить свою сеть толстыми, неуклюжими пальцами.

Сердце Марселы сжалось от колючей обиды. Она привыкла к тому, что её замечали. Пусть как «ходячее чрезвычайное происшествие», пусть со вздохами, закатыванием глаз и предупредительными выкриками «Берегись, Вейн идёт!», но замечали. Её присутствие вызывало реакцию – пусть и негативную, но живую. Здесь же она была пустым местом. Невидимой, прозрачной, не стоящей даже мимолётного взгляда. Её магия, её диплом, её амбиции – всё это не имело никакого веса в мире, где единственной ценностью была способность тащить тяжесть, не сгибаясь, день за днём.

Собравшись с духом, она подобрала подол мантии, чтобы не волочить его по липкой, отвратительной грязи, и с трудом потащила свой предательски скрипящий и хлюпающий по лужам сундук, двинувшись вглубь этого каменного чрева, в сердце Солемна.

Улицы, отходившие от порта, были уже, темнее и ещё грязнее, если такое было возможно. Фахверковые дома с тёмными, почерневшими от времени деревянными балками стояли так тесно друг к другу, что их остроконечные, черепичные крыши почти смыкались наверху, создавая давящее, гнетущее ощущение, что ты идёшь по самому дну глубокого каменного ущелья, куда никогда не заглядывает солнце. Кривые, покосившиеся, будто пьяные, здания давили на психику, нависая с обеих сторон. Окна, маленькие и замутнённые, с редкими стёклами, смотрели на неё слепыми, недобрыми глазами. Изредка в их глубине мелькали чьи-то неясные силуэты, но стоило Марселе попытаться встретиться с кем-то взглядом, как ставни тут же с грохотом, полным нежелания идущего снизу контакта, захлопывались. Жизнь здесь пряталась, сжималась, затаивала дыхание. Она не била ключом – она сочилась, как гной из плохо заживающей раны.

Под ногами мерзко хлюпала и чавкала густая, тёмная грязь, перемешанная с чем-то откровенно подозрительным и неаппетитным. Она старалась обходить самые зловонные лужи, но её ботинки, не предназначенные для таких испытаний, всё равно промокли насквозь, и ледяная, липкая влага неприятно забиралась между пальцев ног. Её сундук, её верный и единственный спутник, то и дело с жалобным визгом застревал колёсами в глубоких щелях между булыжниками, и ей приходилось с силой его дёргать, вызывая новые звуки протеста и надрыва. Казалось, сам город сопротивляется её вторжению, цепляется за её имущество своими каменными зубами.

Она шла, сверяясь с нарисованной от руки картой, которую в спешке намалевала себе на обороте старого конспекта по зельеварению. Поворот налево, потом направо, мимо зловеще подмигивающей вывески таверны «Пьяный краб», от которой несло кислым перегаром, дешёвым хмельным варевом и ещё чем-то отдающим рвотой, дальше, мимо открытой мастерской бондаря, где монотонно и безостановочно стучали молотки, сдавливая обручи, и где воздух был густ от запаха свежего дуба и пота… И вот, наконец, она упёрлась в тупик. Вернее, не в тупик, а в узкий, изогнутый, как спина насторожившейся кошки, переулок, который так и назывался – Кривой.

Он был ещё уже, темнее и безлюднее всех предыдущих. Сюда, казалось, не доносился даже приглушённый гул порта, будто кто-то поставил здесь невидимую стену, отсекающую все звуки жизни. Воздух стоял неподвижный, спёртый, мёртвый, пахнущий старой, многовековой пылью, сырой плесенью, прогорклым деревом и, конечно же, всё той же вездесущей, въедливой рыбой. По обеим сторонам ютились какие-то низкие, приземистые склады и закрытые мастерские с наглухо заколоченными ставнями. И вот, между сапожной мастерской, откуда доносился ритмичный стук молотка и тянуло едким запахом кожи и краски, и каким-то тёмным, слепым складом с огромным заржавевшим висячим замком, она увидела его.

Дом. Её дом. И её лавка.

Сердце её ёкнуло, но на сей раз не от восторга, а от сдавленной, холодной тоски. Трёхэтажное фахверковое здание заметно и небезопасно накренилось набок, будто решив прилечь отдохнуть после долгих столетий утомительного стояния. Деревянные балки, тёмные от времени, вечной влаги и городской копоти, складывались в причудливый, местами разрушенный узор, напоминающий рёбра какого-то древнего, уставшего от жизни великана. Штукатурка между ними давно осыпалась, обнажая серую, комковатую глиняную набивку. На втором этаже было одно-единственное крошечное, словно подслушивающее, окошко, густо затянутое слоями паутины, в которой застряли пыль и былые надежды.

А над низким, приземистым входом висела вывеска. Деревянная, когда-то, видимо, даже красивая и нарядная. На ней был старательно выведен горшок, а из него вылетал светлячок, испускающий лучики золотистого, приветливого света. Но краски почти полностью выцвели от палящего солнца, бесконечных дождей и неумолимого времени. Светлячок был едва различим, размыт, а сам горшок больше походил на невнятное чёрное пятно. Марсела всмотрелась и поняла, что кто-то – вероятно, прежний хозяин, уже отчаявшийся или ушедший – пытался подновить изображение, с любовью подправляя светлячка специальной светящейся краской. Но и та почти выгорела, лишь слабая, едва заметная в полумраке желтизна по контуру напоминала о былом, возможно, и впрямь существовавшем великолепии. Она почему-то была абсолютно уверена, что эта краска когда-то вспыхивала и гасла в такт чьему-то дыханию, чьему-то настроению. Возможно, её собственному. Прямо сейчас она была тусклой и мёртвой, как и всё вокруг.

«Горшок Светляка». Так и есть. Больше похоже на «Горшок с Пеплом».

«Ну что, – процедил Тень, вытянувшись у неё за спиной в длинную, тощую полосу, похожую на трещину в реальности. – Занесло тебя, родимую. Или это и есть твой свет в конце тоннеля? Похоже на свет гнилушки в болоте. Приветственное сияние».

Марсела промолчала. Ей было не до сарказма. Она медленно, с тяжёлым чувством подошла ближе. Дверь была дубовая, тяжеленная, почерневшая от времени, непогоды и людского невнимания. На ней не было ни ручки, ни скобы. Лишь посредине висел массивный, увесистый бронзовый молоток в форме совы. Его большие, круглые, пустые глаза смотрели на Марселу с немым, испытующим укором. Казалось, он спрашивал: «И ты думаешь, что тебе тут место?»

«Ну что ж, – подумала она, пытаясь отогнать накатившую горькую волну разочарования и страха. – Это моё. Моё собственное, выстраданное дело. Мой единственный шанс не пропасть, не вернуться с позором, не услышать снова: «Вейн, ты гениальна в своём роде, но твой род – это катастрофа».»

Она сглотнула тяжёлый, горячий комок в горле, который предательски подкатил к самым глазам, и решительно шагнула вперёд, упёршись плечом в массивную древесину. Но дверь не поддалась. Она не была заперта на замок, она просто не двигалась с места, будто вросла в каменный косяк или сама решила стать частью стены. Дерево было тёплым – не от солнца, а от какой-то внутренней, едва уловимой жизни, – но неподатливым, как скала.

– Э-э-э… – пролепетала Марсела, снова толкая её изо всех сил, чувствуя, как подошвы скользят по мокрому камню. – Откройся? Пожалуйста?

Ничего не произошло. Дверь хранила каменное, древесное безмолвие. В тишине переулка её собственное дыхание звучало неприлично громко.

«Великолепно, – прозвучал в голове знакомый саркастический голос Тени. – Превосходный старт. Даже твоё собственное, дарованное свыше жилище тебя не признаёт. Отвергает с порога. Может, уже пойдём обратно? Скажем, что последний корабль уплыл, а следующий будет только через год? Или просто ляжем здесь и тихо скончаемся от вони и тоски? Я, кстати, за второй вариант. Здесь хоть драматично».

– Замолчи, – сердито буркнула она вслух, чувствуя, как слёзы подступают всё ближе. – Ты не помогаешь.

Она с досадой осмотрела молоток-сову. Может, нужно в него постучать? Но это же молоток, а не дверная ручка. Это было странно. Непрактично и очень, очень странно. Весь этот город, эта лавка… всё было пронизано какой-то унылой, отталкивающей, почти враждебной магией запустения. Магией, которая говорила: «Уходи. Тебе здесь не рады».

Собравшись с духом, она взяла холодный, шершавый от окиси металл. Он был ледяным, как сердце Солемна. Она негромко постучала. Глухой, невыразительный звук, словно она стучала не по дереву, а по толстому слою влажного войлока или по земле, утонул в спёртом, беззвучном воздухе переулка.

Она замерла в тщетном ожидании. Минуту. Две. Ничто не шелохнулось. Никто не открыл. Конечно, кто откроет? Она же здесь теперь единственная и полноправная хозяйка. Хозяйка ничего. Хозяйка двери, которая не хочет открываться, и вывески, которая не хочет светиться.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к ней, тонкими щупальцами пробираясь сквозь ткань мантии, одежды, кожи прямо к самому сердцу. Она осталась совершенно одна в чужом, холодном, враждебном городе, перед своей собственной лавкой, которая наотрез отказывалась её впускать. Это было новое, невиданное ранее дно. Ниже, чем провалить выпускной экзамен по Теории магических потоков, заснув от перенапряжения прямо на учебнике. Ниже, чем случайно превратить пышную шевелюру строгого декана в розовые, кудрявые локоны, которые потом полгода не могли придать нормальный, человеческий цвет. Это была бездна, в которой не было даже эха её прежних неудач – только тихий, всепоглощающий морок Солемна.

Вся её напускная храбрость испарилась. Она прислонилась лбом к прохладной, шершавой, неприветливой поверхности двери. Она чувствовала себя такой несчастной, такой бесконечно уставшей и такой безнадёжно одинокой. Хуже того – ненужной. Никому, даже собственному дому. Слёзы, наконец, преодолели барьер и покатились по щекам, оставляя чистые дорожки на запылённой коже, смешиваясь с солёной влагой тумана.

– Пожалуйста, – прошептала она, и голос её дрогнул, сорвался на детскую, беспомощную нотку. – Мне больше некуда идти. Я знаю, я не идеальна. Я знаю, что у меня всё летит в тартарары. Но… я буду стараться. Я буду учиться. Просто… пожалуйста, впусти меня. Дай мне шанс. Дай мне дом.

Она не ожидала никакого ответа. Прижалась к двери, закрыв глаза, и готова была уже расплакаться от бессилия, признать полное поражение в первый же день. Но вдруг, под ладонью, она ощутила едва заметную, но отчётливую вибрацию. Словно где-то в самых глубинах дома, в его каменном основании, забилось одно-единственное, дремлющее, но живое сердце. Вибрация была слабой, робкой, будто само здание прислушивалось, оценивало искренность её слов. Дверь издала тихий, долгий, вопрошающий скрип – не противный и ржавый, а скорее, ленивый и полный старческой мудрости, как сустав, который давно не сгибался. И потом… она медленно, нехотя поддалась внутрь всего на пару сантиметров, словно не решаясь сделать этот шаг, выпустить наружу свои тайны.

Воздух, хлынувший из тёмной щели, был совершенно другим. Он всё ещё нёс в себе запахи старины и вековой пыли, но к этому примешивались теперь слабые, но отчётливые, живые ноты сушёных горных трав, пчелиного воска, сухих лепестков и чего-то неуловимого, сладковатого, по-настоящему волшебного. Это пахло… домом. Настоящим, магическим домом. Таким, каким он должен был быть. Таким, каким она себе его представляла в самых смелых, наивных мечтах, когда подписывала бумаги.

Надежда, слабая, как тот самый едва теплящийся светлячок на вывеске, дрогнула и затеплилась в её груди. Она толкнула дверь сильнее, уже с новой, робкой верой. На этот раз та поддалась, открывшись с тем же неторопливым, раздумчивым скрипом, словно старик, поднимающийся с кресла, чтобы встретить долгожданного – или, по крайней мере, ожидаемого – гостя.

Марсела переступила низкий, словно бы специально выросший порог, втащила за собой свой вечно недовольный, но теперь притихший сундук и оказалась в полном, почти осязаемом полумраке.

Она замерла на месте, позволяя глазам привыкнуть к тусклому, таинственному свету, и вдыхая полной грудью. Воздух внутри был плотным, густым, как сытный волшебный бульон, и состоял из мириад переплетающихся ароматов. Она уловила терпкий дух шалфея и свежесть мяты, горьковатую полынь, сладковатую, успокаивающую лаванду, древесную смолу, запах старой, мудрой бумаги, лёгкую пыль и тёплый воск. И под всем этим, как прочный фундамент, – тот самый неуловимый, живой, волшебный запах, который она не могла определить словами. Это был запах самой магии. Глубокой, древней, долго спавшей, но теперь пробуждающейся. Запах возможностей.

Она медленно обвела взглядом помещение, и сердце её забилось чаще. Это была её лавка. Та самая, «Горшок Светляка».

И это был самый восхитительный, самый одушевлённый и самый многообещающий хаос, который она когда-либо видела в своей жизни.

Полки, уходящие под самый тёмный, закопчённый потолок, не просто стояли – они жили своей собственной, неспешной жизнью. Они медленно, почти неуловимо для глаза, перемещались, перестраивались, как фигуры в сложном, вечном танце. Одна, вся уставленная склянками и колбами с жидкостями всех мыслимых и немыслимых цветов радуги, от нежно-лазоревого до густо-багрового, чуть отъехала в сторону, подставив ей другую, до верху заваленную сушёными грибами самых причудливых форм и пугающих расцветок. Другая, ломящаяся от аккуратных, перевязанных бечёвкой связок трав, тихо позванивала и шелестела, когда её веточки нежно касались друг дружки, словно перешёптываясь. Пыль на них лежала не мёртвым слоем, а лениво клубилась, поднимаемая невидимыми токами воздуха, и в этих микроскопических вихрях танцевали лучики света, пробивавшиеся сквозь пыльное окно.

В центре, как гордый властелин этого царства, стоял массивный, дубовый прилавок, весь исчерченный таинственными царапинами и покрытый пятнами славного, но неизвестного происхождения. Если бы она сейчас дотронулась до него ладонью, то почувствовала бы ту самую лёгкую, ритмичную вибрацию, что исходила от двери, – теперь она была яснее и увереннее. Будто под этим древним деревом билось то самое большое, доброе сердце всего дома.

А в самом дальнем углу, на массивной чугунной, похожей на лапы грифона подставке, стоял Он. Большой, величественный, бронзовый, покрытый благородной патиной и загадочными, полустёртыми рунами, которые изредка, в такт тому самому биению, вспыхивали сонным, медным светом. Котёл. Он был старым, мудрым, полным собственного достоинства и, без тени сомнения, капризным. От него так и веяло спокойной силой, тысячелетним знанием и благородной ленцой. Одна из его ручек, выполненная в форме извивающейся змеи, слегка пошевелилась, когда Марсела переступила порог, будто оценивая новую хозяйку с прищуром. Другая, вторая, оставалась неподвижной, но в её напряжённой неподвижности чувствовалась настороженность.

«О, смотри-ка, кто к нам пожаловал, – раздался в голове голос Тени, но на сей раз в нём проскользнула не привычная язвительность, а неподдельное, живое любопытство, почти уважение. – Кажется, тут есть с кем поговорить по-настоящему. Кроме тебя, разумеется, моя дорогая катастрофа. Это… это место. Оно дышит. Не так, как дышат вонючие люди на причале. Оно дышит знанием. И сарказмом. Чувствую родственную душу в том горшке с рожами».

Тень легко и плавно выскользнула из-за её ног и, приняв форму небольшой, бесшумной, грациозной кошки угольной масти, устроилась посреди комнаты на самом видном месте, слившись с общим полумраком, лишь её ярко-зелёные, раскосые глаза светились в темноте, как два отполированных до блеска изумруда. Она внимательно наблюдала за Котлом.

Марсела, завороженная, медленно прошлась между живыми, дышащими полками. Её пальцы в перчатке с дыркой почти благоговейно скользнули по потёртым корешкам книг, которые теснились на единственной неподвижной, но от того не менее величественной полке за прилавком. Один толстенный, в кожаном переплёте фолиант по истории магических законов и уложений ворчливо дёрнулся, когда она коснулась его, а тоненький, в шёлковой обложке сборник старинных любовных заговоров застенчиво, как девушка, приоткрыл обложку и тут же, смутившись, захлопнул её снова. Казалось, всё здесь было наделено не просто магией, а характером. Своенравием. Историей.

Она подошла к котлу, этому бронзовому владыке её новой жизни. Металл был прохладным, но не ледяным, в нём чувствовалась скрытая, дремлющая энергия, как в спящем вулкане. Она осторожно протянула руку, но не коснулась, давая ему возможность привыкнуть к её присутствию.

– Привет, – тихо, почти по-детски сказала она. – Я Марсела. Марсела Вейн. Кажется, теперь я твоя хозяйка. Или, может быть, твой новый… партнёр. Надеюсь, мы поладим. Мне есть чему поучиться. И, кажется, тебе тоже есть что мне показать.

Котёл не ответил ей ни звуком. Ни гулом, ни звоном. Лишь одна из его ручек-змей снова едва заметно, лениво дёрнулась, а патина на боку в том месте, куда падал свет из окна, на миг отлила мягким золотом. Но ей показалось – или это действительно было так? – что общая, уютная вибрация в комнате на мгновение стала чуть теплее, ласковее, будто дом наконец-то выдохнул и расслабился, приняв неизбежное. Воздух потерял ту последнюю капку настороженности, которая ещё висела в нём.

И в этот самый миг последний луч уходящего солнца, пробившись сквозь пыльное, затуманенное окно, нашёл-таки свою цель. Он упал на вывеску снаружи, и та самая, почти угасшая светящаяся краска на светлячке вдруг вспыхнула ослепительно-ярким, тёплым, жёлтым светом, осветив на мгновение всю комнату изнутри через щели в ставнях, каждую склянку, каждую пылинку, каждый уголок этого дивного хаоса. Свет был живым, пульсирующим, он залил пол волнами, заиграл на медных боках Котла, заставил Тень прищуриться. Это длилось всего одно короткое мгновение, но Марсела успела это увидеть и навсегда запечатлеть в своей памяти. Это был знак. Приветствие. Или, может быть, вызов.

Она улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь горечь разочарования, сквозь весь свой страх. Это было её место. Её сумасшедший, непредсказуемый, живой хаос. Её дом, который, пусть и нехотя, со скрипом, но всё-таки принял её. Принял не как победителя, а как того, кому тоже есть куда больше падать, и кто поэтому может оценить ценность любого, даже самого шаткого убежища.

Она повернулась к своей двери, которая медленно и торжественно сама закрылась, с тихим, но твёрдым стуком отсекая её от серого, пропахшего рыбой и всеобщим равнодушием Солемна. Снаружи доносились теперь лишь приглушённые, далёкие, не имеющие к ней больше никакого отношения звуки чужого города. Здесь же, внутри, начиналась её история. История, которая пахла старыми травами, тайной и безнадёжным оптимизмом.

– Ну что ж, – сказала она вслух, снимая наконец свою нарядную, но такую неуместную здесь мантию и с облегчением бросая её на ближайший стул, который тут же дружелюбно и услужливо пододвинулся к ней сам, приняв груз. – Похоже, мы дома. Настоящие хозяева. Со всеми вытекающими… и втекающими… последствиями.

И где-то в самых потаённых, тёмных и уютных глубинах дома, в ответ, кто-то старый и мудрый – может, сам Котёл, а может, и сам дух этого места – тихо, благосклонно и с оттенком любопытства вздохнул. Вздох этот растворился в гуле пробуждающейся магии, в шепоте полок и в биении того самого большого сердца. Начиналось.

ГЛАВА 2 Протокол о пляшущих яблоках

Следующее утро в Солемне не наступило – оно медленно просочилось в Кривой переулок сквозь завесу упругого, влажного тумана. Он висел в воздухе, оседая мельчайшей водяной пылью на стёклах, на вывеске «Горшка Светляка» и на душе Марселы, пытавшейся отыскать в себе остатки вчерашнего энтузиазма. Этот туман был иным, нежели вчерашний портовый смог. Он был тихим, интимным, обволакивающим, словно город накрыл свое новое, неудобное приобретение – молодую ведьму – ватным одеялом, чтобы та поскорее задохнулась или привыкла, не важно.

Проснулась она оттого, что подушка, на которой она лежала, внезапно уползла из-под головы, недовольно шлёпнувшись на пол. Марсела открыла глаза, мгновение пребывая в счастливом неведении, а потом реальность навалилась на неё всей тяжестью скрипучей кровати в мансарде и запахом плесени, смешанным с ароматами трав с первого этажа. Ароматы эти за ночь стали сложнее, многослойнее. К лаванде и полыни добавились ноты чего-то пряного, древесного и едва уловимого – словно дом начал потихоньку раскрывать перед ней свои запасовые комнаты, демонстрируя богатство, в котором она пока не умела ориентироваться.

Она лежала на матрасе, сброшенном с каркаса кровати, который, судя по всему, имел своё мнение о том, как следует спать. Одеяло, обещанное в описании как «самоукрывающееся», скомкалось в углу и подрагивало, словно обидевшись на её беспокойный сон. Свет, пробивавшийся сквозь пыльное слуховое окно, был серым и безнадёжным, но в этом сером свете кружились миллионы пылинок, превращая комнату в аквариум с застывшей, таинственной жизнью.

«Доброе утро, Солнечный Светоч, – раздался в голове язвительный мысленный голос. – Твоя кровать пыталась тебя съесть. Я почти надеялся, что у неё получится. Был бы интересный эксперимент: пищеварение мага. Ведёт ли к просветлению или просто к несварению?»

Тень, приняв форму аморфного пятна на самой тёмной стене, медленно перетекала, наблюдая за ней. Сегодня она казалась более плотной, более «присутствующей». Возможно, дому нравилось её общество. Или наоборот.

– Она не пыталась меня съесть, – хрипло проговорила Марсела, садясь и потирая затекшую шею. – Она… выражала недовольство. Я, наверное, ворочалась.

«Ты храпела. Как спящий тролль. Дом вздрагивал от каждого твоего выдоха. Даже котел внизу пару раз фыркнул. Кажется, ты нарушила его эстетическое восприятие тишины. Он ценит покой. А ты – ты как метеорит, врезавшийся в его размеренную, вековую жизнь. Со свистом и вонью».

Марсела промолчала, поднялась и подошла к окну. Туман был настолько густым, что противоположную сторону переулка можно было лишь угадать. Весь Солемн утонул в молочной, неподвижной взвеси. Воздух был холодным и влажным, он заставлял ёжиться. Где-то вдали глухо прозвучал рог корабля – унылый, протяжный звук, словно предсмертный стон какого-то гигантского морского чудовища. Этот звук прорезал тишину, но не нарушал её, а лишь подчёркивал, как глубоко и прочно всё здесь пропиталось одиночеством.

Желудок Марселы предательски заурчал, напоминая, что вчера она, если не считать пары сухарей, съеденных на корабле, не ела ничего. Энтузиазм энтузиазмом, но завтракать надо. Мысль о необходимости выйти наружу, в этот молочный, враждебный мир, заставила её внутренне сжаться. Но другого выбора не было. Она не могла варить зелья из воздуха – нужны были базовые продукты, нужно было осмотреться, нужно было… начать жить. Как бы страшно это ни было.

– Ладно, – вздохнула она, обращаясь больше к себе, чем к Тени. – Первый поход за провизией. Освоение местности. Надо найти рынок.

«О, отлично! – Тень оживилась, и её пятно на стене стало более чётким, обретя подобие сидящего ворона с неестественно длинным клювом. – Пойти в это серое, вонючее месиво и пообщаться с местными, которые смотрят на тебя, как на навоз на своём пороге. Не вижу ничего, что могло бы пойти не так. Ах да, твоё присутствие. Оно, как обычно, всё испортит. Давай заключим пари: сколько минут пройдёт до первого магического инцидента? Я ставлю на двадцать. Если повезёт – на пятнадцать».

Марсела с силой отряхнула своё платье, с которого сыпались крошки вчерашнего ужина, и потянулась к лежавшему на стуле плащу. Тот съёжился от прикосновения, словно не желая покидать насиженное место, но она настояла, грубо натягивая ткань на плечи. Надевая его, она поймала себя на мысли, что даже одежда здесь живёт своей жизнью и не слишком-то её слушается. «Ничего, – мысленно подбодрила она себя. – Сначала рынок, потом чай, а там, глядишь, и до зелий доберусь». Но предвкушение от предстоящей работы слабо грело душу, то и дело натыкаясь на ледяные глыбы сомнений. А вдруг и зелья её не послушаются? Вдруг котел откажется варить? От этих мыслей на душе скреблись кошки, и Марсела снова почувствовала себя той самой первокурсницей, которая боится собственной тени. Впрочем, тень у неё и правда была своя собственная, и та как раз вела себя куда увереннее хозяйки, уже успевшей облюбовать тёмный угол под потолком.

Она проигнорировала её, натянула самую тёплую, хоть и помятую, шерстяную тунику поверх рубашки и спустилась вниз, в лавку.

Утро не изменило хаотичную суть «Горшка Светляка», но добавило в неё нотку утренней сонливости. Полки по-прежнему медленно дрейфовали, но делали это лениво, словно потягиваясь после долгого сна. Книги на них не переругивались, а ворчали себе под нос, перелистывая страницы с тихим шорохом. Котел стоял на своём месте, излучая ауру глубокой, бронзовой задумчивости. На прилавке лежал одинокий блестящий камушек – явный «подарок» Тени, сбегавшей ночью на разведку. Камушек был тёплым на ощупь и слегка вибрировал.

Марсела нашла плетёную корзинку для покупок в углу. Та была старой, но прочной. Когда она взяла её в руки, прутья тихо зашуршали, словно от нетерпения, а дно слегка прогнулось, принимая форму её ладони. Корзинка явно радовалась предстоящему путешествию.

– Я ненадолго, – сказала она в пространство, чувствуя себя немного глупо, но зная, что её услышат.

Котёл молчал. Но одна из его ручек-змей медленно повернулась в её сторону, следя за её движениями. Ей снова показалось, что в воздухе повис вопрос. Или предостережение.

Выйдя на улицу, она обнаружила, что дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что с карниза соседнего склада с шумом слетела стая воробьёв, возмущённо зачирикав в тумане. Видимо, дом выражал своё отношение к её уходу. Или просто демонстрировал характер. Марсела вздохнула, поправила корзинку на локте и ступила в молочную пелену.

Туман на улице был ещё гуще. Он закручивался причудливыми завитками, скрывая концы переулка, превращая знакомые (вчерашние) очертания в неясные, пугающие тени. Влажность моментально осела на её одежде и волосах, пробираясь под воротник. Двигаться приходилось почти на ощупь, и Марсела, сверяясь с наскоро нарисованной картой, брела по скользким булыжникам, стараясь не угодить в очередную грязную лужу, которая в тумане казалась бездонной пропастью. Ноги подворачивались на неровной мостовой, а из мрака то и дело выплывали очертания людей, которые растворялись в белесой пелене, даже не взглянув на нее, будто она была невидимкой. Казалось, сам город отворачивался от пришелицы, не желая признавать её право находиться здесь.

Она шла, кутаясь в плащ, и думала о том, как сильно отличался Солемн от шумной, яркой академической столицы. Там даже в самый пасмурный день чувствовалась жизнь – звонкие голоса студентов, пересуды наставников, смех, музыка из открытых окон таверн, даже ругань звучала сочно и эмоционально. Здесь же царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь утилитарными, рабочими звуками: стуком молотка, скрипом телеги, монотонным окриком. Не жизнь, а существование. И она, со своим взрывным, неуправляемым даром, чувствовала себя здесь диковинным уродцем, сорвавшимся с цепи. От этих мыслей становилось горько и одиноко, и она невольно ускорила шаг, словно пытаясь убежать от собственных размышлений, но они цеплялись за неё, как репейник, впиваясь в самое нутро.

Шум порта доносился приглушённо, словно из-под толстого одеяла. Голоса, скрип телег, крики чаек – всё это тонуло в молочно-белой мгле. Город казался ещё более отчуждённым, ещё более враждебным. Фигуры прохожих возникали из тумана внезапно, почти сталкиваясь с ней, и так же внезапно растворялись, не удостаивая её ни взглядом, ни словом. Она была призраком в царстве призраков, незваным гостем на пиру теней. И этот пир длился уже сотни лет, и у него были свои, чёткие, незыблемые правила, в которые она не вписывалась.

Рынок она нашла по нарастающему гулу. Он располагался на одной из чуть более широких площадей, вымощенной неровным камнем, который под туманом блестел, как мокрая кожа какого-то гигантского существа. И был он… живым. Гораздо более живым, чем безлюдные переулки. Здесь кипела своя, серая и практичная жизнь.

Лотки, больше похожие на развалы, стояли вплотную друг к другу, образуя узкие, вонючие коридоры. На них грудами лежала рыба – серебристая сельдь, скользкие угри, плоская камбала с выпученными глазами, смотрящими в небо с немым укором, устрицы в грудах мокрых, пахнущих тиной и тайнами глубин водорослей. Воздух дрожал от торга – не эмоционального, а уставшего, механического, как биение изношенного сердца. Торговцы, закутанные в плотные, пропитанные запахами одежды, монотонно выкрикивали цены, их лица были каменными масками усталости, на которых застыло одно-единственное выражение: терпение. Терпение к погоде, к жизни, к таким же серым покупателям.

Пахло, конечно, рыбой. Ещё резче и концентрированнее, чем в порту. Но также пахло и немытыми телами, влажной шерстью, едким дымом жаровен, на которых что-то жарилось – возможно, та же рыба, – и кислым запахом квашеной капусты, который пробивался сквозь все остальные ароматы, как настойчивое напоминание о скудном зимнем рационе.

Марсела остановилась на краю площади, сжимая в руках свою корзинку. Вид этого кипящего, но безрадостного муравейника вызывал в ней противоречивые чувства. С одной стороны, здесь была жизнь, пусть и серая, сведённая к базовым инстинктам: купить, продать, выжить. С другой – её собственное одиночество на этом фоне ощущалось ещё острее. Она была здесь не участником, а наблюдателем, и это наблюдение причиняло почти физическую боль. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и шагнула вперёд, в гущу событий, в этот поток, который мог её принять или вышвырнуть, как щепку.

Марсела, сжимая в потных пальцах ручку корзинки, пустилась в плавание по этому морю практицизма. Она чувствовала себя чужеземкой, занесённой с другой планеты. Её яркая, хоть и помятая, туника и неуместная академическая пряжка на плаще вызывали редкие, быстрые и безразличные взгляды. Люди смотрели на неё не с ненавистью или страхом, а с лёгким недоумением, как на предмет, случайно закатившийся не туда. Её присутствие нарушало монотонную гармонию их мира, и они хотели поскорее забыть о нём.

Она купила немного овсянки у хмурой женщины с лицом, как сморчок, та молча отсыпала крупу в её мешочек, не глядя, и протянула руку за монетами, ладонь была жёсткой, как наждак. Потом взяла кусок тёмного, плотного, как кирпич, ржаного хлеба у дюжего парня с обветренным лицом, на котором застыло выражение вечной борьбы с ветром и волнами. Тот что-то буркнул, но разобрать было невозможно, звук потонул в общем гудении площади.

Сердце её сжалось от тоски. Ей так хотелось хоть одного дружелюбного лица. Хоть одной улыбки. Хоть какого-то знака, что здесь вообще возможны человеческие эмоции, кроме апатии и усталости. Она вспомнила улыбки однокурсников – часто язвительные, снисходительные, но живые. Вспомнила строгие, но иногда теплеющие глаза наставников. Здесь же царила эмоциональная мерзлота, и она начинала коченеть в ней.

И вот её взгляд упал на лоток, который выделялся на общем сером фоне. Он ломился от цвета. Ярко-оранжевая морковь, зелёный, сочный лук, пучки какой-то зелени, похожей на укроп, но пахнущей иначе, острее, и, самое главное, румяные, налитые, идеальные яблоки. Они были так прекрасны, так полны жизни, так пахли летом, солнцем, яблоневым садом и детством, которого у неё не было, что Марсела не удержалась и потянулась к ним, забыв на мгновение обо всём: о тумане, о рыбе, о своём одиночестве. Это был островок нормальности в море серости. Островок, который, как выяснилось, охранял дракон.

Торговцем оказался коренастый мужчина с багровым от постоянного крика лицом и цепким, жадным взглядом маленьких глаз-щёлочек, которые сразу оценили её как лёгкую добычу. На нём был кожаный фартук, покрытый старыми пятнами, и он стоял, подбоченясь, словно хозяин не только своего лотка, но и всей этой части площади.

– Эй, красавица! – рявкнул он, и его голос прозвучал как удар топора по дереву, перекрыв на мгновение окружающий гул. – Бери, не пожалеешь! С горных склонов, самые сладкие! Сок – мёд! Три медяка за штуку!

Цена была завышена вдвое, Марсела это понимала даже с её скудным опытом. Но яблоки так манили… Они были символом чего-то хорошего, простого, чего-то, что могло согреть её изнутри в этом холодном доме. Она хотела купить их, отнести домой, поставить на прилавок и смотреть, как они светятся в полумраке. Это была глупая, детская мечта, но сейчас она казалась единственно важной.

– Можно… можно подешевле? – тихо спросила она, чувствуя, как краснеет, и ненавидя себя за эту слабость. – Я бы взяла несколько. На неделю.

Лицо торговца мгновенно изменилось. Багровость сменилась гримасой презрения, губы искривились в неприятной ухмылке. Маленькие глазки сузились ещё больше.

– Что? Торговаться пришла? – он фыркнул, и брызги слюны полетели на прилавок, на идеальные яблоки. – Видали, академическая крыса! Думаешь, с неба эти яблоки свалились? На гору тащил, потом спускал! Рисковал! Три медяка! Не нравится – проваливай, не задерживай очередь! Народ деловой, им некогда с твоими церемониями!

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. За её спиной, конечно же, никого не было, лишь туман клубился, вбирая в себя его грубые слова.

Укол стыда и обиды резко кольнул Марселу в грудь. Он был таким острым, таким жгучим, что у неё перехватило дыхание. Она просто хотела купить яблоки. Просто хотела немного нормальности, немного красоты в этом уродливом мире. А он… он обращался с ней, как с мусором. Она сжала губы, пытаясь сдержать навернувшиеся слёзы, но они уже подступали, горячие и предательские. Грубость продавца обожгла её, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а в животе закрутился тугой, болезненный комок унижения. Она была никем. Её диплом, её магия, её мечты – всё это не имело никакого значения здесь, на этом рынке, где ценность имела только толщина кошелька и грубость голоса.

«Вот урод, – зашипел в её голове Тень, и его мысленный голос зазвенел от холодной, чистой ярости, такой острой, что она физически почувствовала её, как лезвие в висках. – Я бы ему устроил! Посмотрел бы он, как его драгоценные яблочки… как они…»

И тут что-то случилось. Не просто мысль, не просто эмоция. Это был разлом.

Марсела почувствовала знакомый, леденящий душу толчок где-то глубоко внутри, в той тёмной, бездонной шахте, куда она сбрасывала все свои страхи, обиды, весь свой неконтролируемый потенциал. Волна энергии, которая исходила не от неё сознательно, а от той части её существа, что была срощена с Тенью, с её собственным эмоциональным хаосом. Это была её обида, её горечь, её детская мечта о красоте, растоптанная грубым сапогом, помноженная на ярость её фамильяра. Она ничего не делала. Не жестикулировала, не произносила заклинаний. Она просто стояла, униженная, и её эмоциональный щит, та хлипкая перегородка, что отделяла её внутренний мир от внешнего, рухнула с тихим всхлипом. И магия хлынула наружу. Тихая, липкая, отчаянная магия обиженного ребёнка, который хочет, чтобы мир хоть на миг стал таким, каким он должен быть: справедливым, красивым, весёлым.

И яблоки на лотке… откликнулись.

Сначала одно, самое румяное, то самое, что лежало на самом виду, дёрнулось, как будто его ткнули невидимым пальцем. Потом другое, соседнее. И вот уже всё гордое сооружение из фруктов начало шевелиться, как муравейник, потревоженный палкой. Яблоки закачались, словно подчиняясь невидимому ритму, который бился в такт её собственному сердцу. А потом… они пустились в пляс.

Это не было хаотичным дёрганием. Это был самый настоящий, залихватский, бесшабашный танец. Яблоки подпрыгивали, кружились на месте, сталкивались боками и отскакивали друг от друга, выбивая чёткую, весёлую дробь по деревянному прилавку. Одно из них, особенно резвое, подпрыгнуло так высоко, что описало в воздухе идеальную дугу и шлёпнулось прямо в лоток с селёдкой у соседнего торговца, разбрызгав рассол и вызвав тихий, шокированный вздох у хозяина.

На площади воцарилась мёртвая тишина. На секунду. Словно весь шум рынка – крики, гул, скрип – всосала в себя огромная воронка. Даже туман, казалось, застыл, перестав клубиться. Все замерли: торговцы, покупатели, даже чайки на крышах. Десятки глаз уставились на лоток с пляшущими фруктами.

Торговец с яблоками стоял с открытым ртом, его багровое лицо побелело, стало цвета сырого теста. Он смотрел на пляшущие фрукты, не в силах издать ни звука. Его рука с растопыренными пальцами застыла в воздухе, как у плохого актёра, изображающего удивление. В его маленьких глазах отражалось непонимание, переходящее в животный ужас. Его мир – мир твёрдых цен, грубых слов и неподвижных товаров – трещал по швам.

А потом начался ад. Тишина лопнула.

Раздался женский визг, пронзительный и полный первобытного ужаса, как если бы она увидела, как открывается врата в преисподнюю. Кто-то крестился, тыча себя пальцем в лоб и грудь, шепча молитвы, глаза вылезали из орбит. Кто-то с криком «Нечистая сила! Нечистая!» шарахнулся прочь, опрокидывая лоток с луком, и зелёные головы покатились по камням. Рыбак, у которого яблоко приземлилось прямо на голову дохлого угря, с диким, нечеловеческим воплем швырнул свою ношу в воздух, как будто это была горячая картошка. Сельдь посыпалась на мостовую, как серебристый, скользкий дождь, шлёпаясь о камни. Люди, ещё секунду назад бывшие безразличными статуями, теперь метались, натыкаясь друг на друга, давя разбросанные товары, их лица исказились гримасами паники. Корзины летели на землю, по мостовой раскатывались овощи, хруст ломающегося дерева смешивался с нарастающим, оглушительным гулом десятков голосов, в котором нельзя было разобрать слов – только чистый, неразбавленный страх.

Началась паника. Не осмысленная, а животная, слепая, та, что сидит в каждом существе при виде непознанного, нарушающего все законы привычного мира. Люди метались, толкались, давили разбросанные товары, не видя ничего вокруг. Крики, ругань, плач детей, призывы к богу – всё смешалось в оглушительный хаос. Туман, казалось, впитывал эти звуки, делая их ещё более призрачными, жуткими и всепроникающими.

Марсела стояла как вкопанная, парализованная ужасом. Она чувствовала, как по её спине бегут ледяные мурашки, а ноги стали ватными. Внутри всё сжалось в ледяной, тяжёлый комок, который давил на лёгкие, не давая дышать. «Нет, нет, нет, только не это, только не сейчас…» – бессмысленно крутилось в голове. Она пыталась сделать шаг, отступить, раствориться в толпе, в тумане, исчезнуть, но ноги не слушались, будто вросли в камень. Она видела последствия своей слабости, своего неконтролируемого дара, разворачивающиеся перед ней в реальном времени, в масштабах целой площади. Это было в тысячу раз хуже, чем цветущие чернильницы. Это было публично, ужасно и необратимо.

«Ой, – прозвучал в голове голос Тени, но теперь в нём не было ярости, а лишь тихий, испуганный трепет, как у ребёнка, который случайно поджёг дом. – Кажется, я немного перестарался. Точнее, мы. Это… это получилось мощно. И эффектно. Жаль, оценят немногие».

А потом её взгляд упал на яблоки. Они всё ещё танцевали, веселые и беззаботные, будто не понимая, какой переполох устроили. Одно из них, отплясав на прилавке, скатилось на землю и продолжило танец уже на мостовой, подпрыгивая между ног мечущихся людей. И в этот миг, сквозь ледяной ужас и паралич, в Марселе шевельнулось что-то ещё – жгучий, всепоглощающий стыд. Стыд за свою неуправляемость, за свой дар, который снова вырвался на свободу и всё испортил. Стыд за то, что она, взрослая ведьма, выпускница Академии, не может контролировать свои эмоции, как последняя необученная деревенская девчонка. Она чувствовала себя маленькой девочкой, разбившей дорогую вазу, и одновременно грозной, неведающей своей силы колдуньей, наславшей порчу на целый рынок. Это противное, знакомое до тошноты чувство собственной неполноценности подкатило к горлу горячим комом, и она готова была расплакаться прямо здесь, на глазах у всех, добавив к магическому хаосу ещё и истерику.

И тут она увидела Его. Не сразу. Сначала почувствовала. Волна паники вокруг как-то странно рассеклась, уступив дорогу чему-то холодному, упорядоченному, неумолимому.

Он появился из тумана, словно материализовался из самой серой мглы, которую он, казалось, привёл с собой в качестве фона. Высокий, подтянутый мужчина в строгом тёмно-сером мундире с серебряными пуговицами, отполированными до слепящего блеска даже в этот бессолнечный день. Его осанка была безупречной, военной, движения – выверенными, экономными, лишёнными малейшего намёка на суету. На его лице с коротко стриженными тёмными волосами и холодными, цвета зимнего неба, серыми глазами не было ни тени эмоций. Лишь лёгкая, едва уловимая брезгливость, словно он наступил во что-то неприятное и теперь вынужден разбираться с последствиями.

Он не бежал, не суетился. Он просто шёл через хаос, и паника перед ним расступалась, как вода перед форштевнем холодного, стального корабля. В его левой руке был изящный кожаный планшет, в правой – перо с тонким, острым наконечником. Он уже писал, его рука двигалась быстро и четко, с лёгким скрипом пера по бумаге, будто он составлял отчёт в тиши своего кабинета, а не в эпицентре безумия, устроенного пляшущими фруктами.

Марсела инстинктивно отступила на шаг, прижимая корзинку к груди, как щит, как последнее укрытие. Но его взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже нашёл её. Он скользнул по её лицу, задержался на академической пряжке, которая сейчас казалась ей не гордым знаком отличия, а клеймом, по её испуганным, широко раскрытым глазам, в которых читалась вся вина мира, и всё понял. Всё вычислил за долю секунды. Его лицо не дрогнуло.

Он подошёл к лотку. Яблоки, почуяв недоброе, мгновенно замерли, притворившись обычными, ни в чём не повинными фруктами. Магия сдулась, как проколотый воздушный шарик, оставив после себя лишь беспорядок и всеобщий шок. Одно из яблок, самое непослушное, покатилось по прилавку и упало к его начищенным до зеркального блеска сапогам. Он не обратил на него ни малейшего внимания, словно это был не плод, а просто мусор.

Его глаза были прикованы к торговцу, который, трясясь всем телом, тыкал дрожащим пальцем в Марселу, его голос сорвался на визгливую, истеричную ноту.

– Она! Ведьма! Это она! Всё испортила! Мои яблоки! Мои деньги! Всё пропало!

Холодные серые глаза медленно, с тягучей, почти театральной неспешностью, перевели взгляд на Марселу. В них не было ни гнева, ни любопытства. Была только констатация факта. Констатация нарушения.

– Марсела Вейн? – его голос был ровным, тихим, но он прорезал остаточный шум площади, как лезвие прорезает ткань. В нём не было вопроса. Это было утверждение. Приговор.

Она могла только кивнуть, сглотнув комок в горле, который казался размером с яблоко. Слёзы высохли, испарились от этого ледяного взгляда. Остался только холодный, чистый ужас.

– Габриэль де Монфор, инквизитор пятого ранга, – отрекомендовался он, и его перо заскользило по бумаге с мерным, царапающим звуком, похожим на скрежет крошечных зубов. – На основании статьи седьмой, параграфа третьего «Регламента о санкционированном использовании магии в черте муниципального образования», составляю протокол о несанкционированном использовании магии, повлёкшем за собой нарушение общественного порядка, порчу имущества и причинение морального вреда.

Он говорил чётко, отчеканивая каждое слово, будто выбивая его на скрижалях. Звук его голоса, спокойного, бесстрастного, был страшнее любого крика, любого проявления эмоций. В нём была сила системы, закона, порядка, против которого её хаос был жалким, смешным лепетом.

– Но я… я ничего не делала! – вырвалось у Марселы, и её собственный голос показался ей жалким, слабым, детским, булькающим где-то в луже у его ног.

Де Монфор поднял на неё взгляд. В его глазах не было гнева. Лишь утомлённое раздражение учёного, вынужденного иметь дело с особенно тупым и бесперспективным подопытным, который ещё и пачкает оборудование.

– Оживление неодушевлённых предметов с целью создания публичного беспорядка, – продолжил он, как будто не слыша её, его перо выводило аккуратные строки, – квалифицируется как нарушение третьей категории тяжести. Предписывается явка в инквизиторскую канцелярию для дачи объяснений в течение двадцати четырёх часов. – Он сделал маленькую, но выразительную паузу, бросив взгляд на её корзинку, где лежали овсянка и хлеб. – В случае неявки… санкции будут применены в одностороннем порядке. Возможно, вплоть до приостановления деятельности вашего… заведения.

Он произнёс последнее слово с лёгкой, но уничижительной интонацией, как будто «Горшок Светляка» был не местом магического ремесла, а притоном для сомнительных личностей.

Завершив запись, он оторвал небольшой листок с печатью от своего планшета и протянул его ей. Бумага была гладкой, холодной и невероятно тяжёлой в её онемевших пальцах. На ней аккуратным почерком было выведено несколько строк, а внизу красовалась суровая, официальная печать – глаз в треугольнике, окружённый лавровыми ветвями.

– Хорошего дня, – произнёс Габриэль де Монфор, повернулся на каблуках с безупречной выучкой и так же бесшумно скрылся в тумане, из которого появился, оставив после себя лишь царапающий звук его пера в памяти, смятую бумажку в её пальцах и ледяную пустоту в воздухе, которую не мог заполнить даже запах рыбы.

Паника на площади пошла на убыль, сменившись гулким, шёпотливым возбуждением. Люди, косясь на Марселу, расходились, по-воровски подбирая разбросанные товары, но уже без прежней животной спешки. Теперь они смотрели на неё с новым выражением – не с безразличием, а со страхом и брезгливым любопытством. Торговец с яблоками, бормоча бессвязные проклятия и крестясь, собирал своё «испорченное» добро, швыряя его обратно в корзину, как падаль.

Марсела стояла, не в силах сдвинуться с места. В ушах звенело, в висках стучало, отдаваясь эхом в костях черепа. Она смотрела на протокол в своей руке. Аккуратные, ровные строки, печать. Всё по форме. Всё по закону. А внутри у неё бушевала буря из стыда, страха и беспомощности, но теперь эта буря была тихой, леденящей. Она снова всё испортила. Не прошло и дня, а она уже успела навлечь на себя гнев инквизиции, выставить себя городским сумасшедшим, подтвердить все худшие ожидания. Что же будет дальше? Она вспомнила холодные глаза де Монфора, его безупречную выправку и тот тон, каким он произнёс «ваше заведение». Казалось, он видел её насквозь – всю её неуклюжесть, весь её страх, всю её ненадёжность. И выносил приговор: брак, ошибка природы, ходячее чрезвычайное происшествие. И самое ужасное, что она с ним соглашалась. В этот момент она ненавидела себя и свой дар больше, чем когда-либо.

Марсела стояла одна посреди постепенно пустеющей площади. Туман снова смыкался над ней, над её позором, пытаясь скрыть сцену преступления. В руке она сжимала протокол о нарушении. В корзинке лежали овсянка и хлеб, покупки, сделанные в другой жизни, пять минут назад. А у ног её валялось одно-единственное, румяное и беззаботное яблоко, подпрыгнувшее к ней в самый разгар танца и так и оставшееся лежать у её ног, будто верный, но непутевый пёс.

Она медленно, будто скованная невидимыми цепями, каждое движение давалось с трудом, наклонилась и подняла его. Кожура была гладкой и прохладной, словно ничего и не произошло, словно оно не участвовало в карнавале хаоса. Она положила яблоко в корзинку, к хлебу и овсянке. Оно лежало там, яркое, немое и безупречное, живое напоминание о её провале, о её силе, о её проклятии.

«Хорошего дня», – эхом отозвалось в памяти. Горькая, злая, идеально отточенная насмешка.

Она повернулась и побрела обратно, в свой Кривой переулок, чувствуя на себе тяжёлые, осуждающие, полные страха взгляды, которые, казалось, прилипли к её спине и будут преследовать её всегда. Туман, стал ещё гуще, ещё непрогляднее. Он скрывал её от чужих глаз, но не мог скрыть от неё самой. Он не мог смыть с неё ощущение позора и тяжести протокола в кармане.

Первый поход за провизией завершился полным, оглушительным, сокрушительным провалом. И у неё было жуткое, железное предчувствие, холодное, как взгляд инквизитора, что это только начало. Начало конца. Или начало чего-то такого, к чему она была совершенно не готова. Дверь «Горшка Светляка» впереди виднелась как тёмное пятно в молочной пелене. Она шла к ней, как приговорённый к эшафоту, неся в корзинке своё яблоко раздора.

ГЛАВА 3. Ворчание котла и шепот пыли

Путь обратно в Кривой переулок показался Марселе не просто дорогой – это было путешествие через чистилище собственной души, вымощенное скользким булыжником и выстланное ледяным туманом. Каждый звук – отдаленный крик торговца, скрип телеги, чей-то кашель из-за угла – заставлял её вздрагивать и сжимать в потной ладони злополучный протокол, который теперь казался не бумагой, а раскалённой пластиной, приклёпанной к её сознанию. Ей казалось, что из каждого клубка тумана вот-вот появится строгая фигура инквизитора де Монфора с его вечным планшетом, чтобы вручить новый протокол. За что? За слишком громкое дыхание? За неправильный цвет шнурков на ботинках? За сам факт существования в этом городе, который явно не одобрял её присутствия? Её нервы были натянуты до предела, тонкие и звонкие, как струны, готовые лопнуть от любого прикосновения, и город, казалось, чувствовал это, отвечая ледяным безразличием, которое было теперь хуже прямой угрозы. Безразличие говорило: «Ты даже не стоишь того, чтобы на тебя обращали внимание. Ты – случайная помеха, которую устранят в рабочем порядке».

В руке она сжимала тот самый листок – протокол о нарушении. Бумага, холодная и официальная, казалось, жгла ей пальцы не теплом, а какой-то особой, бюрократической стужей. Слова «несанкционированное использование магии» отпечатались в мозгу, словно клеймо, выжженное раскалённым железом. Она не просто неудачница. Она – нарушительница. Официально. И этот крошечный клочок бумаги, лёгкий, как пух, весил сейчас больше, чем все её дипломы, все её мечты и все её хрупкие надежды, вместе взятые. Он был гирей на её ноге, которая тащила её на дно, в трясину стыда и отчаяния.

«Ну что, получила свой первый трофей? – раздался в голове саркастический, но на сей раз приглушённый, почти усталый голос Тени. – Можешь повесить его на стену. Рядом с дипломом. Будет напоминать о твоих успехах. Коллекция начнётся с этого. Дальше – больше. Протокол за протоколом, пока они не сольются в один сплошной свиток, в котором будет описана вся твоя никчёмная карьера. Можно будет использовать как обои. Или как саван».

Тень, приняв форму небольшого, тёмного, бесшерстного зверька с огромными ушами и длинным хвостом, бежала рядом, сливаясь с влажным камнем мостовой, её лапки не издавали ни звука. Даже её едкие комментарии звучали сегодня без привычного задора, приглушённые общим настроением, как будто её самого подкосила эта неудача. Она чувствовала унижение Марселы как своё собственное, и это злило её ещё сильнее, потому что злость была единственной эмоцией, которую Тень умел выражать без последствий. Но сегодня и злость была какой-то вялой, выдохшейся.

– Заткнись, – беззлобно, но с отчаянием, прошептала Марсела, не глядя на неё. – Это же ты во всем виноват. Твоя ярость… твои эмоции…

«Я? – Тень фыркнула, подскакивая, чтобы перепрыгнуть через особенно грязную, маслянистую лужу, в которой плавало нечто неопознанное. – Я всего лишь твоё продолжение, дорогая. Твоё зеркало, только кривое и злое. Твои эмоции – моё топливо. Ты обиделась – я отреагировал. Всё логично. Винить следует тот уродливый, трепещущий комок чувств, что ты называешь своим сердцем. Оно, как ненадёжный механизм, то перегревается, то заклинивает. А я – всего лишь пар, который вырывается из клапана. Громкий, неприятный, но не главный виновник».

Марсела не нашла, что ответить. Внутри всё ныло – и содранные о булыжник колени, и сведённая в тугой, болезненный узел от страха душа. Она вспомнила, как на втором курсе, во время экзамена по управлению энергиями, у неё от волнения внезапно зацвели и покрылись ягодами чертополохом все чернильницы в аудитории. Тогда она отделалась лишь месяцем отработок в оранжерее и снисходительными вздохами наставников: «Вейн, вы – ходячий ботанический сад непредвиденных последствий». Тогда это казалось почти забавным, досадной помехой на пути к успеху. Но здесь, в этом чужом и холодном городе, всё ощущалось иначе. Серьёзнее. Опаснее. Здесь не было снисходительных, хоть и вечно вздыхающих, наставников, готовых списать её провалы на «творческий потенциал». Был инквизитор с ледяными, как айсберги, глазами, который смотрел на неё не как на нерадивую ученицу, а как на угрозу порядку, на сбой в системе, который нужно либо исправить, либо ликвидировать. И этот взгляд обжигал куда сильнее, чем любое заклинание, потому что в нём не было личной неприязни – только холодная констатация факта её несоответствия. Она была бракованным товаром в мире, где ценилась только стандартная продукция.

Спорить не было сил. Марсела лишь крепче сжала ручку корзинки, чувствуя, как подступают предательские слёзы – горячие, солёные, унизительные. Но она смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязную, липкую полосу. Плакать она будет потом. В своём доме. Если он, конечно, её снова впустит. Мысль о том, что дверь может остаться закрытой, что дом отвернётся от неё окончательно, заставила её сердце сжаться от нового, острого приступа паники, который перехватил дыхание. Она останется на улице. В этом тумане. С протоколом в кармане и яблоком в корзинке. Станет такой же серой, безликой фигурой, как все эти люди, будет слоняться по переулкам, пока не растворится в них, не станет частью пейзажа, вечным призраком Кривого переулка. Эта перспектива была настолько реальной и пугающей, что она чуть не закричала.

Вот и Кривой переулок. Все такой же тёмный, безлюдный и пропахший затхлостью, как гробница. Дом №13 по-прежнему стоял, наклонившись, словно в глубокой, невесёлой задумчивости, и эта его поза сейчас казалась не милой чудаковатостью, а позой отвержения. Вывеска «Горшок Светляка» была тусклой, светящаяся краска на светлячке едва теплилась, словно и она переживала случившееся, пытаясь сберечь последние, жалкие капли магии, но сил уже не было. Казалось, дом потускнел, съёжился от стыда за свою новую хозяйку.

Марсела остановилась перед дверью. Та смотрела на неё своим тёмным, непроницаемым дубом, в котором угадывались вековые кольца, видевшие столько хозяев, столько надежд и разочарований. Молоток-сова на ней казался особенно невозмутимым и осуждающим, его пустые глазницы были направлены прямо на неё, словно говоря: «Ну и что ты натворила?»

«Ну же, – мысленно взмолилась она, чувствуя, как колени подкашиваются от усталости, страха и бессилия. – Пожалуйста. Я больше не могу. Я сломалась. Впусти меня. Дай мне спрятаться. Хотя бы ненадолго».

Она осторожно, почти робко, толкнула дверь. Та не поддалась. Не то чтобы она была заперта – она просто была неподвижна, как скала, как часть городской стены. Древесина, вчера казавшаяся тёплой и живой, сейчас была холодной и мёртвой. Марсела почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Вчерашнее радушие, пусть и неохотное, испарилось без следа. Дом знал. Дом чувствовал на ней запах неприятностей, запах инквизиции, тот самый официальный, сухой, убивающий всё живое дух бюрократии и наказания. Он чувствовал позор, который она принесла на своих подошвах, и отворачивался, как от прокажённой.

– Ну же, – прошептала она вслух, прикладывая ладонь к шершавой, холодной древесине. – Я знаю, что натворила. Я принесла беду на порог в первый же день. Я опозорила тебя. Но… – голос её сорвался, – мне некуда больше идти. Во всём этом городе… нет ни одного места, где бы меня ждали. Только ты.

Она почувствовала под пальцами ту самую слабую, едва уловимую вибрацию, биение сердца дома. На этот раз в ней не было тепла. Скорее, что-то вроде недовольного, глухого ворчания, доносящегося из самых недр, из каменных фундаментов, словно дом ворочался во сне, ему что-то не нравилось. Дверь издала короткий, сухой, нерешительный скрип – звук сомнения, звук внутренней борьбы. Но не подалалась. Она оставалась немой и непреклонной.

Отчаяние снова накатило на Марселу, холодной и тяжелой, как волна ледяной воды. Она прислонилась лбом к холодному, неумолимому дереву, закрыв глаза. Она представляла, как стоит здесь, под холодным, белым туманом, пока не превратится в такую же серую, безразличную статую, как все в этом городе, пока её тело не срастётся с дверью, не станет её частью – вечным стражем, который сам себя изгнал. Она уже почти чувствовала, как каменеет кожа, как холод проникает в кости, как мысли замедляются, превращаясь в тихий, монотонный шум, похожий на плеск волн у причала.

«Попроси, – вдруг прошептал Тень, и в его голосе не было насмешки, а лишь усталая, почти человеческая решимость. – Не дави. Не требуй, как права. Не пытайся быть хозяйкой, потому что ты ей пока не являешься. Попроси. Он же живой. Он должен услышать не твои претензии, не твои оправдания, а твою боль. Твой страх. Ты думаешь, он не знает, что такое страх? Этот дом старше этого города. Он знает всё. Но он ждёт искренности. А ты предлагаешь ему только панику и чувство долга. Это не сработает. Попроси, как просят о милости. Как просят о спасении».

Марсела глубоко, с дрожью, вздохнула, собирая последние крупицы сил, последние остатки чего-то настоящего, что ещё не было съедено страхом и стыдом. Слёзы снова подступили к глазам, на этот раз не от обиды, а от полного, тотального поражения, от понимания своей абсолютной малости и уязвимости. И на этот раз она их не смахнула. Пусть текут. Пусть дом видит.

– Ладно, – тихо, срывающимся голосом сказала она, и каждое слово давалось с трудом, как будто она вытаскивала их из самой глубины, где они прятались, придавленные грузом неудач. – Я понимаю. Ты недоволен. Ты имеешь полное право. Я… я принесла в тебя беду в первый же день. Я обманула твои ожидания. Думала, что смогу быть такой, как все – правильной, аккуратной, предсказуемой. А я не такая. Я никогда такой не была и, наверное, никогда не буду. Я – хаос. Я – та самая трещина в реальности, через которую лезет всякая ерунда. Пляшущие яблоки, визжащие серьги… это я. Это моя суть. И я принесла эту суть сюда, к тебе.

Она помолчала, давая словам просочиться в древнее дерево, в его сучки и трещины, надеясь, что они дойдут до того самого спящего сердца.

– Но… мне нужна твоя помощь. Не как хозяйке – как… как потерянному ребёнку. Ты – мой дом. Моё единственное убежище в этом мире, который меня не хочет. И я прошу у тебя этого убежища. Не заслуживаю, знаю. Но прошу. Я прошу… защиты. Не от города, не от инквизитора – от самой себя. От того, что во мне сидит и всё портит. Помоги мне с этим жить. Или… или выгони меня сейчас, и я уйду. И больше никогда не вернусь. Решай.

Она говорила всё это, глядя на тёмные сучки в дереве, похожие на закрытые глаза, и сама почти не верила в свои слова. «Помоги мне с этим жить». Как? Как можно помочь жить с проклятием, которое является твоей собственной сутью? Она чувствовала себя обманщицей, которая предлагает дому невозможную сделку. Но в её голосе, дрожащем, надтреснутом, полном слёз и неподдельного отчаяния, звучала такая искренняя, такая детская, такая голая беспомощность, что, казалось, даже камни мостовой могли бы дрогнуть. Она не просила как хозяйка, имеющая права. Она умоляла как дитя, заблудившееся в тёмном лесу и нашедшее единственный, едва теплящийся огонёк в ночи, молящее этот огонёк не гаснуть, не оставлять его одного во тьме.

Она не ожидала, что это сработает. Казалось, всё потеряно, связь порвана, мосты сожжены. Но вдруг – вибрация под её ладонью изменилась. Медленно, неохотно, как бы сопротивляясь. Недовольное, глухое ворчание сменилось на что-то вроде глубокого, задумчивого, вибрирующего гула, идущего из самых основ дома, из его каменных лон. Это был звук пробуждения, звук оценки. Дверь издала долгий, уже более мягкий, почти жалостливый скрип, похожий на старческий вздох, и на этот раз подалась внутрь, открывшись ровно настолько, чтобы она, худая и замерзшая, могла протиснуться.

Облегчение, теплое и слабое, как первый глоток воды после долгой жажды, разлилось по её телу, заставив дрогнуть и чуть не упасть от нахлынувших чувств. Она едва сдержала новый поток слёз, теперь уже от благодарности.

– Спасибо, – прошептала она, голос был сиплым от слёз. – Спасибо.

И, подтолкнув дверь плечом, она вползла внутрь, втащив за собой корзинку, как самый ценный, выстраданный трофей, как доказательство того, что она всё ещё может что-то делать, даже если это «что-то» – купить хлеб и нарваться на катастрофу.

Воздух в лавке был таким же густым и насыщенным, как и вчера, но сегодня он показался ей более спокойным, даже уставшим, будто дом пережил эмоциональную бурю вместе с ней и теперь приходил в себя. Полки медленно перетекали с места на место, но без вчерашней ленивой грации или утренней сонливости, а скорее, с озабоченной, деловитой суетливостью, будто перешёптываясь о случившемся, обсуждая детали, обмениваясь впечатлениями. Книги на полке за прилавком не переругивались, а тихо, почти конспиративно перешёптывались, бросая на неё быстрые, испуганные, но уже не враждебные взгляды. Пыль на них лежала неспокойно, вздымаясь маленькими вихрями-воронками и снова оседая, словно нервно перебирая свои частицы.

Марсела остановилась посреди комнаты, переводя дух, позволяя знакомым запахам – травам, старой бумаге, воску, магии – окутать её, успокоить. Она огляделась. Всё было на своих местах, но атмосфера была иной. Вчера дом встречал её как любопытную, немного странную диковинку, с которой можно потерпеть. Сегодня – как провинившуюся, но свою провинившуюся ученицу, вернувшуюся после драки, в разорванной одежде и со следами слёз на лице. Даже свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, казался более робким, приглушённым, будто боялся потревожить наступившее хрупкое, зыбкое перемирие. Она почувствовала себя чуть менее одинокой, но и чуть более ответственной, как будто на неё возложили драгоценный, но очень хрупкий груз. Теперь у неё был не просто кров над головой. У неё было живое, чувствующее существо, чьё доверие, только что едва возвращённое, нужно было беречь, как зеницу ока. И это пугало почти так же сильно, как инквизитор с его протоколом, потому что это была ответственность не перед бездушным законом, а перед душой. Потерять это доверие значило потерять всё.

Она закрыла дверь, и та захлопнулась с тихим, но твёрдым, окончательным щелчком, словно говоря: «И чтобы больше такого не повторялось. Поняла? Последнее предупреждение».

Марсела поставила корзинку на прилавок. Дубовая столешница отозвалась лёгкой, знакомой вибрацией – стук сердца дома стал чуть отчётливее, но всё ещё настороженным, выжидающим, будто сердце прислушивалось к её следующему шагу, к её следующим мыслям.

И тут её взгляд упал на Котел.

Он стоял на своём месте, величественный и покрытый благородной патиной, как и прежде. Но сегодня от него веяло не просто холодом или задумчивостью, а откровенной, почти осязаемой неприязнью и разочарованием. Он был не просто предметом мебели – он был личностью, и эта личность была обижена. Глубоко. Одна из его ручек-змей была неестественно выгнута и поднята, словно в ожидании удара или в позе активной обороны, а сама бронзовая емкость слегка накренилась, демонстративно отвернувшись от входа, от неё, показывая ей свой самый тёмный, не полированный бок. Когда Марсела, преодолевая робость, сделала шаг в его сторону, Котел издал низкий, гортанный, предупреждающий звук – нечто среднее между ворчанием медведя и шипением змеи. Воздух вокруг него запахло не просто окисленной медью, а старым, холодным пеплом и чем-то горьким, как полынь, – запахом угасших надежд.

Марсела замерла, почувствовав себя лишней, незваной гостьей, виноватой в собственной лавке. Это был новый уровень странности – быть отвергнутой собственным котлом. В Академии котлы были бездушными инструментами, которые слушались или не слушались в зависимости от мастерства мага. Здесь всё было иначе. Здесь инструменты имели свою гордость, свою историю и, как выяснилось, долгую память. И чтобы с ними работать, нужно было не приказывать, а договариваться. А чтобы договариваться, нужно было сначала заслужить право на разговор. И она это право, судя по всему, только что растеряла на городской площади.

– Э-э… привет, – неуверенно, сдавленно сказала она, чувствуя, как глупо это звучит, но не зная, с чего ещё начать. – Я… я вернулась.

Котел ответил новым, уже более громким и отчётливым ворчанием, в котором слышалось недвусмысленное «Ну и что?». Из его глубины донеслось тихое, но зловещее бульканье, словно он переваривал что-то очень неприятное, и в воздух вырвался маленький клубок пара, пахнущий чем-то прокисшим и горьким, как разочарование.

«Кажется, он не в духе, – констатировал Тень, материализовавшись на прилавке в виде худой, чёрной кошки с необычно яркими зелёными глазами и принявшись вылизывать лапу с преувеличенным, наигранным безразличием, которое не могло скрыть его собственного напряжения. Его уши были прижаты к голове. – И кто его винит? Его новая хозяйка проводит меньше суток в городе и уже успевает заполучить протокол от инквизиции, устроить цирк на главном рынке и, судя по всему, привлечь к нашему скромному жилищу самое нежелательное внимание. Не самый лучший старт для карьеры, а? Репутация, знаешь ли, вещь хрупкая. Даже у бронзового, многовекового горшка, который, я уверен, варил зелья для особ куда более важных и аккуратных, чем ты. Он, наверное, вспоминает былые времена и тихо плачет внутри. Бронзовыми слезами. Очень коррозийными».

– Я знаю, – вздохнула Марсела, подходя к Котлу чуть ближе, но не делая резких движений, будто приближаясь к дикому, раненому зверю, который может в любой момент броситься в атаку. – Случилось… недоразумение.

Котел фыркнул. Буквально. Из его носика, того самого, из которого вчера лился ароматный чай, вырвалось маленькое, презрительное облачко пара, пахнущее серой, брюзжанием и обидой. Звук был таким выразительным, что Марсела чуть не попятилась.

– Ладно, не «недоразумение», – поправилась она немедленно, сдаваясь под его молчаливым, но красноречивым, тяжёлым, как свинец, давлением. – Катастрофа. Полный, абсолютный провал. Позор. Я всё испортила. Довольна? – Голос её дрогнул. – Но я принесла еду. Смотри. – Она осторожно, как миротворец, предлагающий дары разгневанному, могущественному правителю, которого только что оскорбила, выложила на прилавок купленные припасы: скромный мешочек с овсянкой, тёмный, тяжёлый кирпич хлеба и то самое, злополучное, румяное яблоко, упавшее к её ногам в разгар танца. – Может… может, сварим что-нибудь? Чаю? Или похлёбки? Я… я ужасно замерзла. И… мне очень одиноко.

Последние слова вырвались почти непроизвольно, тихим, надломленным шёпотом. Она говорила это, глядя на его бронзовые, покрытые загадочными, полустёртыми рунами бока, и думала о том, как же странно и одновременно правильно – уговаривать посуду. Как же не похож этот мир на тот, чему её учили. В Академии магия была наукой, искусством, ремеслом. Здесь, в этом старом, живом доме, магия была… языком. Языком чувств, намерений, просьб. И её собственный дар, её проклятие – эта неконтролируемая эмоциональная волна – возможно, был не ошибкой, а просто иной, более дикой, более непосредственной формой этого языка. Может быть, ей нужно было не подавлять его, а учиться говорить на нём? Но как говорить, если каждое слово вызывает ураган?

Котел медленно, с величайшей неохотой, будто делая огромное одолжение, которое никогда не простит, повернулся на своей массивной подставке, чтобы «взглянуть» на припасы. Его «взгляд» – та самая подвижная ручка-змея – скользнул по мешочку с овсянкой с явным, почти физически ощутимым пренебрежением (овсянка, видимо, была ниже его достоинства), задержался на хлебе, оценивающе, а потом уставился на яблоко.

Яблоко лежало на столешнице, румяное, налитое, почти излучающее тепло и жизнь, будто маленькое, сбежавшее солнце. Оно было единственным ярким, чистым, неиспорченным пятном во всей этой серой, ворчащей, обиженной лавке, последним символом той простой, немудрёной нормальности и красоты, которую она так отчаянно искала и так катастрофически не нашла, а вместо этого превратила в орудие позора.

Котел издал новый звук – на этот раз не ворчание, а нечто вроде заинтересованного, глубокого, задумчивого урчания, идущего из самых его недр. Ручка-змея потянулась к яблоку, медленно, осторожно, как охотник к дичи. Она слегка коснулась его бронзовой, чешуйчатой поверхностью, ощупывая, изучая текстуру, твёрдость, затем отдернулась, будто обжегшись о его жизненную силу, о ту самую чистую, неиспорченную магию природы, которая в нём ещё оставалась. Казалось, яблоко заинтриговало его. Возможно, своей простотой. Или своей историей – ведь оно было участником тех событий.

«Кажется, ты его заинтриговала, – заметил Тень, перестав вылизываться и усевшись, поджав лапы, внимательно наблюдая за процессом. Его хвост нервно подёргивался. – Предлагаю не медлить, пока он снова не впал в сплин и не начал вспоминать, как ты опозорила его бронзовое достоинство перед лицом всего города. Проси. Только, ради всего святого и несвятого, на этот раз представь себе чай очень и очень чётко. Не просто «чай». Представь его вкус, его тепло, его запах. И главное – зачем он тебе. Не для утоления жажды. Для чего-то большего. Он чувствует намерения. Он не котёл, он – собеседник».

Марсела кивнула, закрыла глаза на секунду, отбросив все академические заклинания, сложные жесты, все попытки контролировать процесс силой воли. Она просто представила. Представила не просто чашку горячего, ароматного чая. Она представила ощущение. Ощущение дома. Того самого, которого у неё никогда по-настоящему не было – ни в сиротском приюте, где она была одним из многих, ни в шумной, полной скрытого соперничества и условностей Академии, где она была «ходячим ЧП». Она представила тепло, которое согревает не только тело, но и душу, разливается изнутри, прогоняя холод тумана, смывая с кожи липкий, отвратительный страх и едкий стыд. Она представила вкус – не просто вкус трав, а вкус безопасности, вкус принятия, вкус момента, когда тебя не осуждают, а просто позволяют быть. Она представила пар, поднимающийся над кружкой, как маленькое, своё собственное облако, и как этот пар щекочет нос, наполняя лёгкие чем-то живым и добрым. Она представила, как берёт кружку в руки, и тепло от неё перетекает в её ледяные пальцы, оттаивая их, возвращая к жизни. Она хотела не напитка. Она хотела чуда. Маленького, простого чуда, которое сказало бы ей: «Всё будет хорошо. Ты дома».

И это желание, это чистое, простое, глубинное желание было таким сильным, таким искренним, что она сама почувствовала, как по лавке пробежала лёгкая, тёплая дрожь, будто дом вздохнул в ответ, а пыль на полках закружилась в медленном, одобрительном танце.

Котел помолчал. В его молчании чувствовалось не игнорирование, а настоящее, глубокое взвешивание, оценка её искренности, силы её желания, чистоты её намерения. Он был старым и мудрым, он видел насквозь любую фальшь, любое показное смирение. И, кажется, в этот раз он увидел что-то настоящее. Потом он издал короткий, но чистый, высокий, почти хрустальный звон, похожий на удар крошечного, идеального колокольчика. Это был звук согласия. Не радостного, не прощающего полностью, но – согласия. Договора. «Ладно, – словно говорил этот звон. – Покажу, на что способен. Но это – тест. И проявление великой милости. Не вздумай испортить».

Одна из его ручек-змей ловко, почти с хищной, изящной грацией, схватила яблоко – не грубо, а точно, как мастер берет инструмент, – и швырнула его внутрь с таким звонким, сочным ударом о бронзу, что эхо прокатилось по лавке, заставив книги притихнуть в ожидании. Вторая ручка потянулась к полке с травами. Полка, словно поняв, что от неё требуется (и, видимо, получив негласный приказ от самого Котла), медленно, почти церемонно, с достоинством подъехала ближе. Змеиная ручка проворно, но без суеты, сорвала несколько тёмно-зелёных листочков мяты, щепотку чего-то золотистого, что пахло мёдом и летним солнцем (возможно, цветки липы), сушёную, крученую апельсиновую цедру и бросила всё это в Котел следом за яблоком.

Затем Котел сам, с видом великого мастера, снизошедшего до простой, но важной работы, пододвинулся к небольшой бочке с водой в углу. Другая его ручка (их, оказывается, было больше двух, просто остальные обычно прятались) зачерпнула воды деревянным ковшиком, который сам подскочил к ней, и вылила внутрь с точным, выверенным движением, не пролив ни капли. Всё это было похоже на танец – сложный, отточенный веками танец приготовления, в котором каждый участник знал свою роль.

Раздалось тихое, но уверенное бульканье. Потом ещё одно, более громкое, ритмичное. Вскоре из носика Котла повалил густой, обволакивающий, молочно-белый пар, пахнущий печёным яблоком, свежей, холодной мятой, сладкой цитрусовой цедрой и чем-то согревающим и пряным, вроде имбиря или корицы – Марсела не видела, что именно бросил Котел, но запах был божественным. Ворчание сменилось довольным, глубоким, равномерным урчанием – звуком созидания, звуком правильного процесса. Котел явно наслаждался делом, его бронзовые бока начали мягко теплеть, излучая сухой, приятный жар, который рассеивал сырость, принесённую с улицы. Патина на них заиграла в свете из окна, и руны то тут, то там вспыхивали сонным, медным светом, как будто сам Котел что-то напевал про себя.

Марсела наблюдала за этим, завороженная, забыв на время и протокол, и страх, и стыд. Это была магия, но совсем не та, которой её учили. Это было живое, одушевлённое, интуитивное искусство, похожее на симфонию, где дирижёр (Котел) слышит музыку ингредиентов и позволяет им петь вместе, а не заставляет подчиняться жёсткой партитуре. Ей не нужно было контролировать каждый грамм, каждую секунду, боясь ошибиться на миллиметр и вызвать взрыв. Нужно было просто довериться. И попросить от всего сердца. И быть готовой принять то, что тебе дадут. Она смотрела, как Котел сам выбирает травы, сам отмеряет воду, сам решает, когда и как их смешать, в каком порядке, и впервые за долгое время – может быть, впервые в жизни – её собственная магия не казалась ей проклятием, ошибкой, браком. Она была частью чего-то большего. Частью этого дома, этого Котла, этой странной, живой лавки, где всё имело свой голос. Возможно, её неконтролируемость была не слабостью, а просто иной, более дикой, более свободной, более… честной формой бытия. И, может быть, именно такой и должна быть настоящая магия – не подчинённой сухим формулам и параграфам, а рождающейся из чистого желания, из чувства, из потребности души. Де Монфор со своим планшетом никогда не поймёт этого. Но дом – понимал. Котел – понимал.

Через несколько минут, когда запах стал невыносимо соблазнительным, а пар густым, как бархат, Котел мелодично, торжественно позвонил, возвещая о готовности. Звук был полон собственного, заслуженного достоинства, но в нём также звучала нота вопроса, обращённого к ней: «Ну? Одобряешь?». Одна из его ручек плавно схватила глиняную кружку с ближайшей полки (та самая, вчерашняя) и подставила под носик. Струйка густой, золотисто-янтарной жидкости, переливающейся на свету, как жидкий мёд, наполнила кружку до краёв.

Марсела осторожно, почти благоговейно взяла её. Кружка была тёплой, почти живой, вибрирующей в такт общему гулу дома. Она сделала маленький, осторожный глоток.

Напиток обжёг губы, но был идеальным. Совершенным. Сладковатым от яблока, с освежающей, едва уловимой кислинкой, с прохладным, чистым послевкусием мяты и глубоким, согревающим душу шлейфом пряностей. Он тек по горлу, как жидкий бальзам, как прощение, разливая тепло по всему телу, прогоняя холод и усталость, залечивая самые свежие, кровоточащие раны на душе. Это был не просто чай. Это было принятие. Прощение. Понимание. Это было лекарство для души, сварённое не по рецепту, а по чувству. В этом глотке было больше магии, чем во всех её академических работах, вместе взятых. И эта магия была доброй.

– Спасибо, – сказала она Котлу, и на этот раз её благодарность была искренней, идущей из самой глубины, очищенной от страха и гордыни. – Это… это прекрасно.

Котел в ответ издал короткое, тихое, почти смущённое бульканье и слегка повернулся, чтобы поймать луч света из окна, будто стараясь выглядеть скромно, но внутренне сияя от похвалы. Его бока стали ещё теплее.

Она допила чай медленно, смакуя каждый глоток, чувствуя, как по телу разливается долгожданное, глубокое спокойствие. Страх и стыд отступили, не исчезли полностью, но отступили, уступив место усталости и странному, новому для неё чувству – принадлежности. Она была здесь не чужой. Не ошибкой. Она была частью этого хаоса. И этот хаос, пусть и ворчливый, обиженный, со своим характером, принимал её. Не идеальную, не правильную, а такую, какая она есть. Со всеми её трещинами, из которых лезла магия, и со всеми её страхами.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Тенью. Та сидела на своём месте, свернувшись тёмным, изумрудноглазым клубком, и смотрела на неё. В её глазах не было привычной насмешки, едкой иронии. Был просто взгляд. Спокойный, оценивающий, и… может быть, даже чуть-чуть одобрительный. В уголке её кошачьей пасти, казалось, дрогнул намёк на что-то, что у кошек не бывает улыбкой, но у Тени, возможно, было её подобием.

«Ну что, – мысленно, беззвучно спросила Марсела, обращаясь к ней. – Будем жить?»

Тень медленно, преувеличенно моргнула своими ярко-зелёными глазами, и ей показалось, что в её мысленном пространстве прозвучал тихий, не лишённый своеобразной нежности, ответ: «Похоже, что да. Пока что. Но если ты снова устроишь танцевальный марафон из овощей, я лично отнесу тебя к де Монфору на верёвке. Договорились?»

Марсела не ответила. Она просто улыбнулась, впервые за этот долгий, ужасный день – по-настоящему, без горечи. Она положила голову на прохладную столешницу прилавка, рядом с пустой кружкой, и закрыла глаза. Дубовая доска отозвалась слабой, успокаивающей, ритмичной вибрацией – биением большого, доброго сердца её дома. Оно стучало ровно, уверенно. И в его ритме уже не было упрёка. Был покой. И обещание завтрашнего дня. Какого – она не знала. Но теперь знала, что встретит его не одна. С этим знанием можно было жить. Можно было попробовать.

ГЛАВА 4. Эликсир хохота и визжащая жемчужина

На следующее утро Солемн проснулся в чуть лучшем настроении, если слово «настроение» вообще можно было применить к этому вечно хмурому, отливающему свинцом и влажной рыбьей чешуёй городу. Туман рассеялся, неохотно уступив место бледному, водянистому, больному солнцу, которое не столько грело, сколько подсвечивало всю неприглядную грязь, облупленные фасады и кривые мостовые, делая их похожими на декорации к унылому, бесконечно затянувшемуся спектаклю под названием «Серость». В Кривой переулок солнечные лучи заглядывали нехотя, короткими, украдчивыми проблесками, которые скользили по камням и тут же тонули в глубоких тенях между домами. Но и это было благом после вчерашней молочно-белой, удушающей мглы. Свет, даже такой жалкий, приносил иллюзию перемен, слабую надежду, что день может сложиться иначе.

Марсела проснулась от того, что подушка сама забралась обратно под её щеку, а одеяло укрыло её с почти материнской, но несколько навязчивой заботой, упрямо натягиваясь до самого подбородка. Каркас кровати стоял смирно, издавая лишь довольное, похожее на кошачье мурлыканье поскрипывание, когда она потянулась, словно говоря: «Видишь, какая я послушная и добрая, когда ты не дёргаешься, как угорь на раскалённой сковородке, и не навлекаешь на нас гнев городских властей». В доме пахло – и это было самым удивительным – свежесваренным чаем с имбирём и мёдом. Аромат поднимался снизу, густой, соблазнительный, обволакивающий. Видимо, Котел, войдя во вкус после вчерашнего примирения и решив, что раз уж его признали мастером, стоит проявить инициативу и немного похвастаться своим искусством. А заодно и напомнить, кто здесь настоящий хозяин магической кухни.

Спустившись вниз, с лёгким, ещё не до конца рассеявшимся после сна чувством тревоги (как будто тело помнило протокол, даже если разум пытался его забыть), она обнаружила на прилавке ту самую глиняную кружку, из которой пила вчера. Над ней вился лёгкий, стойкий пар, рисующий в прохладном воздухе причудливые завитки. Котел стоял на своём месте, сияя отполированными до невероятного, почти вызывающего блеска боками – он явно потрудился над своим внешним видом, возможно, даже использовал какую-то особую магическую пасту или просто разогрелся от гордости. Когда она взяла кружку, он издал короткий, одобрительный, металлический щелчок, похожий на «кхм» строгого, но в глубине души довольного учителя, наблюдающего, как ученик наконец-то делает что-то правильно.

– Спасибо, – улыбнулась Марсела, и её сердце сжалось от лёгкой, хрупкой, как первый весенний ледок, надежды. Может, всё и правда наладится? Может, вчерашний провал был лишь необходимой встряской, уроком, после которого начинается настоящая работа? Вчерашний протокол, спрятанный в самом дальнем, тёмном ящике прилавка под связкой сушёного беладонны, казался теперь лишь дурным сном, воспоминанием о другой, менее удачливой и более глупой Марселе. Та Марсела осталась там, на площади, в тумане. Эта – была в своём доме, её окружала живая, дышащая, хоть и ворчливая магия, и сегодня был день, когда она начнёт свою карьеру профессиональной, серьёзной зельевара. Никаких спонтанных походов на рынок, никаких толп, никаких яблок-отщепенцев и инквизиторов, выныривающих из тумана. Только она, её знания, её искусство и благодарные (она надеялась) клиенты. Она почти физически чувствовала, как с её плеч спадает невидимый, давящий груз прошлых неудач, освобождая место для чего-то нового, чистого, правильного.

«Оптимизм – это твоя вторая, после магии, фундаментальная проблема, – прозвучал в голове голос Тени, в котором привычный сарказм был слегка разбавлен утренней сонливостью. – Первая – это то, что ты слушаешь свой оптимизм. Он тебя ещё до добра не доводил? Напоминаю: цветущие чернильницы, розовые локоны декана, общегородской карнавал с участием плодоовощной секции. И это только за последние два года. Оптимизм для тебя – как спичка для порохового склада. Красивая вспышка, громкий хлопок, и все вокруг в руинах, включая твоё достоинство. Готовься к новому провалу. Я уже принюхиваюсь к его знакомому, горьковато-сладкому аромату. Пахнет паникой, глупостью и слегка подгоревшей валерианой».

Тень, приняв форму небольшой, кожистой летучей мыши с необычно умными, как для мыши, глазами, висела вверх ногами на одной из самых тёмных балок под потолком, сливаясь с тенями так идеально, что её было видно только по слабому зеленоватому свечению зрачков. Её сарказм был сегодня менее едким, более привычным, почти уютным, как потертый, но любимый домашний халат, в который облачаешься, зная, что день будет тяжёлым.

– Сегодня всё будет по-другому, – уверенно, почти вызывающе заявила Марсела, отпивая чай. Он был идеальным – согревающим, пряным, с правильной горчинкой имбиря. – Сегодня у меня первый настоящий заказ. Ответственный. Я должна буду сосредоточиться. Никаких эмоций. Никаких мыслей о постороннем. Только холодный, академический расчет, стерильная точность и безупречная техника. Как на выпускном экзамене. Только без зевающих чернильниц.

Заказ пришёл накануне вечером, принесла его юркая, испуганная на вид, тщедушная служанка в простом, но чистом платьице, выглядевшая так, будто её преследовал отряд невидимых, но очень шумных преследователей с метлами и протоколами. Девочка (ей вряд ли было больше пятнадцати) прошептала, что её госпожа, некая мадам Доротея Финч, благородная дама с Окраинной улицы, страдает от «ужаснейшего нервного расстройства, сотрясающего самые основы её существа» и умоляла приготовить успокоительное зелье «самой высокой, безупречной, столичной пробы», способное усмирить «бурю в хрустальной вазе её души». Служанка оставила щедрый, даже слишком щедрый аванс в бархатном мешочке, умоляла сделать всё как можно скорее, «пока госпожа не испустила дух от трепетаний», и выскочила за дверь так стремительно, что, казалось, не бежала, а растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах дешёвого мыла и панического пота.

Марсела отнеслась к заказу со всей серьёзностью, с каковой священник относится к обряду экзорцизма. Успокоительное – одна из основ, краеугольных камней аптекарской магии, её хлеб, соль и масло. Процесс был отточен до автоматизма ещё в стенах Академии, вбит в подкорку бессонными ночами, строгими взглядами преподавателей и литрами выпитого в учебных целях валерианового отвара. Никаких сложных, двусмысленных ингредиентов, никаких многоступенчатых, рискованных процессов, никакой импровизации или творческого подхода. Главное – точность, чистота, стерильность и абсолютное, ледяное спокойствие варящего. В последнем, правда, всегда была загвоздка. Её спокойствие было похоже на тонкую плёнку льда на бурной реке – выглядело прочно, но стоило наступить, и ты проваливался в ледяной хаос.

Она достала свой академический манускрипт по зельеварению – толстенный, в кожаном переплёте, испещрённый её собственными пометками на полях, – развернула его на прилавке с торжественным, властным треском пергамента и принялась за работу, чувствуя себя немного глупо от этого ритуала, но зная, что он помогает настроиться. Нужно было найти корень валерианы (успокаивает нервы), цветы лаванды (расслабляет ум), лепестки мака снотворного (дарует покой) и основу – идеально очищенную лунную росу или, в крайнем случае, дистиллированную воду, заряженную лунным светом. Всё просто. Прозрачно. Как три копейки.

– Ладно, – прошептала она, обращаясь к полкам, которые сегодня двигались с ленивой, сонной плавностью, будто ещё не до конца проснулись после ночи. – Мне нужна валериана. Корень. И лаванда, цветы. Прошу вас.

Полки отозвались не сразу, словно нехотя отрываясь от утренней медитации или от обсуждения вчерашних событий. Сначала одна, уставленная склянками с чем-то болотного, ядовито-зелёного цвета, медленно отъехала, подставив ей полку с сушёными грибами самых причудливых форм и пугающих, психоделических расцветок. Один из грибов, похожий на сморчок с фиолетовыми пятнами, подозрительно пошевелил своей сморщенной шляпкой, словно приглашая её взять именно его.

– Нет, не грибы, – покачала головой Марсела, стараясь звучать твёрдо, но вежливо. – Травы. Успокоительные травы. Вы же знаете. Валериана. Лаванда.

Полка с грибами обиженно, громко звякнула, столкнувшись с соседней, и отъехала обратно в тень, её обитатели явно ворчали что-то нелестное о вкусах и познаниях современной молодёжи, которая не ценит истинно глубокие, изменяющие сознание снадобья. Другая полка, до верху заваленная связками сухих растений, издающих терпкий, сложный букет ароматов, с неохотой, словно поднимаясь с постели, приблизилась, издавая звук, похожий на вздох заслуженного, уставшего от жизни профессора, которого отвлекли от важных, вечных размышлений. Марсела принялась искать нужное, разгребая заросли пахучих стеблей, листьев и цветов, её пальцы окрасились в зелёный и жёлтый, а воздух наполнился густым, пыльным облаком, заставляющим чихать Тень на балке, которая фыркнула и перевесилась на другое место.

Наконец, после нескольких минут кропотливого поиска (полка явно не помогала, а лишь слегка дразнила, подсовывая то полынь, то зверобой), она нашла небольшой, плотно завязанный холщовый мешочек с корнем валерианы – от которого пахло так специфично, будто десяток потных, нервных котов провели в нём беспокойную ночь, – и аккуратную деревянную коробочку с высушенными цветами лаванды, хрупкими, как бабушкины, выцветшие от времени воспоминания о лете. С маком было сложнее – полка с семенами, мелкими соцветиями и прочими сыпучими, потенциально опасными материалами наотрез отказывалась подъезжать ближе, словно её обитатели прекрасно знали о своей сомнительной репутации и не желали участвовать в сомнительных предприятиях новой хозяйки. Марселе пришлось тянуться за крошечной фарфоровой баночкой, рискуя выполнить немыслимый акробатический трюк и угодить головой в соседнюю, зловеще пузырящуюся банку с пиявками, которые тут же оживились, приняв её за обед. В конце концов, сбив дыхание и чуть не опрокинув полку с сушёными летучими мышами, она с трудом отсыпала в маленькую, идеально белую фарфоровую чашечку щепотку крошечных, тёмных, как будто насквозь пропитанных сном, семян мака.

С водой оказалось проще – Котел, наблюдавший за её метаниями с видом снисходительного эксперта, сам, с достоинством заправского гидравлического инженера, подался на своих массивных лапах-подставках к небольшой бочке с дистиллированной водой в углу (откуда она взялась, Марсела не знала, но была благодарна) и зачерпнул её своей изящной ручкой-змеёй с такой хирургической точностью и грацией, что не пролил ни капли, лишь издал короткий, одобрительный звон о борт бочки.

Ингредиенты были готовы, разложены на прилавке в строгом порядке, как пациенты на операционном столе перед ответственной процедурой. Марсела глубоко вздохнула, стараясь унять лёгкую, предательскую дрожь в руках – не от страха, а от возбуждения, от предвкушения, от огромной ответственности, которая на неё легла. Первый заказ. От него зависит её репутация в этом городе, где репутация у неё пока что была на уровне «ходячего бедствия». Её будущее. Её право называть себя мастером, а не несчастным случаем на магическом производстве. Её шанс не быть выброшенной на улицу или, что хуже, съеденной заживо собственной, обидевшейся кроватью. Мысленно она повторила этапы, как защитную мантру, заклинание порядка: сначала довести воду до лёгкого, едва заметного кипения, добавить измельчённый корень валерианы, проварить ровно три минуты, помешивая по солнцу, потом добавить лаванду, ещё через две минуты – мак, снять с огня, накрыть крышкой из серебра (для усиления лунного эффекта) и настаивать под шёлковым покрывалом в тёмном месте… Никаких отклонений. Никаких посторонних мыслей. Абсолютный, пустой, безэмоциональный дзен. Она станет машиной по производству покоя.

Она посмотрела на Котел, пытаясь передать ему мысленный приказ о готовности к важной, безупречной операции. В её взгляде была мольба и решимость одновременно.

– Готов? – шепотом спросила она, будто в храме перед алтарём, где любое громкое слово – кощунство.

Котел издал негромкое, деловое, уверенное бульканье, которое можно было перевести как «В любое время, шеф. Процедура знакома до мелочей. Просто не мешай». Кажется, он был настроен серьёзно, собран и даже слегка надменно – он-то знал, как надо, а эта юная особа пусть просто не испортит своим присутствием.

Марсела кивнула, сглотнула и мысленно, чётко скомандовала: «Начинаем. Валериана. Аккуратно. Точно».

Котел немедленно ожил, превратившись из сонного, гордого металлического артефакта в эпицентр высокоточной алхимической деятельности. Вода внутри него зашумела, нагреваясь с почти пугающей, неестественной скоростью – он явно не тратил время на обычное кипячение, а использовал какую-то внутреннюю, накопленную тепловую магию. Пар повалил густыми, плотными, деловыми клубами, но без вчерашней игривости – сегодня он был строгим, белым, почти клиническим. Всё шло как по маслу, точнее, как по хорошо смазанному, отлаженному магией часовому механизму. Ручка-змея ловко, с хирургической, бесстрастной точностью, подхватила щепотку измельчённого корня валерианы и бросила его в почти кипяток. Воздух немедленно наполнился знакомым, резким, чуть отталкивающим, «кошачьим» запахом, от которого съежились и отвернулись даже самые смелые и любопытные книги на полках.

Марсела наблюдала, стараясь дышать ровно и глубоко, как учили на дополнительных курсах медитации для особо впечатлительных и эмоционально нестабильных магов. Она должна была контролировать процесс. Должна была следить за временем, за цветом жидкости (он должен был стать светло-коричневым), за консистенцией, за поведением пара. Она была капитаном этого бронзового, послушного корабля, плывущего по волнам ароматного, целебного варева к берегам душевного спокойствия. И капитан она была пока что неплохой. Внутри всё было тихо. Пусто. Хорошо.

Именно в этот момент, когда валериана как раз должна была отдать воде всю свою успокоительную, тягучую мощь, в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым, нервным, порывистым, как сердцебиение маленькой, напуганной птички, попавшей в клетку. Он нарушил тишину, хрупкую, как стекло, концентрацию. Марсела вздрогнула, оторвав взгляд от Котла, и сердце её заколотилось, сбившись с ритма медитации, с чёткого такта процесса. Инквизитор? Уже явился за объяснениями по вчерашнему протоколу? Или, что было бы ещё страшнее, тот самый багроволицый торговец яблоками с бандой поддержки, требующий компенсации за моральный ущерб и испорченный товар?

«Расслабься, идиотка, – прошипел Тень с балки, не открывая глаз, но его кожанные крылья напряглись. – Это, наверное, та самая дамочка за своим зельем. Явно не де Монфор – у того стук был бы сухим, отчётливым, выверенным, как удар гильотины, и сопровождался бы шелестом заполняемого протокола. А этот стук – это стук истерички. Чувствуется за версту. Не устраивай панику раньше времени. Пока что у нас только лёгкая паника, не переводи её в категорию «тяжёлых»».

Марсела сглотнула комок внезапно подкатившей паники, кивнула сама себе и мысленно приказала Котлу продолжать, сама же двинулась к двери, чувствуя, как ноги стали ватными, а в животе завязался знакомый, противный узел. «Всё под контролем, – повторяла она про себя. – Всё под контролем. Просто открою, возьму деньги, отдам зелье, всё».

– Кто там? – дрогнувшим, сиплым голосом спросила она, прочищая горло.

– Мадам Доротея Финч! – прозвучал за дверью тонкий, пронзительный, вибрирующий от напряжения голос, похожий на звук натянутой до предела струны, которую вот-вот порвут. – Я по поводу моего заказа! Я не могу ждать, мне совсем худо! Я чувствую, как во мне поднимается истерика, настоящий ураган! Он сметёт всё на своём пути!

Марсела замерла в нерешительности, разрываясь между долгом алхимика, требующим неотрывного внимания к зелью, и долгом хозяйки, обязующим принять платящего клиента, который, судя по голосу, находился в одном шаге от эмоционального обрыва. С одной стороны, нельзя отвлекаться – зелье было как новорождённый младенец, требующий безраздельной заботы, любое неверное движение, любая посторонняя эмоция могли его испортить. С другой – клиент, причём клиент явно состоятельный и нервный, у двери, и он (она) явно на грани. Если она его не примет, слухи о ненадёжной ведьме расползутся ещё быстрее.

Дверь, почувствовав её колебания и явный, острый запах страха, исходящий от мадам Финч, сама тихо, с сочувствующим, тревожным скрипом приоткрылась, впуская внутрь не просто человека, а целый вихрь тревоги, дорогих, тяжёлых духов и неконтролируемой паники.

Мадам Финч оказалась худой, болезненного, почти эфемерного вида женщиной лет сорока с небольшим, одетой в тёмное, но явно очень дорогое, отделанное кружевом и бусинами платье, которое висело на ней, как на вешалке, подчёркивая худобу. Её лицо было бледным, как только что выстиранное и выбеленное на солнце полотно, глаза – красными от бессонницы, непрерывных слёз или, что более вероятно, и того, и другого. Длинные, тонкие, почти прозрачные пальцы беспокойно теребили и крутили жемчужную нитку на её исхудавшей шее, словно пытались выжать из холодных, гладких бусин хоть каплю успокоения. Она пахла духами с тяжелым, удушающим запахом увядающих лилий, дешёкой пудрой и чем-то кислым, пронзительным, животным – чистым, неразбавленным, липким страхом.

– О, мадемуазель Вейн! – запричитала она, едва переступив порог, её глаза, широкие и влажные, бегали по лавке, с любопытством, граничащим с ужасом, разглядывая медленно двигающиеся полки, ворчащие книги и величественный, пыхтящий паром Котел. – Вы даже не представляете, в каком я состоянии! Нервы, нервы мои совсем расстроились, разорваны в клочья! Они треплются, как старые, гнилые веревки на ветру! После вчерашнего ужаса на рынке… эти пляшущие, кощунственные яблоки… я чуть в обморок не упала прямо там! Моё сердце, моё бедное сердце, оно выпрыгнуть готово из груди и убежать куда подальше от этого кошмара!

Она говорила быстро, тараторя, её слова сталкивались друг с другом, перекрывая одно другое, как телеги на узкой, крутой улице во время давки. Её паника была почти осязаемой, она висела в воздухе липкой, нездоровой пеленой, смешиваясь с запахом валерианы и создавая гремучую, взрывоопасную смесь. Марсела почувствовала, как её собственные, едва успокоившиеся нервы снова натягиваются, как струны перед концертом сумасшедшего, каждая готова лопнуть. Эта женщина… её паника была заразительной, как зевота, но в тысячу раз опаснее. Воздух в лавке сгустился, наполнившись её неконтролируемой тревогой, и даже пыль на полках замерла, прислушиваясь, а книги притихли в ожидании бури.

– Мадам, пожалуйста, успокойтесь, – попыталась она вставить слово, усилием воли заставляя свой голос звучать ровно, профессионально, но мадам Финч её не слушала, как корабль, несущийся на всех парусах, не слушает тихий шёпот встречного ветра.

– Я не спала всю ночь! Каждую минуту, каждую секунду мне чудились эти ужасные, нечестивые фрукты, они танцевали канкан, прямо у меня в изголовье, под аккомпанемент какого-то адского оркестра! Мой муж, капитан Финч, говорит, что я окончательно схожу с ума и пора вызывать священника с вёдрами святой воды и целой командой экзорцистов! Вы должны мне помочь! Ваше зелье – моя последняя надежда перед тем, как я брошусь с маяка или, что ещё хуже, начну выть на луну! Я умру, мадемуазель, умру прямо здесь, на вашем полу, если не получу облегчения!

В этот самый драматический, напряжённый момент Котел, закончив первый этап, мелодично, но настойчиво прозвенел, требуя следующую порцию ингредиентов. Ручка-змея плавно и грациозно, но с какой-то торжественной медлительностью, потянулась к чашечке с лавандой.

Марсела кивнула, пытаясь одновременно успокоить клиентку (бесполезно), мысленно управлять процессом (становилось сложно) и не дать своей собственной, уже взбудораженной магии вырваться наружу от этого двойного стресса. «Лаванда. Да. Сейчас. Только спокойно. Всё под контролем. Она просто нервная дама. Всё хорошо».

Но мадам Финч, увидев движение бронзовой, змеевидной руки, вскрикнула так пронзительно и неожиданно, будто увидела призрак собственной покойной бабушки, вылезающий из Котла.

– О, боги милосердные, все святые заступники! Оно само двигается! Оно живое! Оно на меня смотрит своими бездушными, бронзовыми глазками! Это кошмар наяву!

– Это нормально! – поспешно, почти взвизгнув, заверила её Марсела, чувствуя, как по спине бегут ледяные, противные мурашки, а контроль над ситуацией ускользает, как мокрое мыло. – Так и должно быть! Он… он мой помощник! Одушевлённый инструмент! Пожалуйста, не волнуйтесь, он совершенно безопасен!

Но чем больше она просила не волноваться, чем настойчивее пыталась влить в свои слова уверенность, тем больше волновалась сама, создавая порочный, самоусиливающийся круг паники. Волна чужой, истеричной тревоги накатывала на неё, смешиваясь с её собственным, животным страхом провалить заказ, опозориться ещё раз, оказаться в центре нового, ещё более громкого скандала. Она чувствовала знакомое, щемящее, колючее чувство в груди, в солнечном сплетении – предвестник магического шторма, тот самый предательский сбой, который всегда происходил в самый неподходящий момент, когда её эмоциональные щиты были разрушены. Внутри что-то сжималось, напрягалось, готовое лопнуть.

«Дыши, глупая! Дыши глубоко! – зашипел Тень, уже спустившись с балки и сидя на прилавке, его крылья были расправлены, а тело напряжено, как пружина. – Она сейчас доведёт тебя до точки кипения, и в прямом, и в переносном смысле! Твоя магия реагирует на её истерику, как на команду! Оттащи её от Котла! Закрой глаза! Считай до десяти! Что угодно!»

Но было уже поздно. Ручка-змея, слегка дрогнув от общего, сгустившегося нервозного фона (видимо, даже Котёл начал волноваться), всё же бросила лаванду в кипящий отвар. Котёл булькнул, и аромат начал меняться. Но не в сторону спокойного, цветочного, умиротворяющего благоухания. В нём появились какие-то игристые, шипучие, неестественно весёлые нотки, как от только что открытой бутылки дешёвого, слишком сладкого игристого вина, смешанного с запахом конфетти и сахарной ваты. Лаванда, под воздействием стрессовой энергии, витавшей в воздухе, мутировала, её свойства искажались.

Марсела, пытаясь отвлечь клиентку и спасти остатки процесса, взяла её под локоть – рука была холодной, дрожащей, как осиновый лист, – и повела вглубь лавки, подальше от эпицентра варки, к полкам с безобидными травами.

– Все почти готово, мадам. Ещё буквально минута. Видите? Всё под контролем. Скоро вы будете пить самый лучший успокоительный отвар в вашей жизни. Он вернёт вам покой и сон.

– О, я надеюсь, я молюсь, я очень надеюсь! – всхлипывала мадам Финч, хватая Марселу за руку своими цепкими, холодными, влажными пальцами, словно утопающая хватается за соломинку. – Если это не поможет, мне придётся покинуть этот ужасный, проклятый город! Эти варвары… эта дикая, непонятная магия… эти… эти ПЛОДОВО-ЯГОДНЫЕ, КОШМАРНЫЕ ВИДЕНИЯ!

Её страх, её отчаяние, её нарастающая, истеричная паника – всё это вливалось в Марселу, как яд в кубок, отравляя её собственное равновесие. Она чувствовала, как её собственная магия, тот самый опасный эмоциональный резонанс, начинает бурлить, пениться и вырываться из-под контроля, реагируя на внешний выброс энергии. Она пыталась сдержать его, заткнуть, как тряпкой дырявую плотину, но трещины уже пошли, и из них со свистом вырывались струйки неконтролируемой, искажённой магии, которая смешивалась с процессами в Котле.

Котел, чувствуя её внутреннее состояние и странное изменение отвара, забеспокоился. Его уверенное, ритмичное урчание стало нервным, прерывистым. Пар из его носика пошел не ровной, спокойной струйкой, а какими-то подпрыгивающими, веселыми, пузырящимися клубами, которые, сталкиваясь с потолком, издавали звук, похожий на тихий, сдержанный, но явно истерический смешок. Цвет пара изменился с белого на слабый, переливчатый розоватый оттенок.

И вот настал кульминационный момент – добавить мак, последний ингредиент, который должен был запечатать сделку, даровав глубокий, исцеляющий сон. Ручка-змея, уже слегка трясясь от общего напряжения, потянулась к фарфоровой чашечке с тёмными, сонными семенами.

В этот момент мадам Финч, взглянув в запылённое, мутное окно, увидела пролетавшую чайку, которая невинно, но громко прокаркала, и снова вскрикнула – на этот раз так пронзительно, визгливо и неожиданно, что стёкла в лавке задребезжали, несколько книг на верхней полке попадали в обморок (или притворились мёртвыми), а одна из склянок с розовой жидкостью звякнула, чуть не упав.

У Марселы от этого крика, от этого последнего, ничем не спровоцированного визга, внутри что-то щелкнуло, сломалось, как переключатель, которого больше нет. Её сдерживающий контроль, и так висевший на волоске, лопнул с тихим, жалким, беспомощным хлюпаньем. Плотину прорвало.

Волна неконтролируемой, дикой магии, рождённая из гремучей, взрывоопасной смеси её собственного стресса, страха провала, усталости и чистой, дистиллированной, неразбавленной истерики клиентки, вырвалась наружу. Она не была направленной. Она была взрывом. Эмоциональным взрывом, который ударил по лавке, по полкам, по книгам и, самое главное, по Котлу, с силой маленького, но очень личного магического торнадо.

Тот вздрогнул всем своим массивным, бронзовым телом, как от мощного электрического разряда. Вода внутри него забурлила с удвоенной, яростной, бешеной силой, подпрыгивая и хлопая, как сумасшедшая, выплёскиваясь через края. Ручка-змея, вместо того чтобы аккуратно бросить щепотку мака, в панике, под влиянием этого хаотичного импульса, швырнула всю чашечку, вместе с семенами и фарфором, внутрь. Раздался не мелодичный, чистый звон, а какой-то визгливый, хохочущий, дребезжащий звук, словно Котёл подавился собственным паром и теперь пытался его откашлять смехом.

Пар из носика Котла стал густым, непрозрачным, ватным и заиграл всеми цветами радуги – ядовито-розовым, кислотно-зелёным, электрически-синим, – весело переливаясь и пузырясь. Воздух в лавке вдруг наполнился запахом… не лекарственных трав, а конфетти, свежеиспечённого имбирного пряника, подгоревшей карамели, дешёвых духов и ещё чего-то резко-шипучего, как лимонад. Запах был навязчиво весёлым, праздничным и абсолютно неуместным.

– Что… что это за запах? – прошептала мадам Финч, замирая и на секунду прекращая свои рыдания, её нос, красный от слёз, задрожал, вдыхая этот странный, но неотвратимо бодрящий и сладкий аромат. В её глазах мелькнуло непонимание, смешанное с внезапным, идиотским интересом.

Но Марсела уже всё поняла. Она чувствовала это каждой клеточкой своего существа, каждой искоркой своей вышедшей из-под контроля магии. Зелье было не просто испорчено. Оно мутировало. Превратилось под воздействием её панической, истеричной энергии во что-то совершенно новое, ужасающее и абсурдное. Вместо успокоительного, зелья тишины и покоя, получилось нечто… диаметрально противоположное. Зелье абсолютного, неконтролируемого, истерического веселья. Эликсир хохота. И не доброго, сердечного смеха, а того, что граничит с истерикой, с потерей контроля, с безумием.

Котёл отчаянно, тревожно зазвенел, сигнализируя о готовности, но в его звоне была паника, отчаяние и немой вопрос: «Что я наварил?! Это не то! Это не я!». Он булькал и хлюпал, пытаясь как-то исправить ситуацию, но процесс был необратим. Жидкость внутри переливалась всеми цветами радуги, густая, как сироп, пузырящаяся, как шампанское.

Слушать было уже поздно. Марсела, движимая остатками профессионального долга, автоматизма и чистой, животной надежды, что, может быть, ещё не всё потеряно (хотя было), налила зелье в небольшой, изящный стеклянный пузырёк с пробкой – жидкость внутри была густой, маслянистой и переливалась, как опал. С трясущимися руками, чувствуя себя палачом, вручающим жертве украшенный ленточкой и блёстками топор, она протянула его мадам Финч.

– Ваше… ваше зелье, мадам, – выдавила она, и голос её звучал странно, будто ей пережали горло.

Та с надеждой, граничащей уже с безумием, с светящимися от предвкушения избавления глазами, схватила пузырёк, выдернула пробку и, не глядя, залпом выпила содержимое, сморщившись от неожиданно сладкого, шипучего вкуса.

На секунду в лавке воцарилась гробовая, напряжённая тишина. Было слышно лишь довольное, но смущённое бульканье Котла, который наконец-то успокоился, издавая звуки, похожие на смущённое покашливание, и нервное, отрывистое постукивание коготков Тени по прилавку. Мадам Финч стояла с пустым пузырьком в руке, её лицо было бледным и растерянным. Она сглотнула. Моргнула.

Потом её щёки порозовели, как у девицы на первом балу. Глаза широко раскрылись, наполнившись сначала непониманием, потом удивлением, а потом… странным, неестественным блеском. Уголки её тонких губ задрожали, пытаясь решить, какое выражение принять, и в конце концов растянулись в широкую, неестественную, до ушей, улыбку.

– О… – произнесла она, и это было похоже на звук надувающегося воздушного шарика, который вот-вот лопнет. – О-о-о…

И затем её тело сотряс мощный, оглушительный, ни на что не похожий приступ смеха. Не смеха – хохота.

Это был не просто смех. Это был ураган, извержение вулкана, цунами немотивированного, чистого, дикого веселья. Она захохотала так, что, казалось, содрогнулись не только стены, но и самые фундаменты дома. Слёзы ручьём потекли из её глаз, она схватилась за живот, давясь и закашливаясь, но смех не прекращался, он лишь нарастал, становился всё громче, нелепее, истеричнее. Она хохотала так, как будто увидела самую смешную шутку во Вселенной, и эта шутка была её собственной жизнью. «ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! О, БОГИ! ХА-ХА-ХА! У МЕНЯ ЖИВОТ… ХА-ХА… СВОДИТ! ОСТАНОВИТЕ! ХА-ХА-ХА-ХУ-ХУ!» Она билась в конвульсиях, трясясь всем телом, и её смех был заразным, жутким и по-своему трагичным.

Марсела стояла в оцепенении, наблюдая, как респектабельная, нервная дама превращается в хохотающий вихрь, в памятник собственному провалу. Её профессиональная репутация – да и вообще любая репутация, кроме репутации городского сумасшедшего и создателя комедийных зелий – превращалась в пыль, в этот радужный пар и оглушительный визг.

Но это было ещё не всё. Настоящее, сюрреалистичное шоу только начиналось. Магия никогда не ограничивалась одним объектом, если её не контролировать. Она искала выход, резонировала, заражала всё вокруг.

Одна из серёжек мадам Финч – изящная, крупная жемчужина в серебряной, витой оправе, подвешенная на тонком крючке, – вдруг дёрнулась, как будто её тоже поразил приступ того же весёлого безумия. Жемчуг замигал, засиял радужным, неоновым, ядовитым светом, а потом с резким, пронзительным, оглушительным «ВИИИИЗГОООМ!», похожим на смех гиены, переходящий в сирену, сорвалась с мочки уха и, как маленький, разъярённый, ослепительно сверкающий шмель, ринулась в полёт.

Серьга-жемчужина с безумным, пронзительным, непрекращающимся визгом принялась носиться по комнате, выписывая восьмёрки, безумные зигзаги и мёртвые петли вокруг медленно отползающих в ужасе полок, врезаясь в корешки книг (те взвизгивали и захлопывались) и отскакивая от них, как мячик. Она проносилась в сантиметрах от головы хохотавшей до упаду мадам Финч, таранила склянки, заставляя их звенеть паническим, диссонирующим хором, и в итоге устроила настоящий, визжащий вихрь вокруг самого Котла, который от неожиданности втянул ручки-змеи, как черепаха голову в панцирь, и пытался прикрыться крышкой.

Тот, ошарашенный таким наглым, шумным и совершенно несанкционированным поведением, сначала попытался проигнорировать нахалку, но потом, разозлившись (видимо, нахалка задела его бронзовое достоинство), выпустил из носика не пар, а огромный, радужный, шипучий пузырь, пытаясь поймать в него жемчужину, как в сачок. Но жемчужина лишь звонче и истеричнее завизжала, ускорилась и принялась летать вокруг него ещё быстрее, оставляя за собой радужный, светящийся след, а пузырь лопнул, обдав всё вокруг брызгами липкой, сладкой жидкости.

Лавка погрузилась в сюрреалистичный, абсурдный, по-своему великолепный и абсолютно непотребный хаос. В центре, держась за живот, хохоча до слёз и извиваясь в конвульсиях не то от смеха, не то от удушья, билась мадам Финч. По периметру с оглушительным, режущим уши визгом носилась её ожившая, сошедшая с ума серьга, словно отмечая карнавал, который устроила в её честь. Котел пыхтел, шипел радужным паром и выпускал пузыри, пытаясь бороться с непрошеным гостем, напоминающим обезумевшего светлячка. Книги на полках в панике захлопывались и пытались спрятаться за спины соседей или залезть друг на друга. Полки медленно, но верно отползали к стенам, стараясь убраться с линии огня. Даже Тень, сползшая с прилавка, наблюдала за этим представлением, приняв форму огромного, недоуменного, мигающего глаза на полу, который следил за жемчужиной с откровенным, почти профессиональным интересом и изумлением.

Марсела могла только стоять и смотреть, как её мечты о тихой, профессиональной жизни тают, превращаясь в пыль, радужный пар и оглушительный визг. Она чувствовала, как по её щекам катятся слёзы. Слёзы отчаяния, стыда, беспомощности и… странным образом, дикого, неконтролируемого, почти истерического облегчения. Потому что хуже уже явно не могло быть. Дно было пробито с таким громким, цветным, музыкальным треском, что можно было только оттолкнуться от него и поплыть куда-то, уже не боясь утонуть. «Эликсир хохота», – с горькой, истеричной иронией подумала она, чувствуя, как её собственные губы начинают дёргаться в странной, неуместной улыбке. Первый заказ. И, вероятно, последний. По крайней мере, от клиентов, желающих сохранить рассудок, достоинство и неподвижность своих украшений.

Дверь лавки с громким, окончательным, осуждающим стуком захлопнулась сама собой, отрезая «Горшок Светляка» от внешнего мира, пытаясь изолировать безумие внутри. Но Марсела уже знала – звуки этого безумия, это дикое, неумолкающее хохотание и оглушительный, пронзительный визг наверняка долетели до улицы, где царила серая, практичная, рыбья тишина. А в Солемне, как она начинала понимать, новости, особенно плохие, абсурдные и связанные с магией, распространялись быстрее чумы, с большим энтузиазмом и с обязательными преувеличениями. Скоро о «ведьме с Кривого переулка, что заставляет людей хохотать до колик, а жемчуг – визжать как резаный», узнает каждый. И единственным, кто постучится в её дверь после этого, будет, скорее всего, человек с планшетом и холодными серыми глазами. Или никто. Навсегда.

ГЛАВА 5. Предписание о хаосе

Три дня в «Горшке Светляка» прошли не как время – как одно сплошное, вытянутое, липкое состояние. Они пахли страхом и приторным, въедливым ароматом невыветрившегося «эликсира хохота», который, казалось, въелся не только в дерево прилавка и пыль на балках, но и в сам воздух, в стены, в самую суть этого места. Теперь это был запах-призрак, запах-памятник, вечно напоминающий о провале. Марсела провела их в состоянии парализующего ожидания, напоминавшего изощрённую пытку, игру в прятки с невидимым, но совершенно беспощадным и всезнающим противником. Каждый скрип половицы (а они скрипели сегодня особенно громко и предательски), каждый стук в соседней мастерской, каждый отдалённый голос на улице заставлял её вздрагивать, а сердце – бешено колотиться в груди, словно пытаясь вырваться и сбежать куда подальше от надвигающейся, неотвратимой расплаты. Она ждала, что вот-вот дверь распахнётся и на пороге появится разъярённая, неистовая мадам Финч с супругом-бравым капитаном, вооружённым до зубов и требующим возмещения морального, материального и, возможно, экзистенциального ущерба. Или, что казалось хуже, – городская стража с наручниками, холодными взглядами и обвинениями в порче аристократического имущества (читай – жемчужины) и наведении порчи на почтенную даму. Или, что вообще леденило душу, – сам инквизитор де Монфор, наслушавшийся жалоб о визжащих украшениях, неконтролируемом, заразном хохоте и явившийся, чтобы завершить начатое на рынке, поставить жирную точку в её короткой карьере.

Но ничего не происходило. Только гнетущая, густая, давящая тишина, зловещая в своей полноте. Да редкие прохожие в переулке, которые теперь обходили её лавку широкой дугой, косясь на вывеску с явным, животным подозрением и крестясь, как перед домом с привидениями или прокажённого. Слух, как она и предполагала, расползся по городу со скоростью чумы, причём чумы весёлой, абсурдной и оттого ещё более пугающей. Она была теперь не просто «ходячим ЧП» или «той неудачницей с рынка». Она стала «той самой ведьмой с Кривого переулка, что заставляет жемчуг визжать, как резаный поросёнок, а почтенных матрон – хохотать до колик, слёз и непроизвольного, крайне стыдного мочеиспускания». Её слава росла, мутировала, обрастала ужасающими подробностями. Говорили, будто она может заставить заплясать сапоги на прохожих, а из бороды старого рыбака вырастить анютины глазки, которые поют похабные песни. Реальность, смешавшись с вымыслом, создала чудовищный, гротескный образ, и теперь этот образ жил своей жизнью, без её участия.

«Ну что, наша звёздочка, – бубнил Тень, приняв форму тощего, длинноногого паука с блестящим брюшком и раскачиваясь на тончайшей паутинке в самом тёмном, пыльном углу мансарды, откуда было удобно наблюдать за её агонией. – Теперь о тебе знают все. От портового грузчика до супруги бургомистра. Поздравляю с успешным, оглушительным стартом карьеры. Правда, карьеры городского сумасшедшего, живого аттракциона. Скоро, глядишь, будут водить экскурсии: «Смотрите, дети, здесь живёт та самая, что превратила мадам Финч в фонтан хохота, а её серьгу – в истеричного, светящегося шмеля! Тихо! Может, услышим, как у неё в котле что-то булькает!» Билеты будем продавать? Я могу быть гидом. Рассказывать в красках. За отдельную плату».

Марсела не отвечала. Она пыталась работать. Вернее, делала вид, что пытается, с усердием и сосредоточенностью человека, роющего себе могилу в каменистой почве. Она перебирала травы, которые тут же, словно назло, снова спутывались в непослушные, колючие пучки, цепляясь друг за друга. Расставляла склянки – те немедленно начинали перешёптываться и тихонько, почти незаметно, переставляться за её спиной, образуя новые, бессмысленные узоры. Подметала пол – впрочем, веник имел собственное, весьма анархичное и философское мнение о том, куда следует сметать пыль (а также паутинки, крошки и мелкие, потерянные ингредиенты), и чаще всего загонял её под тот самый диван, что стоял в углу и теперь, стоило ей приблизиться, пододвигался к ней с утешительным, скрипучим вздохом, словно предлагая спрятаться там вместе с сором от мира. Она пыталась читать, но буквы на страницах старинных, почитаемых фолиантов начинали плавать, дрожать и переставляться местами, составляя нелепые, зловещие слова вроде «КОНЕЦБЛИЗОК», «СПАСАЙСЯБЕГИ» или «ПРОТОКОЛНЕМИНУЕМ».

Котёл после злополучного зелья пребывал в состоянии глубокой, обиженной прострации. Он демонстративно игнорировал все её робкие попытки взаимодействия, все мысленные предложения сварить хоть что-нибудь. Когда она подходила близко, он издавал тихое, предупреждающее ворчание и слегка отворачивался, показывая ей самый потускневший, покрытый налётом бок. Если она мысленно просила его вскипятить воду для простейшего чая, он выпускал из носика крошечное, презрительное облачко пара, пахнувшее обиженным достоинством, старым пеплом и кислой обидой. Видимо, считал, что его бронзовое величие, алхимический авторитет и многовековая репутация были безнадёжно, бесповоротно запятнаны этим неудачным, хоть и технически впечатляющим, экспериментом. Он был не просто инструментом – он был соучастником позора, и переживал это очень лично.

На четвертый день, когда нервное напряжение достигло своего пика, превратившись в постоянный, высокочастотный звон в ушах и дрожь в кончиках пальцев, и Марсела уже всерьёз, почти рационально подумывала о том, чтобы запереть лавку наглухо, забить окна досками, замуровать дверь и никогда, никогда больше не выходить, случилось неизбежное. Апокалипсис. Но не огненный и шумный, а тихий, стерильный, закованный в строгий серый камзол.

Был полдень. Бледное солнце как раз совершало свою робкую попытку заглянуть в окно «Горшка Светляка», освещая медленно танцующие в луче пылинки. Марсела сидела за прилавком, бесцельно, почти механически перелистывая академическую рукопись по теории магических субстанций и пытаясь не смотреть на дверь, как кролик, загипнотизированный удавом. Она думала о том, что, возможно, худшее уже позади. Может, де Монфор решил, что она не стоит его времени? Может, город просто проглотил эту историю, как проглотил бы странную рыбу, и теперь переваривает её в своих кишках без последствий для неё?

Внезапно – и это было не постепенно, а мгновенно – всё в лавке замерло с такой резкостью и полнотой, что у неё физически заложило уши, будто её резко опустили на глубину. Полки, которые как раз вели неспешную, философскую беседу о преимуществах расположения у стены (стабильность, прохлада) против расположения у окна (свет, виды), резко прекратили сво движение, застыв в самых нелепых и неудобных позах, которые они не успели исправить. Одна и вовсе накренилась под углом в сорок пять градусов, застыв в немом, вопрошающем недоумении. Книги на полке затихли, не шелохнувшись, даже самые болтливые, сплетничающие романы притворились невинными, скучнейшими пособиями по садоводству или судостроению, стараясь выглядеть максимально утилитарно и не магически. Даже вечный, едва уловимый, но жизненно важный гул дома – то самое биение его большого сердца – стих, словно затаив дыхание в ожидании расстрела. Воцарилась тишина такой чистоты и пустоты, что в ней звенело. Это была не тишина покоя. Это была тишина перед приговором.

И тут раздался стук. Не громкий, не грубый, не торопливый. Абсолютно вежливый, выверенный, стерильный и от этого не менее, а даже более леденящий душу. Три отрывистых, идеально отмеренных, равноудалённых друг от друга удара бронзового молотка-совы о дубовое полотно. Стук, который звучал не как просьба о входе, а как приведение в исполнение заранее вынесенного решения. Как шепот гильотины перед падением.

Сердце Марселы не упало – оно провалилось куда-то в пятки, в каменный пол, в фундамент, откуда донесся лишь глухой, внутренний стон. Она узнала этот стук. Он снился ей по ночам в кошмарах, переплетаясь с танцующими яблоками и визжащими жемчужинами. Это был стук Закона. Порядка. И Возмездия.

Дверь, после мгновения нерешительности и тихого, испуганного писка петель, с покорным, почти похоронным скрипом приоткрылась. Не сама, не по своей воле – её будто отворила невидимая, безликая сила регламента. На пороге, залитый бледным, безжизненным полуденным светом, который он, казалось, принёс с собой в качестве официального, казённого осветительного прибора, стоял он.

Габриэль де Монфор. Явление бюрократии во плоти. Воплощённый параграф.

Он был в своей повседневной, безупречной форме – строгий серый камзол без единой складки, с серебряными пуговицами, отполированными до состояния маленьких холодных лун. Темные, точно подогнанные брюки, заправленные в сапоги, начищенные до такого зеркального, слепящего блеска, что в них, вероятно, можно было разглядеть не только грехи всех присутствующих, но и мельчайшие пылинки, нарушающие санитарные нормы. В левой руке – тот самый кожаный планшет, выглядевший не как предмет, а как продолжение его руки, щит праведности и орудие учёта. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, маской профессиональной отстранённости. Но в холодных, цвета зимнего моря, серых глазах читалась та самая смесь профессиональной обязанности и глубокой, личной, почти платонической неприязни к хаосу, беспорядку и всему, что не укладывалось в ячейки таблиц, который он видел перед собой. Он смотрел на её лавку не как на чей-то дом или мастерскую, а как на проблему. На задачу, которую нужно решить. Ликвидировать.

Он не стал ждать приглашения – его визит и был приглашением, выгравированным на скрижалях регламента и вручённым ей на площади. Переступив порог, он на мгновение замер, позволяя взгляду, холодному и методичному, как скальпель патологоанатома, скользнуть по лавке. Казалось, он не просто смотрел, а сканировал, составляя мысленный, мгновенный каталог всех нарушений, которые только можно было вообразить, и ещё парочку – на перспективу, про запас. Его взгляд был тяжелым, материальным; под ним пыль на полках казалась преступлением, а тень в углу – укрытием для контрабанды.

– Марсела Вейн, – произнес он, и её имя в его устах прозвучало не как обращение, а как обвинительный приговор, оглашённый в пустом, эхообразующем зале суда. Каждый слог был отчеканен. – Инквизиторская проверка. На основании статьи 14-б «Регламента магического предпринимательства и смежной деятельности», подпункт «В», касающийся внеплановых контрольных мероприятий в отношении субъектов, замеченных в деятельности, потенциально или фактически ведущей к нарушению общественного спокойствия, санитарных норм и общих принципов безопасного магического оборота.

Он сделал шаг вперед. Его сапоги, несмотря на мягкую подошву, отдаленно, но отчетливо щёлкали по полу, и этот мерный, неумолимый звук был громче любого крика и зловещее тиканья часов накануне казни. Воздух в лавке, ещё секунду назад наполненный сложными, живыми ароматами трав, тайны и старой пыли, вдруг стал стерильным, холодным и разрежённым, как в операционной или в архиве, где хранятся мёртвые дела.

Марсела вскочила с места, сметя на пол несколько пергаментов, которые тут же, почуяв опасность, свернулись в трубочки и поползли прочь, спасаясь от убийственной официальной атмосферы.

– Господин инквизитор! Я… я не ждала… так скоро… – выдавила она, и голос её прозвучал жалко, глупо и виновато, что только подтверждало её вину в его глазах.

– Плановые проверки, мадемуазель, обычно не предваряются предупреждениями или извещениями, – отрезал он, не глядя на неё, его взгляд был прикован к Котлу, как взгляд следователя к главному вещественному доказательству, краеугольному камню обвинения. – Это и есть ваш… основной производственный агрегат? – Он произнес слово «агрегат» с такой интонацией, будто говорил о неопознанном, потенциально заразном и определённо несертифицированном объекте, который вот-вот взорвётся или начнёт размножаться.

– Э-э… да. Это Котёл. Он у меня… главный по варке, – выдавила Марсела, чувствуя, как горит лицо и холодеют ладони. – Он… живой. Со своим характером.

– Без комментариев, пожалуйста, – вежливо, но абсолютно не допуская возражений, остановил он её, его перо уже скользило по бумаге на планшете с мерным, царапающим звуком, похожим на скрежет зубовный или на точение ножа. – Регистрирую: использование анимированного оборудования неустановленного, нестандартизированного образца. Не сертифицировано Гильдией алхимиков и ремесленников. Отсутствие паспорта устройства, технических условий, акта ввода в эксплуатацию и журнала технического обслуживания. Нарушение, параграф 3-г Регламента. Серьёзное.

Он подошел к Котлу. Тот, почуяв недоброе и явно учуяв тот самый неподдельный, леденящий запах бюрократии, издал тихое, предупреждающее, глубокое ворчание и слегка отодвинулся на своих массивных лапах, спрятав ручки-змеи за спину, как школьник, спрятавший дневник с двойкой и разбитое окно. Он даже как будто съёжился, его бронзовые бока потеряли блеск.

– Агрегат проявляет явные признаки несанкционированной самоорганизации, отсутствия фиксированного, закреплённого рабочего места, спонтанной анимации и, как следствие, представляет потенциальную угрозу технологической дисциплине и производственной безопасности, – констатировал де Монфор, делая очередную размашистую, осуждающую пометку. Его почерк был таким же безупречным, безличным и неумолимым, как и всё остальное.

– Он не опасен! – вырвалось у Марсели, и её голос прозвучал жалобно, глупо и совершенно не убедительно. – Он просто… живой! У него характер! Он помогает!

Инквизитор поднял на неё взгляд. В его глазах не было гнева. Лишь утомленное, глубокое раздражение энтомолога, вынужденного изучать под микроскопом особенно несуразное, неправильно устроенное и назойливое насекомое, которое ещё и пачкает стёкла.

– «Живой» и «с характером» – это не категории, утверждённые и прописанные в Регламенте, мадемуазель Вейн, – произнёс он, и каждое слово было гвоздём. – Есть «санкционированное» и «несанкционированное». «Сертифицированное» и «несертифицированное». «Безопасное» и «потенциально опасное». Ваш… Котёл… – он снова с нескрываемым, ледяным подозрением посмотрел на бронзовый горшок, будто тот был инопланетным артефактом, – попадает во вторую категорию. По всем пунктам. Единогласно.

Он отвернулся от Котла, словно поставив на нём крест, и направился к полкам. Те замерли в неестественных, вымученных, неудобных позах, словно школьники, застигнутые врасплох строгим, всевидящим инспектором, пришедшим с внезапной проверкой гигиены и дисциплины. Они старались выглядеть как можно более обыкновенно, но их дрожь была заметна.

– Система хранения ингредиентов, – произнес он, и в его голосе впервые, как тончайшая трещина во льду, прозвучали нотки чего-то, похожего на настоящий, неподдельный, глубокий шок. Как если бы он увидел, что кто-то хранит динамит в детской кроватке. – Где журнал учета?

Марсела смотрела на него, не понимая, словно он заговорил на древнем, забытом драконьем наречии или на языке бухгалтерских отчётов.

– Журнал? Какой журнал? – спросила она искренне, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Де Монфор медленно, с театральной, леденящей душу паузой, повернулся к ней. Казалось, он не верил своим ушам. Он выглядел так, будто ему только что сообщили, что вода – не мокрая, а небо – не синее, и при этом попросили это задокументировать. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула тень подлинного, почти метафизического страдания от столкновения с таким уровнем невежества.

– Журнал учета магических ингредиентов. Книга поступлений и расходов установленного, утверждённого Инквизиторским судом образца. Форма №М-7. Категоризация по типу, магическому классу опасности (от I до V), источнику получения (с указанием лицензии поставщика), дате закладки, точному весу, степени чистоты, предполагаемому сроку хранения и условиям совместимости с другими субстанциями. – Он говорил монотонно, но каждая фраза была ударом. – Согласно параграфу 7, подпунктам «а» до «з», Регламента магического сырья…

Он продолжил, сыпля терминами: о нумерации страниц, о сквозной регистрации, о штампах входящего контроля, о ежеквартальных отчетах в трёх экземплярах (один – в архив, один – в Гильдию, один – на стене для всеобщего обозрения), о необходимости заверения каждой записи личной подписью и печатью предприятия, о порядке списания просроченных материалов… Марсела слушала, и у неё кружилась голова, а в ушах стоял звон, как после удара. В Академии их учили чувствовать магию, взаимодействовать с ней, слушать её шёпот в травах и камнях, видеть её переливы в растворах. Их не учили вписывать её в клеточки бухгалтерской книги, как бездушный, инертный товар, как мешки с мукой или бочки с селёдкой. Магия была для них дыханием, а не статьёй расхода.

– У… у меня нет такого журнала, – прошептала она, чувствуя себя полной, беспросветной идиоткой, существом с другой планеты. – Я… я просто знаю, где что лежит. Полки… они сами… они помогают…

Лицо инквизитора стало ещё более непроницаемым, словно высеченным из вечного льда антарктических пустынь. В его глазах умерла последняя искра надежды на рациональное объяснение.

– Регистрирую: отсутствие обязательной, первичной документации. Нарушение, параграф 7-а. Грубейшее. Фундаментальное. – Он сделал очередную, размашистую пометку, будто выносил смертный приговор не ей, а самой идее такого беспорядка. – Далее. – Он ткнул пером в сторону полок, как шпагой, указывая на поле битвы. – Система не классифицирована, не кодифицирована. Ингредиенты расположены в хаотичном, непредсказуемом и, я бы сказал, вредительском, провокационном порядке. – Он подошёл ближе, и его холодный, аналитический взгляд скользнул по банкам и связкам. – Грибы-поганки вида Phallus impudicus, обладающие выраженным галлюциногенным и дезориентирующим эффектом, соседствуют с целебной ромашкой аптечной! Корни мандрагоры, обладающие свойством оглушительного, парализующего крика, хранятся в непосредственной близости от пыльцы сновидений Lunaria somnium! Это… это чудовищно! – Его голос впервые повысился на полтона, в нём прозвучало искреннее, почти праведное негодование. – Это не просто небрежность! Это преступление против элементарной логики, техники безопасности и здравого смысла! Одна случайная вибрация, одно неверное движение – и последствия могут быть катастрофическими! Самовозгорание, взрыв, несанкционированный синтез неизвестного, возможно, летального вещества!

Он говорил с горячностью фанатика порядка, для которого этот хаос был не просто неудобством – он был личным оскорблением, смертным грехом против самого разума, против вертикали власти, против мироздания, которое должно быть упорядочено, пронумеровано и разложено по полочкам.

– Но они же сами знают, где что лежит! – попыталась возразить Марсела, чувствуя, как слабеет под железной, неумолимой логикой его аргументов. Её собственные доводы звучали по-детски, глупо. – Полки… они двигаются… они друг с другом советуются, чтобы не допустить опасного соседства! Они живые!

– Несанкционированное, спонтанное перемещение материальных активов и опасных субстанций! – тут же, без малейшей паузы, парировал де Монфор, делая новую, размашистую, гневную запись, будто вынося приговор целому явлению. – Параграф 12-в! Вы не только не обеспечиваете надлежащую фиксацию, вы сами создаёте условия для утери, порчи, несанкционированного использования и, не дай бог, самочинного, неконтролируемого смешения опасных материалов! Вы понимаете, что одна такая «консультация» полок, один их спор может привести к спонтанной химико-магической реакции, к возгоранию, к взрыву или, что, возможно, хуже, к несанкционированному, неучтённому образованию нового, непредсказуемого зелья, свойства которого никому не известны и которое может представлять угрозу для всего квартала?!

Он прошелся по лавке, и его перо работало без остановки, как автоматическое оружие, выстреливая нарушениями. Он отмечал всё, ничего не упуская: застарелое, фиолетовое, слегка пульсирующее пятно на полу, оставшееся от пролитого когда-то зелья прыгучести («нарушение санитарных норм, пункт 4-д, потенциальная опасность биологического загрязнения»); разбросанные, притворяющиеся мёртвыми свитки («создание пожароопасной ситуации, препятствие для организованной эвакуации в случае чрезвычайной ситуации»); трещину в оконном стекле («нарушение целостности теплового контура, неэффективное энергопотребление»); даже то, что дверь открывалась сама, без физического контакта («несанкционированная анимация объекта недвижимости, статья 19 Регламента магического жилого фонда, создание нештатной, нерегламентированной точки доступа»). Казалось, сама ткань реальности в её лавке, сама её душа, трещала по швам под тяжестью его бездушных, железобетонных формулировок. Каждый предмет, каждое явление, которое она считала милым и живым, в его устах превращалось в нарушение, в угрозу, в проблему.

Марсела стояла, опустив голову, и чувствовала, как горячая, стыдливая волна заливает её щеки, шею, уши. Под его холодным, аналитическим, беспристрастным, всевидящим взглядом её дом, её убежище, её единственное место силы и странной, хаотичной красоты превращалось в рассадник беспорядка, в клубок нарушений, в потенциальную катастрофу, ожидающую своего часа. И самое ужасное, самое унизительное было то, что он был по-своему прав. Её лавка и впрямь была похожа на бардак, если смотреть на неё его глазами. Но это был её бардак! Живой, дышащий, любящий, со своим характером! Здесь каждая пылинка имела право на собственное мнение, а каждое зелье рождалось не по сухой инструкции, а по наитию, по чувству, по необходимости момента. Но как объяснить это человеку, чья душа, казалось, была не органом чувств, а папкой с документами, переплетённой в кожу и снабжённой сургучной печатью? Как донести до него, что магия – это не технология, а искусство, и порой искусство хаотичное?

Наконец, он подошел к её прилавку. Его взгляд, острый и неумолимый, как буравчик, вонзился в развернутый, помятый академический манускрипт, на поля которого она когда-то рисовала смешные рожицы.

– Методичка Академии «Валькирия», издание пятилетней давности, – произнес он, и в его голосе прозвучало лёгкое, но отчетливое, ледяное презрение, как к допотопному, вышедшему из употребления артефакту. – Устаревший, не актуализированный свод. Содержит рекомендации, отклоняющиеся от современных стандартов как минимум на 30%. Вы не пользуетесь последними, действующими редакциями «Свода магических стандартов и практик», утверждённых Высшим Инквизиторским судом? Томами с 1 по 15, включая ежегодные дополнения, приложения и циркуляры?

– Я… я не знала, что они есть, – совсем тихо, почти пискнула Марсела, чувствуя себя последней, неученой деревенщиной, которая пытается лечить болезни заговорами и припарками из лягушачьих лапок. – В Академии нам давали это…

Де Монфор медленно, с выражением глубокой, почти скорбной убеждённости, покачал головой, словно видя перед собой безнадежный, пропащий, ущербный случай, ошибку системы образования, которую следует немедленно изолировать от общества, чтобы не портила статистику.

– Незнание правил, мадемуазель Вейн, не освобождает от ответственности. Более того, в контексте профессиональной деятельности, усугубляет вину, свидетельствуя о халатности и непрофессионализме. Регистрирую: использование неактуальной, неподтверждённой и неутверждённой методической базы. Нарушение, параграф 1-а. Фундаментальное. Базовое.

Он отложил перо, достал из планшета чистый, грозно белый, хрустящий бланк с уже проставленной суровой печатью и начал быстро, но не спеша, заполнять его своим аккуратным, безличным, казённым почерком, который сам по себе был обвинением всему живому и спонтанному. Звук пера по бумаге был теперь единственным звуком в лавке.

– На основании вышеизложенного, – его голос вновь обрёл металлическую, неумолимую, безэмоциональную официальность, – и руководствуясь статьями 5, 7, 12, 14 и 19 Регламента, выносятся следующие предписания об устранении нарушений.

Он перечислил их, отчеканивая каждое слово, будто забивая гвозди в крышку её профессионального, а может, и личного гроба:

– Первое: в течение десяти календарных дней с момента получения настоящего предписания приобрести, завести и начать регулярное, соответствующее форме, ведение Журнала учета магических ингредиентов установленного образца. Форма №М-7. Журнал должен быть представлен для проверки при следующем визите.

– Второе: провести полную, тотальную инвентаризацию и категоризацию всех имеющихся в наличии материалов, субстанций, полуфабрикатов и отходов в соответствии с официальным Классификатором магических субстанций (издание текущего года). Привести систему хранения в строгое соответствие с требованиями параграфа 7 Регламента, обеспечив чёткое зонирование, изоляцию несовместимых материалов и физическую фиксацию ёмкостей.

– Третье: предоставить указанный анимированный агрегат, – он кивнул в сторону Котла, – для осмотра, тестирования и обязательной сертификации специальной комиссии Гильдии алхимиков. Получить паспорт устройства, технический акт и разрешение на эксплуатацию. В случае признания агрегата несертифицируемым или опасным – предоставить акт о его списании и утилизации утверждённым способом.

– Четвертое: в течение двух недель устранить все выявленные нарушения санитарного и противопожарного характера, включая ликвидацию посторонних пятен, обеспечение свободных проходов, устранение трещин в остеклении. Предоставить фотоотчёт о проделанной работе, заверенный печатью профильной службы.

– Пятое: к моменту моих следующих плановых визитов иметь на руках актуальные редакции «Свода магических стандартов» (тома 1-15) и подтвердить их изучение письменным тестом, проводимым инквизиторской службой.

Он оторвал листок от планшета и протянул его ей. Бумага была белой, хрустящей, невероятно тяжёлой в метафизическом смысле и пахла суровым наказанием, чернилами и формалином.

– Срок исполнения предписаний в полном объёме – один календарный месяц с сегодняшнего числа. В случае невыполнения или частичного выполнения хотя бы одного из пунктов, – он сделал паузу, чтобы убедиться, что она понимает весь ужас, – будет незамедлительно рассматриваться вопрос о приостановлении действия вашей лицензии на магическую предпринимательскую деятельность с последующей принудительной ликвидацией предприятия, изъятием несанкционированного оборудования и материалов, и вашим привлечением к административной, а в случае отягчающих обстоятельств – и к уголовной ответственности. Вам всё понятно?

Марсела молча, не в силах вымолвить ни слова, кивнула. Её горло сжалось так, будто её душили невидимые руки. Она взяла предписание. Бумага жгла ей пальцы, как раскалённый металл, и она едва не выронила её.

Габриэль де Монфор кивнул, больше из вежливости, чем что-либо ещё, развернулся с военной, отточенной выправкой и вышел из лавки, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным, бесповоротным щелчком, похожим на звук захлопнувшейся мышеловки, в которой уже сидит мышь.

Тишина, наступившая после его ухода, была сначала абсолютной, оглушительной, как вакуум. Затем лавка медленно, крайне осторожно, как живое существо после бомбёжки или страшного шока, начало приходить в себя. Полки с тихим, испуганным, жалостливым скрипом вернулись на свои приблизительные места, долго постанывая от онемения и перенесённого унижения. Книги робко, шёпотом перешептывались, обсуждая пережитый ужас, самые впечатлительные и пугливые так и остались притворяться скучными справочниками по ковке или такелажному делу, боясь пошевелиться. Котёл издал протяжный, скорбный, металлический звук, похожий на глубокий, бронзовый стон, и выпустил облачко пара, пахнувшее отчаянием, несварением и глубочайшей обидой. Самый смелый и преданный стул робко, на полусогнутых ножках, подкатился к Марселе, пытаясь её утешить, упереться в её ногу.

Марсела опустилась на него, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она сжимала в руках злополучный листок, этот смертный приговор её свободе, её мечте, её способу жизни. Она смотрела на свой дом, на этот прекрасный, живой, дышащий, пульсирующий хаос, на полки, на книги, на Котёл. И видела его теперь его глазами – инквизитора Габриэля де Монфора. Увидела не дом, а скопление нарушений. Не жизнь, а беспорядок. Не творческую мастерскую, а опасную, нелицензированную лабораторию. Увидела пыль (нарушение санитарных норм), двигающиеся полки (несанкционированная анимация), Котёл (несертифицированное оборудование), разбросанные свитки (пожароопасная ситуация). Всё, что было для неё душой этого места, для него было статьёй обвинения.

Она не знала, где взять этот дурацкий, бессмысленный журнал формы №М-7. Не знала, как заставить полки стоять смирно, не перешёптываться и не двигаться, убив в них всё живое. Не знала, как вписать своего капризного, живого, ворчливого, гордого Котла в какие-то официальные бумаги, как будто он был паровым котлом на фабрике, а не мыслящим, чувствующим существом, партнёром. Не знала, как убить душу своего дома, его сердцебиение, чтобы он соответствовал параграфам, клеточкам и печатям. Это было невозможно. Это было равносильно убийству.

Предписания висели над ней дамокловым мечом, выточенным из бюрократической, негнущейся стали. Месяц. Всего один жалкий, короткий месяц, чтобы попытаться совершить невозможное – превратить свой живой, пульсирующий, волшебный, дышащий мир в стерильную, упорядоченную, бездушную, мёртвую пустыню, где всему есть номер, штамп, инструкция и отведённое раз и навсегда место. Где магия будет не искусством, а регламентированной процедурой. Или потерять всё. Свой дом. Свое дело. Своё единственное место в этом мире, которое, пусть с скрипом, но приняло её. Стать изгоем окончательно и бесповоротно.

Она положила голову на прохладную, родную столешницу прилавка и закрыла глаза. Дубовая доска отозвалась слабой, сочувствующей, печальной вибрацией, пытаясь утешить, как умеет. Но на этот раз даже это биение сердца её дома, этот глухой, тёплый стук, звучал в её ушах не как успокоение, а как отсчёт времени. Отсчёт последних тридцати ударов до конца её маленького, хаотичного, прекрасного мира.

ГЛАВА 6. Шанс с ароматом имбиря и беды

Следующую неделю Марсела провела в странном, полусонном, подводном состоянии, напоминавшем жизнь призрака в аквариуме с мутными, непроницаемыми стеклами. Внешний мир потерял чёткость, звуки доносились приглушённо, а время растеклось вязкой, липкой лентой. Предписание инквизитора лежало в самом дальнем ящике прилавка, под слоем ненужных пергаментов, но его присутствие ощущалось в каждом уголке «Горшка Светляка», как запах гари после пожара, который уже не выветрить, или как призрак бюрократа, вечно стоящий за спиной и дышащий ледяной, безоценочной критикой в затылок. Она ловила себя на том, что вздрагивает при виде любого клочка белой бумаги. Её собственные мысли теперь часто облекались в сухие, казённые формулировки: «Нарушение, параграф такой-то. Санкции будут применены в одностороннем порядке».

Она пыталась заняться инвентаризацией, как велел де Монфор, но делала это с энтузиазмом человека, который роет себе могилу, зная, что это единственное, что от него ещё требуется. Взяла чистый, добротный пергамент (который немедленно, почуяв её подавленное состояние, попытался свернуться в трубочку и укатиться под диван) и принялась выписывать названия трав и кореньев своим самым аккуратным, школьным почерком, каким писала когда-то конспекты.

«Валериана… корень… успокоительное…» – бормотала она, чувствуя себя полной дурой, а полка с травами в это время медленно и демонстративно отъезжала в сторону, подставляя ей вместо аккуратных пучков банку с какими-то сияющими, подозрительно подрагивающими голубыми спорами, которые она и опознать-то не могла, но которые явно, с точки зрения любого регламента, выглядели «несанкционированными и потенциально летальными». Споры тихо посверкивали, словно подмигивая ей. Она отвернулась.

«Лаванда… цветы… седативный эффект…» – продолжала она, ощущая, как нарастает тупая, давящая мигрень, а толстенный, добытый с боем фолиант по классификации, который она с трудом и трепетом выклянчила в городской библиотеке у сонного и равнодушного хранителя (и то, устаревшую на двадцать лет, пахнущую мышами, пылью и государственным безразличием), упрямо захлопывался с громким, недовольным хлопком, стоило ей отвести взгляд, словно говоря: «Не утомляй себя, дитя. Ты пытаешься навести порядок в урагане. Это не только бесполезно, но и противоестественно». Однажды она, собрав волю в кулак, попыталась взвесить на старинных магических весах щепотку сушеного шалфея. Но весы, всегда отличавшиеся склочным, саркастическим характером, устроили настоящую забастовку. Одна чаша забилась в мелкой, истерической дрожи, подпрыгивая и стуча о подставку, а вторая уныло, с демонстративным обречением съехала вниз и притворилась мёртвой, безжизненно повиснув.

Котёл вообще устроил тотальную, величественную забастовку против любых попыток «сертификации», «паспортизации» и вообще грубого вторжения в его бронзовую суверенность. Когда Марсела, набравшись духу, попробовала мысленно, очень вежливо попросить его просто вскипятить воду для проверки базовой, предписанной функциональности, он фыркнул таким ледяным, уничижительным презрением, что с верхней полки свалился засушенный хамелеон (который, падая, на мгновение ожил и изменил цвет с коричневого на яростно-красный), и выпустил целенаправленную, тонкую струйку пара, сбившую со стола её чернильницу. Чернила растекались по пергаменту с только что начатым, ещё не успевшим высохнуть списком, образуя причудливые, насмешливые, живые кляксы, которые, к её ужасу, постепенно сложились в подобие узнаваемой рожицы – тонкие губы, холодные глаза, строгий пробор. Портрет инквизитора де Монфора, нарисованный её же отчаянием. Она скомкала лист в порыве ярости и стыда.

«Он прав, знаешь ли, – заметил Тень, наблюдая за её мучениями с тёмной балки, приняв форму недовольного, аморфного клубка темноты, из которого лишь светились два зелёных точки-глаза. – Этот хаос… он прекрасен, как дикий лес, как грозовой разряд, как само дыхание жизни. Но с точки зрения того ледяного истукана с планшетом, он вопиюще незаконен, неэффективен и подлежит немедленной ликвидации. Ты пытаешься натянуть смирительную рубашку на ураган. Пришить пуговицы к водовороту. Вписать песню ветра в нотную грамоту. Это не просто бесполезное – это душевредное занятие. Ты убиваешь не дом. Ты убиваешь себя».

– Я должна попытаться! – сквозь стиснутые зубы проговорила Марсела, швыряя смятый пергамент в угол, где тот немедленно развернулся, выровнялся и притворился невинным, чистым листком, на котором не было ни клякс, ни призраков. – Иначе он закроет лавку! Он выгонит нас! Куда мы пойдем? На улицу? Обратно в Академию, где меня будут тыкать пальцем как провальный эксперимент? Или, может, в твой дикий лес, где нет параграфов, но нет и крыши над головой?

«А может, это и к лучшему? – философски поразмышлял Тень, растягиваясь по балке, как огромная, чёрная, ленивая кошка, его форма теряла чёткость, расплываясь. – Уехать куда-нибудь, где нет этих инквизиторов с их вечными блокнотиками, параграфами и глазами, как у мёртвой рыбы. В лес, например. Я слышал, в глубинных лесах чудесно. Много вкусных, густых теней, грибов, которые не требуют сертификации и растут просто потому, что хотят, и никаких протоколов о пляшущих яблоках. Можно завести себе избушку на курьих ножках, та ещё бука, говорят, с характером, но весёлая. Или стать отшельницей. Варить зелья для фей и лесных духов. Они оценят твой «хаос». Для них это и есть порядок».

Марсела не отвечала, лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Уехать? Сдаться? Бежать, как послушная, прижавшая хвост собачонка, после всего, через что она прошла, чтобы получить эту лавку, этот шанс? Нет. Это слово родилось где-то в самой глубине, под всеми слоями страха и стыда. Оно было маленьким, но твёрдым, как алмаз. Она цеплялась за свой «Горшок Светляка» с упрямством утопающего, вцепившегося в обломок корабля во время десятого, самого сильного шторма. Это было всё, что у неё осталось от её мечты. Её сумасшедший, ворчливый, живой, неправильный дом. Её единственная территория в этом враждебном мире. Сбежать – означало признать, что де Монфор прав. Что она – ошибка, не вписывающаяся в мир. А она не хотела этого признавать. Даже если это было правдой.

Внешний мир, казалось, окончательно и с облегчением забыл о ней. Никто не стучал в дверь, не просил зелий, не требовал вернуть достоинство опозоренным жемчужинам или нервную систему благородным дамам. Лавка погрузилась в летаргию, в тихое, обречённое, но своё собственное ожидание конца. Даже вывеска светилась тускло и неохотно, словно и она понимала всю безнадёжность положения и экономила последние капли магии. Солемн же жил своей жизнью, и эта жизнь, судя по доносившимся с улицы через щели в ставнях звукам, становилась всё шумнее, ярче, пестрее и абсолютно до неё не относящейся. Она была изгоем в собственном городе, и город, кажется, был этому только рад.

Как-то раз, отважившись выйти за хлебом – ведь даже апокалипсис бюрократический не отменяет чувства голода и необходимости жевать что-то, кроме собственного отчаяния, – Марсела с удивлением, граничащим с потрясением, увидела, что город преображается на её глазах. Не так, как она – медленно и болезненно, а быстро, как гусеница, превращающаяся в бабочку. Правда, бабочку несколько потрёпанную, пропахшую рыбой и дешёвым хмелем, но всё же – бабочку.

Над узкими, вечно мрачными улочками натягивали гирлянды из ракушек, высушенных морских звезд, нанизанных на нитку мелких, блестящих камушков и даже крошечных, деревянных рыбёшек. На дверях таверн и лавок появлялись вырезанные из дерева кривоватые, но сделанные с душой изображения рыб с крыльями, смотрящих на мир большими, удивлёнными глазами. В воздухе, помимо вечного, как мир, запаха рыбы, соли, влажной шерсти и человеческого пота, витали новые, соблазнительные, тёплые ароматы – жареного миндаля, пряного, душистого глинтвейна, какой-то сладкой, пьянящей, имбирной выпечки, от которой слезились глаза и предательски, громко урчал желудок. Она видела, как люди, обычно молчаливые и угрюмые, перебрасывались парой слов, и на их застывших, как маски, лицах появлялись не привычные складки недовольства, а нечто похожее на улыбки. Робкие, неловкие, но настоящие. Дети с визгом носились под ногами у взрослых, размахивая деревянными рыбками на палках, которые трещали и хлопали. И от этого зрелища в её собственной, сжавшейся в комок груди заныла странная, забытая, острая тоска по чему-то простому и общему, от чего она была навсегда отлучена своей природой, своим даром, своим статусом вечной разрушительницы спокойствия. Она смотрела на это оживление, как призрак из прошлого, и ей было одновременно и больно, и завидно.

От покупки хлеба она в панике отказалась, ретировавшись в свою нору под испуганными, любопытными и осуждающими взглядами горожан, которые, заметив её, тут же замолкали и отводили глаза. Но любопытство – та самая зловредная, неистребимая сила, что сгубила не одну кошку (и не одну молодую, наивную ведьму) – взяло верх. Спустившись вечером в лавку, когда сумерки сгустились достаточно, чтобы чувствовать себя невидимкой, за стеклом, она осторожно, как сапер на минном поле, приоткрыла оконную ставню на пару сантиметров.

Улица, обычно пустынная после заката, была полна народа. Не так, как на рынке – суетливо и утилитарно, а как-то по-праздничному. Люди, обычно столь угрюмые и молчаливые, как рыбы в глубине, сейчас оживленно переговаривались, их лица, освещенные тёплым светом уличных фонарей и факелов, казались менее каменными, более живыми. Слышался смех – настоящий, не истерический. Где-то вдали, со стороны главной площади, доносилась неумелая, но бодрая, заразительная и настойчивая игра на дудках, барабанах и каких-то струнных инструментах. Ритм её был простым, ядрёным, он заставлял притоптывать ногой даже самый скептически настроенный, прошитый гвоздями ботинок.

– Что происходит? – прошептала Марсела, обращаясь к пустоте лавки, чувствуя себя эдаким призраком, вечным аутсайдером, наблюдающим за миром живых из своей склепа-убежища, в котором скоро, возможно, не останется даже призрака.

К её величайшему удивлению, ответ пришёл не от Тени, всегда готового к язвительному комментарию. Один из самых толстых, пыльных и молчаливых фолиантов на верхней полке – том под названием «Обычаи, суеверия и праздники приморских городов и весей», который она всегда принимала за глухонемого, сонного жильца, – сам, с лёгким поскрипыванием, выдвинулся вперед с важным, даже немного помпезным видом и с тихим, но внушительным, полновесным стуком раскрылся на нужной странице, чуть не сдув с себя вековые пласты пыли, которые взметнулись золотистым облаком в луче её свечи.

Марсела, остолбенев, подошла ближе. На пожелтевшем, потрескавшемся от времени пергаменте была изображена потёртая, но выразительная гравюра: ликующие, немного уродливые, но полные жизни люди на площади, а в небе над ними, словно пародия на птиц или диковинная рыбацкая мечта, парили серебристые рыбы с огромными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Рыбы улыбались.

«Праздник Летающей Рыбы, – прочла она, водя пальцем по строке, стараясь не смахнуть хрупкие буквы. – Ежегодное торжество в честь начала сезона лова рыбы-ангела (Pterois volans), чей первый весенний пролет над шпилями Солемна почитается как доброе предзнаменование и незыблемый залог богатого улова. Центральным событием праздника является…»

Она не успела дочитать, чем же именно центральным. В дверь снова постучали.

На этот раз стук был не громким и не официальным, не леденящим душу церемониалом де Монфора. И не нервным, истеричным стуком мадам Финч. Скорее, настойчивым, уверенным, но не лишённым своеобразного, старческого, почти ритуального почтения. Стук костяных пальцев по древнему дереву. Дверь, после короткой, напряжённой паузы, в течение которой, казалось, весь дом затаил дыхание и прислушался, скрипнула и приоткрылась сама, словно почувствовав, что на пороге не враг, не чиновник, не клиент… а гость. Редкий и странный зверь в этих краях за последнее время.

На пороге, залитая бледным светом уличного фонаря, стояла пожилая женщина. Невысокая, сгорбленная, но не слабая – скорее, согнутая, как старое, крепкое дерево, годами сопротивлявшееся морским ветрам. На ней было простое, но опрятное тёмное платье, увешанное десятками, если не сотнями карманов всевозможных размеров и конфигураций: большие, маленькие, косые, прямые, на груди, на рукавах, на подоле. Из них, как из волшебного рога изобилия, торчали и выглядывали пучки сушёных трав, обрывки пергамента, корешки, пёрышки, блестящие камушки, бусины, когти, сушёные ягоды и ещё множество мелких, неопознаваемых, но явно магических предметов. Её лицо было испещрено морщинами, как старинная, много раз перерисованная карта неизведанных, таинственных земель, а глаза, маленькие, тёмные и острые, как у старой, мудрой, повидавшей виды вороны, с бездонным, ненасытным любопытством изучали Марселу и её владения. Воздух вокруг неё пах сложно и многослойно: полынью, мхом, сухими цветами, корицей, землёй, дымом и чем-то неуловимо древним, знающим, как запах старых книг, забытых заклинаний и ушедших в прошлое эпох.

Марсела замерла, почувствовав себя первоклассницей перед строгой, но, возможно, справедливой и невероятно опытной учительницей. Она никогда не видела эту женщину, но по тому, как замерли и вытянулись в почтительном, внимательном молчании даже самые непослушные полки, как Котёл издал тихое, почти подобострастное, уважительное бульканье и вытер свой носик невидимым платочком (откуда он его взял?!), она поняла – перед ней стоит кто-то важный. Кто-то свой. Настоящий. Не из мира параграфов, а из мира магии, такой же старой, дикой и живой, как этот дом.

– Марсела Вейн? – произнесла старушка. Её голос был хриплым, простуженным ветрами, дождями и годами, но твёрдым, уверенным, как удар кремня о сталь. – Я Элоиз. Старейшина здешней, неформальной, самоорганизовавшейся гильдии травников, костоправов, знахарей и прочей бесовщины, которую ваши инквизиторы так любят контролировать, но никогда не понимают.

Марсела смогла только кивнуть, сжимая в руках край своего платья, на котором, как она с ужасом заметила, красовалось свежее пятно от чего-то липкого и фиолетового (скорее всего, след неудачного эксперимента недельной давности). Она чувствовала себя грязным, неопытным ребёнком.

Элоиз вошла, не дожидаясь приглашения, с видом хозяина, вернувшегося в свои законные владения после недолгого, вынужденного отсутствия. Она медленно, не торопясь, обвела взглядом лавку, и её острый, всевидящий, как рентген, взгляд скользнул по двигающимся полкам, по ворчащему, но притихшему Котлу, по разбросанным свиткам, загадочным пятнам на полу и общему атмосферному беспорядку. Но в её глазах не было ледяного осуждения де Монфора. Не было и снисходительной жалости. Скорее, профессиональный, заинтересованный взгляд мастера, разглядывающего работу начинающего, но талантливого коллеги. И… глубинное, кровное, интуитивное понимание. Она видела не нарушения. Она видела потенциал.

– Хм, – произнесла она наконец, почесав задумчиво нос, испачканный жёлтой пыльцой неизвестного происхождения. – Живое место. Сильное. Запущенное, конечно, в конец. Пахнет страхом, прокисшим весельем и молодой, необузданной силой, которая бьётся, как птица в клетке. – Она сделала паузу, принюхиваясь. – Но в этом есть свой дикий, неиспорченный потенциал. Почва, значит, плодородная. Просто заросла чертополохом от незнания, куда себя деть.

Она подошла к прилавку и ткнула костлявым, узловатым пальцем прямо в смятый, испачканный чернилами и позором пергамент с замершей в муках инвентаризацией.

– Инквизиторский зуд подхватила? Параграфную лихорадку? – спросила она без обиняков, прямо, глядя на Марселу своими тёмными, проницательными глазами, в которых читалась не насмешка, а скорее сочувствие опытного воина к новобранцу, впервые попавшему под обстрел.

Марсела снова кивнула, чувствуя, как по щекам разливается малиновый, жгучий румянец стыда. Она показала на ящик, где лежало предписание, словно этого жеста было достаточно.

– Габриэль де Монфор. Он был здесь. Выписал предписание. Целый список. Месяц на исправление… или ликвидацию.

– Знаю, – коротко, почти бытовым тоном сказала Элоиз, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой, но привычной мошки. – Он ко всем ходит, бедняга. Не видит жизни за своими параграфами. Словно смотрит на мир через решётку клетки и считает, что всё, что за её пределами, – непорядок. Ко мне на прошлой неделе заглядывал. Бумажками, циркулярами и предписаниями всю мою лабораторию чуть не засыпал, еле выгнала, пригрозив, что нашлю на его драгоценный планшет моль. – Она фыркнула, и это фырканье было удивительно похоже на недовольное ворчание Котла, только на несколько октав выше и с хрипотцой. – Бумага всё стерпит, а магия – нет. Магия, девочка, живёт не по этим дурацким законам. Она живёт по другим. По законам крови, земли, интуиции и вот этого всего. – Она неопределённо, но выразительно махнула рукой вокруг, и казалось, что воздух в лавке на мгновение затрепетал, загудел в согласии, а пылинки сложились в быстрый, красивый узор. – Её можно направлять, договариваться с ней, но нельзя втиснуть в таблицу. Попробуешь – она или сломается, или вырвется и покалечит тебя. Как твой котёл, когда ты нервничаешь.

Она посмотрела на Марселу прямо, пристально, и в её взгляде была та самая, давно утерянная Марселой мудрость, которая видела не неудачницу, не проблему, не ходячее ЧП. Она видела потенциал. Необузданную, дикую, опасную, но настоящую силу. Силу, которая пока не знает, куда себя приложить, и потому бьёт во все стороны, круша всё вокруг, включая собственную хозяйку.

– Слушай сюда, девочка. О тебе тут по городу сказки ходят. Разные. Про пляшущие яблоки, про хохот до колик, про визжащий, как резаный, жемчуг. Про то, что ты можешь заставить запрыгать сапоги у почтенного бюргера. – Уголки её тонких, изрезанных морщинами губ дрогнули в подобии улыбки, от которой морщины вокруг глаз разбежались лучиками, как трещины на сухой земле после дождя. – Говорят разное. Дураки боятся. Умные смеются и крестятся. Но я-то знаю – чтобы так всколыхнуть это сонное, затхлое болото, коим является наш Солемн, нужна не слабость. Нужна настоящая, живая сила. Неуправляемая, дикая, да. Но сила. А не какая-нибудь там слабенькая болтовня или аккуратное, предсказуемое колдовство. Ты не ошибка. Ты – землетрясение. А землетрясения, знаешь ли, хоть и разрушительны, но они очищают почву для нового. И показывают, что земля-то живая.

Марсела опустила голову, разглядывая знакомую трещинку на полу, в которой, как ей всегда казалось, живёт маленький дух-сверчок. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный, но уже не только от стыда, комок. Кто-то видел в её провалах, в её катастрофах не позор, а… силу? Это было так неожиданно, так чуждо её собственному восприятию себя, что у неё перехватило дыхание.

– Я… я не хотела. У меня ничего не получается, как надо. Только хаос. Только разрушение, – прошептала она.

– «Как надо» – это у инквизиторов в их дурацких бумажках прописано, – отрезала Элоиз, и её голос прозвучал резко, как удар топора по полену. – А в жизни, в настоящей, не учебной магии, бывает только «как получается». И получается у тебя именно то, что и должно получаться у тебя. Сила без контроля – это да, проблема. Но это проблема управления, а не сила сама по себе. Сила – это дар. Редкий и неудобный, но дар.

Старуха облокотилась о прилавок, и тот, к величайшему удивлению Марселы, подался ей навстречу с лёгким, почти дружелюбным поскрипыванием, которого никогда не позволял ни ей, ни де Монфору. Казалось, прилавок узнал в ней родственную душу.

– Так вот, насчёт жизни и того, что получается. – Элоиз понизила голос, в нём зазвучали деловые, конспиративные нотки. – Приближается Праздник Летающей Рыбы. Чувствуешь, город-то как взбудоражен? Весь этот шум, музыка, запахи – не просто так. Знаешь о таком?

– Читала… только что… – кивнула Марсела в сторону раскрытой книги, которая тут же скромно захлопнулась, сделав вид, что ничего не знает.

– Так вот. Центральное событие – это огромный, в три человеческих роста, ритуальный костёр на главной площади и праздничный пунш. Огненная вода, хмельной нектар, одним словом. Его варю я вот уже… тьфу, чёрт, и не вспомнить сколько лет. Кажется, ещё когда этот де Монфор пешком под стол ходил и путал валериану с подорожником. Но годы, сами понимаете… – Она покачала своей седой, пышной, похожей на одуванчик головой. – Руки уже трясутся не от волнения, а от старости. Спина болит, а глаза травы путают. А рецепт сложный, ритуал важный. И народ ждет. Ждёт не просто выпивки, а традиции. Ждёт праздника, искры, чуда. И вот я подумала… – Она пристально, испытующе, с вызовом посмотрела на Марселу, и в её тёмных глазах загорелся огонёк азарта, озорства и какой-то древней, шаманской хитрости. – Может, возьмёшься? Сваришь праздничный пунш для всего города?

Марсела отшатнулась, как от удара раскалённым прутом, и чуть не села на пол от неожиданности. Сердце её заколотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки и унестись подальше от этой безумной, немыслимой, самоубийственной идеи.

– Я? Пунш? Для ВСЕГО города?! – её голос сорвался на визгливый, панический дискант, и где-то на полке звякнула и чуть не упала стеклянная колба, которую вовремя подхватила соседняя книга. – Но… вы же слышали! Вы же знаете! Я же всё испорчу! У меня же из успокоительного эликсир хохота получается! Я из чая могу устроить карнавал несанкционированных эмоций! Я… я ходячая, магическая катастрофа! Я принесу на праздник не радость, а всеобщую истерику и, возможно, нашествие оживших кружек!

Элоиз внимательно её выслушала, не перебивая, и её лицо не выразило ни страха, ни разочарования, ни даже удивления. Напротив, в её взгляде читалось странное, непоколебимое одобрение, как будто Марсела только что перечислила не свои главные недостатки, а как раз те самые уникальные качества, которые для этого дела и нужны.

– Слушай сюда, девочка, и вникай хорошенько, – сказала она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь, забитый уверенной рукой. – Городу нужен не просто пунш. Не просто сладкая, греющая жидкость. Ему нужна радость. Настоящая. Энергия. Искра, которая высекается из кремня реальности. Ты чувствуешь атмосферу-то? – Она широко, почти драматично раскинула руки, словно обнимая весь спящий, а теперь почесывающийся и просыпающийся город за стенами лавки. – Солемн засыпает. Он тонет в серой апатии, в этой своей вечной рыбе, тумане, работе и страхе перед всем необычным. Люди стали как тени, боятся громко смеяться, громко плакать, громко чувствовать. Им нужно напомнить, что они живые! Что в их жилах течёт не солёная вода, а кровь! Что они могут чувствовать! Смеяться до слёз! Танцевать до изнеможения! Радоваться просто так, от души, а не по расписанию! А твоя магия… твой «проклятый», неудобный дар… он как раз про чувства. Сильные, настоящие, оголённые, хоть и неуправляемые. В этом и есть твоя сила, а не слабость! Ты не умеешь варить «как надо». Ты умеешь варить «как чувствуешь». И сейчас городу нужно именно это – чувство. Не регламент.

Она вытащила из одного из своих бесчисленных, бездонных карманов, словно из волшебного мешка, небольшой, засаленный, но аккуратно сложенный свёрток из пергамента и развернула его на прилавке. Там аккуратными, маленькими кучками лежали образцы: сушёные ягоды боярышника, палочки корицы, кусочки сушёного имбиря, цедра апельсина, звёздочки бадьяна, гвоздика, что-то похожее на кардамон. Пахло тепло, празднично, по-домашнему и очень… честно.

– Рецепт. Основа. Классика, проверенная веками. Ингредиенты все тебе пришлю, лучшего качества, отборные. Ничего сложного. Никакой высокой, рискованной магии, никаких опасных, двусмысленных компонентов. Простой, согревающий душу и тело напиток. Но если добавить к нему чуть-чуть… искры… каплю той самой дикой, неотредактированной радости, что в тебе сидит и бьётся, как птица… – Она снова посмотрела на Марселу, и теперь в её взгляде горел не просто вызов, а предложение. Предложение союза. Доверия. – Ты можешь это сделать. Не контролируя каждый чих, каждую искорку, а… направляя. Отпуская. Дай им немного настоящего, не инквизиторского веселья, девочка. Дай им праздник, который они запомнят. Не как кошмар с визжащим жемчугом, а как чудо. Как пробуждение.

Марсела смотрела то на рецепт, такой простой и ясный, то на мудрые, тёмные глаза Элоиз, то на свой Котёл, который вдруг насторожил все свои ручки и слушал, перестав ворчать, его бока слегка теплели от интереса. Весь её внутренний мир, все её существо кричало «нет!». Это же катастрофа вселенского масштаба! Это тысячи людей! Это главная площадь города, на виду у всех! Инквизитор де Монфор, наверняка, будет там, со своим планшетом, биноклем и блокнотом для новых нарушений! Если она испортит пунш, если её магия вырвется на волю, как это всегда бывает… последствия будут в тысячу раз хуже, чем с мадам Финч. Её не просто закроют, её, наверное, публично казнят на той же площади, для всеобщего увеселения и в назидание другим «хаотичным» элементам! Страх сжимал её горло ледяной рукой.

Но с другой стороны… Старейшина Элоиз. Уважаемый, опытный маг, повидавший виды, знающий цену и силе, и контролю. Она верила в неё. Верила в её дар, который все остальные, включая её саму, считали проклятием, браком, несчастным случаем. Она предлагала ей не просто заказ, не способ заработать. Она предлагала шанс. Шанс доказать всем – и инквизитору де Монфору, и насмешливому, боязливому городу, и, самое главное, самой себе – что она не бездарность и не ходячее ЧП. Что её магия может быть не только разрушительной, но и созидательной. Что она может приносить не хаос, а радость. Настоящую, искреннюю, дикую, исцеляющую радость. Что её сила – это не наказание, а инструмент. Страшный, неудобный, но инструмент.

И кроме того… сама мысль о том, чтобы снова варить, творить, чувствовать магию, а не переписывать ингредиенты в дурацкий журнал по форме №М-7, была слишком сладкой, слишком соблазнительной, как глоток свежего воздуха после долгого удушья в закрытом помещении. Её пальцы сами, почти против её воли, потянулись к рецепту, ощущая шершавость старой бумаги, тепло, исходящее от этих простых слов: «имбирь, корица, гвоздика…». Она почти физически чувствовала, как в глубине её души, под толщей страха и стыда, шевельнулось что-то давно забытое, задавленное – азарт. Жажда сделать что-то настоящее. Не для отчёта. Для людей.

– Я… я попробую, – прошептала она, и её голос дрожал от страха, но в нём, как первый, хрупкий, но упрямый росток сквозь асфальт, пробивалась решимость. Железная и отчаянная. Глупая и смелая.

Элоиз хлопнула её по плечу своей лёгкой, костлявой, но сильной рукой, и Марсела почувствовала странный прилив энергии, будто старушка поделилась с ней крупицей своей многовековой, непробиваемой твердости и веры в магию.

– Вот и славно. Молодец. Ингредиенты я тебе завтра с утра пришлю с моим внуком. Котёл у тебя свой, я вижу, с норовом и обидой. С ним и работай, он тебя чувствует, хоть и дуется. – Она повернулась к выходу, но на пороге снова остановилась, обернувшись. Её фигура на фоне вечерних сумерек казалась древним, мудрым изваянием. – И запомни главное. Никаких инквизиторов в голове. Выбрось все эти бумажки, все параграфы из мыслей. Вари так, как чувствуешь. Сердцем. Душой. Не бойся, что получится «не так». Дай волю тому, что у тебя внутри. И пусть весь этот проклятый, спящий город наконец-то почувствует, что значит быть по-настоящему живым! Пусть вспомнит вкус настоящей радости, а не её суррогата.

С этими словами она вышла, растворившись в сгущающихся вечерних сумерках, оставив Марселу наедине с рецептом на прилавке, с безумной, головокружительной, пугающей идеей и с бушующим внутри ураганом из страха, надежды, неуверенности и дикого, запретного предвкушения.

«Ну что, – раздался в голове голос Тени, в котором смешались неподдельный, почти панический ужас и дикое, волчье, восхищённое ожидание цирка. – Тебе мало было одной площади с яблоками и одной дамы с визжащей серьгой? Ты теперь решила устроить грандиозный, общегородской цирк с фонтанами из пунша, летающими горожанами и, возможно, ожившей главной площадью для всего Солемна? Уважаю. Похвальная, я бы даже сказал, титаническая, эпическая жажда самоуничтожения. Я уже прикидываю, в кого бы мне превратиться, чтобы эффектнее смотреться на фоне всеобщего, тотального безумия. Может, в огнедышащего, но очень маленького дракончика? Или в гигантского, хохочущего до слёз клоуна, парящего над толпой? Или, на худой конец, просто в очень большую, радужную хлопушку».

Но Марсела его почти не слышала. Она смотрела на рецепт, на эти простые, понятные, почти священные слова: «имбирь, корица, гвоздика, цедра апельсина, яблочный сок, мёд, звёздочка бадьяна…». Она подошла к Котлу и осторожно, как к дикому зверю, положила ладонь на его прохладную, покрытую патиной бронзу. Он отозвался не ворчанием, а тихим, глубоким, вибрирующим гулом, в котором не было прежней обиды, а лишь настороженное, но живое, заинтересованное внимание. Полки за её спиной перешёптывались уже не в страхе, а с деловым, возбуждённым ажиотажем, тихонько переставляя банки и свертки, словно готовясь к масштабной, важной работе. Даже воздух в лавке, ещё недавно спёртый от страха и отчаяния, казалось, очистился, проветрился и наполнился свежим, холодным, бодрящим ветром перемен. Ветером с моря, пахнущим имбирём, корицей и неминуемой, прекрасной, ужасной бедой.

Она могла это сделать. Она должна была это сделать.

Это был её шанс. Хрупкий, опасный, безумный, пахнущий имбирём, корицей и полной неизвестностью. Но её шанс. Возможно, единственный. И она не собиралась его упускать. Даже если он взорвётся у неё в руках, как и всё остальное. По крайней мере, это будет красивый, громкий, запоминающийся взрыв. Не тихое, бюрократическое угасание.

ГЛАВА 7. Пунш всеобщей любви и хаоса

День праздника выдался на удивление ясным и теплым. Солнце, будто решившее присоединиться к всеобщему веселью, растопило остатки утреннего тумана и залило Солемн золотистым светом, таким густым и медовым, что, казалось, его можно было черпать ложкой и намазывать на хлеб. Воздух, обычно пропитанный запахом рыбы, соли и влажных канатов, сегодня пах жареным миндалем, сахарной ватой, пряностями и дымом от готовящихся жаровен, за которыми уже с раннего утра суетились краснолицые повара. С самого утра город гудел, как растревоженный улей. С Кривого переулка доносились звуки музыки – разухабистые волынки и дробь барабанов, смех и топот тысяч ног, направляющихся к главной площади. Казалось, сам камень под ногами вибрировал в такт всеобщему ликованию, а старые стены домов, обычно хмурые и молчаливые, сегодня словно подрагивали, отражая праздничный гомон.

Марсела стояла у запертой двери, прислушиваясь к этому гулу, прислонившись лбом к прохладной, шершавой древесине. Каждый взрыв смеха, каждая нота музыки отзывались в ней острой, почти физической болью, колючим холодком под ребрами. Ей казалось, что за тонкой деревянной преградой бушует великая, незнакомая ей жизнь, в которой ей нет и не может быть места. Она мысленно представляла себе толпу – красочную, шумную, единый организм, пульсирующий радостью, счастьем, простым человеческим теплом, от которого её отделяла не только дверь, но и её собственное проклятие. А она была лишь одинокой клеткой, отторгнутой этим организмом, запертой в своем улье с ядовитым медом, который ей предстояло приготовить. И от этой мысли в горле вставал горький, соленый ком.

Внутри «Горшка Светляка» царила атмосфера, больше похожая на предстоящую казнь, чем на праздник. Воздух был неподвижен и тяжел, словно пропитан свинцовой пылью ожидания. Марсела не спала всю ночь, отчего напоминала помятый пергамент с темными кругами под глазами, которые даже самый густой пудровый корень (который она, конечно же, забыла купить) не смог бы скрыть. Рецепт от Элоиз лежал перед ней, зачитанный до дыр, с пометками, сделанными дрожащей рукой. Ингредиенты, доставленные накануне вечером, были аккуратно разложены на прилавке, образуя строгий, почти военный парад: палочки корицы, лежащие ровными линиями, как солдаты-ветераны; сушеный имбирь, похожий на сморщенных, золотистых гномов; бутоны гвоздики, торчащие острыми звёздочками; медовые соты в глиняной миске, излучающие сонное, сладкое тепло; и бочонок яблочного сидра, тихо побулькивавший в углу, будто храпящий старичок. Все просто. Безопасно. Никакой мощной магии, только тепло трав и сладость плодов. На бумаге – идеальный рецепт для поднятия настроения.

Но её терзало сомнение, грызущее и неотступное, как крыса в подвале. «Дай им немного радости», – сказала Элоиз. А что, если её радость окажется слишком сильной? Что, если её магия, её проклятый эмоциональный резонанс, снова всё испортит? Она вспоминала, как на втором курсе Академии, пытаясь сварить успокоительный чай для нервного преподавателя, она так сильно переживала за результат, что чайник вдруг заплакал горючими слезами, залив половину лаборатории, а сам профессор впал в приступ безудержного веселья, найдя это невероятно смешным. С тех пор её боялись даже чайники.

«Поздно трястись, – бубнил Тень, приняв форму темного облачка и нервно курсируя под потолком, словно муха, забывшая, как открывать окно. – Согласилась. Теперь вари. Только, умоляю, постарайся думать не о том, как всё провалится, а о чём-то приятном. О котятах. О солнечных зайчиках. О чем угодно, только не о катастрофе! Последнее, что мне нужно, – чтобы твоя паника материализовалась в виде, скажем, танцующей селедки или, того хуже, плачущего утюга».

– Я стараюсь! – всхлипнула Марсела, протирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, на котором уже выступили капли холодного пота. – Но котят представлять бесполезно, я начинаю думать, что у них блохи, а потом что они разносят чуму, а потом мне кажется, что они смотрят на меня осуждающе, как члены экзаменационной комиссии…

«Прекрати!» – завизжал Тень, на мгновение приняв форму истеричной летучей мыши с размахом крыльев, достаточным, чтобы напугать и самого смелого. «Видишь? Твои страхи заразительны! Я уже чувствую зуд и непреодолимое желание написать трактат о средневековой эпидемиологии! Мой эфирный состав не предназначен для таких мрачных умопостроений! Концентрируйся на хорошем!»

Котел, стоявший в центре лавки, сегодня был необычайно серьезен и сосредоточен. Казалось, он понимал всю ответственность момента. Его бронзовые бока были начищены до зеркального блеска, в котором, к несчастью, отражалось перекошенное от ужаса лицо Марселы, а ручки-змеи замерли в ожидании, словно кобры перед атакой, их крошечные глаза-самоцветы сверкали неестественным блеском. Даже полки, обычно такие общительные, притихли, лишь изредка перешептываясь скрипучим шелестом страниц далёких фолиантов.

«Начинай», – мысленно скомандовала Марсела, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги, а сердце колотится где-то в районе горла, мешая дышать.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь отгородиться от давящего страха, как учат в медитациях – представить его в виде чёрного шара и отодвинуть в сторону. Она вспомнила совет Элоиз – варить сердцем. Не головой, не учебниками, а тем самым тёплым, светлым местом внутри, которого у неё, казалось, почти не осталось. Закрыв глаза, она попыталась представить не абстрактный праздник, а конкретные, теплые, живые образы, выхваченные когда-то из чужой, нормальной жизни. Старую пару, которая, забыв о годах и хворях, пускается в пляс под залихватский наигрыш, их морщинистые лица озарены молодым, озорным смехом. Застенчивого парня, набирающегося смелости пригласить девушку, его уши пылают, а пальцы нервно теребят подол рубахи. Детей, облизывающих сладкую вату с такими счастливыми, липкими лицами, что на них невозможно смотреть без улыбки. Она вложила в эти образы всю свою тоску по простому человеческому счастью, по той самой общей радости, от которой была отлучена, как прокаженная. Ей самой так этого не хватало… Хотелось, чтобы хоть кто-то испытал это, даже если она сама останется за дверью.

Она так сосредоточилась, так глубоко погрузилась в эти воспоминания и фантазии, что даже не заметила, как одна из полок, проникшись её старанием, тихонько подкатилась и подставила ей под локоть банку с засахаренными фиалками для поддержания сил, а вторая, более бойкая, попыталась вытереть ей лоб тряпкой, которой неделю назад вытирали пол, пахнувшей рыбой и старой магией. Тряпка, почувствовав свою значимость, радостно захлопала краем, разбрызгивая капли пыльной воды.

Котел отозвался глухим, уверенным бульканьем, словно прочищая горло перед важной речью. Процесс пошел. Всё шло как по маслу, что само по себе было настолько нехарактерно для Марселы, что вызывало суеверный трепет. Ручки-змеи ловко, с грацией фокусников, хватали ингредиенты и бросали их внутрь, в уже подогретую воду, которая начинала тихонько петь тонким, поющимся звуком. Сначала имбирь и корица, наполнившие лавку согревающим пряным ароматом, пахнущим уютом, рождеством и домашним очагом. Потом гвоздика, щедрая горсть, за ней – яблочный сидр, вливающийся золотистой струёй с лёгким пшеничным духом, и, наконец, мёд, стекающий с ложки густыми янтарными нитями. Котел аккуратно помешивал варево широкой, плоской лопаткой-языком, издавая довольное, мелодичное позванивание, будто бы напевал старую колыбельную. Пар, поднимавшийся из его носика, был золотистым и ароматным, он вился замысловатыми кольцами, которые на мгновение складывались в улыбающиеся рожицы, прежде чем раствориться в воздухе. Даже Тень успокоился и принял форму довольного, упитанного кота, свернувшегося клубком на прилавке, мурлыкая в такт бульканью котла.

«Получается… – с почти суеверным страхом, смешанным с диким, зарождающимся восторгом, подумала Марсела. – О, боги, правда получается! И ничего не взорвалось, не заплакало, не убежало!» Она не смела пошевелиться, боясь спугнуть хрупкое равновесие, этот мираж успеха. Казалось, сама лавка затаила дыхание, наблюдая за процессом. Даже вечно ворчащие, скрипучие половицы притихли, а свитки на столе аккуратно разложились веером, чтобы не мешать и в то же время видеть всё самое интересное. Одна старая книга по гербологии даже приоткрылась на странице с изображением мирта, словно желая напомнить о финальном штрихе.

Марсела понемногу начала успокаиваться. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Получалось! Все шло идеально, как по волшебству, что, в общем-то, и было волшебством, но контролируемым, послушным. Никаких посторонних эмоций, только сосредоточенность и светлое предвкушение праздника, которое она теперь делила с городом, пусть и опосредованно. Она даже позволила себе маленький, почти неуловимый танец на месте, лишь слегка притоптывая ногой, от которого её левый ботинок немедленно развязался, а правый, из солидарности, попытался отправиться в самостоятельное путешествие под прилавок, по пути запутавшись в половике, который заворчал от такого бесцеремонного обращения.

Именно в этот момент безмятежности, когда казалось, что победа уже у неё в кармане (а карман, конечно же, тут же попытался вывернуться наизнанку от волнения), она решила добавить последний, венчающий штрих – веточку миртовых ягод, которые, согласно рецепту Элоиз, символизировали благословение, радость и долгую, счастливую жизнь. Она потянулась к небольшому холщовому мешочку, который старейшина оставила вместе с остальными ингредиентами, аккуратно подписанному её твёрдым почерком: «Мирт. Для благословения».

Но её пальцы, дрожащие от волнения, остаточного энтузиазма и внезапно нахлынувшей усталости, наткнулись не на тот мешочек. Рядом лежал другой, почти идентичный по размеру и фактуре, принесенный ей на днях случайным, подозрительно улыбчивым торговцем в обмен на простое, казалось бы, зелье от головной боли. В суматохе, стрессе и ночном бдении она их перепутала. Этикетка на втором мешочке, нацарапанная неровным почерком, гласила: «Для тепла души». Марсела, торопясь, прочла это как поэтичное описание мирта и, не задумываясь, развязала бечёвку.

Мешочек развязался с подозрительно готовым щелчком, и в Котел высыпалась горсть мелких, алых, почти идеально сердцевидных ягод. Они упали в золотистую жидкость не с тихим шлепком, а с каким-то сочным, многообещающим «плюхом».

Марсела ахнула, отшатнувшись, как от змеи. Это были не миртовые ягоды! Это были… она не знала, как они назывались точно, но помнила, что торговец, подмигивая, предупреждал – они обладают «особыми, согревающими сердце и пробуждающими спящие чувства свойствами». В академии бы их назвали менее романтично – сильнодействующим афродизиаком, разжигающим страсть и притупляющим чувство реальности. «Сердечные ягоды», или «ядро любви» – вот их прозвища в травниках, которые она листала когда-то из любопытства и тут же захлопнула, покраснев до корней волос.

– Нет! – вскрикнула она, пытаясь засунуть ягоды обратно в мешочек силой мысли, магическим повелением, простым отчаянным желанием, чтобы этого не произошло. Но было поздно. Гораздо позже, чем можно было представить.

Котел, почувствовав новый, мощный, эмоционально заряженный ингредиент, немедленно принялся его перерабатывать с энтузиазмом гурмана, получившего неожиданный деликатес. Бульканье стало более густым, настойчивым, почти похотливым. Золотистый, невинный пар сменился на густой, обволакивающий, розоватый туман, со сладковатым, пьянящим ароматом, в котором угадывались ноты ванили, жасмина и чего-то дико-ягодного, первобытного. От этого запаха слегка кружилась голова, щёки сами собой расплывались в дурацких улыбках без видимой причины, а в груди возникало теплое, щекотливое чувство, словно внутри порхали бабочки. Одна из ручек-змей томно обвила горлышко котла, закатила бронзовые «очи» и испустила звук, похожий на сдавленный вздох влюблённого.

«Что ты сделала?!» – завизжал Тень, сжимаясь в комок размером с грецкий орех и меняя цвет с чёрного на панически-белый. «Это же сердечные ягоды! Ядро любви! Ты только что сварила зелье для тысяч людей! Мы все умрем! Нет, хуже – нас зацелуют до смерти! Я слишком молод, циничен и эфирен для такой кончины! Представляю, как моя бестелесная сущность будет принудительно обниматься с каким-нибудь бродячим элементалем!»

Марсела в ужасе смотрела на Котел, её руки беспомошно повисли вдоль тела. Она пыталась мысленно приказать ему остановиться, выплеснуть всё, нейтрализовать, но Котел, увлеченный процессом и явно находящийся под начальным воздействием паров, лишь звонко, торжествующе прозвенел, возвещая о готовности пунша, и выпустил в воздух розовое ароматное сердечко из пара. Аромат стал таким густым, материальным, что его можно было почти потрогать, завернуть в платок и унести с собой. Он пьянил, опьянял, обещал бесконечное блаженство, всеобщее примирение и полное, тотальное отсутствие здравого смысла. Даже полки слегка закачались, издавая дребезжащий звук, похожий на вздох.

В этот самый момент, словно подстроенный злой судьбой, в дверь постучали – бодро, весело, ритмично. Это были помощники Элоиз, пришедшие забрать готовый пунш для площади. Они, ничего не подозревая, внесли огромный медный чан, сияющий, как начищенная монета.

– Божественный аромат! – воскликнул один из них, молодой парень с веснушками, с наслаждением вдыхая воздух, и его глаза сразу же стали влажными и задумчивыми. – Пахнет… счастьем! И немножко… брачным периодом у лесных нимф! Прямо сердце ёкает!

Марсела, парализованная ужасом, лишь беззвучно пошевелила губами, наблюдая, как они переливают из Котла розовато-золотистую, искрящуюся жидкость в чан. Пар поднимался от неё волшебными завитками. Один из парней, проходя мимо, по-дружески подмигнул окаменевшей Марселе: «Не грусти, красавица, праздник только начинается! С таким пуншем он станет незабываемым!» – и, перелив последнюю кружку, отпил из неё глоток. «На пробу! Ого!» – его лицо озарилось блаженной улыбкой. – «Прям… прям тепло на душе стало! И в голове тоже. И в районе сердца… Ой, а ты, Ванек, – он обернулся к напарнику, – всегда был таким симпатичным? У тебя такие… выразительные уши».

Они понесли чан прочь, весело переговариваясь и то и дело спотыкаясь, потому что смотрели не под ноги, а друг на друга с внезапно проснувшимся глубоким интересом и нежностью. Марсела стояла на пороге, не в силах пошевелиться, и смотрела, как её гибель, её позор, её конец в виде огромного медного сосуда уплывает в эпицентр праздника, на площадь, где уже собрались сотни людей. Она хотела крикнуть, остановить их, вырвать чан, но язык прилип к гортани, став безвольным куском мяса. Что она могла сказать? «Извините, я только что случайно сварила самое мощное любовное зелье в истории города, способное заставить влюбиться в первую попавшуюся тумбу, и сейчас все с ума сойдут, а вы, тот парень, скорее всего, влюбитесь в первую попавшуюся чайку, а мэр – в свою трость»?

Чан скрылся за поворотом, унося с собой гулкий перезвон и смех помощников. Марсела медленно, будто на неё взвалили непосильный груз, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как подкашиваются ноги, а в ушах стоит оглушительный звон тишины. Взгляд упал на ту самую кружку, из которой отпил помощник. На дне оставалась пара глотков розоватой, мерцающей жидкости. Бездумно, в состоянии полного ступора и отрешения, Марсела подняла кружку и выпила остатки. На мгновение ей показалось, что это хоть какая-то возможность понять, что же она натворила, прочувствовать на себе, мысленно подготовиться к грядущему апокалипсису и, возможно, найти противоядие. А может, ей просто было жалко выливать такой красивый, вкусно пахнущий и, по сути, идеально сваренный (хоть и не тот) пунш. В глубине души шевельнулась крамольная мысль: «А вдруг ничего страшного? Вдруг моя магия как-то смягчила эффект?»

«Что ты делаешь?!» – просипел Тень, сползая со стола в виде жидкой, дрожащей лужицы страха. «Ты сейчас станешь частью проблемы! Причем очень влюбчивой и, судя по твоей биографии, абсолютно неразборчивой частью! Выплюнь! Немедленно!»

Пунш и правда был прекрасен на вкус. Теплый, пряный, с медовой сладостью, лёгкой яблочной кислинкой и тем самым ягодным послевкусием, что согревало изнутри, как глоток хорошего бренди. И… абсолютно безобидным в первый момент. Никаких приступов всепоглощающей любви к дверному косяку или коврику. Лишь приятная теплота, разлившаяся по жилам, лёгкое, щекочущее нервы ощущение предвкушения чего-то волшебного, и странная, нарастающая уверенность, что мир – прекрасное и доброе место, а все люди в нём – потенциальные родственные души.

«Сработало! – с безумной, ослепительной надеждой подумала она, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. – Моя магия! Она, может, нейтрализовала опасные свойства… или я недопоняла… или эти ягоды были не те…»

Мысль оборвалась, срезанная на взлёте. За дверью послышался нарастающий гул – не просто веселья, а чего-то более дикого, хаотичного, первобытного. Это был не смех, а какой-то всеобщий, гармоничный вздох восторга, прерываемый возгласами, взвизгами и звоном чего-то бьющегося. Любопытство, приправленное остатками паники и уже начавшим свою коварную, неспешную работу пуншем, который мягко затуманивал чувство самосохранения, заставило её отодвинуть засов и выглянуть на улицу, в щель между дверью и косяком.

И то, что она увидела, заставило её кровь застыть в жилах, а тепло от пунша превратиться в ледяную дрожь. Картина, открывшаяся перед ней, превосходила самые страшные её кошмары, приправленные бредом сумасшедшего художника. Праздник Летающей Рыбы превратился в Вакханалию Неразделенной и Взаимной Страсти, в гигантский, розовый, благоухающий карнавал идиотизма.

Двое почтенных седовласых старцев, обычно целыми днями обсуждавших на углу цены на сельдь и коварство погоды, теперь страстно танцевали тарантеллу посреди улицы, сбивая с ног прохожих и признаваясь друг другу в любви на языке, который, казалось, состоял исключительно из вздохов, восклицаний и цитат из плохих романтических поэм. Рыночная торговка, знаменитая на весь квартал своей скупостью и злым языком, с радостными слезами на глазах раздавала свои яблоки всем подряд, прижимая каждое к груди со словами: «Возьми, родной, оно такое же румяное, как мои мечты о тебе!» – и кидая плоды в объятия первого встречного. А первый встречный, суровый городской стражник с лицом, обычно не выражавшим ничего, кроме скуки, ловил яблоки, прижимал их к своей кольчуге, целовал в макушку и смотрел на торговку с таким обожанием, будто она была богиней плодородия, сошедшей с небес прямо в его измученное службой сердце.

Где-то вдали, у фонтана, трое молодых подмастерьев устроили поэтический поединок, декламируя друг другу столь пламенные и вычурные сонеты о любви, красоте и вечности, что от жара их слов на каменной мостовой, казалось, должны были остаться расплавленные пятна. А на самом фонтане, посвященном основателю города – суровому воину с мечом, – сидела дама почтенного возраста в чепце и с чувством, достойным оперной дивы, пела серенаду каменной статуе, время от времени пытаясь накинуть на её холодное, мшистое плечо свою кружевную шаль.

И тут, сквозь этот розовый, благоухающий хаос, её взгляд, будто наведенный неведомым магнитом, упал на фигуру в строгом сером мундире, чётко, как корабль сквозь туман, пересекавшую площадь. Инквизитор де Монфор. Он шел с своим неизменным кожаным планшетом, и его прямая, негнущаяся осанка, острый профиль и быстрая, решительная походка резко контрастировали с окружающим безумием. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь дымку от жаровен и розовый пар, паривший над площадью, обрамляли его голову нимбом, что делало его похожим на сурового, аскетичного, но невероятно привлекательного святого с обложки запретного романа, который читают тайком под одеялом.

И сердце Марселы дрогнуло. Не от страха, который должен был бы сковать её льдом. А от чего-то совсем иного, теплого, глупого, сладкого и непреодолимого, что поднялось из глубины, согретое пуншем и этой сюрреалистической картиной. Пунш, наконец, добрался до самых потаённых уголков её сознания, вытеснив панику, стыд и здравый смысл, и включил розовые очки невероятной, всепоглощающей мощности.

«Он… он же мечта всей моей жизни», – прошептала она про себя, и мир вокруг заиграл новыми, невероятно яркими, сочными красками. Звуки смеха стали музыкой, крики – признаниями в любви, а сам хаос – красивым, стихийным танцем, в котором только они двое – она и он – понимали истинную, сокровенную суть. На секунду ей показалось, что они с Габриэлем уже давно вместе, что он идёт к ней, своей непутевой, вечно попадающей в переделки, но бесконечно любимой ведьмочке, чтобы вместе посмеяться над этим смешным, милым хаосом, взять её за руку и увести отсюда, в их общий, уютный мир. Что этот планшет в его руке – не для штрафов и протоколов, а для любовных стихов, которые он тайком пишет в её честь в перерывах между борьбой с магическим беспределом. Что его вечное хмурое, сосредоточенное выражение лица – на самом деле маска, скрывающую пылкую, страстную, преданную натуру, которую он раскрывает только ей одной, в минуты, когда они одни. Картина была настолько яркой, соблазнительной, идиотской и прекрасной, что она на миг в неё поверила всем существом. Уголки её губ сами собой потянулись вверх в блаженной, ничего не понимающей, но безмерно счастливой улыбке.