Читать онлайн Лоубихот. Тайна туманных улиц бесплатно

Глава 1

— Ты Шипа покормил? — голос тети Нонны доносился с кухни.

— Накормил и напоил, — ответил Виктор.

Из кухни тянуло медом. Виктор заглянул в кухню. Тетя Нонна стояла у стола и выкладывала с решетки на тарелку неровные кругляши — медовое печенье с крупинками соли. Соль блестела на золотистой корочке, словно кто-то рассыпал крошечные снежинки.

— Возьми одно, — сказала она, не оборачиваясь. — На улице сыро.

Тетя Нонна была невысокой, с плотной косой, всегда собранной в тугой узел на затылке. Рукава ее кофты были закатаны — на запястьях блестела мука и сахарная пыль.

Виктор обжег пальцы, перекинул печенье из ладони в ладонь и все-таки откусил. Сначала — сладко. Потом — солено. Он поморщился.

— Опять пересолила?

— Без соли сладкое — пустое, — спокойно ответила тетя Нонна.

Виктор сунул второе печенье в карман куртки, уже на ходу, крикнул:

— Я ушел!

И хлопнул дверью. Дверь слегка заскрипела. Он сбежал по лестнице, толкнул тяжелую железную дверь подъезда и выскочил на улицу. Осеннее солнце ударило в глаза — Виктор зажмурился. Постоял, привыкая к свету, приоткрывая то один глаз, то другой.

— В прошлой жизни ты был котом, — всегда говорила Ханна, когда он щурился на солнце.

Виктор пожимал плечами. Иногда перед сном он пытался вспомнить: а вдруг и правда был? Но мысли расплывались, и он засыпал под вязаным цветастым одеялом.

Он давно вырос из старой кровати. Тетя Нонна шутила, что пора менять «детский лего-замок» на настоящий подростковый дворец. Виктор только улыбался. Конструкторы он собирал с детства — сначала маленькие домики, потом целые города. Архитектором он станет не скоро. Пока что он просто перешел в среднюю школу, а впереди были осенние каникулы.

Виктор остановился у дома, который реставрировали с весны. Он мечтал, чтобы в Лоубихоте серые здания перекрашивали в яркие цвета — оранжевые, красные, желтые. Но этот дом остался прежним — серым и унылым.

Виктор сложил пальцы в камеру и сделал мысленный снимок.

— Эй, Арбузище, фотоаппарат принес?

Он обернулся. Позади стоял Макс — высокий, слишком высокий, будто вырос быстрее остальных.

Виктор покачал головой.

— Что за лицо? — усмехнулся Макс. — Не годится так огорчать друга.

— Мы не друзья… — пробормотал Виктор.

Макс дернул его за куртку. Виктор сжал кулаки, но в следующий миг Макс отпустил его. Виктор не удержался и шлепнулся на асфальт.

«Хорошо, что Ханны нет рядом», — мелькнула мысль, пока он тер затылок.

— Вечером чтоб фотик был, — бросил Макс и пошел к перекрестку.

Виктор поднялся, отряхнул куртку.

— Пойду на бокс, — пробормотал он. — И дам отпор Максу.

Впереди были две недели каникул. Почти каждый день он собирался приходить к серому дому Ханны. В учебное время они виделись редко, а в каникулы планировали целые дни — без расписаний и звонков.

Воскресенье он любил больше всего. Обычно Виктор предлагал гулять по городу, искать новые закоулки, но Ханна всегда выбирала парк аттракционов «Акваленд».

Аттракцион был сердцем города. Управляла им Сельма Викстрем — строгая и умелая. Он возвышался над Лоубихотом, словно отдельный город. Семнадцать этажей — тогда как остальные дома едва дотягивали до трех.

Когда тетя Нонна впервые привела Виктора в «Акваленд», он разинул рот и задрал голову — хотел запомнить каждый этаж. Голова закружилась, но тетя протянула ему лимонад. Он сделал глоток — пузырьки весело зашумели в животе, и все прошло.

Виктор вытащил из рюкзака сЭйнарький пленочный фотоаппарат и нацелил его на Акваленд.

— Щелк.

Пленка чуть высунулась. Еще одно здание легло в его коллекцию. Фотографии зданий он собирал с семи лет. Коробка с ними закрывалась все хуже. Каждое здание — как маленькая тайна, которую хочется поймать и сохранить навсегда.

Тетя Нонна много работала, чтобы они могли путешествовать. Чемодан в прихожей редко успевал остыть — то поезд, то автобус, то самолет. Из каждой поездки Виктор привозил фотографии. Одну, иногда две. Он аккуратно складывал их в коробку.

У Виктора не было родителей. Тетя Нонна была у него одна. Она говорила:

— Нам хватает.

И больше ничего не добавляла.

Когда Ханна впервые пришла к ним, тетя Нонна долго смотрела на нее — слишком внимательно, слишком молча. Ханна тогда сжала лямки розового рюкзака и переступила с ноги на ногу.

Все изменилось зимой. Виктор лежал под одеялом, с красным носом и горячими ладонями. Тетя Нонна металась между кухней и комнатой, а Ханна молча сидела рядом. Она доставала из портфеля тетради, яблоки, потом — гранат.

— Виктор, к тебе пришла Ханна, — позвала тетя Нонна.

Она быстро подошла к столу и достала из портфеля гранат и задания. Виктор обожал разбирать гранаты: каждое зернышко аккуратно лежало в ячейке, сверху тонкая полупрозрачная пленка. Он съедал половину. Вторую молча отдавал Ханне.

Тетя Нонна остановилась в дверях. Посмотрела — и впервые улыбнулась. С тех пор Ханна осталась. А Виктор просто знал: когда рядом Ханна, мир становится маленьким, теплым и понятным.

— Салют! — улыбнулся Виктор, заметив Ханну у красного дома.

— Мы идем к отцу в парк аттракционов! — просияла она. — Фурии до вечера не будет, и мы сможем кататься сколько захотим!

Виктор уже хотел предложить водохранилище Блумдей, но представил громадные горки — такие высокие, которые касались неба, — и кивнул.

— Тогда давай поспешим!

Зеленые глаза Ханны вспыхнули. Виктор про себя снова назвал ее «Африка» — за теплый цвет кожи и за то, как она выделялась среди жителей Лоубихота. Ему это нравилось.

Они сорвались с места и побежали к остановке. Ханна шагала уверенно — этой дорогой она одна ходила часто у отцу на работу или на занятия по хип-хопу.

К остановке уже подъезжал синий автобус номер пять. Двери распахнулись, и пузатый дядя Чарли за рулем широко улыбнулся:

— Ханна, Виктор, с первым днем каникул!

— Спасибо, дядя Чарли! — откликнулась Ханна.

Виктор устроился у окна.

— Каникулы всегда пролетают быстрее, чем учебное время, — проворчал он, но уголки губ все равно дрогнули.

Они сидели впереди, пристегнутые. Автобус медленно катил по улицам Лоубихота. За окнами мелькали Воронье Крыло и Адмирала Зводского. Прохожие спешили по делам, кто-то толкал перед собой тяжелые тележки с продуктами. У забора мелькнул кот — и тут же исчез в узкой щели между домами.

— Смотри, какой огромный плакат! — шепнула Ханна, указывая на рекламу аттракциона.

Виктор кивнул, но взгляд его скользил дальше: по фасадам, по окнам. Он машинально пересчитал их у дома напротив, отметил странное сочетание красного и желтого кирпича.

Проносились невысокие дома, виднелась швейная фабрика, где работала тетя Нонна, и витрины магазинов, переливающиеся всеми цветами радуги. Издалека доносился запах свежей выпечки, где-то громыхала стройка, а мелодии уличного музыканта перекатывались по пустынной площади. Ханна и Виктор жили в спальном районе, но каждый день для них был полон открытий.

Дома становились ниже. За ними показалась швейная фабрика, где работала тетя Нонна. Витрины магазинов переливались цветами, издалека тянуло свежей выпечкой. Где-то громыхала стройка, а на пустынной площади уличный музыкант растягивал мелодию, будто проверял, сколько в городе эха.

Автобус ехал все ближе к окраине. Дома становились ниже, улицы — шире, а впереди поднимались северные горы. Между скал темнели пещеры. Виктор знал: именно там, у горы Тайлихот, нашли нефелиновую руду, и с нее начался Лоубихот. Сначала появился комбинат, а потом — город, будто выросший вокруг него.

Виктор смотрел в окно и представил, как руду развозят по улицам — по дворам, мимо домов и остановок. Он мысленно рисовал карту города, соединяя дороги и площади в один понятный рисунок.

Иногда Виктор и Ханна уходили к горам. Там они видели рабочих — молчаливых, с обветренными лицами. На фоне камня они казались частью пещеры «Пасть Дракона».

У подножия гор мелькнули фигуры. Рабочие спускались медленно, с огромными мешками за спиной. Иногда человека под ними почти не было видно — казалось, что по дороге шагает сам «ходячий мешок». Автобус слегка тряхнуло, отражение в стекле дрогнуло, и Виктор тихо щелкнул воображаемым фотоаппаратом.

— До встречи, дядя Чарли, — попрощались ребята, выходя из автобуса.

Они оказались на главной остановке Центрального района. Отсюда можно было попасть куда угодно. Бутики, салоны красоты, фотоателье и закусочные словно шептали: «Заходите! Здесь интересно!» Повсюду мелькали вывески: «Книгораториум», «Снежные сувениры», «У нас ремонт». А в самом центре возвышался «Акваленд» — как маяк среди серых улиц.

Они шли рядом, не спеша, плечо к плечу. Виктор вдруг подумал, что с Ханной даже туман кажется не таким плотным. Хотя было всего два часа дня, над городом нависла темная туча, а густой туман стлался по улицам Лоубихота, то скрывая дома, то снова показывая их, словно играя в прятки. Виктор поежился, а Ханна подняла глаза к небу.

— Ты захватил зонт? — спросила она.

— Нет, — пожал плечами Виктор. — Зато у меня есть шапка.

— Шапка? — хмыкнула Ханна. — Под одной шапкой от дождя не спрятаться.

— Может, она и не спасет от дождя, — серьезно сказал Виктор, — но точно защитит от простуды.

Они зашагали дальше по влажной мостовой. Туман то прятал дома, то обнажал их темные силуэты. Виктор с интересом всматривался в отражения в лужах, где серое небо смешивалось с яркими огнями витрин.

Ханна смеялась, перепрыгивая через лужу, а Виктор вдруг заметил: в воде отражались не только они. Там мелькнуло что-то другое — темное и быстрое, как тень. Сердце Виктора забилось быстрее. Он моргнул — и отражение исчезло.

Глава 2

Виктор и Ханна крепко держались за руки, чтобы не потеряться в толпе. Пальцы Виктора быстро замерзли, но он не разжимал ладонь. Ветер становился все холоднее, однако людей это не останавливало. Взрослые в теплых куртках о чем-то оживленно говорили, а дети носились на скейтах и роликах, лавируя между прохожими.

Ханна крутила головой, стараясь ничего не упустить. В воздухе смешались запахи сладостей и горячей еды, а откуда-то издалека доносилась музыка, смешанная криками торговцев.

— Горячие чипсы! Рыбные! Мясные! Фруктовые! — неслось со всех сторон

На площади продавали все подряд: пироги и рыбу, молоко и одежду, даже технику. Толпа подталкивала вперед, и Виктор едва успевал выхватывать взглядом яркие витрины и прилавки.

Запах жареных колбасок, горячего чая и свежего хлеба ударил в нос Ханне, и ее живот заурчал. Виктор только улыбнулся — его живот тоже напомнил о себе. Они переглянулись и направились к лавочке «Крафткар» миссис Фальк, где блюда подавали в посуде из крафтовой бумаги.

— Миссис Фальк! — крикнул Виктор, пробираясь к прилавку.

— Вы в Акваленд? — улыбнулась она.

— Туда! — Виктор кивнул. — Но сначала перекусить.

— Тогда я сама вас обслужу, — сказала миссис Фальк и уже потянулась за подносами.

Ребята устроились за маленьким столиком. Рыбный пирог из саги и чай с облепихой исчезли почти сразу — есть хотелось слишком сильно. После еды они затолкали пакеты в рюкзаки и побежали к парку, лавируя между людьми и палатками. Над головами покачивались разноцветные воздушные шары, подсвеченные яркими лампочками. У входа бил фонтан: струи воды взлетали вверх, на секунду складываясь то в кита, то в птицу, то в цветок.

— Сегодня какой-то праздник? — удивился Виктор.

В этот момент где-то выше хлопнула петарда, но звук показался Виктору странно глухим.

— Насколько я знаю, официально — нет, — ответила Ханна. — Но Фурия каждый год двадцать восьмого октября устраивает праздник.

— Так сегодня как раз двадцать восьмое! Первый день каникул и суббота! — воскликнул Виктор.

— Тогда пойдем к отцу, — сказала Ханна и первой шагнула на территорию парка.

Они осторожно продвигались сквозь толпу. Взрослые суетились с покупками, дети визжали от восторга, а над головами с пронзительным свистом взлетали разноцветные ракеты. Ракеты тянули за собой огненные полосы, вспыхивали сиреневым и зеленым и осыпались вниз золотым дождем.

Йерген Херманссон, отец Ханны, работал на колесе обозрения. Чтобы до него дойти, им нужно было пройти мимо «Карусели Монстров», «Лестницы секретов», «Приключенческого Острова» и «Стрелки судьбы». Музыка и крики накатывали волнами. Ханна иногда задерживалась у стрелки: там можно было купить ее, закрутить и получить маленький листок с предсказанием.

— Виктор, давай посмотрим, что нас ждет до конца года? — предложила Ханна и крутанула стрелку.

Стрелка быстро закрутилась, вибрируя в руках, а затем остановилась. Из окошка выпала бумажка. Ханна раскрыла ее и прочитала вслух:

— Смелость и вера — два крыла, что взлетят высоко в небеса!

— Вау! — воскликнул Виктор, тянувшись к стрелке.

Он повторил движение, но следующая бумажка вылетела раньше, чем он успел ее взять. Ханна схватила ее первой:

— Твоя сила — внутри, ты знаешь это, верно? — прочитала она и нахмурилась. — Ну и что это значит?

Виктор забрал листок у Ханны и спрятал в карман.

— Не обращай внимания на это, — сказал он с улыбкой. — Давай лучше пойдем кататься.

Они направились к гигантскому сооружению. Ханна гордилась тем, что ее отец управляет таким впечатляющим аттракционом. Подходя к колесу обозрения, Ханна и Виктор заметили высокого мужчину с темными волосами, крепкими руками и улыбкой, которая словно освещала весь парк. Йерген приветствовал каждого посетителя, останавливаясь и кивая знакомым.

На этом аттракционе Йерген работал уже двенадцать лет. Здесь он познакомился с мамой Ханны, Каролиной. И именно на колесе обозрения впервые встретились Виктор и Ханна.

Тогда все кабинки были заняты, и Йерген ловко посадил маленького Виктора с тетей Нонной в кабинку рядом с Ханной и ее мамой. Ханне это совсем не понравилось — она привыкла кататься с мамой вдвоем. Разозлившись, она даже слегка пнула Виктора ногой, пока взрослые не смотрели. Но Виктор не заплакал и не обиделся. Он просто протянул ей чупа-чупс. С этого момента между ними и началась дружба.

— Папа! — радостно крикнула Ханна, когда они подошли к колесу обозрения.

Йерген был в яркой форме сотрудника парка, а светоотражающие полосы на ней вспыхивали в вечернем свете.

— Ханна! Виктор! — улыбнулся он. — Вы немного запоздали. Скоро Фурия вернется.

— Простите, — сказал Виктор. — Мы заходили подкрепиться к миссис Фальк.

Йерген рассмеялся так широко, что Виктор невольно подумал: хорошо, что Ханна не унаследовала от отца эту улыбку.

— Подкрепиться — дело нужное! — хлопнул Йерген себя по животу. — Я бы и сам не отказался набить пузо!

Очередь у колеса обозрения медленно двигалась вперед. Йерген быстро рассадил посетителей, усадил ребят в кабинку и уверенно потянул рычаг. Кабина плавно поехала вверх.

Внизу раскинулся город. Огни мерцали, словно рассыпанные по земле звезды. А за городом чернели горы. Пасть Дракона казалась темной щелью — так, если бы кто-то разрезал небо и не зашил.

— Держи, — Виктор снял шапку и протянул ее Ханне. — Тут холодно.

Ханна улыбнулась и надела шапку. Виктор по-прежнему оставался худым и угловатым, с волосами, торчащими во все стороны. Ему было трудно выглядеть серьезно, и Ханна невольно сравнила его с деревом, усыпанным снежинками.

Мама как-то сказала, что он в ярко-красной водолазке и зеленой куртке он выглядел как арбуз — буря эмоций под крепкой оболочкой. Макс первым назвал его «Арбузом», а потом прозвище прижилось у всех.

Виктор достал из рюкзака кульки с чипсами и протянул один Ханне. Они хрустели, глядя на фейерверк. Снизу доносилась музыка. Виктор вдруг подумал, что если бы город всегда выглядел так — ярким и живым, — он бы никогда не боялся тумана.

Кабинка начала медленно опускаться, когда Ханна вдруг напряглась.

— Ты слышал? — тихо спросила она, глядя в сторону пещеры «Пасть Дракона».

— Что? — Виктор выпрямился.

— Звук не был похож на петарду. Как будто что-то огромное втянуло воздух. — Ханна указала на горы.

— Да нет, — Виктор попытался улыбнуться и устроился поудобнее. — Тебе показалось.

Но неприятное чувство не уходило. Ханна дернула плечами и снова посмотрела на город. Огни мерцали спокойно, и тревога на мгновение отступила. Она улыбнулась Виктору и достала яблочную чипсу.

Время пролетело незаметно. Кабина мягко коснулась земли, дверь распахнулась. Ханна и Виктор выпрыгнули и побежали к Йоргену.

На полпути их остановил странный звук — скрипучий, резкий, словно кто-то с силой тянул за старую дверь, которая никак не хочет открываться.

— Йерген! — рявкнул голос. В нем была не только злость — в нем было что-то надломленное. — Я же просила тебя не пускать этих детей в мой парк!

Ребята замерли и обернулись. Перед ними стояла Сельма Викстрем. Лицо ее побледнело, губы были сжаты так сильно, будто она сдерживала что-то большее, чем гнев.

— Как вы смеете здесь появляться? — сказала она хрипло. — Я вам запретила.

— Почему, Сельма? — тихо спросила Ханна. — Почему нам нельзя в парк? И в Акваленд?

На мгновение Сельма будто потеряла слова. В глазах мелькнуло что-то — усталость? страх?

— Потому что вы водитесь с этими… Биргит и Шишкоделом, — На слове «Шишкодел» ее голос едва заметно дрогнул. — А они не понимают, к чему это может привести.

Она шагнула вперед. Ветер растрепал ее прическу. Юбка тихо шуршала. В глазах было не столько бешенство, сколько отчаянное желание что-то удержать.

— Уходите, — сказала она. — Пока еще можно.

Ребята отступили. Они никогда не видели Сельму такой. Сердца колотились. Сельма продолжала приближаться. Ханна и Виктор обменялись быстрыми взглядами — слов не понадобилось.

Они развернулись и побежали. Сельма осталась стоять одна, глядя им вслед. Шум фейерверков гас. Ветер с гор донес слабый гул. Сельма закрыла глаза.

— Я не вернулась, — прошептала она так тихо, что даже сама едва услышала.

Глава 3

В маленькой комнате, освещенной тусклой лампочкой, стоял крепкий рыжеволосый мужчина — Хюгги Шишкодел. Кладовка была забита шишками до самого потолка. Они лежали повсюду: на полках, в ящиках и контейнерах — большие и маленькие, светлые и темные.

Хюгги доставал сшитые им самим мешочки и внимательно сортировал находки. Легкие, пустые шишки он откладывал в сторону — для растопки печей. Ароматные — на варенье. А самые крепкие и красивые шли на вязание теплых вещей и украшения.

Шишки тихо поскрипывали под его пальцами. Комнату наполнял запах смолы и леса, густой и уютный. Хюгги аккуратно завязал мешочки бечевкой и вышел из кладовки.

— Какой чудесный день меня ждет! — сказал он вслух и широко улыбнулся.

Хюгги жил у самой границы пихтового леса, к юго-западу от Лоубихота. Его дом стоял прямо под старой пихтой — а может, это пихта выросла над домом. Никто уже точно не помнил. Со временем дерево и дом срослись.

Когда спрашивали, где найти Шишкодела, местные отвечали просто:

— Там, где старая пихта.

Дом и правда напоминал огромную шишку, вросшую в землю. Изогнутая крыша была покрыта деревянной черепицей, похожей на чешуйки. По стенам тянулись зеленые ветви пихты, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, танцевали на полу, как золотые бабочки.

В доме было четыре комнаты и подвал. Кухня и ванная занимали первые две. В третьей стояла железная кровать с пружинами, рядом лежали пледы и разноцветные подушки. У камина — горчичное кресло, а у стены — шкаф с зеркалом. По соседству располагалась кладовка с шишками.

— Эге-ге-гей! — разнеслось эхом по дороге.

Из леса на велосипеде мчался Шишкодел. Он ехал по дороге, ведущей в Лоубихот, раскинув руки. Лес тонул в тумане, но сквозь белесую дымку вспыхивали алые пятна листвы и темнели верхушки деревьев. В воздухе пахло пихтой и сладкими ягодами шиповника.

Хюгги в бордовых ботинках бодро крутил педали. По бокам велосипеда покачивались две большие корзины, доверху набитые мешочками.

— Э-ге-гей! — крикнул он, и ветер взъерошил его кудрявые рыжие волосы.

Из-под колес велосипеда разлетались листья. Дорога была покрыта ими, как пестрый ковер из желтых, красных и лиловых оттенков. Листья шуршали, а холодок щек и аромат ягод шиповника делали путь радостным.

Солнце уже клонилось к закату, оставляя на небе оранжево-розовые полосы, когда Хюгги въехал на окраину Лоубихота. Он проехал всего несколько метров от границы леса, как вдруг раздался сильный удар. Велосипед дернулся. Хюгги не удержался и полетел на землю. Через пару мгновений он пришел в себя, приподнялся на локтях и тревожно огляделся. Сердце колотилось, в ушах шумело.

У самого колеса, почти сливаясь с пыльной дорогой, лежал белый пушистый комочек.

— Что же это… — прошептал Хюгги.

Комочек не двигался. Но стоило Шишкоделу сделать шаг ближе, как ему показалось, что мягкая шерсть едва заметно дрогнула — словно от дыхания. Воздух вокруг вдруг стал холоднее, а запах леса — гуще и резче.

— Потерпи… — пробормотал он. — Сейчас помогу.

Голова все еще кружилась, но Хюгги осторожно наклонился и поднял зверька. Тот оказался неожиданно теплым — слишком теплым для такого прохладного вечера. И на мгновение Хюгги почудилось, будто под шерстью мелькнул слабый, еле заметный свет.

Шишкодел вздрогнул. Он бережно уложил комочек в корзину, рядом с мешочками с шишками. В ту же секунду одна из шишек тихо хрустнула, хотя Хюгги был уверен — он к ней не прикасался.

— Когда приедем домой, я тебя осмотрю, — прошептал он, больше для себя.

В ответ комочек тихо вздохнул. Хюгги вскочил на свой желтый велосипед и поспешил дальше — в город, к покупателям шишек.

Запахи пихты и шиповника постепенно сменились ароматами медовых яблок и дыма. Из труб домов поднимались серые клубы. Ближе к лесу стояли старые деревенские домики, отставшие от шумного рабочего поселка. Проезжая мимо церкви и школы, Хюгги заметил, что город сегодня необычно тихий. Из корзины за его спиной раздался едва слышный шорох.

Первым делом Шишкодел заехал к мадам Фальк. У ограды он оставил велосипед, снял средний мешок и пошел по дорожке, выложенной плоскими камнями и присыпанной желтой листвой. На серой двери висел медный молоток в форме лисьей головы. Хюгги всегда волновался перед этим моментом — стучать казалось куда сложнее, чем рубить дрова. Он переминался с ноги на ногу, а потом решительно взялся за лисью мордочку.

Дверь открыла миссис Фальк — улыбающаяся, в простой блузке и юбке, с строгим выражением лица.

— М-м… Хюгги… Шишкодел, — улыбка растянулась, словно она услышала любимую мелодию.

— Мадам Фальк, — ответил Хюгги с улыбкой. — Вы уже дома, а не в «Крафткаре»?

— Я была там днем и вернулась пораньше, — спокойно сказала она. — Хотела дождаться тебя.

— Меня? — Хюгги удивленно поднял густые брови. — Я ведь мог передать мешок через Аниту.

— Давай не будем на пороге разговаривать, — мягко сказала Марта и жестом пригласила его войти.

Хюгги вытер ноги о коврик и шагнул в дом.

Мадам Фальк выглядела как статуя: широкая в кости, с массивным квадратным лицом, в котором пряталась добрая улыбка. Прямые огненно-рыжие локоны были аккуратно зачесаны за уши.

— Я дала Аните выходной, — сообщила она.

— Тогда эти шишки — специально для вас! — протянул Хюгги мешок.

Марта развязала бечевку и вдохнула аромат шишек.

— Чудесно… — закрыла глаза. — Из них выйдут отличные вещи к зиме.

Хюгги зажмурился от радости, сжал кулаки. Мадам Фальк поставила мешок на пол и взяла со стола аккуратный сверток.

— Я хотела вручить тебе подарок лично, — мягко сказала она.

Глаза Хюгги округлились. Он разорвал упаковку, бумага разлетелась в стороны. Внутри оказался свитер цвета мха.

— Ма-а-дам Фа-альк… — Хюгги начал заикаться. — Это просто… невероятно…

Он прижал свитер к лицу — мягкое, пушистое облако. Мадам Фальк обняла его. За долгие годы она привязалась к Хюгги как к сыну: заботилась, пекла пироги, навещала в лесу, когда он простужался. А он во всем ее слушался.

Хюгги тут же снял клетчатую рубашку и натянул новый свитер, пару раз проведя ладонями по мягкой ткани.

— Это теперь мое! — глаза лесника засияли. — Хюгги будет тепло!

— Рада, что тебе понравилось, — улыбнулась Марта и аккуратно завернула рубашку в крафтовую бумагу.

— Пора идти, — сказал Хюгги и поклонился. — Нужно развести мешочки жителям.

Он на мгновение прижался лбом к плечу мадам Фальк, а затем вышел на улицу. На дорожке побежал по дорожке, словно самолет, готовящийся к взлету. Закинул сверток с рубашкой в корзину, сел на велосипед и, напевая под нос, покатил прочь.

Средний мешок он оставил у мистера Мортенссона, а маленький — у Биргит Улссон, хозяйки кафе «Бланманже». В ответ она вручила ему шоколадные пирожные — его любимые.

Оставалось развести всего пару домов — и можно было возвращаться под старую пихту. Хюгги редко заезжал в город: только по заказам или чтобы посмотреть на огни. Когда-то он жил здесь, на пятом этаже красного дома с родителями, но это было давно.

Проехав два дома от кафе, Хюгги заметил Ханну и Виктора. Дети махали ему.

— У Хюгги есть свитер! — радостно воскликнул он, чуть приподняв плечи.

— Какой у тебя красивый ярко-зеленый свитер, — восхищенно сказала Ханна, когда Шишкодел остановился рядом.

— Мадам Фальк подарила, — с гордой улыбкой сказал Хюгги. Он слез с велосипеда и позволил детям разглядеть свитер.

Ханна осторожно потрогала мягкую ткань.

— Какой он мягкий… — пробормотала Ханна.

— И теплый, — добавил Виктор. — Самое то для жизни в лесу.

— Самое то, — кивнул Хюгги и аккуратно разгладил рукав ладонью

— Жаль, что ты сегодня не был на празднике в «Акваленде», — восторженно сказала Ханна.

— Да-да, — подхватил Виктор. — Там фейерверк… просто потрясающий!

Хюгги настороженно оглянулся.

— Хюгги не любит фейерверк.

— Почему? — одновременно спросили дети.

— Бабах! — Хюгги резко хлопнул ладонями, поморщившись. — Громко. Не нравится.

— Сегодня развозишь шишки? — заглянула Ханна в корзину велосипеда.

— Развез, — улыбнулся Хюгги, и улыбка стала еще шире. — Мадам Фальк подарила свитер, а Биргит — шоколадные пирожные.

Он довольно потер руки. А потом встрепенулся, подбежал к корзине и торопливо стал перебирать мешочки.

— Хюгги, что ты ищешь? — Виктор подошел.

— Зайчика… — ответил Шишкодел рассеянно, будто говорил сам с собой.

— Какого зайчика? — удивилась Ханна, обходя велосипед с другой стороны.

— Белого… — Хюгги замер, затем медленно заговорил, подбирая слова. — По дороге из леса я его сбил. Сам упал. Мне ничего, а ему было плохо. Я поднял его, положил в корзину… а теперь его нет.

Он замолчал. Ханна и Виктор заглянули в корзину: только аккуратно уложенные мешочки с шишками.

— Может, выпал по дороге? — Виктор посмотрел на темный асфальт.

— Или ушел сам, когда стало легче, — строго сказала Ханна.

— Да… возможно, — кивнул Виктор, но голос его был неуверенным.

Хюгги тяжело вздохнул, рот скривился, словно хотел что-то добавить, но не решался.

— Пойду, поищу зайчика, — коротко сказал он, развернул велосипед и медленно покатил к лесу, не оглядываясь.

— Странный он, — прошептал Виктор. — Чокнутый рыжий.

— Не говори так! — резко сказала Ханна и слегка ударила его в плечо.

— Это не я придумал, — буркнул Виктор, потирая место удара. — Его так все зовут.

— Раньше он таким не был, — сказала Ханна, глядя вслед Шишкоделу.

— Я слышал что-то от Биргит, — неуверенно добавил Виктор.

— Биргит? — Ханна резко обернулась. — Мы не успеем к ней заскочить…

Она замолчала, а потом указала на кусты по другую сторону улицы.

— Ты это видел? — сказала она.

— Может, тот самый заяц, — сказал Виктор и шагнул к обочине.

Он наклонился, раздвинул ветки — и присвистнул.

— Ну что там? — Ханна подошла ближе. — Заяц?

Виктор выпрямился, сжимая в руках гладкий, холодно блестящий предмет.

— Нет… — тихо сказал он. — Это точно не заяц.

В его руках было блестящее, тяжелое яйцо, размером почти с баскетбольный мяч. Свет от заката ложился на него, играя на гладкой поверхности, словно яйцо ждало чего-то необычного.

Глава 4

Алва медленно пробиралась по узким улочкам стараясь не думать о том, как именно оказалась здесь. Она помнила дорогу домой — четко, до последнего поворота. А потом город словно сдвинулся в сторону, и знакомые дома исчезли. На их месте выросли чужие, высокие, слишком внимательные здания. Ноги тяжело двигались, тело болело, а глаза слипались от усталости. Когда-то в такие вечера ее укрывали пледом и ставили кружку чая рядом. Сейчас кружки не было.

Здания стояли вдоль улиц, как молчаливые стражи, слегка затеняя лунный свет. Серые и красноватые фасады с трещинами и выцветшей краской казались страшными. Люди проходили мимо, спеша, не замечая Алву.

Город пульсировал звуками: скрежет колес по камням, тихий шум шагов, шелест листвы на ветру. Старые статуи на углах шептались между собой, обсуждая девочку с белоснежными волосами. Алва напряглась, пытаясь уловить слова, но шепот был непонятен.

Она часто прокладывала маршруты в неизвестные места, и этот раз не был исключением. Внутренний «радар» сбился, и она неуверенно шагала дальше. Ее желудок заурчал, напоминая о давно пропущенном ужине.

Алва ускорила шаг. Узкие улочки изгибались, словно лабиринт. Тени играли на стенах, и казалось, что за каждым углом кто-то наблюдает. Девочка сжала кулаки, собрала силы и шагнула вперед, решив, что никакой город, каким бы странным он ни был, не сможет ее остановить.

Вдруг глаза девочки заметили небольшую лавку с вывеской «Дивногорские угощения». За прилавком стоял высокий мужчина. Его лицо казалось суровым: из-под вязаной шапки с помпоном торчали густые черные брови, а под ними смотрели голубые, как озера, глаза. Даже когда он улыбался, улыбку едва можно было разглядеть за курчавой бородой.

Алва слегка поежилась, но подумала: «Он же не станет обижать детей на виду у всех».

Подойдя ближе, она заметила булочку с горячей сосиской внутри, аккуратно выложенную на лотке. Теплый аромат сразу заставил ее почувствовать себя чуть лучше. Из-за угла лавки донесся запах свежей выпечки.

Продавец положил булочку в гофрированную бумагу и протянул ее.

— Извините, мне нечем заплатить, — тихо сказала Алва, покачав головой.

— Сегодня это от меня в подарок, — улыбнулся он, протягивая кулек и стаканчик с теплым чаем.

Алва села на ближайшую лавочку. Легкая осенняя прохлада скользила по плечам, смешиваясь с ароматом свежей выпечки. Она нетерпеливо откусила кусочек сосиски. Теплое тесто слегка обжигало язык, но дарило приятное тепло, растекающееся по всему телу. На мгновение казалось, что город перестал следить за ней.

Алва улыбнулась и впервые обратила внимание на город: горящие фонари мягко освещали улицу, прохожие кивали друг другу, а легкий уют витал в воздухе. Пока она сосредоточенно ела, мимо промчался пес. Его голодные глаза мгновенно устремились к булочке. Алва разорвала оставшуюся половину теста и положила у своих ног. Пес схватил кусок и быстро скрылся в тени улицы.

Алва осмотрелась: фонари мягко освещали улицу, прохожие кивали друг другу, в воздухе витал легкий уют. Пока она ела, мимо промчался пес. Его голодные глаза мгновенно устремились к булочке. Алва разорвала оставшуюся половину теста и положила у своих ног. Пес схватил кусок и исчез в тенях.

Допив чай, она выкинула стакан в урну и собралась идти дальше. Вдруг перед ней возник высокий мужчина с велосипедом и рыжими волосами.

— Я Хюгги! — улыбнулся он, широко обнажив зубы. — Что ты здесь делаешь?

— Я вас не знаю, — осторожно ответила Алва, пытаясь пройти мимо.

— Я Шишкодел, — мужчина протянул руку. — Доставляю шишки жителям города и делаю фигурки.

— Это замечательно, но мне пора, — сказала девочка, обходя его и направляясь в сторону улицы.

— Подожди! Я покажу тебе зайца, — рыжеволосый достал из корзины фигурку зайца, вырезанную из шишки. — Вчера я потерял одного. Ты случайно не видела его по дороге?

Алва покачала головой. Он сделал шаг ближе, и девочка заметила его большие зеленые глаза. Она всегда считала, что такие глаза предвещают неприятности.

— Ма-а-аленького такого зайца, — протянул он, голос звучал странно из-под бороды.

Его взгляд был слишком внимательным. Алва почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Не приставай ко мне, — зло проговорила она и оттолкнула мужчину.

— Подожди, не уходи! — он протянул руки, но девочка уже побежала вперед, растворяясь в тенях улицы.

Алва бежала долго, сворачивая в узкие подворотни, пока не остановилась у развилки двух улиц. Город превратился в настоящий лабиринт: дома казались выше, тени длиннее, а фонари — холоднее. Страх сжимал горло, а ветер пробирал сквозь одежду, цепляясь за каждый клочок кожи.

Вдалеке она заметила силуэт. Подойдя ближе, Алва различила высокую фигуру в красной накидке. Лицо скрывала тень, и девочка не могла разглядеть черты.

— Иди дальше… — прозвучал низкий женский голос из-под накидки.

Алва глубоко вздохнула и сжала кулаки, собирая остатки смелости.

Под пронзительно-синим небом она шагала за загадочной фигурой. Через темные улицы они шли долго. Кажется, что город шептал вокруг. Фонари бросали бросали длинные тени на каменные тротуары.

Наконец они оказались перед черным входом «Акваленда». Сердце Алвы билось быстрее, дыхание сбивалось. Фигура подняла руку и нажала на звонок, а потом внезапно исчезла, растворившись в тени,.

Звонок прозвучал громко, эхом отражаясь от стен. Тишина повисла густая, как будто весь город затаил дыхание вместе с Алвой. Минуты тянулись бесконечно.

Вдруг тяжелая дверь медленно распахнулась, и девочка оказалась внутри. После темноты улиц глаза привыкали к яркому свету. Роскошные люстры сверкали, мраморные столы блестели, а легкий блеск позолоты переливался на стенах. Теплый, чуть сладковатый запах свечей смешивался с прохладой с улицы, создавая странное, почти магическое ощущение.

Алва вздрогнула, когда обернулась. Перед ней стоял мужчина в черном фраке, с белой рубашкой и черным бантом на шее. Его лицо было бледным, как отражение луны.

— Я — Карл. Администратор аквапарка, — прошептал он и жестом указал путь.

Алва молча последовала за ним. Коридор тянулся бесконечно, свет становился тусклее, шаги гулко отдавались от стен.

Он остановился возле большой картины. Под его рукой что-то тихо щелкнуло, и часть стены отъехала в сторону, открывая безмолвный лифт. Карл коротко кивнул и пригласил ее войти.

Двери сомкнулись почти бесшумно, и кабина начала спускаться вниз. Сердце Алвы бешено колотилось, а ладони вспотели. Когда двери распахнулись, перед ней открылся огромный зал. Вдоль стен тянулись десятки дверей, каждая украшена золотыми узорами и табличками с надписями на разных языках.

Администратор указал на одну из дверей — и в тот же миг исчез, словно его и не было. Алва осталась одна. Тревога сжала грудь. Она медленно ходила от двери к двери, всматриваясь в таблички и читая переводы.

— Подсобка… — тихо прочитала Алва.

Шаг в сторону.

— Комната для мужского персонала…

Внезапно дверь напротив распахнулась, и из нее вышла круглая женщина. Она двигалась легко, покачиваясь, словно утка на воде.

— Ты чего опаздываешь? — женщина приблизилась к Алве. — Тебя с самого утра ждали!

Алва прижалась спиной к двери комнаты для мужского персонала, чувствуя, как напрягается все тело.

— Найти работу в аквапарке не каждому под силу, — продолжала женщина, вытирая лицо концом халата. — Тебя ведь зовут… Ан… Аза?..

— Алва! — резко сказала девочка.

— Да-да, точно. Алва, — повторила женщина. — Меня зовут Жанетт.

Жанетт пристально посмотрела на Алву и прищурилась.

— Странно… Мне тебя описывали иначе. Говорили: худая, высокая и темноволосая.

Алва лишь пожала плечами. Женщина тяжело вздохнула, но, похоже, решила не спорить.

— Ладно. Пусть будет Алва. Невысокая, с белыми волосами, — сказала она и махнула рукой. — Пойдем, я тебе все покажу.

Жанетт развернулась и добавила, словно между делом:

— Начнем с комнаты для женского персонала.

Комната оказалась неожиданно теплой и светлой. Настенные лампы с матовыми плафонами мягко рассеивали свет, и стены казались почти бархатными. В воздухе пахло мылом, влажными полотенцами и чем-то сладким — ванилью или карамелью.

Вдоль стен стояли шкафчики с аккуратными табличками. На скамейках лежали сложенные халаты, а на крючках висели чистые полотенца.

Алва растерялась. Это место совсем не походило на подземелье или служебный коридор. Здесь было… спокойно.

— Раздевайся, — сказала Жанетт буднично, будто они знали друг друга уже много лет. — Форму я тебе сейчас подберу.

Алва замерла.

— Я… я не уверена, что…

— Все ты уверена, — перебила Жанетт, открывая шкафчик. — В первый день все такие.

Она достала халат и протянула девочке. Ткань была теплой и неожиданно тяжелой, словно впитала в себя чужое тепло.

— Странно, — пробормотала Жанетт, приглядываясь к Алве. — Обычно новенькие приходят рано. И волосы у тебя…

Она снова прищурилась.

— Ладно. Значит, тебя все-таки отправили сюда.

— Куда — сюда? — осторожно спросила Алва.

Жанетт посмотрела на нее с легким удивлением, затем усмехнулась:

— Ну как же. На нижний уровень.

Алва почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— А что здесь делают?

Жанетт пожала плечами, словно вопрос был слишком простым.

— Следят, чтобы все работало как надо. Чтобы гости не заходили туда, куда им не положено. И чтобы… — она замялась на секунду, — …некоторые двери оставались закрытыми.

В комнате послышался тихий щелчок — включился таймер. На стене висели часы без цифр. Стрелки медленно двигались, но понять точное время было невозможно.

— А если дверь откроется? — спросила Алва.

Жанетт медленно повернулась.

— Тогда кто-то должен быть рядом, — сказала она мягко. — Именно для этого ты здесь.

Алва сжала халат в руках.

— Вы уверены, что я… та, кто вам нужен?

Жанетт посмотрела на нее внимательно, почти с сожалением.

— Если бы ты была не той, — тихо сказала она, — лифт бы тебя сюда не привез.

В этот момент из глубины коридора донесся глухой шум воды. Не веселый плеск, а тяжелый, будто огромная масса медленно двигалась за стенами.

Жанетт бросила на девочку быстрый взгляд и сказала спокойно:

— Ничего. Скоро привыкнешь.

Глава 5

Свою комнату Ханна считала убежищем. Миром, в котором не нужно было оправдываться, объяснять или доказывать. Здесь она могла быть собой — такой, какой не получалось быть нигде больше.

Комната была средних размеров, но Ханне она всегда казалась просторной. Стены, окрашенные в нежные пастельные тона. На них висели фотографии — аккуратно развешенные, почти по порядку, из разных моментов ее жизни. Большинство снимков Ханна получила от Виктора: он любил фотографировать все подряд и утверждал, что «настоящие моменты не позируют».

В центре стены висела фотография с семьей. Ханна часто на нее смотрела, но никогда подолгу. Слева — фото с Виктором. Она повесила его именно туда, не задумываясь — это место ближе всего к сердцу.

Под окном стоял стол с компьютером. Здесь Ханна делала домашние задания, листала журналы мод или просто сидела, глядя, как за стеклом меняется свет. Рядом всегда лежал ее блокнот — страницы были исписаны и исчерчены, некоторые углы загнуты, а между листами спрятаны обрывки идей и рисунков.

Шкаф был набит одеждой так плотно, что дверца держалась на честном слове. Иногда Ханне казалось, что он вот-вот откроется сам, выпуская наружу пестрый беспорядок ее нарядов.

Над столом располагалась полка — настоящая витрина ее самой ценной коллекции. Ободки для волос стояли там аккуратными рядами, как экспонаты музея Ханна собирала ободки с самого раннего возраста. Сначала — просто потому, что они ей нравились. Потом — потому что каждый из них начинал что-то значить.

В коллекции были ободки с пайетками, бусинками, цветами и перьями. Некоторые блестели, другие были почти незаметны, но все вместе они напоминали выставку маленьких произведений искусства. Ханна могла часами стоять перед полкой, примеряя их к разным нарядам, меняя образы и настраивая настроение — будто подбирала нужную версию себя.

У каждого ободка была своя история. Розовый — тот самый, в котором она впервые встретилась с Виктором на качелях. Ободок с блестками — ее первая победа в танцевальном конкурсе: тогда свет софитов отражался в камешках, и Ханна чувствовала себя почти невесомой. А ободок с яркими ягодами и пышными цветами она привезла из большого путешествия с родителями — он до сих пор пах дорогой и солнцем.

Но самый любимый хранился отдельно, в небольшой коробке. Ханна доставала его редко, всегда осторожно. Ободок был Лунным: тонкий изумрудный бархат, мягкий и теплый на ощупь, с серебряной луной в центре, где внутри едва заметно переплетение ветвей, как семейное древо. Он легко нагревался, когда Ханна испытывала страх, и в темноте едва светился, напоминая о том, что она не одна. Приложив его к сердцу, она иногда вспоминала забытые моменты из прошлого.

Лунный ободок передавали в семье по наследству. Ханна стала четвертой обладательницей. Бабушки давно не было рядом, но каждый раз, когда Ханна открывала коробку, ей казалось, будто бабушка ненадолго заглядывает к ней в гости. Садится рядом. Молчит. Смотрит. Ободки стали для Ханны дневниками воспоминаний — теми, что не пишут словами.

В углу комнаты, прямо на полу, лежали мягкие подушки и пледы. Они всегда казались Ханне самым безопасным местом — здесь можно было спрятаться от всего мира. Сейчас она сидела на одной из подушек, поджав ноги, и рассматривала находку.

— Ничего себе… — тогда, вчера, Ханна буквально раскрыла рот, когда Виктор вышел из кустов. — Что это? Какое оно большое.

— Яйцо… — ответил Виктор, неуверенно, будто слово само вырвалось. — Я бы спросил, откуда оно… и что в нем.

Ханна не стала ждать. Она выхватила яйцо из его рук и осторожно завертела, разглядывая со всех сторон. Скорлупа была теплой — или ей только показалось. Она поднесла яйцо к уху и замерла, задержав дыхание.

— Ничего не слышно… — прошептала Ханна.

И сегодня она снова пыталась расслышать его. Яйцо лежало у нее на коленях, тяжелое и непривычное. У Виктора была ящерица Шип, а у Ханны никогда не было домашнего животного. Поэтому решение пришло сразу, без сомнений: яйцо будет ее.

Только один вопрос не давал покоя — кто внутри. Он мучил ее всю ночь. Яйцо было теплым и легким, почти живым, и Ханна спрятала яйцо в своей постели, прижав к себе, как раньше прижимала плюшевого слона. Оно мешало переворачиваться, и сон был тревожным.

Утром, когда мама заглянула в комнату, Ханна успела быстро натянуть одеяло повыше. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его можно услышать. После завтрака она переложила яйцо обратно — среди подушек. Там оно выглядело почти на свое месте. Почти.

С Виктором они увидятся уже завтра. Ханна сидела в углу комнаты, окруженная подушками, с яйцом в руках. Она смотрела на него задумчиво, почти не моргая, словно пыталась что-то понять без слов.

Внезапно дверь открылась. В проеме появился папа. Он остановился, окинул комнату взглядом и задержался на Ханне. Лицо у него было серьезным — таким, от которого внутри сразу становилось тесно.

— Ханна, я хотел бы поговорить с тобой, — сказал он и направился к ней.

— Что случилось, папа? — в голосе Ханны прозвучала тревога. Она машинально спрятала яйцо за подушкой.

— Ханна, что ты здесь делаешь? — отец сел рядом. — Почему ты не занимаешься математикой? Ты должна быть усердной и отдавать все свои силы учебе.

— Но папа, у нас второй день каникул, — удивленно ответила Ханна. — Я собиралась позаниматься к концу недели. А сейчас я хочу немного отдохнуть, потанцевать… и погулять с Виктором.

— Ох, уж этот Виктор, — отец тяжело вздохнул. — А танцы? Чего ты можешь добиться своими танцами? Они не имеют никакой ценности. Ты должна сосредоточиться на учебе и стать лучше.

Его голос звучал спокойно, но каждое слово давило. Ханна посмотрела на папу широко раскрытыми глазами. Слезы подступили сами собой. Она не ожидала очередного выговора — ведь она всегда старалась: училась, слушалась, успевала и в школе, и на танцах.

Но танцы в глазах отца были бесполезной тратой времени. Это разбивало Ханне сердце.

— Папа… я постараюсь, — прошептала она.

— Ты должна быть ответственной, — отец приобнял дочь. — Учеба — твоя главная обязанность. Я жду от тебя лучшего.

— Я постараюсь, — слабо улыбнулась Ханна.

Они посидели так еще немного. Потом папа встал и вышел. Когда дверь закрылась, комната вновь обняла ее теплом. Подушки, пледы и мягкие ободки снова стали ее островком, где все было на своих местах. Ханна сразу же принялась рыться в подушках. И в этот момент раздался тонкий, резкий звук — где-то рядом разбилось стекло.

Глава 6

Наутро загорелась вывеска «Бланманже». Теплый свет вспыхнул под утренним дождем, отражаясь в мокрой брусчатке. В окне нижнего этажа двухэтажного особняка появилась женщина. Биргит Улссон была укутана в шаль. Она раздвинула занавески — мягкий, леденцовый тюль — и тихо выдохнула на стекло. Морозные узоры медленно расползлись по окну.

Ранним утром хозяйка колдовала на кухне. Пряности, изюм и орехи ложились в тесто в нужный момент, будто она считала не секунды, а дыхание дома. Тихое напевание терялось среди звона посуды.

Серебряный поднос покачнулся в ее руках, когда она вышла в зал. Биргит шла вперед, чуть пританцовывая — половицы отзывались легким скрипом, подхватывая ритм. Она поставила поднос на столик у входа.

Кексы с пышной шевелюрой дышали паром. Пирожные, похожие на шапочки гномов, поблескивали глазурью. Здесь угощали всех: детей, родителей, путников, зашедших погреться. И почти никто не уходил отсюда голодным.

— Дзинь-дзинь, — прозвенел колокольчик над дверью.

Биргит открыла. На пороге стоял бидон с молоком. Она кивнула, словно ждала именно его.

Снаружи дождевые капли на фонаре собрались в прозрачные шары. Ветер подхватил их, и они медленно поплыли прочь, отражая свет вывески. Биргит на секунду задержалась на пороге, посмотрела им вслед, затем подняла бидон и закрыла дверь. Свет «Бланманже» остался гореть.

Внутри пахло мятой, шиповником, клюквой с яблоками и розмарином. Запахи переплетались, будто кто-то осторожно мешал их ложкой. Кремовые абажуры светильников разливали теплый, густой свет. Он ложился на стены, на пол, на изумрудный диван, где, свернувшись клубком, спал кот.

Биргит остановилась рядом, почесала его за ухом. Кот мягко урчал, и теплота его тела передавалась через пальцы Биргит. Кот едва заметно дернул усами. Она прошла дальше, в кабинет.

Открыла шкаф и достала короб. Внутри — пушистые варежки, кружевные пледы, шелковые платки. Биргит перебирала их неторопливо, с вниманием, словно проверяла не вещи, а воспоминания. Затем опустилась в кресло. В руках появился моток шерсти и спицы.

— Щелк-щелк, — зазвучало в тишине.

Из-под быстрых, уверенных движений рождались жилеты, игрушки, носки с помпонами. Сиреневые слоны в желтых беретах. Пингвины с кривыми лапами. Все появлялось легко — уже давно ждало своего часа.

Солнце скользнуло по полу, поднялось на стену, задержалось на люстре. Биргит, держа кружку облепихового чая, наклонилась к кровати.

— Короб у дверей. Пора, — тихо сказала она. — Первый снег заждался.

Большая фигура под лоскутным одеялом перевернулась с боку на бок. Из-под края показался колпак.

— Ум-м… — донеслось сонное ворчание.

— Олаф, чай остынет, — Биргит отодвинула одеяло.

Мужчина приоткрыл глаза.

— А мешочек с перышками… не забыла?

Биргит поставила чашку на тумбочку. Не отвечая, она уже направлялась к выходу.

Олаф высунулся из-под одеяла, спустил ноги с кровати и снял колпак. В комнате слегка холодно. Олаф почесал лысую голову, надел угги и пошел разжигать камин. Он уложил на решетку самые крупные поленья, плотно друг другу. Набросал поверх сухие, хвойные ветки. Прижал бумагу мелкими личинками и поджег. Огонь стал разгораться.

После этого Олаф переоделся, нацепил очки, взял кружку чая - спустился вниз. С подноса подхватил с подноса пару кексов для гостей и уселся за стол.

- Просила же не трогать – внезапно послышалось за спиной.

Олаф улыбнулся.

- Ну, парочку, для настроения!

- Лысая твоя голова, не штучки больше. – Биргит поставила рядом тарелку с сырниками – Вязаное пальто на вешалке. И занеси Мортану ментоловые капли. Пузырек в кармане пальто.

Олаф подхватил вилкой сырник и отправил его в рот.

- Мортан опять заболел?

Биргит кивнула, и на ее лице мелькнула тревога. Она поставила кружку на тумбочку, посмотрела на огонь и на кота, свернувшегося на диване, и тихо добавила:

— Кажется, зима решила напомнить о себе пораньше.

Кот лениво дернулся, шлепнул хвостом и замурлыкал, словно соглашаясь с хозяйкой.

— Похоже, придется включить весь план «тепла и уюта», — пробормотал Олаф, усмехнувшись.

Вдруг дверь распахнулась, и в зал ворвались Ханна и Виктор. От них пахло улицей и холодом. Ханна была в сиреневом пальто и шапке с ушками, к груди она прижимала что-то круглое, туго обмотанное варежками.

— Биргит! — выдохнул Виктор. — Помоги!

Биргит уже была рядом. Она быстро закрыла дверь, словно отсекая улицу, и внимательно посмотрела на детей.

— Что стряслось?

— Мы нашли… — Виктор осекся и посмотрел на Ханну. — Ханна, покажи.

Девочка медленно разжала руки. В варежках лежало яйцо — гладкое, блестящее, с тонкой трещиной. Биргит ничего не сказала. Она лишь положила ладони детям на плечи и подвела их к столу. Сняла шаль, аккуратно завернула яйцо и уложила его в хлебную вазу.

— Так ему будет теплее, — сказала она тихо. — Пусть полежит.

Олаф допил чай, доел сырник и потянулся за пальто.

— Я ненадолго, — сказал он, подняв короб, и, подмигнув Биргит, вышел.

— По стаканчику черничного киселя? — спросила она, будто ничего необычного не происходило.

Дети кивнули. Через минуту на столе появился маленький сервиз и пирог. Пар поднимался от чашек.

— Снег пошел, — воскликнула Биргит и подошла к окну.

За стеклом белые хлопья медленно кружились, ложились на подоконник. Дети, прижавшись к стеклу, смотрели, как мир становился тише.

Треск раздался почти сразу — сухой, едва слышный, словно кто-то сжал в ладони ледышку. Ханна вздрогнула Потом — писк. Тонкий, настойчивый. Дети переглянулись и одновременно посмотрели на стол. Под шалью что-то шевельнулось.

— Вылупляется… — прошептала Ханна.

Биргит подошла ближе и осторожно приподняла край шали. Скорлупа треснула в нескольких местах. Она отломила крошечный кусочек, помогая выбраться наружу.

Маленькое существо показалось на свет. Зеленое, с широкой мордочкой и мягким хохолком, оно покачнулось и пискнуло громче.

— Он живой… — выдохнул Виктор.

— Конечно, — сказала Биргит.

Птенец неловко переступил лапками, оглядывая комнату.

— Зеленый, — удивилась Ханна.

— Они такими рождаются, — ответила Биргит и больше не стала уточнять.

— Это… дракон? — осторожно спросил Виктор.

Биргит на секунду задержала взгляд на птенце.

— Мы называем их драколисами, — сказала она. — Но по настоящему их называют Квезатозавры.

— Драконов? — глаза детей округлились.

— Но как они попали в Лоубихот? — не унимался Виктор. — Быть такого не может! — воскликнул он снова, пораженный.

— О них мало кто знает. — тихо ответила Биргит.

Ханна протянула руку и осторожно погладила птенца.

— У него тело как шишка, — удивленно сказала она.

— Сейчас да, — ответила Биргит. — Но ненадолго. Старая кожа отпадет, и он станет мягким. Появится шерсть — теплая, рыжевато-золотая. А цвета… — она на секунду замялась, — цвета у них всегда ярче, чем ждешь.

— А это мальчик или девочка? — спросила Ханна.

— Мальчик.

— А как ты узнала? — удивился Виктор.

— По хохолку на голове. У самок его нет, — ответила Биргит, внимательно наблюдая за птенцом.

Маленький драколис споткнулся, неловко переступил лапками и замер, привыкая к полу под собой. Он медленно повернул голову, осматривая комнату. Виктор осторожно протянул руку — и птенец резко щелкнул клювом, больно клюнув его в палец.

— Ай!

— Осторожнее, — спокойно сказала Биргит. — Ему не нравится, когда торопятся.

— Он голодный? — спросила Ханна.

Старушка взглянула через очки.

— Немного.

Она принесла масло и орехи. Драколис ел жадно, сопя и похрустывая. Когда последний кусочек исчез, он покачнулся и повалился на бок, свернувшись клубком.

— Какой славный… — прошептала Ханна, укрывая его шалью.

— Куда мы его денем? — обеспокоенно спросил Виктор. — Домой я не могу…

— А мои точно будут против, — вздохнула Ханна.

Дети посмотрели на Биргит, как на последнюю надежду.

— Думаю, Олаф не будет против, — сказала хозяйка кафе после короткой паузы. — А коту Урмасу он, кажется, совсем не интересен.

Драколис свернулся клубочком и тихо посапывал. Они сели за круглый стол. Биргит разлила по чашкам горячий черничный кисель и отрезала апельсиновый пирог — ароматный, с яркой цедрой. Виктор и Ханна любили этот пирог: такой умела готовить только Биргит.

— Биргит, — нетерпеливо попросила Ханна. — Расскажи про драколисов.

— Да, — поддержал Виктор. — Откуда ты их знаешь?

Биргит не сразу ответила. Она посмотрела на детей, потом на стол, потом — на диван.

— Ну расскажите… — прошептал Виктор.

Биргит не ответила. Она поднялась, подошла к дивану и поправила подушки. Драколис тихо вздохнул, и этот звук оказался громче всех вопросов. Биргит задержала руку на подушке чуть дольше, чем нужно, словно проверяя, на месте ли она.

Потом она погасила одну из ламп. В кафе стало тише и темнее, хотя утро только начиналось.

— Иногда, — сказала она наконец, не оборачиваясь, — лучше сначала научиться молчать.

Глава 7

Щелк. Звук в тишине комнаты прозвучал слишком громко. Виктор замер, держа руку на крышке копилки, и прислушался. За стеной было тихо. Тетя Нонна еще не вернулась, часы в коридоре ровно отбивали секунды, а за окном затаился город. Плечи Виктора непроизвольно напряглись.

На подоконнике шевельнулось что-то живое. Шип приподнял голову, вытянув тонкую шею, и замер, прижимаясь к стеклу. Его хвост медленно дернулся — раз, второй — и остановился.

Виктор бросил на него быстрый взгляд.

— Тихо, — почти беззвучно сказал он.

Шип не шелохнулся, только глаза остались открытыми — темными, внимательными, серьезными для такой маленькой ящерицы.

Снега уже не было. День назад Лоубихот проснулся белым, непривычно светлым, но к вечеру снег растаял, оставив грязные полосы у бордюров и тонкий лед в тени домов. Снег ушел так же быстро, как пришел. Теперь над городом висели низкие серые тучи. Воздух казался сухим и колким — таким бывает перед настоящим морозом.

Комната Виктора всегда выглядела аккуратной. Можно было показаться, что ее проектировал архитектор с линейкой в руках. Кровать стояла ровно у окна, стол — строго у стены, стул был задвинут точно на свое место. Даже рюкзак у стены выглядел, как часть интерьера. Когда все было на своих местах, Виктору казалось, что и внутри становится тише.

На стенах висели фотографии. Дома, крыши, окна, лестницы. Лоубихот утром, в тумане, вечером — когда фонари загораются один за другим. Виктор снимал город так, словно боялся что-то упустить.

В углу — отдельный ряд. Горы. Палатки. Снежные перевалы. Люди в куртках с капюшонами. А на столе, под лампой, стояла фотография, которую он никогда не убирал.

Мама и папа. Они стояли рядом, прижавшись плечами. Мама щурилась от солнца, папа смеялся — широко, уверенно. Фотография была немного потертая, с загнутым уголком, но Виктор знал ее наизусть.

Они погибли в экспедиции. Не вернулись. Обещали приехать к Новому году. Елка тогда уже стояла в углу комнаты. Игрушки висели, гирлянда мигала, а мандарины лежали в миске и постепенно высыхали. Все говорили, что в четыре года он ничего не мог запомнить. Но он помнил. Холод в прихожей. Как тетя Нонна вдруг перестала быть взрослой и сильной.Как мир вдруг стал другим — непривычно пустым и слишком серьезным.

Виктор осторожно взял фотографию, выровнял ее по краю стола — идеально, как все остальное — и глубоко вдохнул. Потом опустился на колени и вытащил с нижней полки копилку.

Жестяная, синяя, с небольшой вмятиной сбоку. Он уронил ее однажды, еще маленьким, и с тех пор вмятина так и осталась. Виктор потряс копилку — внутри тихо зазвенели монеты. Он знал этот звук. Он всегда означал выбор.

Щелк. Крышка поддалась не сразу. Купюры выскользнули на стол, шурша, перекатываясь друг через друга, загибаясь и блестя под лампой. Виктор ловко ловил их ладонями, перегибая и сортируя в аккуратные стопки. Быстро. Точно. Он делал это не в первый раз — раньше просто не было цели. А теперь была — Ханна.

В этом году день рождения совпал с первым учебным днем после осенних каникул — и это было некстати. И он точно знал, что подарить. Ободок. Не просто какой-нибудь, а тот самый — аккуратный, подходящий, такой, который она наденет и улыбнется, даже не задумываясь.

Он вспомнил ее комнату. Полку, где ободки стояли ровными рядами. Как Ханна подбирала их под настроение и под музыку в наушниках. Как ее глаза загорались, когда она находила нужный.

Виктор сжал купюры в ладони. Их было не так много. Сердце на секунду сжалось — а вдруг не хватит? Он пересчитал еще раз. Хватит. Он аккуратно отложил нужную сумму. Остальные купюры собрал, вернул в копилку, закрыл крышку и поставил ее точно на прежнее место.

Виктор подошел к окну. Тучи нависали над городом, плотные и темные. Где-то там, за ними, уже ждал новый снег.

— Скоро снова выпадет, — тихо сказал он, сам не зная, кому.

Он надел куртку, проверил карман — деньги были на месте. Шип проводил его взглядом. Виктор на секунду задержался, коснулся пальцем стекла террариума.

— Я скоро, — сказал он тихо, хотя сам не знал, кому именно.

Город за окном ждал зиму. А Виктор — подарка, который мог значить куда больше, чем просто ободок.

Виктор вышел из подъезда и на секунду остановился. Воздух был холодным и тяжелым. Вдоль бордюров лежали грязные остатки снега, а в тени домов блестел тонкий лед. Он засунул руки в карманы и пошел в сторону центра. Шел быстро, почти не оглядываясь, но взгляд все равно цеплялся за детали: перекошенную вывеску, окно с треснувшим стеклом, голубя, взлетевшего слишком резко.

Мысли снова возвращались к одному: ободок и Ханна. Он представлял, как войдет в магазин, станет у витрины, сомневаясь. Как найдет тот самый — простой, но правильный. Как протянет подарок и неловко пожмет плечами, а Ханна улыбнется. От этой мысли внутри становилось чуть теплее.

— Эй, Арбуз!

Голос ударил в спину. Виктор напрягся, но не остановился. Он знал этот голос. Слишком хорошо.

— Я с тобой разговариваю, — продолжил Макс, догоняя. — Или оглох?

Виктор медленно обернулся. Макс стоял в паре шагов — высокий, уверенный, с ленивой ухмылкой. За ним маячили еще двое, молчаливые, как тени.

— Чего тебе? — тихо спросил Виктор.

Макс окинул его взглядом — куртку, карманы, лицо.

— В центр собрался? — протянул он. — Или просто гуляешь, фотограф?

Виктор сжал кулаки в карманах. Сердце билось быстро, но ровно. Он хотел пройти мимо. Очень хотел.

Макс шагнул ближе.

— Давай сюда, — сказал он спокойно.

— Отстань, — выдохнул Виктор.

Ответом был резкий толчок. Толчок был резким — он ударился плечом и едва удержался на ногах. Рука Макса скользнула в карман.

— Эй! — Виктор рванулся вперед, но его снова толкнули. Он оступился и опустился на колени, ладони скользнули по мокрому асфальту.

— Спокойно, — бросил Макс. — Не усложняй.

Деньги исчезли. Макс уже отходил, усмехаясь:

— В следующий раз будь внимательнее, Арбуз.

Они ушли быстро. Виктор остался лежать в грязи. Боль была терпимой. Хуже всего было чувство, что его снова сделали маленьким. Над ним медленно двигались тучи — тяжелые, зимние. Казалось, еще немного — и снова пойдет снег.

Он перевернулся на спину, глубоко вдохнул. Денег больше не было. Подарка — тоже. Но под болью и обидой поднималось упрямое, острое чувство. Виктор медленно сел.

Здание библиотеки показалось Виктору неожиданно большим. Он будто вышел из серого кадра и шагнул в другой фильм — более теплый, спокойный. Старый кирпич светлел на фоне серых домов, а высокие окна отражали небо, затянутое тучами. Снега не было, но холод ощущался — тот самый, что бывает перед настоящей зимой.

Виктор остановился у входа, сжал руки в карманах и глубоко вдохнул. Куртка была испачкана, колени тянуло болью, а внутри все еще шумело после улицы. Но сюда он пришел не прятаться. Сюда он пришел перевести дыхание.

Он толкнул тяжелую дверь. Тепло накрыло. Воздух был густым от запаха бумаги и старых переплетов. Где-то тихо шелестели страницы, далеко тикали часы. Здесь не кричали, не толкались и не смеялись слишком громко. Все двигалось медленно — как будто библиотека специально давала людям время подумать.

Виктор огляделся. Несколько столов, лампы с зелеными абажурами, длинные стеллажи. За стойкой сидел мужчина и что-то печатал. У окна двое младших школьников шептались над книгой и тут же замолкали, когда становилось слишком громко.

Он опустил взгляд на руки. Грязь въелась в ладони, под ногтями — темные полосы. Он сжал пальцы, разжал. Противно — будто грязь напоминала о случившемся.

Виктор быстро направился к туалету. Вода сначала была ледяной, заставила вздрогнуть, потом потеплела. Он тер ладони долго, словно хотел смыть не только грязь, но и уличный холод. Вода стекала мутными потоками, потом становилась прозрачной.

В зеркале его лицо казалось бледным, под глазом намечался синяк. Виктор осторожно коснулся щеки. Больно, но терпимо. Он выпрямился и расправил плечи. Отражение повторило движение.

Виктор вытер руки о бумажное полотенце и машинально сунул ладонь в карман куртки — в тот самый, где утром лежали деньги. Пальцы нащупали что-то твердое. Печенье — он совсем про него забыл.

Виктор достал смятый кусочек. Мед потемнел, соль почти растворилась, но на корочке еще поблескивали крошечные кристаллы. Он колебался секунду — потом откусил. Сначала — сладко. Почти приторно. Потом — соль. Четкая, сухая, настоящая. Соль не давала вкусу расплыться.Он медленно прожевал.

«Нормально», — сказал он себе без звука. Дрожь во всем теле закончилась.

Вернувшись в зал, он пошел вдоль стены с объявлениями. Листков было много, разного цвета, прикрепленных кое-как. Он прошел мимо, не вчитываясь, как проходят мимо всего лишнего. Уже сделав шаг дальше, Виктор остановился. Что-то зацепилось — не взглядом, а ощущением, будто он пропустил важное. Он вернулся на шаг назад.

В этот момент где-то в глубине зала часы громко щелкнули, отбивая минуту. Его взгляд зацепился за яркий листок с синими буквами на белом фоне: «АКВАПАРК «АКВАЛЕНД» ИЩЕТ ПОМОЩНИКОВ».

Виктор остановился и прочитал дальше:

— помощь персоналу

— поддержание порядка

— несколько часов после школы

Внизу, мелким шрифтом: работа разрешена подросткам с 12 лет, с письменного согласия родителей или опекуна.

Он перечитал строчку несколько раз. Сердце стукнуло быстрее. В Лоубихоте подростки действительно могли работать — легкие задачи, безопасно, несколько часов в день. Раньше это казалось далеким. Сейчас — чем-то возможным

Виктор представил аквапарк: яркий, шумный, теплый. Вода, горки, крики, смех. Совсем не библиотека. Совсем не улица, где его только что швырнули в грязь.

И работа. Деньги. Ободок. Мысль вспыхнула, как свет. Мысль была простой, но упрямой: если что-то потерял — можно попробовать вернуть по-другому.

— Ты что-то ищешь?

Голос прозвучал рядом. Виктор вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла библиотекарь — женщина в очках на цепочке и теплом кардигане. Спокойная, без подозрений.

— Я… — Виктор запнулся. — Это объявление про «Акваленд»… оно настоящее?

Женщина улыбнулась:

— Конечно. Часто размещаем здесь. Подростки подрабатывают после школы.

— С двенадцати? — уточнил Виктор.

— Можно, главное — согласие родителей. Легкая, безопасная работа.

Виктор снова посмотрел на листок. Бумага слегка дрожала — или дрожали его пальцы.

— А если я захочу попробовать? — спросил он тише.

— Просто сходи к ним, — ответила библиотекарь. — Там все объяснят. Ты ничего не теряешь.

Виктор кивнул. В груди стало тесно, что-то новое и непривычное всплыло. Он отступил от стены, потом вернулся и перечитал объявление еще раз. Запомнил адрес, название.

Когда выходил из библиотеки, тучи все так же висели низко. Город был холодным, серым, готовым к новому снегу. Но теперь у Виктора был план. Не идеальный. Нелегкий. Зато свой.

Серый город был шумным и мокрым: машины шлепали по лужам, люди спешили под зонтиками, а холодный воздух резал щеки. Виктор ускорил шаг, стараясь не отвлекаться, но мысли все время возвращались к одному: ободок, Ханна, ее улыбка.

Впереди замаячила знакомая витрина — магазин с аксессуарами. Яркие вещи лежали аккуратно, словно маленькие сокровища. У витрины стояла женщина и рассматривала ободки, медленно перебирая их пальцами. Один из них — с голубым камешком — она задержала дольше остальных.

Виктор остановился. Сердце на секунду сжалось. Денег у него не было, но план уже был готов. Он вошел. Теплый воздух обжег лицо, прогнав холод улицы. Продавец поднял взгляд:

— Добрый день!

— Добрый… — Виктор запнулся, но собрался. — Ободок… тот, с голубым камешком. Пожалуйста, не продавайте его никому, пока я не приду.

Мужчина удивился, но кивнул:

— Хорошо, он будет ждать.

Виктор кивнул и вышел. Сердце билось быстро. Он представлял, как Ханна найдет ободок, улыбнется и слегка смутится, поправляя волосы. Он пошел по улице быстрее, оглядываясь на прохожих, стараясь не попадать на чужие взгляды. На углу мальчишка с мячом выскочил на дорогу. Виктор увернулся. Внезапно город показался большим и чужим, но цель была маленькой и ясной.

Он снова посмотрел на магазин. Витрина сияла под дождем, голубой камешек чуть поблескивал. Виктор ускорил шаг. Сердце стучало ровно.

Глава 8

Виктору казалось, что эта дверь смотрит на него. Стеклянная, высокая, с синими волнами, бегущими по логотипу «Акваленд». Волны двигались — или это просто дрожали колени. Виктор стоял на входе уже целую минуту, но сделать шаг не решался. Он считал вдохи. Раз. Два. Три. Сердце билось где-то в горле.

Если Карл заметит… если тетя Нонна узнает… — он сжал рюкзак так сильно, что пальцы побелели.

Два дня назад все должно было быть проще.

— Нет, — сказала тетя Нонна, не поднимая глаз от швейной машинки.

— Но это же просто подработка! — Виктор стоял в дверях кухни. — Каникулы. Я буду помогать, разносить…

— Нет, — повторила она. — Акваленд — не место для детей.

На следующий день он попробовал снова. И снова получил отказ. Тетя Нонна была спокойна, как всегда, и от этого становилось только хуже. Она не кричала, не объясняла — просто не разрешала.

В тот вечер Виктор долго сидел у стола. Лампа гудела. Часы тикали слишком громко. Подпись тети Нонны он знал наизусть — видел сотни раз на квитанциях и письмах. Перед ним лежал бланк согласия — белый лист с пустым местом для подписи. Ручка дрожала. Он понимал, что делает что-то неправильное. И если тетя Нонна узнает — он все объяснит. Потом. Но он знал и другое: если не начнет зарабатывать сам, он так и останется «мальчиком, за которого все решают».

Подпись вышла неровной. Чуть наклоненной. Похожей — но не совсем. Виктор смотрел на нее долго. Потом сложил лист вчетверо и убрал в рюкзак. Сейчас этот лист весил, казалось, больше, чем он сам.

Дверь скрипнула, и Виктор вздрогнул.

— Ты чего застыл?

Перед ним возник Карл. Администратор Акваленда был неприятно аккуратным: черный пиджак, идеально белая рубашка, тонкие перчатки. Его лицо напоминало фарфоровую маску — ни одной лишней эмоции. Только глаза. Холодные, как вода в самом глубоком бассейне.

— Я… я на работу, — выдавил Виктор.

Карл медленно опустил взгляд на рюкзак. Потом — обратно на Виктора.

— Документы.

Слово прозвучало как приговор. Виктор достал лист. Бумага шуршала слишком громко — или это просто кровь стучала в ушах. Карл взял согласие двумя пальцами. Секунда. Вторая. Третья.

Виктору захотелось развернуться и убежать. Карл приподнял бровь.

— Подпись… — протянул он.

Сердце Виктора ухнуло вниз.

— Тети, — быстро сказал он.

Карл медленно кивнул. Потом улыбнулся. Улыбка была тонкой и совсем не доброй.

— Тетя Нонна, — тихо произнес Карл. — Строгая женщина. Заботливая.

Виктор вздрогнул.

— Вы… вы ее знаете?

— В Акваленде, — Карл аккуратно сложил лист, — В Акваленде мы привыкли быть внимательными.

Он положил лист в карман.

— Ты принят.

Виктор выдохнул так резко, что закружилась голова.

— Проходи, — Карл уже разворачивался. — И запомни: в Акваленде всегда есть правила.

Он остановился у двери и добавил, не оборачиваясь:

— И некоторые из них лучше не нарушать.

Внутри было прохладно. Воздух пах хлором и чем-то еще — металлическим, холодным. Дверь за Виктором закрылась сама, мягко, но окончательно. Акваленд принял его.

— Первое правило, — сказал Карл, идя впереди. Его шаги не отдавались эхом, будто пол был мягким. — Слушать.

— Второе, — он остановился и обернулся. — Не задавать лишних вопросов.

— И третье…

Он посмотрел Виктору прямо в глаза.

— Никогда не заходить туда, куда тебя не приглашали.

Где-то в глубине здания глухо шумела вода. Не весело, не игриво — тяжело, как дыхание огромного существа.

Карл улыбнулся снова.

— Добро пожаловать в Акваленд, Виктор.

И почему-то Виктору показалось, что Карл ждал его давно. Где-то в глубине здания глухо шумела вода. Не весело, не игриво — тяжело, как дыхание огромного существа, спрятанного за стенами.

Карл улыбнулся снова медленно.

— Добро пожаловать в Акваленд, Виктор.

Он произнес имя так, словно знал его задолго до этого дня. Словно Виктор не пришел сюда сам — а вернулся. Они шли по длинному коридору. Потолок терялся в полумраке, лампы загорались одна за другой, будто просыпались. По стенам тянулись стеклянные панели, за которыми переливалась вода. Иногда в ней что-то шевелилось — или это просто игра света.

Виктор поймал себя на том, что старается идти точно по следам Карла.

Так безопаснее, — мелькнула мысль. И от нее стало не по себе.

— Запомни еще кое-что, — сказал Карл, не оборачиваясь. — Акваленд не любит, когда сомневаются слишком долго.

Он сделал паузу.

— А к тем, кто сделал выбор, относится по-своему.

Виктор хотел спросить, что он имеет в виду. Хотел — но промолчал. Второе правило он запомнил слишком хорошо. Коридор закончился у служебной двери без надписи. Карл остановился, положил ладонь на ручку и наконец обернулся.

— Сегодня ты просто смотришь, — сказал он спокойно. — Привыкаешь. Учишься.

Его взгляд стал острым, почти колющим.

— А завтра начнешь работать по-настоящему.

Дверь открылась. Теплый, влажный воздух ударил в лицо. Шум воды стал громче — ниже, глубже, ближе. Виктор шагнул вперед, даже не заметив, как сделал это. За его спиной дверь закрылась.

Помещение оказалось шире, чем ожидал Виктор. Под потолком висел теплый пар, лампы светили рассеянно, будто сквозь туман. Внизу темнела вода — не прозрачная, не голубая, а густая, почти черная.

Виктор невольно остановился.

— Не замирай так.

Голос прозвучал сбоку. Рядом стояла девочка в синей футболке Акваленда. Рыжие волосы собраны в хвост, сапоги мокрые, но чистые.

— Первый день? — спросила она.

— Да.

— Понятно. Я Мари.

Она говорила легко, так словно это был обычный бассейн, а не место, где даже воздух давил на грудь.

— Сюда все так смотрят вначале, — добавила она. — Потом привыкают. Или уходят.

— А часто уходят?

Мари пожала плечами.

— По-разному.

Они пошли вдоль металлического моста. Под ногами было скользко, Виктор старался не смотреть вниз, но взгляд все равно тянуло к воде. В какой-то момент она дрогнула, и Виктор резко остановился.

— Не паникуй, — сказала Мари. — Здесь так бывает.

— Что — «так»?

Ответить она не успела.

— Эй! Вы там не стойте кучей!

К ним приближалась женщина в светлом халате. Круглая, подвижная, она шагала легко, будто пол под ней был сухим и теплым. В руке у нее было полотенце, которым она вытирала шею.

— Вода не любит, когда над ней толпятся, — сказала она почти весело.

Виктор отступил на шаг.

— Так-то лучше, — кивнула женщина и посмотрела на Мари. — А это кто?

— Новенький, — ответила Мари. — Виктор. Сегодня смотрит.

— Смотреть — дело хорошее, — одобрила женщина. — Глаза еще никому не мешали.

Она повернулась к Виктору.

— Я Жанетт. Главная по уборке.

— По уборке? — переспросил он.

— А ты думал, тут все само исчезает? — удивилась Жанетт. — В Акваленде много воды, но это не значит, что она все смывает.

Она пошла дальше, и Виктор с Мари последовали за ней.

— Мы убираем не только мусор, — говорила Жанетт спокойно, будто объясняла очевидное. — Мы следим, чтобы все было на своих местах. Полотенца, тележки, двери.

— Двери? — переспросил Виктор.

— Особенно двери, — кивнула она.

У одной из стен сидела девочка. Худенькая, светловолосая. Она устроилась на ящике и смотрела вниз, в воду, так внимательно, будто кого-то там видела.

— Алва, — сказала Жанетт. — Ты опять здесь.

Девочка подняла голову.

— Я слушала.

— Слушать можно, — вздохнула Жанетт. — Но опаздывать — нет.

Алва соскочила с ящика и подошла ближе. Она посмотрела на Виктора так, словно уже знала его.

— Он новый, — сказала она.

— Я вижу, — ответила Жанетт. — Новые всегда так смотрят.

— Как? — спросил Виктор.

— Будто все сейчас начнет двигаться, — сказала Жанетт. — Иногда они правы.

Она остановилась у служебной двери без таблички.

— Сюда без надобности не заходят, — сказала она буднично. — Даже если кажется, что там что-то забыли.

— А если забыли? — спросил Виктор.

— Значит, так и должно быть, — ответила Жанетт.

Алва отвела взгляд от двери.

— А если кто-то все-таки зайдет? — тихо спросила она.

Жанетт посмотрела на нее внимательно, но без строгости.

— Тогда нам прибавится работы.

Она сказала это спокойно, словно речь шла о разлитой воде. Где-то в глубине здания снова прошел глухой шум. Не резкий — тяжелый, протяжный. Виктор почувствовал, как напряглись плечи.

Жанетт даже не обернулась.

— Это нормально, — сказала она. — Тут много труб. И не только труб.

Она посмотрела на Виктора.

— Сегодня ты с Мари. Помогаешь, смотришь, запоминаешь.

Потом добавила:

— И если вдруг что-то покажется странным — не геройствуй. Сообщай.

— Кому?

— Любому, кто старше, — ответила Жанетт. — Или мне.

Она улыбнулась и пошла дальше, легко покачиваясь. Мари выдохнула.

— Она хорошая, — сказала она. — Если Жанетт рядом, значит, пока все под контролем.

Алва снова посмотрела на воду.

— Пока, — сказала она тихо.

Глава 9

Ханна увидела его издалека — Виктор стоял у пешеходного перехода, щурясь на солнце и переминаясь с ноги на ногу. День был серо-золотой, с редкими пятнами света на асфальте.