Читать онлайн Синтез – 5 (Застывшие клинки) бесплатно

ПРОЛОГ.

Поляна рядом с элеватором

Воздух на поляне возле элеватора взорвался, словно фейерверк. Из ниоткуда, с характерным звуком рвущейся ткани пространства, рухнула крупная металлическая конструкция – гибрид космического корабля и внедорожника «УАЗ Патриот». От неё валил дым, трещали разряды статики, а на боковой панели алым светом горела надпись «Эко-Техно-Синтез».

Из люка на верхней части конструкции с матерной руганью выбралась фигура в промасленном комбинезоне – Андрей. За ним, кашляя от дыма, выполз Кирилл, что-то яростно тыкая в планшет.

– В десятый раз говорю, нельзя было подключать кристалл напрямую к усилителю «МИНИка» без буфера! – орал Кирилл, вытирая лицо грязным рукавом. – Петруха же чётко сказал: «0,7 вольта, не больше!»

– А я и подключил через буфер! – парировал Андрей, тыча пальцем в схему на экране. – Буфер сгорел в момент включения! Возможно, кристалл с нестабильной фазой!

– Вашу мать, дивизию нехай, – раздался из динамика модуля злой голос Петрухи. – Пока вы там выясняете, чья лажа круче, скажу: Ксю с Вовчиком на полигоне фиксируют квантовый всплеск на всю область. Вы, как всегда, не просто эксперимент провели, а дыру в реальности продырявили. И куда-то что-то выбросило. Ищем.

ТБО-17.

– Вова смотри это мы зацепили какую-то полянку у Яченского, – констатировала Ксюха, увеличивая изображение. На экране, снятом в странном, искажённом спектре, были видны три человеческие фигуры у потухающего костра. – Смотри, пацаны какие-то. На спортсменов похожи.

– Петруха, срочно проверь весь буфер информации – Закричал Вовчик в микрофон. – Похоже мы из нашего мира неизвестно куда троих людей отправили. Срочно ставь в известность Егорова и остальных.

Никто из них в тот момент не знал, что они не просто переместили трёх «туристов». И теперь возвращение из мира сказки, в которую попали Влад, Алексей и Герман, полностью зависят от законов физики «Синтез».

Глава 1. Начало истории.

Дождь стучал в окна компьютерного клуба «Инспот» монотонным, усыпляющим ритмом. Влад, положив голову на скрещенные руки, смотрел, как на экране ноутбука ползла строчка состояния рендера. Модель фасада торгового центра, над которой он бился последние три ночи, была наконец готова к визуализации, которую он и запустил несколько часов назад. Теперь оставалось только ждать, пока программа, медленно пережёвывая гигабайты данных, выдаст готовую картинку. Процент увеличивался со скоростью сонной улитки: 67%… 68%…

Работа администратором была стратегическим компромиссом. Мощные игровые PC клуба рендерили его дипломные проекты в разы быстрее дряхлого ноутбука. Грязная маленькая хитрость, чтобы двигаться вперёд. Вторая причина была прозаичнее: деньги. Смены приносили не ахти какие, но все ж наличные, чтобы ежемесячно отдавать за съёмную комнату, ту самую, в которой он, по факту, почти не появлялся. Она была лишь точкой на карте, местом для теоретического сна и хранения немногочисленных личных вещей. Его реальное жизненное пространство давно сократилось до двух точек: колледж и этот клуб.

Днём – учёба, лекции, беготня. Ночью – смена здесь, под мерцание мониторов, в гуле системников и редких разговоров с полуночными клиентами. Сон стал редким гостем, случайным призом, который удавалось вырвать на пару часов между окончанием смены в шесть утра и первой парой в девять. И то не каждый день. Он забыл, когда последний раз нормально спал. Усталость въелась в сознание очень глубоко, она сделала мир затянутым постоянной дремотной дымкой. Даже запах кофе, который он пил литрами, уже не бодрил, а лишь отдавал горечью в пересохшем горле. Он существовал в режиме постоянного аврала, где каждая минута тишины была просто передышкой, чтобы перевести дух перед следующим рывком.

Переход во взрослую жизнь давался сложно. Гордое решение уйти из-под крыла родителей на съёмную квартиру теперь часто оборачивалось навязчивым вопросом в три часа ночи: «А правильно ли я поступил?» Свобода пахла плесенью в углу ванной, стрессом от просроченного платежа и тихой завистью к одногруппникам, которым мамы по-прежнему собирали ланч-боксы, а папы снабжали кэшем на всякие расходы. Он променял уют предсказуемости на эту шаткую самостоятельность, и теперь она съедала его по кусочкам, требуя плату не только деньгами, но и покоем.

В последнее время ему всё чаще казалось, что его мир сплющился, выцвел, стал двухмерным, как этот экран компьютера. Первая плоскость – этот клуб, пропахший потом, чипсами и пылью, горящей на блоках питания. Она плавно перетекала во вторую – плоскость лекционной аудитории, где сухие голоса рассказывали о расчётных нагрузках конструкций и различии в стилях архитектуры. А его собственные мысли путались между конспектом и подсчётом оставшихся до зарплаты дней, чтобы оплатить счёт за ту самую съёмную комнатку с вечно неубранной постелью и пачкой дошираков у микроволновки – немым укором его бытовой несостоятельности.

От этой жизни, от недосыпа, от чувства, будто он, как тот самый рендер, просто медленно и бесцельно грузится, тратя ресурсы на какую-то абстрактную, никому не нужную картинку, Влад всё чаще ловил себя на мысли… что его прошлое – яркое, звонкое, наполненное быстрым движением и чёткой целью – было у кого-то другого. У того мальчишки в белой форме, с маской на лбу и рапирой в руке, которая была живым, послушным продолжением мысли, ее быстрым и точным воплощением. Тому мальчишке не нужно было думать о счетах, дипломе или о том, чем кормить себя завтра. Его мир был кристально прост: вызов, движение, удар. И звон клинков был чище и честнее любого слова. Теперь же его главным «оружием» стала мышка, а мысль увязала в трясине повседневности, спотыкаясь о тысячу мелких, незначительных проблем.

Резкий сигнал от датчика движения известил о новом посетителе. Было уже поздно, да и в такую погоду кроме закоренелых геймеров и потерянных душ никто в клуб не приходил. Он, с трудом оторвавшись от гипнотизирующей строчки на экране (74%…), поднялся со стула, почувствовав, как ноет спина от долгой неподвижности, и лениво побрёл ко входу, чтобы сказать, что мест нет или что они скоро закрываются.

Но слова застряли в горле.

Перед входом, словно не замечая непогоды, за стеклом и стекающей водяной пеленой дождя стояла Светлана Егоровна. Капли дождя стекали с её тёмного плаща. Она почти не изменилась, стояла неподвижно, как памятник, всё с такой же прямой, «стальной» спиной, только у глаз прибавилось морщинок, а в волосах, выбившихся из-под капюшона, проступила седина. Это была она их тренер по фехтованию – только взгляд… Взгляд был тем же: цепким, оценивающим, видящим насквозь даже сквозь мокрое стекло.

– Влад, – произнесла она без приветствий. Её голос, низкий и твёрдый, разрезал гул вентиляторов и шум дождя, достигнув его ушей сквозь дверь.

Он замер, чувствуя, как что-то давно забытое, острое и живое, ёкнуло под толщей усталости. Неловкость? Вину? Тревогу? Это было похоже на щелчок тумблера в тёмной комнате, где свет всё равно не загорится, но ты уже помнишь, где выключатель.

– Светлана Егоровна? Что вы… – он автоматически отодвинул засов, впуская внутрь порыв влажного холодного воздуха.

Она вошла, оставляя за собой лужицы на кафеле. Не снимая плащ, подошла к стойке и положила перед ним сложенный лист бумаги, слегка влажный по краям. Это была официальная форма заявки на Отборочные соревнования для участия во Всероссийском турнире «Шаг к медали».

– Мне нужна команда, – сказала она, глядя ему прямо в глаза, игнорируя мерцающие мониторы и доносящийся из зала крик очередной виртуальной победы. – Мне отчаянно нужна ваша команда. Мои нынешние ребята сломались, заболели, разъехались. Отбор через месяц. Без вас наш клуб потеряет лицензию на участие во всём, что выше городского уровня. Фактически, он закроется.

Влад смотрел то на заявку , где застыли в динамичных позах идеальные силуэты со скрещёнными клинками, то на её лицо. В голове, будто на испорченной пластинке, заело одну мысль: «Я не могу. Я едва себя от работы до кровати волочу. Рендер. Диплом. Новая смена через двенадцать часов. Я – пустая оболочка. Мы – давно не команда. Мы – призраки».

– Мы… мы уже не те, – с трудом выдавил он, и его голос прозвучал сипло от усталости. – Я… я даже не помню, когда последний раз…

– Я знаю, – резко кивнула Светлана Егоровна. В её голосе прозвучала не привычная команда тренера, а отчаяние, которое не прячут. – Да, вы повзрослели. У вас своя жизнь. Рутина. – Она назвала это, будто прочитала его мысли. – Но я помню, как вы двигались. Как вы жили на дорожке. Это не стирается, это как шрам, как мышечная память, которая просыпается от первого же движения.

Она положила ладонь на заявку, прижимая её к стойке.

– Мне нужны три друга, которые помнят, что значит сделать шаг вперёд, когда партнёр отступает. Помогите мне. Сохранить то, во что мы когда-то все верили. Мне не нужны олимпийские чемпионы. Но секция должна жить.

За окном порыв ветра плеснул целую волну дождя в стекло – шквальный, яростный стук.

Влад медленно обернулся. На мониторе ноутбука ползла строчка: 76%… Холодный, безупречный проект будущего.

А перед ним на стойке лежал призрак его собственного прошлого, влажный от дождя и смотрящий на него глазами женщины, которая когда-то верила в них больше, чем они.

Влад медленно выдохнул. Он взял телефон. Экран был в трещинах. Большим пальцем, закостеневшим от мышки, он прошёлся по переписке в чате, который когда-то назывался «Три клинка», а теперь был без названия. Набрал сообщение. «Пацаны. Только что была С. Е. Полный…» Стер. Слишком…

Он поднял взгляд на тренера. Она ждала. Молча.

– Я… я позвоню им, – тихо сказал Влад, и его голос впервые за вечер не дрогнул, а звучал… просто тихо и уверенно. – Позвоню. Сейчас поздно. Мы завтра дадим ответ.

Это было ещё не «да». Но где-то в глубине, под слоем усталости, чертежей и горького кофе, что-то давно спавшее, острое и живое, дрогнуло. Будто отозвалось на далёкий, почти забытый, но такой ясный звон стали о сталь.

***

Влад, Алексей, Герман. «Три мушкетёра», – как с ухмылкой, но с нескрываемой гордостью называла их Светлана Егоровна. Для них фехтование было не хобби, не развлечение – они им жили. Зал школы олимпийского резерва был их королевством, а рапиры – продолжением их рук и мыслей.

Герман был их боевой кулак. Метис с горячей негритянской кровью в жилах, он выглядел как оживший порыв ветра: смуглая кожа, тёмные, почти черные глаза, в которых постоянно бегали искры азарта, и шапка непослушных длинных кудрей, которые выбивались из-под маски как боевое знамя, в бешеном темпе его атак. Его отец, сам в прошлом неплохой саблист, вложил в сына не только основы мастерства, но и невероятную, животную волю к победе. Он гонял Германа не только на тренировках, но и дома, во дворе, требуя отрабатывать шаги и уколы до седьмого пота. Возможно, поэтому в Германе не было страха – только яростный, импульсивный напор. Он всегда рвался в ближний бой, в самую гущу схватки, предпочитая сокрушительный натиск хитроумным финтам. Противники часто терялись под этим шквалом, словно попадая под ураган.

Алексей являл собой полную противоположность – ледяное озеро рядом с бурлящим вулканом. Высокий, худощавый, с внимательным, спокойным взглядом человека, который видит на несколько ходов вперёд. Он выстраивал атаки и защиту как безупречные шахматные партии, просчитывая слабые места оппонента с математическим хладнокровием. Его движения были экономны, точны и безжалостно эффективны. Пока Герман крушил фронт, Алексей мог молча наблюдать с дальней дистанции, чтобы нанести один, но решающий укол.

А Влад… Безбашенный Влад. Если Алексей был мозгом, а Герман – кулаком, то Влад – нервной системой, связующим звеном. Не такой расчётливый, как первый, и не такой неистовый, как второй, он был актёром, авантюристом и импровизатором. Он обладал почти животной интуицией, читая противника, как открытую книгу, угадывая его намерения по едва заметному переносу веса, по взгляду, по ритму дыхания. И тогда он бросался в атаку с лихой, рискованной импровизацией, в тот момент когда противник собирался действовать, он выдавал какой-нибудь новый финт не давая противнику опомниться. Он ломал шаблоны, нарушал логику боя и сводил с ума тех, кто привык драться «по учебнику».

Вместе они были идеальным, неудержимым механизмом. Они легко брали призы на городских турнирах и кажущейся лёгкостью побеждали на региональных. Будущее виделось им прямым, как боевая дорожка: пьедесталы, взрослые сборные, рекорды, сияющие дали, где угадывалась даже тень Олимпиады. Казалось, ничто не может остановить их триумфальное шествие.

Но потом жизнь, как ей и положено, внесла свои коррективы.

Сначала пришли тревожные новости из-за границы, первые заболевшие. Весь мир узнал новое слово КОВИД, потом карантин, первые отмены соревнований. «Временная мера», – говорили все. Месяц. Два. Их трио ещё пыталось держать форму, встречаясь в пустом зале поодиночке, отрабатывая шаги под обеспокоенные взгляды Светланы Егоровны. Но мир был беспощаден, грянул полный локдаун. Спортзал школы олимпийского резерва, их королевство, опечатали на тяжёлый амбарный замок. Тренировки стали невозможны в принципе. Влад, Алексей и Герман пытались поддерживать друг друга в зуме – кривлялись перед камерами, делали упражнения с книгами вместо утяжелителей, но это быстро превратилось в горький фарс. Энергия, требовавшая выхода на дорожке, уходила в песок. Суровая правда жизни не «коррективы» внесла – она нанесла тотальный разгром всем их планам.

Застой затянулся надолго. За период пандемии они успели закончить школы и вступить во взрослую жизнь. Когда ограничения наконец начали снимать, оказалось, что ритм сбит навсегда. Алексей, всегда мысливший на три шага вперёд, первым осознал: спортивная карьера, висящая на тонкой нити случайных обстоятельств, – ненадёжный актив. Его математический ум потребовал пересчитать вероятности и найти устойчивое решение. И он его нашёл за тысячи километров. Получив грант на обучение, он улетел в Шэньчжэнь, в Китай, осваивать искусственный интеллект. «Это тоже стратегия, писал он в последнем сообщении. Только игровое поле больше. Увидимся, мушкетёры». Его холодная логика, когда-то выстраивавшая их победы, теперь работала только на его личное будущее.

Влад и Герман, оставшиеся в городе, попытались держаться. Они оба поступили в колледжи, Влад на архитектора, Герман, поддавшись уговорам отца, видевшего в сыне будущего «солидного экономиста», на учёт и анализ. Но без Алексея, их «мозга», и без ежедневной спортивной дисциплины что-то сломалось. Редкие встречи сводились к жалобам на учёбу и ностальгическим воспоминаниям. Повседневность грубо и методично вытесняла фехтовальщиков, требуя от них играть другие роли: зубрилы-студента, работяги с подработки, человека, который должен принимать «взрослые» решения, чувствуя внутри всё того же растерянного подростка балансирующего на краю своих возможностей.

Фехтование стремительно уходило в разряд «милой, но пройденой главы», заслоняемое чертежами, учебниками по макроэкономике и необходимостью оплачивать счета.

Их мечта, когда-то казавшаяся несокрушимой, как сталь их клинков, рассыпалась с тихим, едва слышным шелестом забытых чатов и невысказанных сожалений. «Три мушкетёра» разъехались по разным углам взрослого мира, оставив за собой пустой зал, амбарный замок и тишину, где некому было услышать звон клинков

Глава 2. Мушкетеры.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: СОБРАНИЕ ОСКОЛКОВ

…Влад сдержал слово. Утро следующего дня началось с серии звонков, от которых сжималось сердце. Разговоры были краткими, обрывистыми, пропитанными тремя годами молчания и срочностью момента. Подробности тонули в гуле недосказанного, но суть была ясна.

Герман, на другом конце провода, лишь хрипло рассмеялся: «Да ты, Влад, совсем… Через две недели диплом, а ты про клинки? Хотя… Ладно. Я в деле. Отец, конечно, взбеленится. Но пусть. Надоело уже с этими графиками. Встречаемся сразу после защиты».

Алексей ответил из Шэньчжэня с задержкой в две секунды, и в его голосе слышался не привычный холодок, а что-то похожее на усталое облегчение. «Логика подсказывает, что это безумие, – сказал он. – Но алгоритм, просчитывающий мою эффективность здесь, последние три месяца выдаёт сбой. Билеты на следующую неделю уже смотрю. Сочту это за экстремальный тимбилдинг».

Это была констатация факта: они согласились. Словно три отдельные планеты, подчиняясь забытому закону тяготения, дрогнули и начали медленное, неуверенное движение навстречу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ПРИЗРАКИ В КОРОЛЕВСТВЕ

Собраться получилось всего за неделю до соревнований. Спортзал школы олимпийского резерва, их бывшее королевство, пахло пылью, старым деревом и тишиной. Воздух казался густым и неподвижным.

Первая тренировка была похожа на грустное и комичное зрелище. Герман, чьё тело всегда было сжатой пружиной, двигался скованно, будто сквозь воду. Выпад. И тут же сбитое дыхание, сковывающая мышцы боль. Промах. Он ругался сквозь зубы после каждого неудачного выпада, не столько на себя, сколько на предательское время, укравшее форму.

Алексей, выглядящий ещё более худым и бледным после месяцев жизни перед монитором, пытался выстроить тактику. Но его «математический ум» давал сбой – переменных было слишком много: дряблые мышцы, сбитое дыхание, психологический барьер. Его знаменитые точные уколы не достигали цели, пролетая мимо.

А Влад… Влад чувствовал, как его тело, всё ещё не может проснуться и отвечает на каждое движение глухой, ноющей болью. Его интуиция молчала. Он вроде и читал партнёров – он очень медленно, словно через переводчика, он опаздывал на долю секунды, которые в фехтовании равны вечности.

Светлана Егоровна наблюдала молча, прислонившись к стене. Она всё видела, поэтому не давала никаких указаний. Её взгляд был тяжёлым и понимающим. Она видела не трёх спортсменов, а три тени от былых великанов, которые когда-то здесь сражались. Вместо звонких ударов клинков раздавался тяжёлый, прерывистый хрип, скрип паркета и отрывистые, сдержанные ругательства.

К концу первого дня они просто сидели на полу, спиной к холодному радиатору, попивая воду. Никто не смотрел друг на друга.

– Похоже, мы не «три мушкетёра», – хрипло сказал Герман, вытирая пот со лба. – А три… инвалида.

– Корректнее будет сказать – система, требующая экстренной перезагрузки, – поправил его Алексей, хотя в голосе не было прежней уверенности. – Причём с устаревшим «железом».

Влад молчал. Он смотрел на свои кровоточащие от лопнувших мозолей руки. Руки, которые теперь больше привыкли к компьютерной мыши. Внутри была только пустота и осознание колоссальной, почти непосильной глупости от этой затеи.

И как бы им не было стыдно за себя, они остались. Потому что отступать перед лицом этого провала было в тысячу раз хуже.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ПРОБУЖДЕНИЕ ПАМЯТИ

Светлана Егоровна разрешила ребятам остаться на ночь в спортивном зале. Она принесла старый ноутбук и проектор.

– Вспомните, – сказала она. – Отдохните и посмотрите это. Сегодня у вас нет противников. Только вы и они.

Она включила видео. Записи их старых боёв. Региональный финал четыре года назад. Их последние соревнования.

Светлана Егоровна ушла домой, а они ещё долго просматривали по несколько раз все записанные бои.

На белом экране, в тишине зала, ожили их призраки. Герман – вихрь из мышц и кудрей, сокрушающий защиту соперника. Алексей – невозмутимый снайпер, ставящий победный укол из немыслимой позиции. И конечно Влад – с лихой улыбкой которую можно было рассмотреть даже под маской, совершающий нелогичный, гениальный бросок, который ломал весь ход поединка.

Они смотрели, не отрываясь. Сначала с горькой усмешкой, потом с нарастающим, почти физическим чувством потери. А затем… что-то начало меняться.

Герман, глядя на экран, невольно повторил движение корпусом – тот самый резкий выпад. И тело, к его изумлению, отозвалось. Не идеально, но знакомым импульсом.

– Стоп, – сказал Алексей, не отводя взгляда. – Гер, в том полуфинале. Ты атаковал, потому что я тебе кивнул. За полсекунды до этого. Помнишь?

Они стали разбирать свои старые бои. «Я видел, что он нервничает, по тому, как он держал гарду», – тихо сказал Влад, указывая на экран. Его взгляд снова стал цепким, оценивающим.

Превосходство их «Трёх клинков» заключалось не в индивидуальном мастерстве, а в общей сети нейронов. Их истинным оружием была не физическая подготовка, а связь, отточенная до шестого чувства, невидимая сеть, сплетённая за тысячи часов проведённых на одной дорожке. Герман подсознанием чувствовал решение Алексея атаковать ещё до того, как тот сам его. Влад предвидел действия чужака, потому что досконально знал логику своих друзей по оружию и понимал, в какую ловушку они его заводят когда работали в спаррингах. Они были одним организмом с тремя телами. Герман был её импульсом, Алексей – расчётом, а Влад – интерпретатором, переводящим их внутренние сигналы во внешние действия. Сегодня они проигрывали не из-за одышки, а из-за потери синхронизации. Теперь им предстояло настраиваться как три струны одного музыкального инструмента.

Они встали с пола. Взяли рапиры. Сначала неуверенно, просто повторяли связки с экрана. Потом, по мере того как память тела оживала, всё быстрее.

Они даже не заметили как наступило утро, а они только вошли в раж. По очереди становились в пары. Звон клинков в зале снова зазвучал. Тихий, робкий, с перерывами на одышку и проклятия. Но с каждой минутой всё более уверенный и азартный. Это был уже не беспомощный стук. Это был диалог.

Светлана Егоровна пришла рано утром и не стала отвлекать ребят. Она стала в тени, позволила себе слабую, едва заметную улыбку. Она видела пробуждение мастерства. Она видела, как три острова, разделённые океаном повседневности, снова нащупывают мосты между собой.

Их мир, сплющенный до двухмерной плоскости учёбы, работы и долгов, обрёл третье измерение. Острое, живое, болезненное и безумно дорогое.

До отбора оставалось шесть дней. Шесть дней, чтобы из призраков прошлого собрать хоть что-то, отдалённо напоминающее команду. Но теперь, впервые за долгое время, в их движениях появилась цель.

Последующие пять дней растворились во времени, как соль в кипящей воде. Они не имели ни начала, ни конца, ни названий. Это был один сплошной, изматывающий, болезненный и ликующий день, растянутый в бесконечность под сводами знакомого зала.

Неожиданно в зале раздался свисток, это Светлана Егоровна вышла из тени и заставила их сесть в круг посреди дорожки.

– Вы вспомнили, как двигаться вместе, – сказала она. – Теперь давайте вспоминать, как думать. Закройте глаза. Представьте спарринг. Смотрите исключительно на себя, погрузитесь в сознание своего соперника. Куда он смотрит? Куда сместится его вес через секунду? Что он видит в вас?

Это была пытка для разума, привыкшего к конкретике. Герман ёрзал, Алексей хмурился, концентрируясь. Влад, к своему удивлению, ловил образы первым, его просыпающаяся интуиция дала первую вспышку. Он описал, что видит атаку Германа: как расширяющуюся тень, заполняющую пространство. Алексей, не открывая глаз, кивнул: «Логично. Это создаёт зону давления, куда противник инстинктивно отступит».

Их тренировкой стала метафизика боя. Они просидели так несколько часов, проговаривая вслух призрачные схемы, пока слова «фланг», «дистанция», «ложный выпад» не перестали быть терминами, а не стали ощущениями.

После этой эмоциональной тренировка Светлана Егоровна командным голосом приказала им отправиться сначала в баню, я потом спать, и что бы до утра никаких больше тренировок.

На следующий день начались тренировки с нагрузками. Тренер их не щадила, заставляя исполнять одно и то же движение, пока оно не станет эталонным. Герман ловил напряжение в мышцах бедра, тот короткий импульс, как удар током, сигнал, после которого уже нет пути назад. Он падал, спотыкался, его тоги сводило судорогой, но когда на сотый раз одного и того же движения тело наконец отозвалось знакомым взрывным импульсом, он зарычал от восторга, который был ярче и громче, чем победный крик после финального, победного укола на соревнованиях.

Алексей отрабатывал паузы. Те самые леденящие секунды бездействия, когда его юная версия на экране была подобна сканеру, собирающему данные. Он учился заново ждать, подавляя в себе нетерпение взрослого человека, привыкшего к немедленному результату.

Влад искал свой знаменитый «взгляд». Он стоял перед зеркалом в маске, пытаясь поймать в собственных глазах ту самую безбашенную, расчётливую искру азарта, которая сбивала с толку соперников. Сначала получалась лишь усталая маска. Потом, к вечеру, когда мышцы горели огнём, а сознание отключилось от усталости, он вдруг поймал ее – мимолётный, хитрый блеск в глубине зрачка. Он сделал короткий взмах и поразил соперника никому не известным приёмом. После сего сначала засмеялся и только потом осознал что противником было его же собственное отражение в зеркале. Осколки не посыпались, зеркало имело специальную защиту. Он радовался как ребёнок выигравший свой первый бой. Было ощущение что это был его первый по-настоящему живой звук за последние годы.

Физика взяла реванш. Теперь, когда нейронные пути начали прорастать сквозь ржавчину, нужно было срочно наращивать «железо». Светлана Егоровна превратилась в безжалостного механика.

Они мучили свои тела. Чередование спринтов по залу с выпадами, от которых горели все мышцы. Работа с утяжелителями, заставлявшая дрожать руки, державшие рапиру. Упражнения на координацию, где Влад, Алексей и Герман, связанные одной лентой, должны были двигаться синхронно, и падение одного валило всех.

Боль стала константой. Она жила в них глухим гулом, обостряясь к вечеру до огненных вспышек в мышцах. Герман скрипел зубами, стискивая гантели. Алексей, бледный как полотно, методично, с закрытыми глазами, выполнял очередной подход, его разум превозмогал бунтующую плоть. Влад чувствовал, как его сознание, привыкшее к цифровым безболезненным пространствам, с ужасом и изумлением открывало для себя реальность собственного тела – хрупкого, мятущегося и живого.

Они засыпали тут же, на матах, не успев дойти до душа, согретые собственным паром и запахом разогретой мази. Их сны были лишены картинок – это были чистые сенсорные потоки: ритм дыхания, эхо удара, растяжение мышцы.

С утра они снова брали в руки рапиры. На сегодня Светлана Егоровна заткнула им уши и заклеила непрозрачным скотчем защитные сетки масок, сильно ограничив периферийное зрение.

– Вы слишком полагаетесь на глаза и на слух, – сказала она. – Ваша связь должна быть глубже. Дышите в такт. Чувствуйте вибрацию паркета.

Первые попытки были катастрофой. Они сталкивались, теряли дистанцию, их удары летели в пустоту. Мир сузился до тактильного шума и смутных силуэтов. Но постепенно, через часы слепого, глухого плавания, они начали ловить иные сигналы. Влад научился чувствовать готовящуюся атаку Германа по тому, как воздух перед ним сгущался и смещался. Алексей, не видя Влада, начал предугадывать его импровизации по изменению ритма их общего дыхания – Влад всегда делал микро-паузу перед рискованным броском.

К концу дня, вынув беруши и отодрав скотч, они обнаружили, что мир стал невероятно громким и ярким. Звон клинка бил по барабанным перепонкам, как удар гонга. Движения партнёра читались не только глазами, но и всей кожей. Они заговорили снова, но их слова теперь были короче, чем время реакции на выпад: «Дави», «Жди», «Давай». Этого было достаточно

Последний день перед финальной сутками отдыха. Светлана Егоровна молча указала им на дорожку. Никаких команд. Никаких ограничений.

И они просто начали фехтовать, как пробудившийся механизм. Герман по-прежнему был ураганом, но теперь это был направленный шторм, чьи порывы Алексей как бы предсказывал и направлял едва заметными смещениями. Алексей больше не ждал – он провоцировал, создавая для Германа идеальные моменты для атаки ложными открытиями своей защиты. А Влад парил между ними, как хищная птица, его импровизации больше не были отчаянными прыжками в неизвестность. Они были точными ударами по слабы местам, которые создавали для него его же друзья. Он видел картину целиком: где будет Герман через два шага, куда отведёт противника Алексей своим следующим финтом.

Они собирали пазл. Каждая удачная связка, каждый отточенный, почти идеальный укол встречался молчаливым, тяжёлым взглядом через маску, в котором читалось одно: «Да. Вот оно. Помнишь?»

Когда они наконец опустили клинки, с них лил пот, а в горле стоял ком от нахлынувших, невысказанных эмоций. Они были разбиты, опустошены и невероятно, до головокружения, живы.

В зале никого не было, Светлана Егоровна не стала их отвлекать, а оставила на столе билеты на поезд и написала записку: «Пацаны. Я уехала с младшей группой, их отбор начинается сегодня. Ваш поезд в 14:20 с центрального. Билеты здесь. Не опоздайте. Удачи. С.Е.»

Прошло пять дней. А ощущение было, что они прожили в этом зале целую жизнь – тёмную, болезненную, блистательную жизнь, которой у них не было долгих четыре года.

Вечером они ели безвкусную овсянку, которую оставила им Светлана Егоровна, и растирали друг другу забитые мышцы, не проронив ни слова. Только тихий треск суставов, ровное дыхание и тяжёлый, сладкий груз накопленной усталости. После чего они провалились в глубокий сон.

Сегодня они были просто тремя парнями, которые прошли через огонь и, обгоревшие, нашли в пепле нечто бесценное – самих себя. Точнее, ту часть себя, которую считали навсегда утерянной. Она была исцарапанной, измотанной, но она ожила.

Глава 3. Калуга.

Когда они проснулись, ощущение было, будто их выдернули из глубокого, тёмного колодца и швырнули под ослепительное солнце. Проснулись они от давящей тишины опустевшего зала. Лучи света, пробивавшиеся сквозь высокие запылённые окна, падали прямо на них, валявшихся на матах в самом центре.

Влад первым открыл глаза и несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, где он и какой сейчас век на дворе. Всё тело ныло единой, монолитной болью – знакомой и почти успокаивающей после недели ада. Потом он услышал храп Германа и тихое, ровное дыхание Алексея.

Он сел, потёр лицо, и взгляд его упал на стол у стены. На нём лежали три конверта и листок, придавленный связкой ключей.

Записка от Светланы Егоровны была краткой, как команда: «Пацаны. Я уехала с младшей группой, их отбор начинается сегодня. Ваш поезд в 14:20 с центрального. Билеты здесь. Не опоздайте. Удачи. С.Е.»

Ледяная струйка паники пробежала по спине. Влад рывком вскочил, отчего мир на секунду поплыл. Он взглянул на большие круглые часы над входом.

Стрелки показывали без десяти двенадцать.

– Ребята! – его голос, скрипучий от сна, разрезал тишину. – Вставайте! Нам крышка!

Последующие двадцать минут превратились в сюрреалистичный, лихорадочный хаос. Телефоны, заброшенные ещё в первый день тренировок, оказались мёртвыми кирпичиками. Календаря в зале не было. Они бестолково метались, запихивая в сумки мокрую от пота форму, рапиры, разномастные носки и остатки спортивного питания. Мысли путались: «Всё пропало… Мы её подвели… 14:20… вокзал… такси? На такси!»

Они высыпали на улицу, ослеплённые непривычным дневным светом, и, руками, поймали первую же машину. «На вокзал, быстро, мы опаздываем на поезд!» – выпалил Влад, втискиваясь на заднее сиденье вместе с двумя другими и их громоздким снаряжением.

Дорога слилась в тревожный полуденный кошмар. Каждая красная лампочка светофора казалась личным оскорблением. Герман, сидя на сумке, бормотал что-то несвязное про графики и расписания. Алексей молча смотрел в окно, но Влад видел, как тот нервно постукивает пальцем по колену – сбой в его всегда безупречном внутреннем хронометре.

Они ворвались в здание вокзала, когда громкоговоритель уже объявлял их рейс. Последний рывок через зал ожидания, по лестнице, на перрон. Поезд уже стоял, готовый к отправлению.

– Стойте! – закричал Герман, несясь вперёд, последнем издыхании.

Проводница, женщина лет пятидесяти с умным, уставшим лицом, взглянула на них: три перекошенных от усталости и паники парня в спортивных штанах и куртках, с дикими глазами и огромными сумками. Она вздохнула.

– Опоздали, – сказала она беззлобно. Но её взгляд скользнул по спортивным сумкам, задержался на знакомом логотипе школы олимпийского резерва на бирке у Германа. Что-то дрогнуло в её памяти. – Спортсмены? На соревнования?

– Да! – выдохнул Влад. – На отбор. Последний шанс…

Проводница молча кивнула, отодвинулась. – Бегом. У вас какой вагон? У меня десятый. И чтобы тихо.

Они втиснулись в узкий тамбур как раз в тот момент, когда поезд дрогнул и тронулся с места. Сердце бешено колотилось, смешивая облегчение с новой порцией адреналина. Им предстояло пройти почти через весь состав.

Проталкиваясь сквозь вагоны, они привлекали недоумённые и раздражённые взгляды пассажиров. И вот, протиснувшись в свой вагон они замерли.

В купе, заваленном рюкзачками и бутербродами, сидела Светлана Егоровна. Рядом с ней – пятеро карапузов лет десяти-двенадцати в спортивных костюмчиках, с широко раскрытыми глазами. Наступила секунда гробовой тишины.

Затем Светлана Егоровна медленно подняла взгляд от блокнота с заявками. Её лицо не выражало ничего. Абсолютно ничего. Это было страшнее любой ярости.

– Влад, – произнесла она ледяным, ровным тоном. – Алексей. Герман. Объясните.

Герман попытался выдать что-то вроде улыбки. – Мы… э… вовремя. Чуть не опоздали, но…

– Я вижу, – перебила его тренер. Она посмотрела на часы. – Мой поезд как и ваш отходит в 14:20. Только ваш будет завтра.

Тишина в купе стала звонкой. Даже малыши затихли, чувствуя накал взрослого позора.

Алексей первым сообразил. Он медленно вытащил из кармана смятый конверт, вынул билет. Герман и Влад последовали его примеру. Время отправления: 08/06/2026г. Киевский вокзал 14:20.

– А сегодня какое число? – Удивился он.

Они сели не на свой поезд. Они сели на поезд Светланы Егоровны.

Сначала кто-то из малышей сдавленно хихикнул. Потом ещё один. А потом грохот хохота, уже ничем не сдерживаемого, покатился по всему вагону от их купе. Ребята стояли, красные как раки, опустив головы, чувствуя себя идиотами вселенского масштаба.

Светлана Егоровна не смеялась. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и снова открыла их.

– Ладно, – сказала она с таким спокойствием, от которого стало очень стыдно. – Значит, план «А» провален. Будем работать с планом «Б». В Калуге вас конечно же высадят. Ваш поезд будет завтра. Где будете ночевать?

– Да не переживайте Светлана Егоровна от вокзала далеко уходить не будем. – Уверил её Влад.

Так они и оказались в Калуге, высаженные на станции с рюкзаками за плечами, как три бравых, но чрезвычайно невезучих туриста. Стыд постепенно растворялся в усталости и абсурдности ситуации. Вариант с гостиницей отпал сам собой – Наличных денег на троих после спонтанного такси и неудачного квеста по вокзалу почти не осталось.

– А давайте у Яченского водохранилища, это не далеко, – Предложил Влад. – А что посидим у костра, там очень красиво я с батей туда на рыбалку ездил. Переночуем под звёздным небом.

– Глупо. Но романтично. Я за – отозвался Герман – Небо звёзды лето.

– Я тоже за. – Поддержал ребят Лёха – Только давайте сначала посидим в кафешке и зарядим свои телефоны.

Нашли подходящую полянку у реки, недалеко от путей. Натаскали хвороста, развели костёр.

И вот, сидя у огня, под треск поленьев и далёкий гудок проходящего состава, они наконец расслабились. Уже вечером вспоминая всю абсурдность ситуации Герман первым начал смеяться – сперва тихо, потом всё громче, пока не схватился за живот.

– Боже, мы – идиоты! – выдохнул он сквозь смех. – Вся Москва, наверное, слышала, как мы неслись на вокзал!

– Статистическая вероятность такой ошибки, учитывая состояние когнитивных функций после пятидневного стресса, была около 8%, – невозмутимо заметил Алексей, подбрасывая в костёр щепку. – Но мы всегда были склонны бить рекорды.

– Хоть бы проводница та нас не пустила, – усмехнулся Влад, протягивая руки к теплу.

Они молча смотрели на огонь. Смех стих, осталась лишь тёплая, усталая лёгкость. Где-то вдали кричала сова. Пахло дымом, речной сыростью и свободой. Настоящей, глупой, непредсказуемой свободой, которую не купишь за деньги и не найдёшь в дипломе.

– Знаете, – тихо сказал Влад. – Это… даже лучше. Действительно отдохнём перед отборочными. А если бы мы остались, сейчас бы выматывали себя по полной.

Герман кивнул, разрывая очередную упаковку сосисок и нанизывая одну из них на кончик сломанной рапиры, которую он в спешке так же закинул в свою сумку. Алексей откинулся на рюкзак, уставившись на усыпанное звёздами небо – такое яркое, каким не бывает в Москве.

А утром когда проснулись то поняли что ничего не поняли. Они совсем не далеко зашли от водохранилища в калужский бор, а оказалось что заблудились.

Лес, который ещё вчера вечером казался просто обычным ухоженным бором у водохранилища, с рассветом преобразился. Воздух, наполненный запахами хвои и влажной земли, струился между стволами сосен и лучами раннего солнца, пробивавшимися сквозь высокие кроны. Тишина, не было слышно никаких признаков большого города, её наполняло только щебетание невидимых птиц, далёкое журчание воды и учащённое от тревоги дыхание ребят. Они шли уже несколько часов, с того самого момента, как поняли, что тропинка к станции бесследно испарилась, а GPS на всех трех телефонах показывал лишь вращающийся значок «поиск сети».

– Ещё холм, – сказал Герман, отодвигая мокрую от пота прядь волос со лба. Его спортивная выносливость, так ценимая на соревнованиях, теперь казалась единственным необходимым активом. – Сверху должно быть видно хоть что-то. Хоть трубу какую-нибудь.

Лёха, просто кивнул, экономя дыхание. Его мысли, обычно занятые анализом тактики или историческими параллелями, сейчас лихорадочно прокручивали карту области. Такого густого массива леса здесь просто не должно было быть.

Влад, молча шёл сзади, его взгляд скользил по стволам деревьев, мху, узорам света и тени, как будто он пытался зарисовать их в памяти.

Они взбирались на холм, цепляясь за корни и скользя по осыпавшейся хвое. И когда, наконец, сосны расступились, а под ногами вместо мягкой подстилки появилась каменистая, поросшая вереском луговина, мир перевернулся.

Глава 4. Сказка.

Мы вышли на открытый простор, на самую макушку холма, и воздух вырвался из груди тихим свистом. От изумления.

Перед нами, в долине, залитой мягким, золотистым светом утреннего солнца, лежал город. Но какой город? Этот город был вырезан из самой сказки, из тех смутных образов, что рождаются при чтении былин или старинных преданий.

Он был деревянным. Высокий частокол, опоясывавший его по всему периметру, был крепостной стеной из темных, остро заточенных брёвен, толщиной в два, а то и три человеческих роста. Через равные промежутки из него вырастали сторожевые башенки под островерхими тесовыми кровлями, похожие на шлемы былинных богатырей, охраняющих покой. За этой грозной оправой теснился, сверкал и переливался разноцветным узором сам город, с резными и расписными фасадами знаний. Не город, а СКАЗКА.

Крыши, крутые, как горки, были покрыты темно-серым лемехом – деревянной чешуёй, которая на солнце отливала серебром и чернью. Стены срубов, сложенных из отёсанных до янтарной гладкости брёвен, горели тёплым медовым светом. Но главное каждый фасад, каждый наличник, каждое крыльцо было испещрено диковинной резьбой. Здесь сплетались в сложном хороводе стилизованные солнца с лучами-треугольниками, русалки-берегини с ветвистыми хвостами, цветы и звери, птицы Сирин с женскими лицами и расписными крыльями. И все это было не монохромным, а вся резьба сияла яркими красками. Яркой киноварью, охрой, лазурью и изумрудной зеленью были выписаны детали, подчёркнуты завитки, обведены контуры. Город выглядел как гигантская, невероятно сложная прялка, расписанная рукой мастера, который знал тайный язык узоров.

От подножия нашего холма к массивным, дубовым воротам в стене вился широкий, наезженный тракт. Он был песчано-жёлтым, и по нему, как по живой артерии, двигалась жизнь. Медленно, с покрякиванием, тащились телеги, гружёные сеном и бочками, запряжённые невысокими мохнатыми лошадками. Всадники в простых, но крепких кафтанах ехали рысцой или шагом. Но больше всего было пеших людей: мужчин в холщовых рубахах навыпуск, подпоясанных веревками, женщин в длинных, по щиколотку, сарафанах и цветастых платках. Солнце, еще нежное утреннее, падало на них боковым светом, и я, завороженный, наблюдал, как оно выхватывает и одушевляет каждую текстуру: грубую ткань рубахи, полированную гладь дубовой тележной дуги, теплую шероховатость бревенчатой стены, блеск конской сбруи.

За городом расстилались аккуратные поля, поделённые на полосы, а дальше, на горизонте, синел редкий, будто тронутый сединой, лес. Ни линий электропередач. Ни столбов. Ни одного намёка на дым заводских труб или блик стекла. Только дымок, тонкими белыми нитями вьющийся из множества печных труб, да тяжёлый, звенящий отдалённым гулом жизни воздух.

– Это… – начал я, но голос сорвался.

– Киностудия, – хрипло выдавил Герман, но в его тоне не было ни капли уверенности. Масштаб был не киношный. Он был… настоящим.

Леша стоял неподвижно. – Смотрите на центральной башне, у ворот, – прошептал он. – Там… движение. Оно какое-то тревожное.

Я присмотрелся. И мне показалось, что в завитках растительного орнамента, обрамляющего ворота, промелькнула тень, слишком плавная и целенаправленная для игры света. Будто резная виноградная лента на миг ожила и качнула листом.

Тишину, давившую на уши после леса, вдруг разорвал звук – низкий, протяжный, медный. Это был набат. Глухой, властный удар в огромный колокол, висевший, как я теперь разглядел, на самой высокой башне в центре города. Звук волной покатился по долине, ударил в наш холм и замер в почве под ногами.

На тракте движение на мгновение замерло, а затем стало намного оживлённее. Всадники пришпорили коней, пешие ускорили шаг, направляясь к воротам. Город, этот дивный, страшный, нереальный город, собирался от кого-то или чего-то обороняться. И мы, трое в мокрых от пота спортивных костюмах, с рюкзаками за плечами, стояли на холме, как пригвождённые, глядя на единственное место, где была видна жизнь. Где пахло дымом очага и тёплым хлебом. Где не было ни единого нам знакомого ориентира.

– Что будем делать? – спросил Герман, и в его голосе прозвучала нерешительность.

Я посмотрел на ворота, которые теперь медленно, с тихим скрипом, словно тяжело вздыхая, начали раскрываться, выпуская навстречу миру отряд конных всадников. Их копья, даже на таком расстоянии, блеснули на солнце острыми, совсем не бутафорскими, наконечниками.

– Идти, – сказал я, и сам удивился твёрдости собственного голоса. – У нас просто нет другого выбора. Идти туда в город.

И мы начали спуск с холма, навстречу сказке, которая смотрела на нас щелями бойниц и глазами резных чудищ на воротах.

Глава 5. Из огня да в полымя

Спуск с холма был быстрым, почти бегом. Ноги, привыкшие за неделю к жёсткому паркету дорожки, теперь скользили по влажной траве и вереску, цеплялись за корни. Это конечно был не бег отчаяния, как вчера утром на вокзале. Это было движение к чему-то новому, странному, пугающему, но реальному. Эта реальность била в лицо запахом хвои, земли и далёкого дыма, звенела в ушах медным эхом набата, резала глаза яркостью красок на резных фасадах.

Отряд всадников, выехавший из ворот, двигался навстречу им рысью. Их было человек десять. Не парадная княжеская стража в сверкающих доспехах, а скорее суровая, будничная дружина. Потемневшие кольчуги, со следами недавних боёв, поверх простых кафтанов. Простые, но прочные шлемы-шишаки с бармицами, прикрывающими плечи. В руках боевые копья с длинными, узкими наконечниками, блестевшими холодным блеском. У поясов прямые мечи в деревянных ножнах и тяжёлые боевые ножи.

Они остановились в двадцати шагах, образовав полукруг. Кони, низкорослые, но коренастые и сильные, беспокойно перебирали ногами, чуя незнакомый запах синтетики от спортивных костюмов. Всадники молча смотрели на троих пришельцев. Их взгляды были настороженно-оценивающими, как у опытных стражей, видящих потенциальную угрозу в любом незнакомце.

Старший, мужчина лет сорока с седыми прожилками в рыжей бороде и шрамом через левую бровь, выехал на полкорпуса вперёд. Его кольчуга сидела на нём как вторая кожа, а взгляд серых, холодных как речная галька, глаз скользнул по их рюкзакам, странной обуви, задержался на торчащей из сумки Германа рукояти рапиры.

– Стой, путники, – голос его был низким, хрипловатым. – Откуда путь держите? И что за дивная, ни на что не похожая одежда на вас?

Влад почувствовал, как под этим взглядом он снова становится студентом-архитектором, а не фехтовальщиком. Слова застряли в горле комком. Герман, всегда первый на прорыв, сделал шаг вперёд, но его обычная уверенность куда-то испарилась.

– Мы… заблудились, – наконец выдавил Влад, и его голос прозвучал тихо в этой полной звуков долине. – Не знаем, куда идти.

Старший дружинник медленно покачал головой, не отрывая взгляда. Его рука загорелая и в мозолях, лежавшая на бедре, небрежно переместилась на рукоять тяжёлого ножа у пояса. Не угрожающе, а просто по привычке.

– Заблудиться на Гридневой горе можно, только если сам Леший глаза отвёл или злой чары наслал, – проговорил он, и его люди переглянулись. В их глазах мелькнуло нечто большее, чем просто недоверие – суеверная настороженность. – А вы на Леших не похожи. И на купцов. И на мастеровых. И лица ваши… странные. Бледные, словно из погреба вышли, а глаза – горящие.

Алексей, всё это время молча наблюдавший, анализировавший позы всадников, расстояние между ними, состояние их коней, тихо вздохнул. Его математический ум отчаянно искал в этой ситуации переменные, но все они были неизвестными.

– Гриднева гора? Мы не знаем, где это, – сказал Алексей, стараясь говорить чётко и медленно. – Мы пришли… с другой стороны. Мы не несём угрозы вашему городу.

– Угрозу вы может и не несёте, – парировал старший, и его взгляд скользнул за их спины, в сторону леса, откуда они пришли. – Но угроза идёт именно с той стороны, от Тёмного бора, с Гридневой горы, с который вы только что изволили спуститься. Нежить поднимается, тварь болотная. Набат слышали? Город на осаду готовится. А тут вы, как на подбор, трое крепких парней, из ниоткуда появляетесь. Слишком… удобно.

Его голос звучал не столько с обвинением, а больше как тяжёлая, логика воина, привыкшего, что мир полон ловушек и подвохов.

– Так что пойдёмте, – заключил он, махнув рукой. Двое всадников мягко направили коней, отрезая путь назад. – Князю Григорию Всеволодовичу виднее, кто вы такие и что с вами делать. А вы не тужите коли чистые вы, князь правый, обиды не даст. А коли нет… – Он не договорил, лишь хлопнул ладонью по рукояти меча.

– А если мы откажемся? – спросил Герман, и в его голосе зазвучал стальной отзвук былого упрямства.

Старший впервые усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

– Отказываться на пороге войны – глупость. Да и куда вы денетесь? Лес кишит нечистью, дорог вы не знаете. Идёмте может, ещё в деле сгодитесь. Сила-то у вас, гляжу, есть. Руки не писаные, в плечах косая сажень. Может, и с луком, с мечом управляться умеете? Пригодилось бы.

Влад, Алексей и Герман переглянулись. В глазах друг друга они читали одно и то же: полную потерю контроля, абсолютную зависимость от воли этих суровых людей и от законов этого незнакомого мира. Но в этой зависимости, парадоксальным образом, была и точка опоры. Было действие. Была ясная цель: дойти до города, предстать перед князем. Это было проще, чем разбираться с дипломом, долгами и чувством собственной ненужности.

– Ладно, – сказал Влад, и в его голосе снова появилась та же твёрдость. – Ведите.

Дружинник кивнул, развернул коня.

– Имя моё – Ратибор, старший дозора Гриднева града. А теперь поторапливайтесь. До заката часа три, а к ночи стены должны быть заперты. И бегом, пешая тварь по лесу шустрее вас, поверьте.

Их окружили, плотно, но не грубо, и повели по дороге к массивным дубовым воротам. Башни над воротами теперь казались гигантскими, а резные чудища на воротах – не просто украшением, а стражниками, взирающими на них пустыми, окрашенными глазами.

По мере приближения город рос, заполняя собой весь мир. Звуки стали отчётливее: скрип телег, ржание коней, гул голосов за стеной, удары молотов по наковальням. Запахи смешались в густой, плотный коктейль: дым, навоз, дёготь, свежеструганная древесина, запах испечённого хлеба и чего-то пряного, травяного.

Их ввели в ворота под тяжёлыми, окованными железом створами. Внутри было сумрачно и тесно. Узкая, мощеная булыжником улица бежала вверх, между высокими срубами. На них смотрели раскрытые окна-глазницы, с резными наличниками. Люди, спешащие по своим делам, останавливались и смотрели с жадным любопытством. Дети тыкали пальцами в их кроссовки. Женщины закутывались в платки, перешёптывались.

– Глянь-ка, одежа!

– Иноземцы, что ли? Из-за моря?

– Да какие иноземцы, лица наши, славянские. Колдуны, может…

– Тише вы, Ратибор ведёт, значит, князю на суд.

Ратибор, не обращая внимания на толпу, вёл их дальше, к центру города, где над всеми кровлями возвышалась самая высокая башня с колоколом вечевая, как догадался Влад. Рядом с ней стоял более массивный сруб, княжий терем, украшенный самой сложной, почти кружевной резьбой.

У тяжёлых, дубовых дверей терема, охраняемых двумя исполинами в полных доспехах, Ратибор остановился.