Читать онлайн Еврейская иммиграция в Палестину. Драматическая история нелегальных переселенцев из Европы в Землю обетованную. 1920–1948 бесплатно

BRACHA HABAS

THE GATE BREAKERS

A DRAMATIC CHRONICLE OF THE JEWISH IMMIGRATION INTO PALESTINE

Еврейская иммиграция в Палестину. Драматическая история нелегальных переселенцев из Европы в Землю обетованную. 1920–1948 / Хабас Браха, Пер. с англ. О.И. Лапиковой. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2025.

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Глава 1

Перед запертыми вратами

Темной дождливой ночью двое молодых людей остановились и постучали в запертые ворота молодого кибуца Ашдот-Яаков в долине реки Иордан. Было это зимой 1937 года. По всей Палестине возникали беспорядки. Поселения подвергались нападениям, поля поджигались, а на дорогах оставались лежать тела раненых и убитых. Маленький кибуц располагался изолированно среди бесплодных, враждебных пустошей. С наступлением темноты пастухи загнали овец и крупный рогатый скот в загон из колючей проволоки и заперли тяжелые ворота.

Сторож на своем посту, прислушивавшийся к каждому звуку, внезапно схватил винтовку – одну из немногих, на которые кибуцу удалось получить разрешение правительства, – и поднял над головой закопченную керосиновую лампу. Закутавшись в старое зимнее пальто, он медленно побрел по липкой грязи в своих тяжелых сапогах, размышляя: кто бы это мог быть в такой час – друг или враг?

Однако через мгновение его загорелое, обветренное лицо расплылось в широкой улыбке. Это друзья! Знаменитые сапоги, короткая кожаная куртка и стриженые черные волосы Береле из Центрального рабочего комитета. А рядом – рыжие пряди и яркие, улыбчивые глаза Зеева Шинда, больше известного как Дэнни из кибуца Айелет-ха-Шахар в Верхней Галилее. Разве он не в Польше на выполнении миссии «Хехалуца»?[1] Откуда он здесь? И что за безумие бродить по дорогам в такой час? Эти шлихимы – посланники – никогда не знают ни минуты покоя. Ночь, день, суббота или праздник – для них все равно. Возможно, они решили остановиться здесь по пути на какую-то встречу или конференцию в Галилее.

Так размышлял сторож кибуца, пока снимал тяжелую железную цепь. Откуда ему было знать, что на этот раз они направились в его кибуц и появились глубокой ночью, чтобы завербовать кого-нибудь для «работы». Для секретного, «опасного» дела, которое не могло ждать до утра.

Приезд делегации с целью вербовки кого-либо для выполнения общинного поручения был обычным явлением в жизни кибуца. Но они никогда не приходили вот так! Такое обычно предается огласке, причем заблаговременно. Объявление в столовой созвало бы общее собрание и предупредило бы о приезде «больших шишек». Им следовало заявиться в субботу, чтобы у коммуны было время все взвесить, долго спорить и прийти к обдуманному решению.

Но не в этот раз. На самом деле имелась веская причина неуверенности, терзавшей сердце Дэнни в начале его путешествия. Увенчается ли его начинание успехом? Кто он такой, чтобы прийти и забрать человека из кибуца для выполнения беспрецедентной миссии, которая пока существовала только в виде идеи в умах нескольких человек? К тому же – кто за ними стоит? Ни одно учреждение, ни один признанный государственный орган. Он поговорил с несколькими активистами, которых уважал, но лишь немногие из них согласились с его идеей, да и то неохотно. Однако Дэнни не принял бы отказа. Им двигал энтузиазм, страдания и разочарования тысяч молодых членов «Хехалуца», которым запрещался въезд на их историческую родину. Но как, располагая лишь незначительными силами, можно раздобыть судно, чтобы отправиться в плавание глубокой ночью? Как можно заявиться на молодую ферму в этой враждебной пустыне и призвать на службу одного из немногих ее членов, которые заправляют здесь всем?

По этой причине Дэнни попросил Береле пойти с ним этой ночью. Вдвоем лучше, чем одному, особенно когда на кону такая важная миссия.

Всего за день до этого Дэнни вернулся из дальней командировки, с учебной фермы кибуца в Польше, где провел несколько месяцев. Он внезапно уехал в Польшу, горя желанием помочь местной еврейской молодежи, само существование которой находилось под угрозой из-за усиливающихся преследований. Исполненный глубокого религиозного рвения, он погрузился в работу.

План сложился у него в голове, когда он находился в кибуце Кульц в Польше. Несмотря на свой особый статус шлихима из Эрец-Исраэля, он жил в учебном кибуце, так же как и любой другой из сотен его членов. С ними он голодал, с ними спал в тесных, битком набитых комнатах на досках, расположенных впритирку друг к другу и прозванных «интернациональными», с ними он направлялся на поиски работы на день – обычно тщетно – и с ними же искал искру надежды на будущее.

Ситуация с евреями в Польше в последние годы стала очень тяжелой. Участились случаи антисемитизма. Еврейские торговцы были вынуждены прекратить свою работу из-за давления законов, серьезных угроз и погромов. Еврейским студентам запрещалось сидеть вместе с поляками – во время лекций их заставляли стоять вдоль стен. Различные сионистские молодежные движения теперь насчитывали 250 000 членов, и из них десятки тысяч были членами «Хехалуца». Прошения об эмиграции в Палестину, поступавшие со всей Польши в Палестинское управление в Варшаве, приходилось отправлять по почте в специальных грузовиках – обычная почта с ними не справлялась. Количество иммиграционных сертификатов, выданных пионерам, практически равнялось нулю. Молодые люди годами сидели в кибуцах и тщетно ждали, когда настанет их черед. В 1935–1936 годах на учебных фермах находилось около 20 000 юношей и девушек. Фермы, состоящие из сотен поседелых работников, получали две или три визы – или «сертификата», как их называли, – из каждого списка. При таком раскладе большинству членов пришлось бы ждать 20 лет или даже дольше, чтобы попасть в Палестину. Более того, пути назад не было. Евреям, живущим в маленьких деревнях, всегда приходилось нелегко, но теперь их положение стало крайне ненадежным и без каких-либо перспектив на улучшение. На горизонте маячили Гитлер и Вторая мировая война, а Муссолини отправлял свои войска в Эфиопию. В Иерусалиме фанатичный муфтий Амин и Высший арабский комитет делали все возможное, чтобы продолжить свою «священную войну» против сионизма. В довершение всего этого британское мандатное правительство, обеспокоенное своим положением на Ближнем Востоке, с каждым годом сокращало список выдачи сертификатов Палестине. В 1935 году предусматривался прием 60 000 переселенцев, но в начале 1936 года этот список был сокращен вдвое.

Пионерское движение в Польше основало хозяйственные предприятия, учебные фермы и мастерские, но все это в очень скромных масштабах и при неблагоприятных обстоятельствах. Безработица и бездействие стали уделом десятков тысяч людей, повсюду царили нищета и отчаяние. С прекращением иммиграции в Палестину приток новой «крови» на учебные фермы также прекратился. Движение казалось парализованным.

Однако дух пионеров никоим образом не угас. Само отсутствие альтернатив привело к разработке планов и предложений по принятию чрезвычайных мер. Однако никто не осмеливался назвать вслух то начинание, на которое они так долго надеялись и о котором молились.

Пионерский лагерь еще не оправился от катастрофы на «Велосе». Это небольшое греческое судно темной июльской ночью 1934 года высадило 350 молодых пионеров – мужчин и женщин – на песчаных пляжах к северу от Тель-Авива. Это было первое из нелегальных судов, организованных дерзкой группой, набранной из числа сельскохозяйственных работников и военного руководства «Хаганы»[2]. Во время второго прибытия в этом году, в ночь на 12 сентября, оно было застигнут врасплох британским патрулем после того, как ему удалось высадить на берег всего 50 человек. Оставшиеся на борту 300 пассажиров месяцами скитались из порта в порт, не имея возможности покинуть судно. История об инциденте стала широко известна, и «Белое» стали называть «кораблем-призраком». Неудача этого начинания вот уже три года омрачала атмосферу пионерского движения в Польше. Чувство вины все еще висело как дамоклов меч над головами активистов.

Евреям, живущим в маленьких деревнях, всегда приходилось нелегко

Тем временем в Палестине начались беспорядки, вызвавшие экономический кризис, который, в свою очередь, привел к росту безработицы и бездеятельности. Однако здесь, на пороге отчаяния, назрело смелое, тайное решение.

Летом 1937 года в маленьком польском городке Казимир[3], расположенном у зеленых холмов, спускающихся к одному из рукавов реки Вислы, активисты «пионерской» молодежной организации Freiheit-Dror («Свобода») собрались на ночное заседание. Центральный комитет «Хехалуца» собрал их вместе со всех уголков Польши, надеясь поддержать их моральный дух, чтобы они не теряли надежды, оставаясь на учебных фермах. Они питались хлебом из муки грубого помола и жидким супом, спали на скамейках и столах и при свете мерцающей керосиновой лампы мечтали о том, как они отправятся в Эрец-Исраэль, как называли Палестину пионеры. Эмиссары из Эрец являлись движущей силой собрания, и вся ответственность за поиск решения была возложена на них. В основном все смотрели на Шимона, члена кибуца Гиват-Ха-шлоша. Он принимал участие в деле «Велоса» с самого начала и до конца. Его снова убедили в необходимости возродить это рискованное начинание. Вместе с ним на совещании присутствовал Дэнни, которому тогда было 28 лет и который провел в Эрец-Исраэль восемь лет.

Дэнни родился в Вильно, крупном городе Литвы, и воспитывался в семье, где исповедовались еврейские ценности и любовь к Сиону. В 17 лет он покинул родительский дом и отправился с друзьями на учебную ферму молодежного движения «Фрайхейт». Это было в 1926 году, в мрачный период истории сионистского движения. Палестина сильно пострадала от жестокого экономического кризиса, последовавшего за первым массовым разочарованием в декларации Бальфура[4]. Иммиграция в Палестину прекратилась, и ряды «Хехалуца» быстро поредели. Лишь несколько сотен человек из тысяч ее членов остались верны организации, и Дэнни находился среди них.

По указанию варшавского отделения «Хехалуца» Дэнни отправился в небольшой городок Рудофлин с целью создать учебную мызу в память защитников Тель-Хая, одного из двух поселений в Верхней Галилее, жители которого продолжали сражаться, когда на них напали банды мародерствующих бедуинов. Небольшой отряд обороны продержался два месяца, до марта 1920 года, когда во время атаки погибли их лидер Йозеф Трумпельдор[5] и пятеро его товарищей. Рассказ о героической гибели Трумпельдора и поселенцев приобрел почти легендарный характер.

На стекольном заводе, куда устроился Дэнни, большинство работников болели туберкулезом из-за плохих условий труда. Более того, заработная плата была крайне низкой, уровень жизни плачевным. Несмотря на то что члены кибуца страдали от переутомления, число новых членов неуклонно росло благодаря энтузиазму, проявленному активным ядром активистов и, в частности, Дэнни. Он с энтузиазмом делал все возможное, помогая больным и ободряя отчаявшихся. Спустя короткое время Тель Хай объединился с двумя другими кибуцами, и вместе они основали Союз учебных мыз Польши.

Дэнни был избран председателем нового союза. Несмотря на его молодость, коллеги посчитали, что он идеально подходит для этой работы. Даже тогда, в тот ранний период, он разрабатывал планы по взлому запертых ворот Палестины, но ничего практического из этого так и не вышло. Тем временем мандатное правительство выделило Палестине ряд сертификатов, и Дэнни с друзьями, воспользовавшись такой возможностью, отправились туда первыми.

Это был 1929 год, вошедший в историю сионистского поселения в Палестине как год насилия и кровопролития. Многочисленные деревни и пригороды подверглись нападениям, им был нанесен значительный материальный ущерб, многие поселенцы были ранены или убиты. Дэнни прибыл в Палестину и направился в Айелет-Хашахар, сегодня большое и процветающее поселение. Без воды, изолированный среди холмов Верхней Галилеи, расположенный на окраине малярийного болота Хула, кибуц вынужден был бороться за свое выживание. Дэнни выделили двух мулов и отправили работать в поле. Он пахал, сеял зерно и собирал урожай пшеницы, как любой другой фермер. Когда начались беспорядки, он принял участие в обороне фермы. Днем работал, а ночью охранял кибуц. Его товарищи, видя, насколько он ответствен, возложили на него новые обязанности. Вскоре, втянувшись в сельскохозяйственные работы, он послал за своими родителями и со своей семьей и перевез их в Палестину.

Его пригласили посетить семинар движения в Нахалале. Там окончательно сформировалось его мировоззрение, а его принципы обрели твердую почву. Там же он глубоко привязался к своему учителю Берлу Кацнельсону, руководителю семинара.

Движение не может позволить себе разбазаривать свои ресурсы. Такой активный, талантливый и преданный своему делу член, как Дэнни, был ценным. Опыт, приобретенный им за последние месяцы, сослужил ему добрую службу и придал энтузиазма выполнению этой долгожданной задачи.

Во время ранее упомянутой ночной встречи в Казимире Дэнни имел долгую беседу с Шимоном, старшим и более опытным из них двоих эмиссаром. До рассвета они прогуливались взад и вперед по живописной аллее в центре городка, не подозревая, что их разговор станет поворотным моментом в истории пионерского движения. Медленно, с трудом до Дэнни дошло, на что намекал этот ветеран пионерского движения, пользующийся уважением, – что план, о котором он, Дэнни, не осмеливался даже упомянуть, может быть приведен в действие.

Итак, жребий брошен. С этого момента жизнь Дэнни превратилась в череду смелых авантюр, от которых не было ни спасения, ни передышки.

Это был период бурных дебатов в сионистских кругах по поводу плана раздела Палестины. После того как беспорядки 1936 года[6] нанесли тяжелый удар по еврейским поселениям, в британской палате общин забрезжил свет. Появилась возможность создания еврейского государства при условии, что оно будет располагаться только на одной части тогдашней Палестины. Кого может беспокоить горстка молодых энтузиастов в такое время? Многие евреи сомневались, что окончательное решение будет достигнуто по официальным каналам, но даже они понимали, что сейчас не время раздражать власти подпольной деятельностью.

Группа ревизионистов переправляла группы евреев на небольших судах, примерно по 12 человек на судно, и высаживала их в разных точках вдоль побережья. Каждое отбытие из Европы и каждое прибытие в Палестину являли собой маленькое чудо: опасности и лишения, которые пришлось пережить пассажирам, были колоссальными. Никто не предполагал, что таким способом можно переправить тысячи людей.

Тем временем давление внутри еврейских молодежных центров в Польше продолжает расти. Новый план был с энтузиазмом воспринят членами палестинской сельскохозяйственной общины и несколькими общественными деятелями, в первую очередь активистами «Хаганы». Последние в спорах с остальными лидерами рабочего движения яростно настаивали на том, чтобы эта новая программа не была запрещена.

В конце концов, после долгих жарких споров, «руководящий комитет» – так они себя называли – решил отправить двоих товарищей из своего состава в средиземноморский порт, чтобы определить, осуществим ли их план. Таким образом, эти двое членов кибуца отправились из Палестины в Грецию. Оба принимали активное участие в деле «Велоса». Шимон, совсем недавно вернувшийся из командировки в Польшу, организовал это рискованное предприятие, а Леви Шварц из кибуца Рамат-ха-Ковеш сопровождал судно и отвечал за сохранность пассажиров.

Теперь все смотрели на греческие порты как на единственный путь к спасению, поскольку подполье еще не разработало других возможностей. После того как поток оружия в Испанию был перекрыт, по всему греческому побережью можно было встретить безработных бродяг. Выход судна из строя означает большие убытки для его владельцев. Агенты всех видов судов – больших, маленьких, новых, старых – лихорадочно шныряли по округе в поисках клиентов. Проблема эмиссаров состояла в том, чтобы найти того, кто не обманул бы их или каким-либо иным образом не ввел в заблуждение. Отношение греков к евреям было в целом дружелюбным. Казалось, они понимали «особые проблемы» евреев и сочувствовали им в их затруднительном положении. Они не одобряли британское правительство и его слишком переменчивую политику. Все эти факторы служили добрым предзнаменованием успеха начинания.

Двое парней отправились в путь с преисполненными надеждой сердцами и почти пустыми карманами. У них хватило денег только на проезд до Афин и покупку приличного костюма. Согласно плану, в Афинах к ним присоединился Дэнни, который прибыл из польской штаб-квартиры «Хехалуца» так же без гроша в кармане, как и они.

В те времена молодые люди были совершенными новичками в том, что касалось моря и мореходства. Они не имели ни малейшего представления о трудностях, связанных с морем. Более того, не осознавали, что успех их предприятия зависел не только от судна, но и от того человека, который им управлял. Шхуны можно купить за деньги, но нелегко найти честных и надежных людей, которые выдержат испытание опасностью. Дэнни и Шимон приступили к реализации своего проекта, не имея общего языка с иностранными моряками, столь непохожими ни на кого из тех людей, которых им доводилось встречать раньше.

Судно, разумеется, необходимо было осмотреть на предмет мореходных качеств. Молодые евреи из Палестины едва ли имели представление, что такое судно, не говоря уже о его достоинствах и недостатках. В результате их требования были весьма скромны и слишком легко удовлетворялись. Они пока не рассматривали возможность нанять полноразмерный корабль и искали небольшое судно, способное перевозить от 50 до 60 человек и передвижение которого не было бы слишком заметным. Их отъезд из Европы, как и прибытие в Палестину, был бы незаконным, и они не хотели вызывать ненужные вопросы или провоцировать расследование.

После долгих поисков они наконец нашли судно, которое соответствовало их целям. «Наша лодка» – так они называли его в частных разговорах – представляла собой жалкую на вид деревянную посудину с двумя мачтами, двигателем и небольшим трюмом для пассажиров. Когда Дэнни впервые увидел ее, то испытал шок. Это не судно, подумал он, это корыто, ореховая скорлупа! Сможет ли оно дойти до Палестины?

– В чем дело? – спокойно спросил Шимон. – Колумб пересек Атлантику на корабле водоизмещением всего в сорок девять тонн.

Затем нужно было найти капитана. Они приложили немало усилий, прежде чем отыскали подходящего человека, 60-летнего грека с шестью пальцами на правой руке. В юности он был очень состоятельным человеком, сколотившим свое состояние на контрабанде и других незаконных аферах. Однако теперь для него настали трудные времена – мир стал слишком спокоен, и в нем не находилось работы для контрабандиста. Если не считать того факта, что у него случались приступы гнева, его можно было назвать довольно апатичным человеком. Иногда он часами сидел неподвижно, выпуская клубы дыма из своей трубки и перебирая четки. Он выглядел невозмутимым, как скала. Время от времени он произносил греческое слово, и еврейский переводчик пытался объяснить, что он имел в виду, на искаженном немецком, предполагаемом идиш. Вести разговоры с ним было настоящим мучением. Наконец они заплатили ему первоначальный взнос наличными и едва не пели и плясали от радости.

Однако теперь молодые люди начали беспокоиться о реакции дома. После долгих раздумий они решили, что Дэнни должен вернуться, встретиться с друзьями, подготовить их к прибытию судна и заручиться их согласием.

Во всем, что произошло в его жизни в последующие годы, во всем, что ему пришлось пережить за время работы в подполье, Дэнни никогда не сталкивался с таким трудным и ответственным испытанием, как это. Он искренне верил, что план может сработать, но как убедить остальных? А если он провалится? Это был бы конец всему. Тысячи пионеров оказались бы брошенными чахнуть в бездействии.

Обеспокоенный подобными мыслями, Дэнни прибыл в Тель-Авив. В отличие от типичного организатора он не сразу отправился к себе домой и в кибуц в Галилее. Безотлагательность его миссии требовала, чтобы он сначала встретился с небольшим руководящим комитетом. Несмотря на то что их проинформировали о предстоящем событии срочными закодированными телеграммами, они были ошеломлены. И не могли поверить, что их мечта станет реальностью.

После этой встречи наступил решающий момент миссии Дэнни. Теперь ему предстояло предстать перед тремя людьми, в чьих руках находилось справедливое решение, противостоять тем самым людям, которые являлись его учителями и наставниками. Первым был Берл Кацнельсон, духовный лидер рабочего движения и один из первых деятелей, кто оказал моральную поддержку нелегальной иммиграции. Он принимал участие в «ночи „Велоса“» летом 1934 года, когда молодые люди, босые и полуобнаженные, заплывали в море и переносили людей с корабля на берег, и молодые люди знали, что Кацнельсон находится где-то рядом, на песчаной дюне, и наблюдает за всем происходящим. Вскоре после этого он опубликовал в своей ежедневной еврейской газете «Давар» анонимную статью под названием «Корабль прокладывает себе путь в темноте». Затем, как и в последующие годы, его слова вдохновляли всех, кто прямо или косвенно принимал участие в этом деле.

Сердце Дэнни бешено колотилось, когда он постучал в дверь, которая всегда оставалась открытой. Берл, как всегда, был погружен в свои книги и сочинительство, занят делами движения и редактированием «Давара», но и теперь, как обычно, у него нашлось время для человека, нуждавшегося в его совете.

Как приятно было снова встретиться с ним! Как и многие молодые люди, Дэнни относился к Берлу как к близкому другу или даже как к отцу. Излагая свою позицию, Дэнни затронул тему сионистской политической борьбы, нужд еврейского населения и тяжелого положения еврейских беженцев из гитлеровской Германии. Однако больше всего его волновала необходимость спасти «Хехалуц» от всеобщего состояния застоя и отчаяния. Этот аргумент имел вес для Берла. Он все понял и согласился.

Дэнни поспешил донести добрые новости «руководящему комитету» и привлечь одного из его членов, Береле, к следующему заданию. С наступлением темноты и комендантского часа двое мужчин вышли из дома и под проливным дождем направились в Ашдот-Яаков, чтобы нанять людей, которые будут отвечать за высадку нелегалов. Дэнни уже два дня находился в Палестине, и ему очень хотелось навестить семью и кибуц, но времени было мало, так что личные дела пришлось отложить. Казалось, что их начинание теперь висит на волоске, что все зависит от готовности одного человека присоединиться к этому рискованному предприятию.

И этот человек выразил свое согласие. Кибуц тоже согласился с тем, что Давидка Намери должен пойти с ними. Дэнни не предполагал, что эта просьба будет немедленно удовлетворена, но его искренние и сдержанные слова, произнесенные перед советом кибуца поздно ночью, нашли сочувственный отклик. У членов совета, которые сами приехали из России, Польши и Литвы несколько лет тому назад, на учебных мызах в Европе оставались братья, сестры и друзья. Поэтому они с пониманием отнеслись к потребностям «Хехалуца» и были готовы помочь, несмотря на связанный с этим риск. Да, Намери был незаменим. Он служил опорой коммуны, был человеком, способным выполнить любое задание. И как они могли его удерживать при таких обстоятельствах? В результате было решено, что на следующий день он должен начать подготовку к предприятию.

Первым шагом Дэнни по возвращении в Тель-Авив было обращение к Давиду Бен-Гуриону, тогдашнему представителю Еврейского агентства[7], и обсуждение с ним этой темы. Это был шаг, которого он давно боялся.

«Перед тем как пойти к нему, я буквально дрожал как осиновый лист, – написал Дэнни спустя годы в своих воспоминаниях. – Я понимал, что если он скажет „нет“, весь проект рухнет; в конце концов мы не хотели идти против его воли…»

Позже ночью Дэнни пришел в небольшой дом в рабочем квартале на севере Тель-Авива. В библиотеке наверху только что завершилась важная политическая встреча, но Бен-Гурион уже погрузился в книгу, лежавшую перед ним открытой, казалось, он не замечал ничего вокруг. Дэнни взял себя в руки и, постаравшись выглядеть как можно убедительнее, начал говорить о «Хехалуце». Он рассказал об их отчаянном положении, о молодых мужчинах и женщинах, о большинстве еврейской молодежи, деградирующей из-за бездействия и чувства бесполезности. Итак… поскольку выбора не было… они решили… действовать самостоятельно…

Дэнни не успел сказать, что они собирались сделать, как Бен-Гурион вскочил и горячо воскликнул:

– Неужели они не понимают, что такие необдуманные действия отдельных лиц, особенно сейчас, могут нанести ущерб будущему сионистской программы?! Какие институты приняли это решение? Когда и где оно было ратифицировано?

Дэнни побледнел, но, воодушевленный сознанием важности миссии, быстро пришел в себя. И невольно сказал то, о чем тут же пожалел.

– Операция «Алия-Бет» (тайная нелегальная иммиграция) не требует решения, – сказал он дрожащим голосом. – Пионеры, которые приехали сюда раньше, – разве они спрашивали разрешения у какого-либо комитета? Если бы они спросили, возможно, ответ был бы «нет». У них не оставалось выбора, все, что они могли сделать, – это подняться с места и уехать в Палестину. А сейчас все по-другому. Нам пришлось действовать без чьей-либо помощи…

Казалось, только теперь Бен-Гурион осознал, что проблема носит не теоретический, а практический характер. Судно, о котором шла речь, уже находилось в море.

– Вам придется за это отвечать! – воскликнул он. – Движение решит, имели ли вы право так поступать или нет! Но я скажу вот что: с любым евреем, который каким-либо способом попадает в Палестину, «все будет в порядке», пока я буду иметь к этому отношение. В ту ночь, когда они прибудут сюда, ты разбудишь меня, и я приду и помогу. Любой, кто начнет путешествие, его закончит. Но с этого момента – нет! Мы не потерпим продолжения подобного безрассудства. Ничего больше не будет сделано до того, как движение не примет решение!

Дэнни вышел из дома с чувством облегчения, хотя и ощущал себя как выжатая тряпка. Оставался только один момент, и его нельзя было откладывать. Ему пришлось обратиться с этим вопросом к Элияху Голомбу[8], неутомимому лидеру «Хаганы», приложившему руку ко всем новаторским начинаниям и политической борьбе сионистского движения и который также играл активную роль в деле «Велоса».

Было уже поздно, за полночь, самое удачное время, чтобы застать Элияху дома. Целыми днями его можно было видеть за рулем на дорогах от Метулы на севере до Беэр-Тувьи на юге, проверяющим посты и подбадривающим часовых. Иногда он приходил домой рано утром. Но даже тогда находил членов «Хаганы» сидящими за большим столом, ожидающими его совета по неотложным вопросам. Домочадцы уже не спали и были готовы помочь. Ада, его жена, сновала взад-вперед, подавая чай, принимая и передавая сообщения.

В эту ночь, как обычно, во всем старом двухэтажном доме, одном из первых построенных на бульваре Ротшильда, горел свет. В полудреме Элияху лежал на потертом кожаном диване в углу большой закрытой веранды с высокими окнами. Весь дом с его громоздкой старомодной мебелью сохранил атмосферу периода ранних билуимов[9] – первых сионистских поселенцев, прибывших в Палестину в 1880-х годах. Это был настоящий улей активности и источник множества новаторских рискованных начинаний.

Сегодня вечером Элияху чувствовал себя совершенно без сил, занимаясь целый день делами «Хаганы». Но когда его гость начал говорить, он стряхнул с себя сонливость и, нахмурив брови и сделав напряженное лицо, сосредоточил на говорящем внимание. Как обычно, ответил спокойно и тихо. Он также считал, что им не следовало действовать без разрешения движения. Что бы стало, если бы каждая группа действовала по своему усмотрению, особенно в таких деликатных и сложных вопросах, к тому же крайне опасных. Однако, поскольку процесс уже был запущен, необходимо было позаботиться, чтобы он увенчался успехом. Элияху теперь окончательно проснулся, он был полон энтузиазма и интересовался каждой деталью, каждым словом.

Все препятствия были преодолены. Дэнни почувствовал, как тяжкий груз свалился с его плеч. Хотя прежде, чем он сможет вернуться в Афины, ему предстояло проделать еще одну большую работу. Только в пятницу утром, спустя целую неделю после прибытия в Палестину, он смог навестить Айелет-ха-Шахар. Это был короткий визит, всего 20 часов, но он смог восстановить свои силы, окунувшись в теплоту дружеского общения. Он прошелся по кибуцу, который не видел месяцами, и обнаружил, что за время его отсутствия он разросся. Кроме того, в детском доме добавилось много новых «граждан». Наблюдение за детьми оказало успокаивающее действие на его напряженные нервы. Довольный и отдохнувший, он сел на корабль и отправился в Афины, чтобы закончить начатое дело.

Глава 2

Первые корабли

Когда Дэнни прибыл в порт Пирей, то узнал, что не все идет так гладко, как ожидалось. Судно, о котором они договаривались с греком, ему даже не принадлежало; он собирался купить его на деньги, которые они ему заплатили вперед. Более того, двигатель был поврежден и требовал дорогостоящего ремонта, и даже в случае его починки не было никакой гарантии, что все пойдет как следует.

У молодых людей не оставалось иного выбора, как расстаться с потраченными деньгами, отменить все достигнутые договоренности и разочаровать множество ожидающих отправки пионеров в Польше, а также своих коллег в Палестине.

Тем временем неприятная новость распространилась в пионерском движении со скоростью лесного пожара и в одночасье сделалась главной темой обсуждения. Со всех сторон посыпались назойливые советы и предостережения различных экспертов. Некоторые возражали против использования парохода на том основании, что его дым может выдать местоположение судна. Другие настаивали на подводной лодке, чтобы обеспечить полную секретность.

Тем временем 65 уставших от ожидания человек сидели в Варшаве на упакованных чемоданах. Но средств не было. Пионерское движение истратило все деньги до последнего цента в казне. Будущим пионерам, которые отнюдь не были людьми состоятельными, каким-то образом удалось наскрести большую часть требуемой суммы. Однако все, что было собрано, уже было потрачено. Нетронутым остался только «Железный фонд», отложенный на крайний случай, но в нем оставалось всего 15 палестинских фунтов.

Не оставалось иного выбора, кроме как начать все заново.

После нескольких дней поисков молодые люди нашли другого грека по кличке Черный Маврос, у которого имелась небольшая шхуна водоизмещением в 60 тонн под названием «Посейдон». Грек был смуглым и вечно пьяным. Маврос отличался не только пьянством, но и болтливостью. Он был крайне вспыльчивым, разговаривал, энергично жестикулируя, и обладал безмерной самоуверенностью. К легальной работе он не привык. Ему нужна была «достойная» работа, что-то, к чему он мог бы испытывать интерес. Вот такого человека им послала судьба, хотя запрошенная им плата была просто возмутительной!

К их группе присоединился еще один грек по имени Хорило. Он был капитаном греческой армии и имел связи во многих кругах, особенно среди тех, кто собирался в кофейнях. Молодые люди смекнули, что он может быть очень полезным. Они называли его «запасным», но платили ежемесячную зарплату – и он хорошо справлялся со своей работой. Приступив к новым обязанностям агента, Хорило стал гладить брюки, носить новый галстук и двигаться уверенной походкой всякий раз, когда появлялся на рынке. Он регулярно посещал Пирей и информировал молодых людей, что происходило в порту. Он следил за ценами на продовольствие, закупал провизию для корабля и, в частности, служил связным с Черным Мавросом. Организаторы общались с ним жестами, а в экстренных случаях пытались, запинаясь, объясниться по-французски, вставляя одно-два английских слова. Однако Хорило, разделяя их стремления, хорошо понимал их. Однажды во время обхода один из начальников местной полиции спросил его:

– Как долго еврейское подполье будет продолжать переправлять евреев в Палестину?

– Пока не будет создано еврейское государство, – тут же ответил он.

Хорило хотел принять иудаизм и поселиться в Эрец-Исраэле. Его заветным желанием было отправиться вместе с первым судном нелегальных иммигрантов. Он показал бы этим англичанам и арабам исход евреев в Землю обетованную! Молодые люди обнаружили, что его уверенность заразительна. Когда его спросили, как он сможет переправить всех иммигрантов за кордон, учитывая, что это незаконно, он заложил одну руку за спину и поднял другую, в чисто греческой манере, встал со стула и воскликнул:

– Мне что, помешают загрузить мой корабль?!

Греция просто усеяна многочисленными бухтами, и тот, кто хорошо знает море, легко найдет подходящее место. Возможно, кораблю пришлось бы бросить якорь в нескольких сотнях ярдов от берега, но небольшие лодки смогли добраться до него. Организаторы, понимая, что их проект не увенчается успехом, пока они сами не изучат греческое побережье и его многочисленные бухты, проводили дни и ночи, склонившись над картами, выискивая наилучшее место для стоянки.

Время летело быстро; через день-два ожидалось прибытие пионеров. Нужно было позаботиться, чтобы история с «Велосом» не повторилась. За три года до этого сотни евреев неожиданно прибыли на железнодорожный вокзал, и служащие станции едва не сошли с ума. Кругом царила суматоха и неразбериха, люди и багаж постоянно сталкивались друг с другом, и не нашлось никого, кто мог бы навести порядок. Шумная толпа евреев, натыкавшихся на всех вокруг, не осталась бы незамеченной в любой точке мира, а особенно в средиземноморском морском порту, где поблизости рыскали британские агенты.

Понятно, что Дэнни и его друзья очень тревожились. 65 еврейских юношей в кожаных куртках, собравшихся на «экскурсию», наверняка вызвали бы подозрения у секретных агентов – особенно такие бледные, худые провинциальные парни, каждое движение которых выдавало их нервозность. Никто не поверит, что это туристы, которые направляются в увеселительную поездку или на спортивное соревнование.

Их тревога еще больше усилилась, когда из Палестины пришла срочная телеграмма, в которой извещалось о новых проблемах и советовалось отложить все на некоторое время, пока не станут возможны дальнейшие соглашения. Члены «Хехалуца» в Польше взбунтовались. Даже если они и захотели бы подчиниться, то не смогли бы повернуть ход событий вспять. Потенциальных иммигрантов из учебных мыз уже давно тайно известили об их счастливом билете. Каждый из них ревностно хранил свою тайну. Одному сказали, что его призывают в армию, другому – что он нужен дома своей больной матери, третьему предоставили отпуск без объяснения причин. Все, конечно, знали, что стоит за этим и куда направляются их друзья. Многие втайне плакали от радости, но никто не произнес ни слова на публике. Было мучительно молча выносить это обещание новой жизни, которую так долго ждали. Теперь, когда пришло время, им предстояло словно ворам, ночью отправиться на родину, не сказав на прощание ни слова своим самым близким друзьям.

Вещи были спешно упакованы. Родителям молодых людей было запрещено сопровождать их на вокзал. Пронзительный гудок паровоза словно отсекал прошлое от будущего.

Когда 65 пионеров со всех концов Польши наконец собрались, они пребывали в приподнятом настроении, но пение и танцы были недолгими. Уже на следующий день они узнали, что случился «прокол» – слово, которое они употребляли для обозначения всех неприятных случаев. Проведя томительный месяц в ожидании на упакованных чемоданах, молодые люди теперь столкнулись с перспективой, что все пойдет прахом. Не исключено, что им придется со стыдом вернуться домой. Теперь все зависело от лидеров, от решения «Хаганы» и готовности ишувы, палестинской еврейской общины. Те, кто занимался организацией переправки, понимали, что в случае отсрочки отъезда возникнет отчаянное положение. Поэтому телеграфировали своим палестинским друзьям, что отсрочка никак не возможна.

Небольшая группа в Афинах готовилась к последним этапам плана. Леви Шварц, который должен был стать проводником иммигрантов, отплывающих на судне в Палестину, отправился встречать их на вокзал. Хорило тоже пошел с ними, чтобы показать им, как себя вести, чтобы походить на туристов.

Они были вынуждены покидать свою родину подобно ворам в ночи

Их прибытие пришлось как нельзя кстати на канун Нового, 1937 года. Пока шли приготовления к празднику, все были поглощены своими заботами. Двое парней отправились на вокзал, молясь, чтобы море было спокойным; они хотели отправить своих подопечных в плавание без каких-либо трудностей или задержек.

К счастью, все прошло гладко. Автобусы, ожидавшие у вокзала, быстро заполнились, и, когда колонна тронулась с места, крошечный автомобиль с Дэнни и его друзьями замкнул шествие. Автобусы остановились в указанном месте, и через несколько минут рыболовецкие лодки, заполненные пионерами, направились к «Посейдону». Дэнни и Леви поднялись на холм, чтобы получше разглядеть происходящее. Вдалеке они увидели покрытые снегом вершины Пелопоннесских гор, а неподалеку – горы, поросшие зеленью. Внизу, в тихой уединенной бухте, стояло их жалкое на вид одинокое суденышко, поглощавшее одну группу пионеров за другой.

Теперь остался последний шаг. Владельцу «Посейдона» требовалось получить разрешение от полиции, прежде чем шхуна могла отплыть. С вершины холма юноши увидели, как их смуглокожий друг уверенно приблизился к небольшому полицейскому участку недалеко от берега, а затем вошел внутрь. Минуты тянулись медленно. Что его так задержало? У молодых людей замерло сердце.

– Мне что-то тревожно, – сказал Дэнни. – Боюсь, ничего не получится.

Прошло еще немного времени. Внезапно дверь распахнулась, и снова появилась фигура Мавроса. Однако походка его выглядела уже не твердой, а неуверенной и шаткой. Через несколько минут после того, как он вышел, выбежал полицейский, догнал шкипера и вернул его в полицейский участок.

Все кончено! Все это ни к чему не привело. Леви опустил глаза. Дэнни почувствовал острую боль в груди, и его охватило чувство вины. «Значит, активисты были правы, когда советовали нам не торопиться. Почему мы плохо просчитали риски? К чему такая спешка? Мы все испортили».

Под ними, в тихой бухте, стояло одинокое судно

Наступила ночь. Ребята переместили точку наблюдения на ближайший мост над Коринфским каналом. За исключением одного-единственного караульного, там больше никого не было. Двое мужчин расхаживали взад-вперед, не сводя глаз с заката, ставшего теперь символом их усилий. Становилось все темнее. Они стояли на посту, ожидая условный сигнал.

Наконец, когда ждать больше не имело смысла, они решили вернуться в город, собрать своих друзей и составить план дальнейших действий. Не глядя друг на друга, выбрались на дорогу и принялись ловить попутку. Удача оказалась на их стороне, и они прибыли в Афины незадолго до полуночи. Всю ночь просидели, обдумывая, что делать дальше…

Это была тоскливая, бесконечная ночь. Дэнни задремал уже перед самым рассветом, но сразу проснулся от трели дверного звонка. Прибыл адвокат. Они вышли из дома и вернулись в бухту, где на якоре стояло их судно.

Полиция переместила его в другое место, рядом с заброшенной деревней. Много лет назад в этой деревне жили шахтеры, но, когда залежи железной руды иссякли, все население переселилось в другое место. Здесь судно с его драгоценным «грузом» теперь и стояло на якоре. Пассажиры пребывали в смятении. Никто не знал, что их ждет дальше.

Произошло чудо – одно из многих чудес, случившихся во время «Алии-Бет». Сотрудники правоохранительных органов и друзья приняли соответствующие меры, и запрет удалось отменить. Было решено, что судно должно сняться с якоря тем же вечером – 3 января 1938 года.

И снова у молодых пионеров и их лидеров появился повод для радости. Но время тянулось бесконечно медленно. Дэнни в одиночестве бродил по развалинам пустынной деревни, размышляя над событиями последних дней. Усвоит ли он урок? Ознаменует ли это конец их начинаниям? Борясь с этими мыслями, он заметил тонкую струйку, поднимающуюся из дымовой трубы камбуза: там готовили ужин. Жизнь на борту «ореховой скорлупы» шла своим чередом. И он принял решение.

В ту ночь трое друзей решили рассредоточиться на три фронта. Леви отправится в Варшаву и организует следующую группу; Дэнни останется в Греции, дождется возвращения судна и подготовит его к следующему рейсу; Шимон вернется в Палестину, чтобы наблюдать за высадкой и обсудить с коллегами продолжение операции.

Тем временем в Палестине Намери проводил бессонные ночи, изучая дороги, береговую линию и бухты. Он пытался найти удобную бухту, где корабль можно было бы спрятать на ночь, а также укромное место для всех, кто должен был участвовать в этой операции.

Предложение взяться за эту задачу застало Намери врасплох. В то время он пытался выплеснуть свою горечь по поводу анархической ситуации в Палестине и полностью погрузился в развитие своего кибуца. Тысячи молодых мужчин и женщин в городах и деревнях были потрясены кровопролитием, учиненным во время беспорядков 1936 года, и хотели что-либо предпринять, чтобы изменить ситуацию. Однако думали не только о возмездии. «Обустройство и иммиграция» – стало для многих лозунгом и образом жизни, обещающим личную самореализацию. Намери был одним из самых энергичных приверженцев нового образа жизни. Не случайно его выбрали одним из ключевых фигур при создании поселений по типу «Стена и башня»[10] в Иорданской долине, долине Бейт-Шеан и Эйн-Геве на дальнем берегу Галилейского моря. Намери слыл трудолюбивым и старательным парнем, все свои силы отдавал работе. Но целое судно нелегальных иммигрантов! После фиаско с «Велосом», которое осталось в прошлом, но не было забыто, ему казалось абсурдным предпринимать такую попытку. Однако его очень расстраивали ежедневные утренние полицейские сводки с севера Палестины, в которых говорилось, что столько-то евреев были задержаны при попытке попасть в Палестину через Сирию, Ливан или Трансиорданию[11].

Каждый день власти публиковали информацию о наказаниях, налагаемых на тех, кто пытался незаконно проникнуть на территорию Палестины, и на тех, кто им помогал. Многих оштрафовали и приговорили к тюремным срокам от трех месяцев до года. Некоторых даже депортировали. Совсем недавно британский судья постановил депортировать двух еврейских женщин, прибывших в Палестину из Хаурана в арабском платье. Выходило, границы еврейской национальной родины были открыты для бедуинов Хаурана, но закрыты для еврейских женщин. Начальник таможни на сирийско-иракской границе отловил трех евреев, прятавшихся среди мешков с иракской почтой, которую перевозили через пустыню на грузовиках. Это послужило еще одним примером отчаянной попытки, к которой прибегли евреи, чтобы попасть в Палестину.

Аналогичная ситуация сложилась в 1934 году, в том самом, когда случилась беда с «Велосом». С этого момента ишува вела все более интенсивную политическую борьбу с властями за разрешение иммиграции. Еще до 1934 года полиция, состоявшая в основном из арабов и англичан, жестоко расправлялась с каждым евреем, подозреваемым, что он является нелегальным иммигрантом. Из числа арабской молодежи был сформирован добровольческий полицейский отряд, присоединившийся к преследованию. Ишува предупредила мандатное правительство о серьезных последствиях, которые могут возникнуть в результате подобных действий, однако правительство проигнорировало это предупреждение. Широкие слои арабского населения систематически настраивались против евреев, и полиция поощряла эти настроения точно так же, как поощряло их преследование. Казалось, каждый еврей находился под подозрением, каждый еврей мог стать легкой добычей.

17 молодых евреев отловили в лодке, спущенной с греческого судна, стоявшей у берегов Палестины. После 10-дневного заключения в яффской тюрьме они объявили, что начинают голодовку и готовы стоять насмерть, если не будет найдено решение их дилеммы. Они попали в руки англичан без каких-либо документов и поэтому лишились всякой защиты. Полиция, которая поначалу хотела привлечь их к суду, несколько смягчилась, но положение заключенных от этого нисколько не улучшилось. Они оставили свои дома и все свое имущество; они совершили трудное, полное опасностей путешествие продолжительностью в 48 дней, в течение которого у них не было горячей пищи; и теперь, когда они прибыли на свою историческую родину, их бросили в тюрьму. Их тщательно охраняли и надежно изолировали; никому не разрешалось с ними видеться или как-то связаться с ними. Неудивительно, что они пришли в отчаяние и применили свое единственное оставшееся оружие – голодовку.

Но и это оказалось тщетным. Накануне праздника Суккот[12] «преступников» депортировали. Куда? Никто в ишуве этого не знал.

Власти, заключив в тюрьму и впоследствии депортировав 17 молодых людей, выдвинули обвинения против захваченного греческого судна «Онион». Судебный процесс ясно продемонстрировал намерения мандатного правительства. Владельца судна, капитана и троих парней из Тель-Авива, помогавших иммигрантам, оштрафовали и приговорили к тюремному заключению.

В течение этого периода британское правительство представило Лиге Наций доклад, в котором говорилось, что властями предпринимаются меры, выходящие за рамки упомянутых в предыдущих докладах, с целью положить конец нелегальной иммиграции. Вдоль границы с Трансиорданией было усилено патрулирование, чтобы остановить любых потенциальных нарушителей с востока и северо-востока. В портах Яффа и Хайфа были созданы моторизованные военно-морские патрули. Полицейские проверяли каждое судно, прибывающее в Палестину, обыскивая каждый уголок и каждую щель на судне. Любой, у кого отсутствовал иммиграционный сертификат, подлежал тюремному заключению, суду и депортации.

В феврале 1935 года распространилась новость о голодовке, объявленной шестью евреями, которые избежали нацистского Холокоста, перенесли невыразимые страдания и лишения, намереваясь найти убежище на исторической родине. Пойманные по прибытии в Палестину, они были приговорены британским судьей к двум месяцам заключения в тюрьме города Акра. Власти, посчитав такое наказание недостаточным, оставили нарушителей в тюрьме после истечения срока наказания до самой их депортации.

Прошел еще один год. 2 января 1936 года палестинское правительство опубликовало поправки к своим иммиграционным законам: отныне к нарушителям закона будут применяться более строгие меры. В этом положении говорилось следующее: «Всякий, кто помогает или поощряет действия человека, зная, что он действовал вопреки настоящему закону или, имея достаточные основания полагать, что действует вопреки настоящему закону, подлежит наказанию штрафом в размере не более 200 палестинских фунтов, или тюремному заключению на срок не более одного года, или обоим наказаниям». Новый закон означал, что «нелегальному» иммигранту теперь придется терпеть трудности и лишения не только по пути на родину, но и во время пребывания на ней. Ему будет отказано в праве на труд, он будет лишен всякой защиты и обречен на статус изгоя. Короче, с ним будут обращаться как с обыкновенным преступником.

Ишува больше не могла терпеть такое обращение. Многие новые законы коснулись переселенцев напрямую. Широко распространилось недовольство правительством, которое считало несчастных беженцев и иммигрантов преступниками, а всех, кто им помогал, – нарушителями закона. Ишува отказалась подчиняться этим законам.

Сионистские организации направили срочные меморандумы британскому правительству. Население пребывало в негодовании. Продвижение идеи иммиграции стало для многих религиозным долгом.

Учитывая сложившуюся ситуацию, Намери отбросил все сомнения относительно целесообразности возобновления «нелегальной» иммиграции и немедленно отправился в Тель-Авив, чтобы принять приглашение присоединиться к этой операции.

Он постучал в дверь комнаты 17 в здании Исполнительного комитета Гистадрута (ведущего профсоюзного объединения Израиля) на улице Алленби. В этой комнате, где днем и ночью кипела работа, куда с различных постов приходили новости и сообщения о подпольной и оборонной деятельности, находился Элияху Голомба. Посланники из службы новостей Хаганы приходили в комнату 17 со всей секретной информацией, которую удавалось получить относительно деятельности арабских банд и британской администрации. Однако даже в этой комнате лишь немногие знали о нелегальной иммиграции.

Намери понимал: первое, что ему необходимо сделать, – это выбрать подходящих людей для этой работы. Поскольку море для него представляло собой полную загадку, он решил обратиться за советом к одному из молодых моряков, редкому явлению в те дни в еврейской общине. Так что неудивительно, что он обратился к своему другу Катриелю Яфе[13].

Годы спустя, когда «Алия-Бет» превратилась в массовое движение, использовавшее многочисленные суда и перевозившее тысячи иммигрантов через Средиземное море, те, кто отвечал за перевозку нелегалов, вспомнили об этом человеке и назвали один из кораблей его именем – «Катриель Яфе». Еще один корабль получил название «23» – в память о двадцати трех добровольцах, которые во время Второй мировой войны, когда нацистская армия стояла у ворот Палестины, присоединились к военно-морскому флоту союзников по приказу «Хаганы». Они покинули Хайфу на судне «Морской лев» 18 мая 1941 года по заданию Верховного командования на Ближнем Востоке для выполнения важной боевой задачи в сирийской кампании. И не вернулись. Катриель Яфе, возглавлявший эту группу, также не вернулся.

Катриель был талантливым, отзывчивым и трудолюбивым, и хотя слыл застенчивым и довольно замкнутым, но всегда находился в первых рядах волонтеров, готовых принять участие в любой новой миссии. Однако ему нелегко было избавиться от воспоминаний о неудаче с «Велосом». За два месяца скитаний на злополучном судне организаторы так и не смогли сдержать обещание оказать поддержку его пожилым родителям. В результате он чувствовал себя очень виноватым перед родителями и затаил обиду на своих друзей. Он отстранился от дальнейшей работы и замкнулся в себе. Вскоре присоединился к группе рабочих, выравнивавших песчаные дюны Тель-Авива, и стал неофициальным лидером этой группы. Однажды Катриель подошел к своим товарищам и сказал: «Вперед, ребята! В порт!» И они последовали за ним, бросив работу, за которую им платили 70 пиастров в день, ради работы, за которую платили всего 17. Они осознавали, что делают первый шаг к созданию еврейского порта, и испытывали пьянящую гордость за свою первопроходческую миссию – транспортировку цемента на небольших прогулочных судах. Они были уверены, что однажды Яффа станет процветающим портом и что ее будущее находится в их руках.

Поэтому Намери обратился за помощью именно к Катриелю. Он отправился в арабский дворик на окраине Тель-Авива, где тот жил со своими родителями, и после долгого обсуждения сумел убедить его, что прошлые ошибки не повторятся. Катриель с головой погрузился в проект. С тех пор он и его товарищи, поодиночке или небольшими группами, внезапно исчезали с работы и возвращались через некоторое время, не говоря о своей деятельности ни слова.

Найти подходящих людей для этого предприятия было несложно, но имелись и другие проблемы. Первое, что им предстояло сделать, – это лично осмотреть береговую линию и определиться с местом высадки. До этого Намери посещал курсы в Кфар-Виткине для высших командиров «Хаганы». Он был хорошо знаком с тамошним пляжем, так как провел много часов на дневных и ночных маневрах. Естественно, он решил сначала исследовать этот район, и подготовка началась полным ходом. Он приказал доставить на пляж несколько небольших прогулочных лодок – их бесполезность еще не была выявлена. Были приготовлены спасательные круги с веревками, и моряки распределили между собой разнообразные задачи, связанные с высадкой иммигрантов на берег.

Приближалась дата ожидаемого прибытия судна. Днем молодым людям, в общей сложности 25, сообщили, что в 4 часа им нужно быть на автобусной станции. Оттуда они направились в Кфар-Авигаиль, поселение ветеранов Первой мировой войны. Их первой остановкой стал «Дядя Сэм», уединенный дом пожилого товарища родом из Америки, который служил центром подпольной деятельности. Здесь они остановились, чтобы починить радиоаппаратуру и получить последний инструктаж от Намери. Они испытывали волнение и жаждали приступить к действию.

Пока они сидели в саду и ждали наступления темноты, чтобы отправиться на пляж, выполнялись остальные части плана. Когда стемнело, молодые люди сели в лодки и погребли к назначенным местам. Между Кфар-Авигаиль и Натаньей была установлена телефонная связь и расставлены наблюдатели, следившие за передвижениями полиции в Натанье и предупреждавшие, если кто-либо из полицейских направлялся к сторожевой башне. Сигнальные лампы между судном и берегом установили задолго до этого. Все было готово… но судно не пришло.

Днями и ночами парни ждали появления запаздывавшего судна и едва не потеряли надежду. Они опасались, что «ореховую скорлупу» потопило штормом. Наконец однажды в 9 часов вечера Намери поднялся на плоскую крышу и увидел то, что они давно ждали: «наше судно».

В ту ночь море было спокойным, поэтому они просигналили судну приблизиться. Без помощи подзорной трубы можно было разглядеть приближающийся темный корпус. Действия различных групп на берегу и в прилегающих районах осуществлялись в полной тишине и четко по плану. Был отдан строгий приказ не курить и не зажигать свет вдоль берега. Именно тогда и произошел несчастный случай. Двое греческих гребцов не были знакомы с палестинским побережьем и местными водами, и лодка с десятью пассажирами перевернулась. Спасательный отряд поспешил на место происшествия, подобрал людей и в считаные минуты доставил их на берег. Один из беженцев наглотался воды и потерял сознание. Пока шла спасательная операция, гребцам удалось выровнять перевернутую лодку, вычерпнуть из нее воду и вернуть на судно. Врач и бригада скорой помощи трудились над тем, чтобы привести в чувство потерявшего сознание мужчину, и вскоре он открыл глаза, моргнул и пробормотал:

– Черт возьми, главное – я здесь, в Палестине…

Иммигрантов высадили на берег и доставили на место парковки в цитрусовой роще Кфар-Авигаиль. Где-то после полуночи моряки вернулись в Тель-Авив, чтобы, как обычно, в 6 утра приступить к работе в порту. Новоприбывших погрузили в грузовик кибуца, ожидавший в укромном месте цитрусовой рощи, и отправили в сторону кибуца Гиват-Хаим. Забрезжили первые лучи рассвета. На дороге между Кфар-Авигаиль и Кфар-Йедидьей грузовик застрял в грязевой луже. Намери, возглавлявший конвой на джипе, приказал беженцам выйти и подтолкнуть машину. Благодаря совместным усилиям – первым на родной земле – они быстро вытащили грузовик из грязи и благополучно продолжили путь. Так закончилось первое путешествие «Посейдона». Предприятие оказалось успешным.

До конца года иммиграция в Палестину продолжалась медленными темпами. После «Посейдона» появилась «Артемисия» – более крупное судно, тоже греческое, грузоподъемностью 230 тонн. Намери снова пришлось оставить работу в кибуце и произвести необходимую подготовку. Учитывая опыт с «Посейдоном», Намери понимал, что нужно улучшить, особенно в области связи. Они использовали одностороннюю систему связи от берега до судна и воздержались от азбуки Морзе, которую, вероятно, перехватили бы британцы. Их система связи представляла собой воспроизведение записей народных песен, таких как «Ты привел меня в родную страну через бушующее море», «Моя родина – Ханаан» и в том же духе. Каждая запись имела особое значение, например: «Вы можете приблизиться к берегу», «Полиция устроила засаду», «Море очень бурное» и т. д. Люди, принимавшие участие в нелегальной иммиграции, вспоминали эти музыкальные сообщения с тем же юмором, с каким первые поселенцы Деганьи, первого кибуца, вспоминали свою деревянную хижину или то, как они пятьдесят лет назад пахали землю досками, утыканными гвоздями.

Одним из трех проводников «Артемисии» был Амирам Шохат. Позже он погиб вместе с 23 членами экипажа, и в его честь был назван корабль, нелегально доставлявший иммигрантов в Палестину.

К тому времени, когда Амирам прибыл в Грецию, судно уже было нанято, а контракт подписан Цви Йехиели из кибуца Гиват-Хаим, новым членом их крошечной группы. Цви назначили казначеем, и его первым официальным заданием стал найм «Артемисии». Работа Амирама заключалась в оценке судна, а также в осмотре его двигателей, спальных мест, помещений для хранения продуктов, состояния тендеров и т. д. Судно стояло на якоре в самом убогом на вид углу порта Пирей, среди десятков грязных, покрытых пылью, заброшенных суденышек. Амирама потряс его внешний вид и состояние. Иммигранты, которым предстояло плыть на этой посудине, были совершенно неопытными мореплавателями. Скорее всего, они никогда в жизни не видели моря. Амирам опасался за их безопасность, но в то же время понимал, что придется воспользоваться этим корытом, поскольку ничего другого не оставалось.

Апрель в Эгейском море – зимний месяц, и ветхое суденышко отправилось в плавание по бурному морю. Волны обрушивались на лодку и разбивались о палубу. Многие теряли сознание. Пассажиры спустились в самый нижний трюм и устроились там, где смогли найти место. Судно дало течь. Из трюма раздавались крики. Но протечку быстро устранили, и крики смолкли.

После полуночи судно было вынуждено укрыться возле одного из островов, где оно простояло 24 часа. Эта короткая передышка подняла настроение путникам, хотя судно находилось всего в двух часах от отправной точки и им предстояло долгое путешествие. Леви, второй сопровождающий, воспользовался ситуацией, чтобы созвать общее собрание и поднять боевой дух пассажиров.

– Если вы хотите, чтобы это плавание было успешным, – сказал он, – так и будет. Но если вы не захотите внести свою лепту, оно может обернуться кошмаром. Все зависит от вас. Теперь у нас достаточно еды, воды и медикаментов, чтобы продержаться месяц. Вы будете всем этим управлять.

По его предложению пассажиры организовали «программу обучения в море». Были избраны комитеты: по труду, снабжению, выпуску ежедневной газеты, вечеринкам и улучшению санитарных условий. Они сразу же начали действовать. В тот же вечер вышел первый номер газеты под названием «На море». Моральный дух воспрял настолько, что даже те, кто страдал морской болезнью, просили, чтобы корабль продолжил путешествие, несмотря на шторм.

И вот они снова отправились в путь. На третий день плавания на борту судна устроили вечеринку. Десятки молодых мужчин и женщин взялись за руки и стали танцевать по кругу.

Вечером следующего дня, когда судно находилось в непосредственной близости от Кипра, они получили сообщение, в котором говорилось, что все приготовления на берегу идут по плану и что они должны продолжать путь. Прошло совсем немного времени, и пионеры увидели на горизонте то, чего так долго ждали, – вершину горы Кармель.

Весь день они посвятили тщательной подготовке к высадке. Пассажиров разделили на группы по десять человек, причем руководителем каждой группы был назначен один из ее членов. Рядом с трапом разместили парней, которые должны были контролировать спуск. Спасательные пояса собрали в одном месте на случай, если они понадобятся. Лодки проверялись в последнюю очередь. Все было готово к бесперебойной высадке. До наступления темноты оставалось несколько часов, поэтому судно держалось на безопасном расстоянии от берега. Только после того, как стемнело и стали видны условные сигналы, оно бросило якорь на расстоянии 200 ярдов от берега.

Первая лодка должна была оценить обстановку на берегу и вернуться с гребцами. Шестерых лучших пловцов из числа пионеров снабдили спасательными жилетами и спустили в лодку. Леви и матрос взялись за весла и пошли к берегу. Через двадцать минут лодка вернулась с гребцами, и высадка продолжилась полным ходом. Пассажиров переправляли на берег, группа за группой в соответствии с заранее составленным графиком. Через два часа вернулась последняя лодка, и члены экипажа без промедления заняли свои посты. Якорь был поднят, и судно отчалило.

1938 год стал годом невзгод для еврейского народа и годом перемен для ишувы. В апреле Комиссия по разделу Палестины[14] опубликовала свои выводы и нанесла ишуве тяжелый удар. Несостоятельность британского правительства стала теперь очевидной для всех. В ноябре того же года Гитлер подверг немецкое и австрийское еврейство террору, подобного которому европейская еврейская община еще не знала.

События ноября 1938 года в Германии положили начало новой эре ишувы и мирового еврейства. Каждый мыслящий еврей осознавал, что он больше не может быть тем, кем был раньше; теперь он понимал, что еврейский народ должен пересмотреть свои отношения с остальным миром и с самим собой и осознать, что ждет его впереди. Нацистская программа геноцида в одночасье изменила статус сионизма среди мирового еврейства. Никто больше не питал сомнений: сионизм оставался единственной надеждой для еврейского народа. Все чаще иммиграция в Палестину стала рассматриваться как единственное решение.

Сразу после ноябрьских погромов Еврейское агентство сообщило мандатному правительству, что ишува готова немедленно и без каких-либо условий принять дополнительно 100 000 евреев и еще несколько сотен тысяч человек, если мировая еврейская община и правительства Соединенных Штатов и Великобритании окажут ему финансовую помощь. Не вызывало сомнения, что сионизм на данном этапе может означать только массовую иммиграцию, но также было ясно, что потребуется одобрение и помощь мандатного правительства. В этих обстоятельствах усилия по организации нелегальной иммиграции представились в новом свете.

Еще до этих событий молодые люди в Греции послали сообщение, что ситуация там все более осложняется. Британское правительство через свое консульство в Афинах оказывало давление на греческое правительство, чтобы остановить иммиграцию в Палестину. Молодые люди принялись искать суда в Скандинавских странах. Шимон начал с Копенгагена. По пути туда он остановился в Берлине и увидел, как отчаянно немецкие пионеры стремятся добраться до Палестины. Аналогичная ситуация существовала и во всех других европейских странах.

Поиски Шимона привели его в Копенгаген, Осло в Норвегии и другие скандинавские порты. В процессе он узнал много нового о судах и судоходных компаниях, но ему пришлось вернуться в Польшу ни с чем.

В Варшаве нарастало напряжение. Члены «Хехалуца» стали готовиться к надвигающемуся кризису. В штаб-квартире «Хехалуца», помимо прочего, был сформирован штат, состоящий исключительно из девушек, на случай если юношей призовут на военную службу.

По прибытии в Варшаву Шимон обнаружил, что его ждет сообщение от Дэнни. В нем говорилось, что все еще есть шанс заполучить судно и что он должен немедленно вернуться в Грецию. Единственный доступный маршрут в то время проходил через Германию. Шимон сразу сел на поезд из Варшавы и поехал в Бриндизи. По дороге он провел несколько часов в Мюнхене, где на конференцию собрались представители разных стран. Он прошелся по городу. Хотя была уже поздняя ночь, вся дорога, тянущаяся более чем на милю до места конференции в «Гитлерхофе», представляла собой одну огромную человеческую стену. Тысячи людей, одетых в нацистскую форму, теснились и сталкивались на улицах, в то время как сотни полицейских стояли по углах улиц. «Что случилось?», «Все кончено?» – раздавались вопросы со всех сторон. Люди были крайне встревожены.

На следующий день, когда Шимон добрался до границы с Италией, газеты сообщили, что тоталитарные государства в результате Мюнхенского сговора вышли победителями. Среди пассажиров, направлявшихся в Италию, находилось много немцев, большинство из которых носили нацистскую символику. Они шумно праздновали победу и похвалялись могуществом фюрера. Мужчина, сидевший рядом с Шимоном, ни на секунду не усомнившись, что этот молодой голубоглазый блондин не может быть евреем, обратился к нему так, словно он был одним из них.

– Видишь ли, мой друг, наш фюрер очень умен. Он не собирается воевать. Он знает, что может добиться желаемого угрозами.

В Афинах Шимона ожидало письмо, в котором ему и его спутникам предлагалось приехать в Лондон для переговоров с палестинским рабочим движением, которое присутствовало на конференции Сионистского исполнительного комитета. Они хотели поговорить с молодыми людьми из подполья о возможностях расширения масштабов нелегальной иммиграции.

Шимон прибыл в Лондон, не зная ни слова по-английски. Ему с трудом удалось найти место встречи сионистского руководства, конференция которого началась два дня назад. Как только он вошел в зал, к нему подбежал Элияху Добкин, глава эмиграционного отдела Еврейского агентства, вывел его в коридор и прошептал:

– Все в порядке.

Для финансирования отправления 10 000 евреев была обещана достаточная сумма денег. Американские евреи обязались собрать половину этих денег, а другую половину пообещали собрать сионисты из европейских стран. Столько-то соберет Англия, столько-то Франция и так далее – подробный и точный список!

Шимон внимательно слушал. Его опыт иммиграционной деятельности научил его быть осторожным. Он понимал, что радоваться сейчас преждевременно, поскольку многих сторонников программы еще предстояло привлечь на свою сторону. Через несколько дней стало ясно, что, даже если им обещаны крупные суммы, самих денег в казне все равно нет. Тем временем конференция завершилась, и делегаты начали расходиться, не оставив после себя никаких денег. Шимон в отчаянии обратился к Берлу Кацнельсону. Последний отложил в сторону вопросы, касающиеся конференции, и внимательно и терпеливо выслушал то, что говорил Шимон. В конце беседы Берл подтвердил слух, что группа состоятельных евреев пообещала пожертвовать по 7 фунтов каждому из 10 000 эмигрантов. Берл сказал, что, по его мнению, было бы лучше всего перевести эти деньги в фонд для приобретения независимых транспортных средств, чтобы избежать грабежа со стороны корыстолюбивых судовладельцев.

Шимон оставил Берла в приподнятом настроении. Он больше не спешил покидать Лондон. С терпеливым усердием он стал разыскивать сионистских активистов, которые были готовы его выслушать. Наконец, после нескольких дней напряженного ожидания, Берл радостно объявил, что у их «друга» на руках 2000 фунтов наличными. Он пообещал Шимону встретится с этим человеком тем же вечером.

На следующий день Берл вручил Шимону 2000 фунтов стерлингов банкнотами. Последний никогда в жизни не держал в руках таких огромных сумм денег. Берл был встревожен, как и всегда, когда обращался с общественными средствами.

– Ты же не потеряешь деньги, верно? – спросил он.

Шимон улыбнулся и указал на специальный мешочек, который прикрепил к поясу, как это было принято тогда среди членов «Алии-Бет».

Через несколько дней третье судно, «Атрато», отправилось из Бари в Палестину с 300 пассажирами на борту.

Глава 3

Лицом к лицу с Эйхманом и гестапо

В начале 1939 года к операции присоединился Шаул Авигор, член кибуца Кинерет, участвовавший в обороне Тель-Хая в 1920 году. Он был ветераном операции «Велос» и участвовал в его руководящем комитете. С 1933 года он являлся координатором «Хаганы» и в этом качестве был близок к «Операции „Алия-Бет“» с самого начала. Во время своих поездок за границу с целью закупки оружия для «Хаганы» он время от времени встречался с молодыми людьми и давал им разные советы. Но с 1939 года стал главной опорой расширяющейся операции.

Тот факт, что он, глава «Хаганы», взял на себя задачу координации операции, больше, чем что-либо другое, свидетельствовал о перемене ситуации, произошедшей в Палестине. Операция теперь была принята и признана наиболее смелыми элементами рабочего движения и сионистской организации. Шауль, обладая опытом подпольной работы, пользовался большим уважением за свое бескорыстное служение движению. Молодые люди считали, что его участие в деле предвещает большую эффективность, более широкий размах деял ьности и изменение их положения. Исходя из этого они взяли новое название – «Иммиграционное бюро» (МОССАД).

Некоторое время основные отделения бюро находились в Париже и Лондоне, где располагались штабы Сионистской организации и Еврейского агентства. Каждый вечер в 10 часов Шауль из Лондона звонил Шимону в Париж, и они обсуждали события дня и строили планы на следующий день.

Между тем отношения между Еврейским агентством и мандатным правительством становились все более напряженными. Девиз «Отказ от сотрудничества» привел к тому, что британцы стали с подозрением относиться ко всем и вся, связанным с подразделениями Еврейского агентства. В результате, после короткого промежуточного периода, Ша-уль переехал в Париж и поселился в небольшой комнате в недорогом отеле. Эта комната служила штаб-квартирой иммиграционного подполья, сфера деятельности которого распространялась на все уголки земного шара.

За два месяца до этого состав бюро был расширен за счет добавления двух эмиссаров от Гистадрута и кибуцного движения. Это были Пино Гинзбург, эмиссар «Хехалуца» в Германии, и эмиссар «Хехалуца» в Австрии Моше Ауэрбах (Агами), приехавший из кибуца Кфар-Гилади. Последний прибыл в Вену еще в октябре 1938 года после нескольких месяцев усилий с его стороны по получению визы в нацистскую Австрию.

Еврейская молодежь Европы ощущала, что их мир рушится, и не знала, что их ждет впереди. Общая проблема побудила их объединиться вокруг центрального комитета «Хехалуца», активным членом которого в то время был молодой Эхуд Авриэль (Убераль).

В октябре 1938 года все многочисленные сионистские организации Вены еще существовали, и Палестинское бюро занимало среди них видное место. «Хехалуц», спонсируемый управлением комитета, охватывал все виды еврейских молодежных движений. Потрясенное еврейское население ухватилось за новый нацистский девиз: «Umschulung» – переориентацию на производственную деятельность. Нацистское правительство, казалось, заинтересовалось судьбой молодых евреев и заявило о своем намерении включить их вместе с остальным населением в новые программы. Через три дня после прибытия в Вену эмиссар из Палестины был представлен Адольфу Эйхману[15], возглавлявшему тогда Еврейский отдел СС. Эйхман имел кое-какие познания в иудаизме и сионизме и даже распространил ложный слух, что он якобы родился недалеко от Тель-Авива, в немецкой колонии Сарона. Готовясь к своей роли, он овладел примитивным идишем и некоторыми расхожими словами на иврите, прочитал дневники Герцля и отчеты о сионистских конгрессах и побывал в Палестине. Нацисты считали его экспертом по евреям и иудаизму.

Целью встречи являлось согласование учебной программы «Хехалуца» с Umschulung. Эйхман сухо приветствовал Агами в длинной мрачной комнате дворца на улице Принца Евгения, который когда-то принадлежал Леопольду Ротшильду. Эмиссар, подготовленный Палестинским бюро к этой необычной встрече, остановился в нескольких шагах от стола и отдал положенное военное приветствие. Тридцатилетний Эйхман пристально посмотрел на него.

– Ближе!

Эмиссар сделал еще несколько шагов и остановился. Эйхман снова скомандовал:

– Подойдите ближе!

– Я еврей, – холодно произнес эмиссар.

Такое смелое поведение с его стороны являлось привычным для него в общении с нацистскими чиновниками в Вене и вскоре принесло ему титул «der wilde Mensch von der Syrischen Grenze» – дикаря с сирийской границы.

Нацист вскочил со своего места, указал на стул напротив и приказал:

– Садитесь!

Он тут же засыпал Агами вопросами. Откуда он приехал? Сколько времени провел в Палестине? Где родился? Кто его послал и зачем? И внимательно слушал ответы.

– «Хехалуц» намерен обучать еврейскую молодежь сельскохозяйственным и производственным навыкам, – пояснил эмиссар, – чтобы привезти их в Палестину готовыми для работы и обустройства земли.

– Так, так… – пробормотал Эйхман. – Ну хорошо. Возвращайтесь сюда через три дня с планом действий.

Всего на учебной мызе в Австрии обучалось 100 пионеров, но программа, которую Агами представил Эйхману, включала сельскохозяйственную практику для 1000 человек.

– У нас есть люди, – сказал он. – Дайте нам землю для ферм, а мы сделаем все остальное.

На встрече Эйхман назначил некоего нациста в качестве связного и поручил ему поддерживать связь с эмиссаром по всем вопросам, касающимся учебной программы «Хехалуца».

В конце встречи в голосе Эйхмана прозвучали угрожающие нотки:

– Агами, вы принимаете участие только в Umschulung. Ни в чем другом!

Эмиссар прекрасно понимал, что имелось в виду. Высшие эшелоны нацистского правительства еще не приняли окончательного решения относительно судьбы немецких евреев. Гитлер решительно выступал за то, чтобы вывезти их из рейха как можно скорее и любыми доступными способами. Многие в правительственном окружении выступали за массовое уничтожение евреев. Хотя Эйхман склонялся к обеим точкам зрения, у него имелась и третья – его собственная. Он считал, что еврейский капитал и рабочая сила Германии должны использоваться в полной мере; отсюда и его учебная программа, которая, казалось, была разработана специально для удовлетворения потребностей еврейских пионеров. Он был только рад позволить эмиссару из Палестины выступить со своей программой обучения, которую он рассматривал как содействие достижению собственных целей.

По тем же причинам гестапо незадолго до этого разрешило Пино Гинзбургу остаться в Берлине. С высоко поднятой головой и прямой осанкой Пино предстал перед сотрудниками гестапо и заставил их отнестись к нему с уважением. Он представился эмиссаром из Палестины и не делал никаких попыток скрыть свои цели. Он вселил надежду в еврейское население Германии. Он основал Сионистскую организацию в ее старом здании на улице Майнеке, 10. (Организация распалась после заключения в тюрьму ее активистов.) Он также расширил масштаб учебной программы на мызах и взялся организовывать конвои иммигрантов.

Похожие события происходили и в Австрии. Очень скоро Агами понял, что эмиграция в Палестину – единственный способ спасти австрийских евреев. Но как это сделать? Он знал, что в Польше находятся некоторые члены движения, занимающиеся нелегальной иммиграцией, и что среди них находятся Дэнни, Шимон, Леви и Цви. Он помнил Дэнни с того времени, когда они исполняли обязанности казначеев в соседних кибуцах, Айелет-ха-Шахар и Кфар-Гилади. Но как ему с ним связаться? Он обратился к Элияху Голомбу в штаб-квартире «Хаганы» в Палестине и попросил того приехать в Вену. Элияху немедленно согласился включить Вену в иммиграционную программу. Однако прошли недели, прежде чем он добрался туда, и эмиссар, испугавшись того, что творилось вокруг, принялся искать других людей, которые могли бы перевезти евреев в Палестину.

Положение европейского еврейства становилось все хуже и хуже. Вечер 9 ноября 1938 года ознаменовал собой начало еврейских погромов в Германии. Эти погромы якобы были местью за убийство нациста Эрнста фон Рата в Париже еврейским студентом Гершелем Гриншпаном. В Вене за одну ночь было арестовано 20 000 евреев, примерно стольких же арестовали и в Берлине. Массовый арест осуществлял Рейнхард Гейдрих, возглавлявший Главное управление имперской безопасности (СД). В подготовленном впоследствии отчете он похвалялся сожжением 191 синагоги и 171 дома, принадлежавших евреям, разграблением 7500 еврейских торговых заведений и убийством десятков евреев. На еврейские общины наложили штраф примерно на миллиард марок и опубликовали новые законы, которые исключали евреев из всех профессий, ограничивали их свободу передвижения и обязывали их носить желтую звезду. Спустя несколько дней всех еврейских детей исключили из школ, а евреям запретили посещать общественные парки и места развлечений.

Любой еврей, который мог доказать, что он собирается эмигрировать, освобождался от службы в принудительных трудовых бригадах, набранных из евреев, пойманных на улице. Эйхман поручил экономическому советнику Шторперу организовать эмиграцию евреев из Австрии. Возникло много различных проблем, связанных с эмиграцией, спонсируемой Ревизионистской партией, разными организациями и частными предпринимателями. Эти проблемы не имели бы никакого отношения к «Хехалуцу», чьи средства были скудны, если бы не тот факт, что эта пионерская организация приобрела свою известность благодаря операциям высадки евреев в Палестине.

Вечер 9 ноября 1938 г. ознаменовался началом еврейских погромов в Германии

Между тем Агами узнал, что существует Отдел гестапо по еврейским вопросам, аналогичный подразделению СС, и попытался установить с ним контракты. Стараниями еврейки из высшего австрийского общества он познакомился с нацистским чиновником Матоссиани, который, вероятно, был итальянцем или греком, долгое время жил в Вене и был женат на еврейке. Этот высокий, темноглазый и привлекательный мужчина носил характерную широкополую шляпу художника. В то время, когда цивилизованное общество тонуло в потоке анархии, он с помощью теневых сделок сколотил целое состояние и поднялся наверх. Поскольку он не жалел никаких денег, перед ним открылись двери высшего венского общества – а также двери гестапо.

Когда Элияху Голомб прибыл в Вену, то увидел, что опасения эмиссара имеют под собой серьезную почву, и согласился, что эмиграцию следует организовать любым возможным способом. Он отправился в Польшу и заверил польских эмиссаров в участии венских пионеров в «Операции „Алия-Бет“». Молодые люди бюро решили, что в первую очередь следует оказать помощь пионерам Германии и Австрии. Они выбрали Вену в качестве своей штаб-квартиры, поскольку нацистские чиновники, ответственные за избавление Австрии от евреев, находились именно в этом городе. Поначалу идея сотрудничать с гестапо привела молодых людей в ужас. Как ответственные члены движения, они не могли отважиться принять такое решение самостоятельно. Если отбросить моральные соображения, то было трудно определить, чего на самом деле добивалось гестапо. Они провели большую работу с членами бюро в Лондоне и Палестине. Шауль вернулся в Палестину для заключительных переговоров, и, хотя обсуждения в Вене начались еще в мае 1939 года, решение было принято только в июле того же года. Элияху вернулся в Вену с утвердительным ответом. Он убедил Давида Бен-Гуриона, что нелегальную иммиграцию следует максимально расширить, поскольку в дело вовлечены не только интересы «Хехалуца». В тот же период Элияху вел переговоры с «Джойнтом»[16] относительно финансирования подполья. В конце концов члены «Джойнта» согласились, несмотря на все свои сомнения и связанный с этим риск.

Главной проблемой оставался сухопутный транзит до порта. Агами связался с инженером Картхаусом, который, хотя и вступил в нацистскую партию и носил нацистскую форму, был исключительно гуманным человеком. Картхаус работал на югославское правительство и занимался строительством автомагистралей. Заплатив по 20 марок за человека, он получил 20 000 виз, которые позволили их владельцам пересечь Югославию. Этот подвиг можно считать еще более невероятным, если учесть, что в то время достать транзитную визу в Югославию было так же трудно, как золото.

Бюро решило, что Шимон должен отправиться в Вену для укрепления связи и координации действий. И снова благодаря своим связям Шимону удалось получить разрешение на въезд в Вену в течение трех дней. Молодые халуцимы таращили глаза, наблюдая за этими секретными событиями. Для них эмиссары Эрец-Исраэля казались чем-то большим, чем просто людьми. Распространялись легенды, будто Леви Шварц сам плавает рядом с лодками, преодолевает волны и рассекает их.

На железнодорожной станции Шимона встретили Агами и гер Матоссиани. В ходе долгой ночной дискуссии Агами объяснил, что СС создало Департамент еврейской эмиграции с целью «очищения Вены» и что этот отдел возглавляет Эйхман, который, желая произвести наилучшее впечатление на свое начальство, помогал ревизионистским организаторам конвоев и зарождающимся частным компаниям. Большинство этих компаний уже обанкротились, потерпев неудачу при попытках выманить у эмигрантов непомерные суммы денег. Некоторые из них были задержаны за хищение, дискредитировавшее еврейский народ. Член совета директоров одной из таких компаний был заключен в тюрьму. Агами также сообщил Шимону, что отделы гестапо делают все возможное для содействия еврейской эмиграции. Некоторые члены гестапо проявили особый интерес к этому начинанию, надеясь выслужиться перед своим начальством и получить за эту сделку скромную мзду. Начальник Отдела гестапо по еврейскому вопросу приказал прусскому инженеру, который представлял нацистскую партию в Вене, организовать еврейскую эмиграцию с его неофициального согласия. Матоссиани служил его правой рукой.

Надпись над входом в кафе гласила: «Евреям вход воспрещен», а внутри двое молодых людей сидели с агентами гестапо и обсуждали планы еврейской эмиграции в Палестину. Возле кафе их ждала машина гестапо, которая должна была отвезти их на другую встречу, связанную с проектом. Агами показал Шимону переписку между Беркелем, рейхскомиссаром (губернатором) в Вене, и югославским консульством, где евреям прямо выдавалось разрешение на проезд через Югославию. В письмах речь шла о договоре между двумя странами, согласно которому 20 000 евреев, снабженных визами в южноамериканскую страну, могли проехать через Югославию по пути из Вены. Транзит разрешался при условии, что мореходное судно будет готово и будет ожидать в порту посадки до прибытия конвоя.

Одним из предметов разногласий между молодыми людьми и агентами гестапо стало включение в проект пионеров из Германии – Альт-Рейха. Нацистов больше всего заботила очистка Вены от евреев, и они не видели причин, по которым другие районы следовало бы включать в программу. Однако оба эмиссара оставались настолько непреклонны в этом вопросе, что агентам гестапо пришлось капитулировать. В итоге было решено включить в программу около 4000 пионеров из Германии.

Во время этих переговоров молодые люди ни на минуту не забывали, насколько высокой может быть цена неудачи. В их руках находились тысячи жизней. Их беспокоило каждое звено в сложной цепочке подготовки конвоя иммигрантов. До какой степени они могли доверять нацистскому режиму?

Их главной заботой, конечно, было судно. До этого в результате долгих и напряженных поисков было приобретено другое, более вместительное судно. Цви неделями изучал бухты Афин и порт Пирей, прежде чем наконец пришел к соглашению с владельцем «Колорадо» – медленного, неказистого суденышка с неисправным винтом, пригодного только для прогулок вдоль берега. Было решено, что «Колорадо» будет подбирать пассажиров в портах, в которые сможет зайти, и переправлять их по морю на более легкое и судоходное судно «Атрато», которое доставит их в Палестину. Цви сообщил своим друзьям, что посудина отремонтирована и готова выйти из Пирея в Порт-Суз в Югославии. Перед отъездом в Вену Шимон встретился в Лондоне с капитаном Демитри, приехавшим туда, чтобы на законном основании получить панамский флаг для «Колорадо». Дата отправления была назначена, и в Вене велись последние приготовления.

В штаб-квартире «Хехалуца» в нацистской Австрии днями и ночами велась лихорадочная работа. Лицо Агами осунулось. Когда все было сказано и сделано, проект не получил официального разрешения. У него не имелось ни нужных документов, ни полномочий. Как-то он спросил нацистов, с которыми вел переговоры, что ему следует делать, если его спросят, на кого он работает.

– Скажите, что доктор Ланге[17], глава Отдела гестапо по еврейским вопросам, знает о вашей деятельности. Вот номер его кабинета и номер телефона, – ответил Картхаус.

Но они никогда не встречались с доктором Ланге и не могли быть уверены, что Картхаус говорит правду.

Крайне обеспокоенные, молодые люди стали созывать пионеров из Германии, фрахтовать поезда, чтобы доставить их из Альт-Рейха в Вену, и собирать пионеров Вены в одном месте. Разместить всех этих людей в нацистской Вене до посадки на корабль казалось невыполнимой задачей, но молодым людям это удалось.

За 24 часа до отправления конвоя на специальном чартерном поезде из Альт-Рейха прибыли 280 человек. Это была первая группа, организованная Пино в Берлине. Они отбыли в сопровождении одного нациста, их целью якобы служила пионерская учебная мыза в Югославии. Шимон, Агами и остальные члены «Хехалуца» в Вене отправились встречать их на рассвете на железнодорожную станцию в сопровождении нациста, посланного им «в помощь». Они прибыли вовремя, чтобы увидеть, как молодые люди выходят из машин и в полной тишине выстраиваются в очередь. Без единого слова им раздали множество рюкзаков, свертков и чемоданов, которые поставили у их ног по всей длине платформы. По команде они выстроились по двое в колонну за нацистом, который повел их в отдаленное общежитие. Два часа они шли молча, неся свой багаж. Эмиссары несли багаж более слабых товарищей и помогали им при необходимости. Процессия медленно двигалась в траурной тишине.

Тем временем венские пионеры толпились в здании, где располагалась штаб-квартира «Хехалуца». Поскольку они находились прямо напротив штаб-квартиры гестапо, каждое движение требовало дополнительных мер предосторожности. Когда наступила ночь, каждый дюйм пола покрылся телами и багажом. Свет не включали, чтобы не привлекать внимания посторонних. Пионеры лежали в полудреме, сожалея, что не смогли попрощаться с родителями и друзьями, которым, скорее всего, предстояло быть сметенными надвигающимся Холокостом. Эмиссар и его помощники провели всю ночь в узкой комнате в конце здания, делая последние приготовления.

На следующее утро поезд отправился в путь. Агами и Пино сопроводили группу до границы. Перед этим Картха-ус отправился в порт Сусак и встретился там с капитаном Демитри, который должен был принять командование судном, как только оно прибудет в порт. Казалось, обо всем позаботились и все пойдет по плану.

Однако этому не суждено было случиться.

Шимон сидел у телефона в штаб-квартире «Хехалуца» в Вене, с нетерпением ожидая новостей с границы. Вдруг вбежал запыхавшийся сотрудник и возбужденно, с заиканием сообщил, что, похоже, группу остановили на границе и не пропускают в Югославию. Югославское правительство настояло на неукоснительном выполнении соглашения. Согласно соглашению, иммигранты должны были въехать в Югославию только после прибытия судна, а судно, несмотря на все тщательное планирование, опаздывало.

Началось столпотворение. Срочно связались с Матоссяном, который поспешил на границу. Между границей, Веной и портом Сусак начались телефонные переговоры. Беспомощный Шимон был вне себя от гнева.

Согласно закону, Шимону надлежало в этот день явиться в отделение гестапо, как и все остальные, у кого имелось временное разрешение на пребывание в городе. Он неохотно передал трубку телефона кому-то другому и в сопровождении сотрудника Палестинского отделения пересек улицу и вошел в здание гестапо. После того как они выполнили формальности с подписанием различных бумаг и предстали перед группой охранников и привратников, их отвели на один из верхних этажей и оставили в длинном коридоре, в котором не было ни стульев, ни скамеек. Прошел час, прежде чем их провели в кабинет заместителя директора Отдела гестапо по еврейскому вопросу. Человек из палестинского отделения отвесил предписанный поклон и спокойно сообщил, что он привел с собой некоего господина, которому надлежало присутствовать здесь и чьим поручителем он является. Не поднимая глаз от бумаг на столе, помощник директора выкрикнул имя Шимона и принялся расспрашивать его, зачем он приехал в Вену, что он здесь делает и тому подобное. На самом деле он прекрасно знал, зачем Шимон приехал и что он здесь делает, поскольку сам подписал разрешение на въезд эмиссара. Скорее всего, ему просто хотелось унизить еврея, что в то время не было редкостью. Шимон постарался отвечать как можно вежливее: он приехал в Вену, чтобы ознакомиться с положением членов «Хахалуца» на учебных мызах и проконтролировать работу ферм. Именно поэтому ему было выдано официальное разрешение на въезд в страну.

Гестаповец принялся оскорблять его. Да что он знает о сельском хозяйстве? Он что, был фермером? Да есть ли такое понятие, как еврейский фермер?

В то время как мысли Шимона были заняты происходившим на границе, сам он словно томился в печи. Ему пришлось стоять по стойке смирно перед сидящим за столом нацистом в своем тяжелом зимнем пальто, и он весь взмок от пота. Устав от долгого стояния, он засунул большие пальцы в карманы, но нацист тут же рявкнул:

– Уберите руки из карманов!

После того как его наконец отпустили, он поспешил обратно в штаб-квартиру «Хехалуца» к своему месту у телефона, но обнадеживавших новостей с границы по-прежнему не поступало. Документы капитана Демитри на право собственности были в полном порядке, но само судно еще не пришло.

Тем временем ситуация усугубилась. Бригада зафрахтованного поезда связалась с немецкой границей через центральное депо в Вене и получила указание сгрузить пассажиров не позднее четырех пополудни, после чего им надлежало доставить вагоны обратно в Вену, где они требовались. Все попытки обойти это новое препятствие оказались тщетными. Агами и Пино, находившиеся на границе, сообщили, что ситуация отчаянная. Неудача сейчас означала бы не только то, что все их приготовления к этому конвою ни к чему не приведут, но и то, что гестапо, скорее всего, потеряет к ним доверие и позаботится, чтобы программа была полностью свернута. Эмиссары снова принялись умолять перенести срок хотя бы на несколько часов, но тщетно.

В последнюю минуту ситуацию удалось спасти. В 18:00 «Колорадо» неторопливо вошел в порт Сусак. Однако у югославских чиновников на границе все еще имелись претензии. Они хотели получить подписанные документы от портовой полиции, удостоверяющие, что с судном все в порядке и что пассажиры могут беспрепятственно подняться на борт. Портовые власти воспользовались случаем, чтобы провести более тщательный, чем обычно, осмотр судна. Их намерения не вызывали сомнения. Ничего не оставалось, как преподнести им солидный «подарок». С границы пришло последнее сообщение, что все в порядке. Это было в 7:30. В 7:29 локомотив был прицеплен к хвосту поезда и намеревается отправиться в Вену. Локомотив отцепили, вернули на прежнее место, и поезд двинулся в порт Сусак.

Корабль отплыл. Пино и Агами вместе с Матоссиани и четырьмя агентами гестапо, сопровождавшими конвой, вернулись в Вену поздно вечером. Молодые люди провели ночь, обсуждая, каким должен быть их следующий шаг. Утром Пино и Шимон уехали в Берлин, чтобы связаться с местными еврейскими организациями и заручиться их помощью в сборе средств для быстро расширяющейся операции. Агами остался на своем посту в Вене. Однако инцидент с «Колорадо» еще не закончился. Через два дня после отплытия судна Агами на первой странице утренней газеты с ужасом увидел следующий заголовок: «Секретная операция конвоя еврейских иммигрантов». Под заголовком шла статья. Такого-то числа 400 евреев покинули порт Сусак на судне «Колорадо», направлявшемся в Мексику под панамским флагом. Через два дня судно вернулось в Сусак без пассажиров на борту. Югославские власти ведут расследование…

Пока Агами обдумывал новое развитие событий, в его комнате появился нацистский полицейский и потребовал, чтобы он явился в час дня в здание гестапо. Это был не первый раз, когда он получал приглашение в штаб-квартиру гестапо. У него имелись связи в нескольких отделениях, и ему неоднократно приходилось вмешиваться в такие дела, как тюремное заключение пионеров, и добиваться их освобождения. Однако этот вызов имел совершенно иной характер. Он был передан ему полицейским, а не Матоссиани, и содержал резкую формулировку. Ему удалось связаться с Матоссиани около полудня, но тот ничего не знал и лишь попытался успокоить эмиссара, сказав:

– Не волнуйтесь, все будет хорошо…

Агами вошел в здание с опасением. После того как он заполнил несколько бланков и подписал то, что должно было быть подписано, офицер провел его в совершенно пустую комнату с высоким потолком на верхнем этаже здания.

– Подождите здесь, – велел офицер.

Прошел час, два, три, четыре, пять – и ничего не изменилось. Он подошел к двери и обнаружил, что она открыта.

Когда он собрался выйти в коридор, охранник тут же резко остановил его окриком:

– Вы должны ждать в комнате!

По прошествии шести часов, когда он израсходовал свою единственную пачку сигарет, ему показалось, что он услышал какой-то звук по ту сторону двери. Появилась небольшая щель.

Он никого не видел, но услышал, как чей-то голос тихо произнес:

– Не беспокойтесь!

Был ли это его друг Матоссиани, который оберегал его, или кто-то затеял жестокую игру в травлю?

Пока он пытался понять, что это значит, дверь закрылась. Он подумал, не обмануло ли его воображение.

Только в восемь часов, когда его чувства притупились от усталости, голода и жажды, а колени ослабли, появился офицер и сказал:

– Следуйте за мной.

Его провели в большую красивую комнату, залитую светом и уставленную мягкими креслами. Доктор Ланге, сидевший за большим столом, пригласил его сесть, предложил ему сигарету и спросил, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Его снова подвергли изнурительному допросу. Где он родился, кто его родители, в каких школах он учился, когда уехал в Палестину – казалось, вопросам не будет конца. Наконец Ланге заговорил о связи Агами с Эйхманом и о конвое эмигрантов. Он как бы невзначай заметил:

– Между прочим, перевозка в Палестину прошла блестяще…

Агами собрал всю свою силу воли и тихо произнес:

– Извините, корабль направлялся в Мексику.

– О да, – саркастически протянул Ланге, – в Мексику… Корабль отправляется в Мексику во вторник и возвращается в Сусак в четверг без пассажиров…

Допрос возобновился. До полуночи шеф гестапо изводил эмиссара, но Агами был непреклонен: в Мексику! Наконец и сам следователь устал. Он встал со стула и сказал:

– Ну ладно, не имеет значения, куда они направились. Пусть будет в Мексику. Но югославы были напуганы британским давлением, поэтому я не знаю, каков будет результат. А пока вы должны подписать вот это.

Сказав это, он протянул ему отпечатанный на машинке листок, на котором значилось следующее: «Гражданин Палестины, занимающийся организацией эмиграции евреев в Западное полушарие, подтверждает, что вышеупомянутое транспортное средство предназначалось для отплытия в Мексику».

Когда Агами вернулся после полуночи в штаб-квартиру «Хехалуца», его друзья встретили его так, словно он воскрес из мертвых. В тот день эмиссар усвоил важный урок. Теперь он знал о конфликте, существовавшем между гестапо и Эйхманом, и чувствовал, что может использовать эту ситуацию в интересах «Алии-Бет».

Он сразу же принялся изучать возможности организации второго конвоя. Наступил период крайней неразберихи, и Агами было трудно решить, как именно ему следует поступить. Спекулянты и агенты, почуявшие еврейские деньги, налетели на него, как ястребы на добычу. Больше не было нужды в тайных встречах с греческими судовладельцами в переулках Афин. Теперь он мог торговаться с ними публично в лучших отелях Вены. Не вызывало сомнения, что правительственные чиновники, стоявшие за проектом, заключили соглашения с судовладельцами, по которым они, чиновники, получали определенный процент со сделки. По этой причине каждый чиновник рекомендовал «своего» судовладельца рекламным агентствам еврейских организаций в Вене и Берлине. В результате еврейские учреждения подвергались сильному давлению с целью ускорить процесс эмиграции; но в то же время они уже не могли проверять условия транспортного соглашения, состояние судна и надежность владельцев и капитана.

Активисты еврейских организаций Германии, живущие под сенью свастики, не осмеливались возражать, но принимали все, что им предлагалось. Не то что молодые люди из бюро. Однажды в Берлине, когда судовладелец пригрозил Пино тюремным заключением, если тот не примет его условия, эмиссар с жаром ответил:

– Вы не имеете права так с нами разговаривать! Мы евреи из Эрец-Исраэля!

В ходе переговоров с судовладельцами молодые люди из бюро были настроены решительно в вопросе обеспечения достаточного воздушного пространства, чтобы пассажиры могли свободно дышать, и места, где они могли бы прилечь. Их трудности усугублялись тем, что большинство исступленных агентов, опекаемых нацистскими чиновниками, никогда не видели предлагаемое ими судно. Более того, многие из них не имели ни малейшего понятия о судоходном деле, но их привлекал беспроигрышный доходный бизнес, превратившийся в своего рода лихорадочную биржу. Некоторые посредники вели дела с несколькими компаниями одновременно. Неоднократно молодые люди договаривались о встрече с таким посредником вечером, но по прибытии обнаруживали, что его там нет, поскольку ему уже заплатили авансом значительную сумму представители других групп.

Тем не менее дела наладились. Судовладельцы наконец-то пошли на попятную и согласились получать оплату немецкими деньгами или немецкими товарами, предназначенными для Греции. Это означало, что теперь большие конвои смогут отправляться напрямую из Германии. Пино начал изучать возможности частичного финансирования операции с помощью «шпермарков», огромных сумм еврейских денег, которые были конфискованы и заморожены нацистским правительством. Он работал над этим проектом рука об руку с доктором Паулем Эпштейном, одним из активистов еврейской общины Берлина, который впоследствии стал Judeneltester (старейшиной евреев) в лагере Терезиен-штадт и был расстрелян в другом концентрационном лагере. В те дни у немецких евреев, которые хотели спасти хотя бы часть своего состояния, не имелось недостатка в деньгах. Эмиграционная кампания стала делом всей еврейской общины Вены. Доктор Лебенхерц, возглавлявший ее, нес прямую ответственность перед Эйхманом за все, что он делал. По указанию Эйхмана он назначил своим представителем еврейского коммерциалрата (экономического советника) Шторпера, который с тех пор играл центральную роль в еврейской эмиграции. С самого начала своей новой работы Шторпер понял, что «Хехалуц» и группа эмиссаров из Палестины прекрасно впишутся в проект, лучше, чем любая другая группа. Поэтому сделал все возможное, чтобы ввести их во вновь созданный совет всех сторон, заинтересованных в организации еврейской эмиграции в Палестину. Молодые люди, однако, опасались связываться с группами, которые были замечены в растратах, вымогательстве и использовании бед евреев в своих интересах. Они хотели действовать самостоятельно и сохранить свою целостность и продолжали настаивать, чтобы им предоставили право голоса в управлении средствами и выборе кандидатов на эмиграцию. Эйхман назначил еще одного человека связующим звеном между гестапо и бюро – нациста фон Хепфнера, которого молодые люди называли Ха-Фон. Он представлял ту фракцию нацистского руководства, которая благосклонно относилась к эмиграции евреев; для конспирации в качестве прикрытия он использовал туристическое агентство. Ха-Фон так же хотел, чтобы эмиссары бюро приняли участие в совете.

Сотрудничество оказалось неудачным, но, по мнению молодых людей, предприятие не стало полностью убыточным. Им удалось получить контракт на новое судно, при этом половину цены надлежало выплатить в немецкой валюте. На следующий день после отплытия «Колорадо» Шимон и Пино отправились из Вены в Берлин, чтобы собрать необходимые средства. Однако евреи Берлина все еще пребывали в спячке. В отличие от еврейского населения Вены их не принуждали эмигрировать. Даже после ноябрьских событий 1938 года они не желали менять свою обычную жизнь, отказываясь признавать, что их уничтожение неизбежно. Они не видели необходимости в спасательной операции и не хотели в ней участвовать. После изматывающих переговоров молодые люди попросили выделить не менее 2000 фунтов стерлингов на организацию второго конвоя из Германии, поскольку евреи Берлина не внесли своего вклада в первый конвой. Еврейские организации обещали посодействовать материально, но только после того, как второй конвой станет реальностью.

Молодые люди вернулись из Берлина глубоко разочарованными. Их несколько утешило известие, что первый конвой благополучно прибыл в Палестину.

Тем временем шли последние приготовления к конвою из Чехословакии. Зимой 1938 года Цви объездил всю Польшу вдоль и поперек, проводя необходимую подготовку. Будущих эмигрантов собрали в центральном месте. Они сами предоставили необходимую сумму, заплатив по 25 фунтов за человека. Для получения разрешения на транзит через Югославию пришлось проделать невероятный объем работы. Способствующим фактором стало заключенное в Вене соглашение, касающееся 20 000 мигрантов, которые пересекли границу в то время. В феврале 1939 года Цви уехал из Парижа в Прагу, небо над которой уже затягивалось тучами из-за приближающегося нацистского вторжения. Там он сразу же связался с Яковом Эйделыптейном из Палестинского бюро, еще одним человеком, который впоследствии был казнен в Терезиенштадте. Эйделыптейн, предчувствовавший приближение катаклизма, с энтузиазмом отнесся к этой идее. Их работа принесла свои плоды. 14 марта группы, которые должны были составить конвой, собрались на указанных железнодорожных станциях, готовые к отправке на побережье. Однако той же ночью гитлеровская армия вторглась в Чехословакию, и сформированные группы застряли на станциях. Их как можно быстрее подобрали и поместили в два здания – сотни еврейских юношей и девушек, само присутствие которых могло вызвать подозрения и привести к отправке их в концентрационный лагерь. Кроме того, в результате гитлеровского вторжения в Чехословакию их паспорта были аннулированы, и им надлежало получить в гестапо разрешение на выезд. Пришлось также принять новые меры по переводу чешских денег в Лондон, где производилась оплата за перевозку. Однако давление, оказываемое чешскими пионерами, стало настолько сильным, что сдерживать его было уже невозможно. После некоторых переговоров в их чешских паспортах была поставлена печать «протектората» (Богемия-Моравия) и буква J (Jude). Наконец 400 иммигрантов погрузились в зафрактованный поезд и отправились в путь.

Той же ночью гитлеровская армия вторглась в Чехословакию, и сформированные группы застряли на станциях

По прибытии на станцию Комарно на венгерско-югославской границе случилась беда. Югославские власти отказались предоставить иммигрантам право транзита, несмотря на то что у них имелись югославские визы; они утверждали, что визы были выданы на другие паспорта. Это была ночь первого Седера, Песаха. В комнате Цви в Сусаке, в гостинице для беженцев из Галиции, сидели Цви, Леви Шварц, проводник и матрос С. Тенкус. Они были ошеломлены случившимся. Ситуация усугублялась тем, что пионеры уже покинули Чехословакию и находились на венгерской земле. Цви связался с бюро в Вене. «Механик» (Картхаус) поспешил к премьер-министру Цветковичу, немецкому коллаборационисту. Цви принялся действовать через свои связи при королевском дворе. Король находился на отдыхе, и его посланцы обратились к королеве. Больше всего молодые люди боялись, что эмигрантов отправят прямо в концентрационный лагерь, если они вернутся в Германию. Проблема еще больше усугублялась тем, что Цви не смог связаться со своими коллегами в Париже, потому что телефонная связь на небольшой пограничной станции оказалась неисправной. Дэнни поспешил в Италию, чтобы находиться рядом с Цви и служить связующим звеном между последним и Парижем. Дэнни отправился из Триеста в Венецию, а затем в Фиуме – город неподалеку от Сусака. Из-за растущей политической напряженности он не мог остановиться и отдохнуть ни в одном отеле, поскольку полиция внимательно следила за всеми иностранцами в приграничных городах.

Лицом к лицу с Эйхманом

Организации, представляющие еврейские общины, немедленно приступили к работе под руководством раввина Алкалая и Шпицера, которые преданно помогали им с тех пор, как они организовали отправку первого судна – «Велоса». Еврейская община Белграда отправила железнодорожный вагон-ресторан через еврейскую общину Суботицы, города недалеко от границы. Они также прислали мацу и вино на праздник. Венгерские власти вели себя вполне гуманно. Каждый день специальный локомотив привозил необходимый продовольственный паек пионерам, положение которых становилось все отчаяннее. Товары первой необходимости закупались в Югославии, где они были дешевле, и привозились в Венгрию без уплаты налогов. Так прошло несколько дней. Между тем у славян наступила православная Пасха. Премьер отправился с семьей провести праздник в Нише на юге Югославии. Шпитцер связался со знакомым адвокатом; и тем же вечером Цви, адвокат и глава еврейской общины отправились в Ниш. Они прибыли в город как раз в тот момент, когда церковные колокола возвестили о наступлении пасхального праздника. Через адвоката Цви встретился с дочерьми премьера и сумел убедить их в серьезности ситуации. Затем они склонили на свою сторону их мать и на следующее утро довели этот вопрос до сведения отца. Премьер-министр, пребывавший в расслабленном праздничном настроении и находившийся вдали от официального Белграда, передал министру внутренних дел записку. Все трое сразу же отправились в путь на автомобиле, чтобы преодолеть сотни километров, лежащих между ними и Белградом.

Когда наконец с конвоем в Чехословакии была установлена телефонная связь и переданы обнадеживающие новости, эмиссары узнали, что что-то пошло не так с электрической системой поезда и он не мог двигаться. Мучительные часы ремонта были потрачены впустую – как выяснилось, с самого начала все было в порядке. Машинисты просто не знали, как тронуть поезд с места.

Конвой прибыл, пассажиры поднялись на борт, все документы были на руках – и эмиссары, едва не лишившиеся рассудка, принялись рыскать по Триесту в поисках капитана Демитри. Он вроде как отправился погулять с двумя красотками, но никто не знал куда. Посланник Гистадрута Арье Шило, принимавший участие в пражской авантюре и работавший связным с югославскими портовыми властями, обошел все бары в округе и наконец нашел капитана мертвецки пьяным. Эмиссарам пришлось управлять судном самим.

Вскоре между эмиссаром и Шторпером возникли разногласия по поводу выбора кандидатов для конвоев в Вене. Шторпер открыл собственное бюро путешествий и принялся организовывать конвои по своему усмотрению. Агами стал persona non grata в отношениях с Эйхманом. Вскоре он получил краткую записку, в которой ему предписывалось покинуть Вену в течение 24 часов. Когда эмиссар не ответил, ему передали вторую записку, в которой в резкой форме говорилось, что если он не уедет немедленно по собственной воле, то Эйхман проследит, чтобы он уехал против его воли. Так закончилась его эмиграционная деятельность в Вене. Агами отправился в Швейцарию, чтобы посмотреть, чего можно добиться в этой стране.

Все эмиссары уже давно ощущали необходимость встретиться и обсудить пути расширения операции. Они осознавали, что то немногое, чего они добились, было почти несущественно по сравнению с огромным числом евреев, отчаянно искавших спасения. Встреча состоялась в Лондоне в кабинете Шауля. Все согласились, что следует снаряжать больше конвоев и более крупных по числу входящих в них людей, но проблема заключалась в средствах. Хотя многие в сионистской организации понимали, что без организации нелегальной иммиграцией никак не обойтись, финансовое бремя по-прежнему полностью лежало на плечах молодых членов бюро.

На этой встрече было принято важное решение – попытаться организовать работу еще в одной стране, Румынии, несмотря на связанные с этим опасности. Иосиф Барпал (Кадмон), который только что проехался по Румынии и проделал необходимую подготовительную работу, был назначен ответственным за эту организацию. Немного погодя к нему присоединился Леви Шварц.

Глава 4

После публикации «Белой книги»

Май 1939 года стал поворотным моментом в отношениях между мировым сионистским движением и мандатным правительством. В этот период была опубликована «Белая книга» Макдональда – воззвание к мандатному правительству относительно его политики в Палестине. Документ вызвал фурор, еще более невероятный, поскольку он последовал за трагедией европейского еврейства, тремя годами насилия в Палестине и месяцами изнурительных переговоров в Лондоне.

В «Белой книге» бесстрастным и недвусмысленным языком заявлялось о сокращении иммиграционной квоты на ближайшее будущее:

«Еврейская иммиграция в течение следующих 5 лет будет осуществляться такими темпами, которые, если позволят экономические возможности освоения, увеличат еврейское население примерно до ¹/₃ от общей численности населения страны. Принимая во внимание ожидаемый естественный прирост арабского и еврейского населения, а также количество нелегальных еврейских иммигрантов, находящихся в настоящее время в стране, это позволило бы принять, начиная с апреля этого года, около 75 000 иммигрантов в течение следующих 5 лет. Эти иммигранты будут допущены, при условии соблюдения критерия экономической возможности освоения, следующим образом:

(а) На каждый из следующих 5 лет будет разрешена квота в 10 000 еврейских иммигрантов при учете того, что нехватка в любом году может быть добавлена к квотам на последующие годы в течение 5-летнего периода, если это позволит экономический потенциал освоения.

(б) Кроме того, в качестве вклада в решение проблемы еврейских беженцев 25 000 беженцев будут приняты, как только верховный комиссар убедится, что обеспечены адекватные условия их содержания…»

«Экономическая возможность освоения» представляла собой палку о двух концах. Период насилия 1936–1939 годов серьезно подорвал экономику страны. Наиболее производительные силы ишувы были направлены на оборону, и новая волна иммиграции еще не успела пустить корни. Уничтожение европейского еврейства стало сокрушительным ударом для евреев Палестины, которые были участниками борьбы. «Белая книга» открыто заявляла:

«Существующий механизм определения экономической возможности освоения будет сохранен, а верховный комиссар будет нести основную ответственность за определение пределов экономического освоения».

Ключевой раздел «Белой книги» носил скорее политический, чем экономический характер:

«Правительство Его Величества убеждено, что после того, как предполагаемая сейчас в течение 5 лет иммиграция будет осуществлена, у него не будет оснований оказывать содействие евреям, и оно не будет нести никаких дальнейших обязательств по оказанию содействия дальнейшему развитию «еврейского национального очага» путем иммиграции без учета пожелания арабского населения».

Таким образом, «правительство Его Величества» недвусмысленно заявляло, что образование на территории Палестины еврейского государства не является составной частью его политики. Таково было отношение к двухтысячелетней мечте целого народа. Все, кто был достаточно наивен, чтобы сохранить веру в «правительство Его Величества», убедились в собственных заблуждениях. Председатель Еврейского агентства Бен-Гурион назвал этот документ «Документом предательства». Ишува осознала его опасность для себя и для еврейской диаспоры. В свете новой британской политики любая сионистская деятельность со стороны евреев любой страны могла быть истолкована как враждебный акт по отношению к британскому правительству. Все усилия, направленные на подготовку молодежи к иммиграции и хозяйственной деятельности в Палестине, несомненно, подпадали под эту категорию. Конечной целью «Белой книги» являлось уничтожение сионизма, прекращение иммиграции и разрыв между мировым еврейством и ишувой.

Новые законы были немедленно введены в действие. Границы теперь охранялись более тщательно, чем когда-либо. Вдоль побережья курсировали дополнительные патрульные катера, были также созданы новые полицейские участки. Вдоль побережья Ашдода установили англо-арабский пост.

1 июня румынское судно «Дизель», ходившее под панамским флагом, было захвачено у берегов Яффы с 900 евреями из Чехословакии и Австрии на борту, среди которых находилось 350 стариков, женщин и детей.

7 июня в районе Акко было захвачено парусное судно, а его пассажиров на грузовиках доставили в тюрьму в Хайфе.

30 июня недалеко от Мигдаль-Гада было задержано судно «Астир» с 724 пассажирами на борту. Большинство иммигрантов прибыли из Данцига. Они покинули свои дома в начале марта и направились сначала в небольшой порт в районе Констанца в Румынии. И далее скитались из порта в порт, и везде, где бы ни останавливались, к ним присоединялись остатки групп беженцев. В канун Пасхи судно достигло берегов Палестины, но им позволили высадить только несколько больных пассажиров – троих женщин и одного мужчину. Судно снабдили провизией на несколько дней, и оно было вынуждено снова выйти в море. «Астир» провел шесть недель на Греческом архипелаге и 12 июня снова отправился в Палестину. На значительном расстоянии от берегов Палестины пассажиров пересадили на парусное судно, которое «Астир» тянул за собой. На расстоянии 20 миль от берега судно развернулось и вышло в море, а парусник направился к берегу. Через несколько минут что-то случилось с двигателем, и судно перестало двигаться. Каким-то образом им удалось приблизиться к берегу, полагая, что они находятся в районе еврейской колонии Ришон-ле-Цион. Однако внезапно они столкнулись с арабской и британской полицией, которые стали выяснять, где они находились в течение предыдущих 24 часов. Их доставили на берег на арабских лодках, и по пути арабы отобрали все, что у них имелось при себе.

Пассажиров на грузовиках доставили в тюрьму в Хайфе

2 июля военное судно «Айвенго» у берегов Натании остановило «Лос Перлос», на борту которого находилось 370 иммигрантов, в том числе 30 женщин и одна девочка. Они также отплыли из окрестностей Констанцы и провели в море целый месяц. По прошествии недели они прибыли на греческое побережье и попытались пополнить свои запасы воды, но береговые власти велели им убираться прочь. Они скитались от одного порта к другому, пока им не удалось наполовину наполнить танкер водой. Тем временем выяснилось, что хлеб, которым их снабдили, заплесневел, и они голодными прибыли в порт Мармарис в Турции. Здесь они запаслись небольшим количеством воды и хлеба, прежде чем продолжили путешествие. По дороге у пассажиров и капитана, который хотел вернуть их в Констанцу, возник конфликт. Пассажиры силой овладели судном и направили его в Палестину. Здесь их остановил британский патрульный самолет, и им пришлось повернуть в море. На следующий день судно снова направилось к берегу, но при приближении британского патрульного катера им снова пришлось отойти в море. При третьей попытке они попали в ловушку ослепительного света британских прожекторов. Судно снова попыталось скрыться в открытом море, но быстроходный британский военный корабль настиг их. Капитан и матросы были заключены в тюрьму.

3 июля греческий парусник «Святой Николай» прибыл в порт Хайфы с 700 пассажирами на борту. Иммигрантов доставили в Палестину на большом корабле, но, когда они приблизились к берегу, их пересадили на парусное судно, которое вошло в порт среди бела дня. Судно направилось к двум иммигрантским кораблям, конфискованным правительством и стоявшим в порту на якоре. Портовая охрана тут же примчалась к судну на моторной лодке и остановила его.

7 июля ишуву взбудоражило известие о сгоревшем в море судне «Рим», следовавшем из Констанцы в Палестину под флагом Панамы. Итальянское судно «Фиуме» спасло почти 400 его пассажиров. Согласно сообщениям, на борту этого судна находились иммигранты из Румынии, у которых были иммиграционные сертификаты. Однако на борту находилось еще 115 человек, не имевших сертификатов, и ни их гражданство, ни страну происхождения установить не удалось. Когда судно прибыло в Стамбул, турецкие власти попытались высадить тех пассажиров, у которых отсутствовали сертификаты или паспорта, что привело к неприятным сценам. Портовые власти Стамбула обратились в Анкару за инструкциями. Министр иностранных дел Турции запросил румынское правительство известить, готово ли оно выдать иммигрантам новые документы. Судно наконец было отправлено в путь, но неподалеку от Родоса оно налетело на риф и загорелось. «Фиуме» подобрал выживших, которые десять часов терпели голод и холод на рифе, и доставил их на Родос.

Британское правительство нисколько не смягчило свою политику. 13 июля министр по делам колоний объявил в палате общин, что иммиграционный график будет сокращен пропорционально количеству нелегальных иммигрантов, оставшихся в Палестине. На период с 1 октября 1938 года по 31 марта 1940-го нового списка объявлено не было. «Обновление иммиграционных графиков после этой даты будет зависеть от сложившихся условий, связанных с нелегальной иммиграцией».

Это стало последней каплей. Заявление, опубликованное руководством Еврейского агентства в Иерусалиме, выразило настроения палестинского и мирового еврейства:

«Жестокий режим, призванный пресечь еврейскую иммиграцию, – режим, установленный в Палестине мандатным правительством в знак согласия с арабским терроризмом, – в глазах еврейского народа лишен каких-либо моральных оснований и опирается исключительно на силу и притеснение.

Еврейский народ не смирился и не смирится с этим репрессивным режимом, объявленным в „Белой книге“. Проявление недобросовестности со стороны британского правительства никоим образом не умаляет права еврейского народа на свою родину. Возвращение евреев на родину является их естественным и историческим правом.

Нарушители закона – это не еврейские беженцы, возвращающиеся на свою землю, а скорее те, кто стремится лишить их самого основополагающего права каждого человека – права на выживание».

Наступательная операция, предпринятая против нелегальной иммиграции, превзошла все ожидания. Государственный бюджет, выделяемый на деятельность полиции, продолжал увеличиваться. Для более эффективной борьбы с иммиграцией был создан специальный департамент. В его состав входили офицеры, эксперты и советники, а также полицейские и ночная охрана. Великобритания обратилась к турецкому правительству с просьбой закрыть ворота Босфора для судов с беженцами, прибывавших с Дуная через Черное море. В тот же период британский судья окружного суда в Яффе приговорил капитана судна «Астир» к шести месяцам тюремного заключения. Капитан «Дизеля» был также приговорен к тюремному заключению и штрафу в размере 1000 фунтов стерлингов.

Британцы наконец захватили «Атрато» и «Колорадо». Первый корабль был захвачен ночью 29 мая 1939 года во время его седьмого рейса в Палестину. Британский военный корабль обстрелял его за пределами палестинских территориальных вод. Таким же образом 30 июля ранним утром был захвачен «Колорадо», когда он совершал свой пятый рейс в Палестину. Как и «Атрато», он ходил под панамским флагом. Военный корабль наткнулся на «Колорадо», на борту которого находились 373 человека, у берегов Герцлии и доставил его под конвоем в Хайфу.

В этот раз оба корабля отплыли из Румынии. В это время в порту Констанцы разыгрывались трагические сцены. Часто еврейские беженцы прибывали в порт издалека, в полном отчаянии, не подготовив разрешение для посадки на корабль. Многих обманули различные туристические агентства, вытянувшие у них все деньги. Как-то раз на берегу остались 150 человек, для которых не нашлось места на корабле, отплывающем в Палестину. Они обступили судно со всех сторон и не давали ему отплыть. 40 мужчин и женщин бросились в море, а те, кто остался на берегу, кричали и плакали от гнева и отчаяния.

В то время желание поживиться за счет беженцев в Румынии достигло небывалого уровня. Как только конвой «Хехалуца» пересекал границу с Польшей, всевозможные чиновники – важные и не очень – набрасывались на иммигрантов, как стервятники. Представитель министерства иностранных дел Румынии, сопровождавший конвой, объяснил Леви свою «этику» на румынском языке, перемежая свою речь фразами на идиш и иврите, которые он усвоил за время своей работы.

– Видите ли, реб еврей, – сказал он, – я несу ответственность за то, чтобы тысячи ваших евреев попали в Палестину, легально и нелегально. Эти нелегалы тоже люди, насколько я могу судить; я не делаю различий. Но – все должны платить, без исключений. Мои коллеги и я, от начальника станции до самого низшего таможенника, мы все должны получить то, что нам причитается. Тогда не будет ни малейших причин задерживать конвой.

Процветало откровенное взяточничество – здесь никто из этого не делал секрета. Необходимо было проявлять крайнюю осторожность, чтобы не истратить все средства «Хехалуца». Если высокопоставленный чиновник запрашивал непомерную сумму, организаторы пытались предложить половину или четверть от нее и торговались до тех пор, пока он не шел на уступки.

Группа из 800 пионеров из Польши прибыла на поезде, состоявшем из 14 вагонов, включая два вагона-ресторана, где все они ежедневно получали горячий обед и чашку чая. Длинный поезд, заполненный молодыми евреями, вызвал у пограничников на польской границе бурную радость. Они пришли в восторг от того, что так много евреев навсегда покинули страну. Они бегло просмотрели паспорта, чтобы поскорее покончить с ними.

Новость об особом поезде распространилась со скоростью лесного пожара. По всему маршруту следования толпы людей из еврейских городков выходили поприветствовать халуцимов. На каждой станции, где останавливался поезд, их встречали еврейские делегации, угощавшие их конфетами и фруктами. Когда приближался поезд, толпа начинала спонтанно петь Хатикву – сионистский гимн. Женщины плакали. На одной из остановок по пути была установлена платформа, с которой местный активист произнес приветственную речь. Полицейские, сопровождавшие конвой, были потрясены таким публичным проявлением радости и пригрозили вернуть пионеров на границу, если толпа не разойдется. Только после долгих увещеваний Леви удалось убедить толпу выполнить приказ.

В одном городе они проехали мимо молчаливой группы мужчин, женщин и детей. Те не открывали рта, но их горящие глаза выражали зависть и отчаяние. Этот немой протест тронул даже полицейских, находившихся поблизости.

Поезд двигался через Румынию, подбирая по пути пионеров. Он остановился на небольшой прибрежной станции вблизи от границы с Россией. Вдалеке виднелись огни Одессы. Поезд прибыл в порт под вечер, но из-за халатности румынских чиновников пассажирам пришлось провести ночь на станции. На следующий день половину группы посадили на борт «Колорадо» и в течение часа доставили на «Атрато». После трудного дня, пересадки с одного корабля на другой и последних приготовлений к отплытию «Атрато» вышел в море. «Колорадо» вернулся в порт, принял на борт оставшуюся половину беженцев, ожидавших в закрытых вагонах, и отплыл.

Леви тоже отплыл на «Атрато». Судно загрузили продовольствием, купленным на деньги румынских иммигрантов. Было также куплено несколько десятков новых матрасов. Однако этого оказалось недостаточно. На борту находилось 100 лишних пассажиров, и скопление людей превысило все возможные расчеты. Санитарные условия оставляли желать лучшего. В довершение всех бед капитан заболел как раз во время того рейса, когда он оказался единственным человеком, способным управлять судном. Ему пришлось управлять ходом судна с кровати, которую перенесли на мостик. Ответственность за судно взяли на себя матрос из «Хаганы» и корабельный связной, немного разбиравшийся в морском деле. Однако оба были новичками в том, что касалось судоходства, и, когда судно вошло в Дарданеллы, оно налетело на риф. Только благодаря мощным двигателям, которыми оно было оснащено, судно снялось с рифа без повреждений.

Ночи выдались темными и потому очень опасными, особенно для судна с неопытным капитаном. В целях безопасности непрерывно раздавались оглушительные предупреждающие свистки. Тем не менее на третью ночь их плавания судно наткнулось еще на один риф, но ему снова удалось уйти невредимым. Им пришлось остановиться в порту, чтобы добыть молока для капитана, состояние которого ухудшилось. Судно медленно продолжало свой путь. Наконец его настиг «Колорадо», и суда-побратимы, пионерский «флот» подполья, бросили якоря в турецкой бухте.

По прибытии на Кипр разразился шторм, и они не смогли продолжить путь. Три дня «Атрато» стоял на якоре в защищенной бухте. На третий день из Тель-Авива пришла телеграмма со следующим сообщением:

«Снарядите 100 человек спасательными поясами, подойдите к Тель-Авиву, остановитесь на расстоянии 2 миль и спустите людей на лодках. Предупредите их, чтобы они были готовы ко всему!»

Леви созвал общее собрание, зачитал послание вслух и добавил:

– Кто хочет высадиться, может выйти вперед.

Сразу же вызвалось более ста молодых людей. И хотя их предупредили, что операция будет крайне опасной, добровольно отказался только один из них – он был женат и имел двоих детей.

Согласно инструкции, судно должно было ночью подойти к берегу и под покровом темноты высадить на берег остальных пассажиров. Однако из-за болезни капитана они не смогли найти место, указанное посадочной группой бюро.

В ту ночь луна так и не появилась, но небо было полно ярких звезд. Внезапно зоркие глаза впередсмотрящего различили вдалеке два движущихся огонька, которые, как он знал, не были звездами. В тумане замаячил громоздкий серый силуэт – в поле зрения появился британский военный корабль. Началась лихорадочная гонка. «Атрато» бороздил волны на максимальной скорости, его двигатели работали на полную мощность, а военный корабль следовал за ним по пятам, пыхтя и содрогаясь и посылая одно предупреждение за другим. Но «Атрато» не останавливался. Еще немного – и судно оказалось бы за пределами территориальных вод и вне опасности. Паровые двигатели, казалось, вот-вот взорвутся. Пассажиры на нижних палубах затаили дыхание. Они почувствовали вибрацию, когда два пушечных выстрела ударили по воде рядом с бортом.

Британский корабль выиграл гонку. Его огни сверкали, как глаза огромного морского чудища, он остановился рядом с «Атрато», вынужденно замедлившим ход. С пистолетами в руках люди в белой униформе поднялись на борт корабля и направились к капитанскому мостику на верхней палубе. После нескольких минут бурного обсуждения один из офицеров подошел к Леви и сообщил ему, что он должен передать паспорта пассажиров представителям британского правительства. Он, не колеблясь, ответил, что паспортов у него нет. Если британские чиновники завладеют паспортами иммигрантов, то им не составит труда вернуть их в Румынию, страну, из которой они отплыли.

Он раздумывал, что делать, когда снова пришел посыльный и вызвал его на мостик к капитану. Поднявшись на мостик, он застал больного капитана лежащим на койке в окружении англичан, все еще державших в руках пистолеты. Капитан повернулся к Леви и приказал ему отдать паспорта людей, которых он «спас». Он сообщил британцам, что спас пассажиров с тонущего корабля, что их паспорта совершенно законны и что они вовсе не направляются в Палестину. Британские офицеры заверили его, что, если он докажет, что говорит правду, они немедленно отпустят корабль. Леви попросил дать ему время на размышление. Он сомневался, что британцы сдержат свое обещание. Он сказал, что готов спуститься на нижние палубы и попытаться убедить пассажиров отдать свои паспорта. В качестве эксперимента он подошел к чемодану, в котором лежали паспорта, достал два нансеновских паспорта, которые выдавались лицам без гражданства, и принес их на мостик. «Посмотрим, чего стоят их обещания», – подумал он. Офицер взял паспорта, посмотрел на них и положил в карман.

Затем началось расследование. Один из офицеров обратился к нему на ломаном иврите, который выучил для борьбы с нелегальной иммиграцией. Он спросил его имя и страну происхождения. Леви назвал ему немецкое имя и сказал, что приехал из Германии – единственной страны, куда его нельзя было вернуть. Следователь настаивал, утверждая, что Леви говорит неправду, что он из Палестины и что он и есть организатор конвоя. У него есть паспорт, и он должен немедленно отдать его им! Стараясь выглядеть как можно более простодушным, Леви снова попросил разрешения спуститься на нижние палубы и попытаться убедить пассажиров сдать паспорта. Офицеры ему это позволили. Он спустился и поспешно приказал иммигрантам не разглашать свои настоящие имена, когда их будут допрашивать, а что касается паспортов, то они должны сказать, что выбросили их за борт. Его снова вызвали на мостик. Когда он появился с пустыми руками, его схватили за шиворот и бросили в радиорубку, приставив к нему охранника. Уставший от неприятных событий последних 24 часов, он погрузился в глубокий сон, будто только что вернулся после изнурительного дня, проведенного в поле.

Проснувшись рано утром следующего дня, Леви увидел в иллюминатор прекрасную гору Кармель и город Хайфу у ее подножия. Оглядевшись, он увидел, что с ним двое попутчиков – палестинский моряк и пассажир, которого по какой-то причине приняли за главаря группы. Он был удивлен, обнаружив, что с ними находился еще один человек – высокий радист, который сидел перед радиопередатчиком и транслировал миру о последней победе британского правительства. Леви вздрогнул, когда его взгляд упал на раскрытую книгу с секретными кодами, лежавшую на столе прямо перед британским радистом. Не успел тот на мгновение повернуть голову, как Леви стащил книгу со стола и снова погрузился в глубокий сон.

Ему не терпелось узнать, что происходит под палубой. Однако охранник ни под каким видом не позволил ему покинуть помещение. В помещение не приносили еду. Не в силах ничего предпринять, Леви испытал новое чувство свободы. Он смахнул двух клопов со скамейки, вытянулся и снова погрузился в глубокий сон.

В 10 утра начали прибывать различные британские комиссии. Первыми появились сотрудники тайной полиции, за ними последовала санитарная инспекция. Они расхаживали по кораблю, беспрестанно перешептываясь. Один из чиновников уселся за стойку, и все пассажиры должны были подойти к нему и написать свое имя. Иммигранты выдержали испытание. Каждый придумал себе немецкое имя, указал название «своего» города в Германии, свой адрес, имена городских властей и т. д. Вскоре офицеры, записывавшие эту информацию, настолько запутались и устали, что просто прекратили процедуру.

Благодаря ажиотажу, вызванному деятельностью различных комиссий, пассажиры приободрились. Некоторые из них даже осмеливались приближаться к рубке с арестованными. Охранявший делал все возможное, чтобы разогнать их, но не успевал их развернуть, как они возвращались с противоположной стороны, заглядывали в окошко и передавали арестованным еду. Леви воспользовался сменой караула, чтобы подменить себя одним из иммигрантов, прежде чем новый охранник успел разглядеть, кого он тут стережет.

Пассажиры под палубой страшно обрадовались, увидев своего руководителя. Они строили планы все утро и высказали много предположений. При виде Леви все столпились вокруг него. Первое, что он сделал, – распорядился о сохранности паспортов. Самый крупный и сильный парень встал у печи. В случае, если им не удастся помешать конфискации чемодана, он должен был бросить его в печь. Так прошел первый день.

С наступлением темноты пассажиры собрались группами. С палубы захваченного судна доносились грустные песни их родины, разливавшиеся над мрачным морем. С мириадами мерцающих огней над горой Кармель, Хайфа выглядела просто волшебной. Но недолгая радость иммигрантов с лихвой перевешивалась тоской и разочарованием. Они напряглись изо всех сил, чтобы разглядеть признаки жизни за россыпью огней еврейского города. Рядом с ними лежало еще одно жалкое на вид судно с погашенными огнями – «Артемисия», захваченное ранее. Леви легко узнал его, поскольку провел на его палубе не одну ночь. В поле зрения находилось и третье иммиграционное судно, также захваченное в море. У соседнего пирса угрожающе возвышались три британских военных корабля.

На следующее утро Леви вместе с пачкой сигарет получил записку от высаженной на берег группы «Хаганы». В ней сообщалось, что власти согласились освободить девушек. Леви очень обрадовался. Излишне говорить, что чемодан с паспортами, к его огромному облегчению, а также к облегчению пассажиров, доставила на берег одна молодая женщина. Вскоре после высадки девушек вновь появилась полиция и прочесала судно сверху донизу. Они ломали перегородки, распарывали и разбрасывали багаж – но тщетно. Паспорта благополучно находились уже на берегу.

На следующий день мужчин сняли с корабля. Леви удалось попасть в первый из грузовиков, который отвез их в лагерь для интернированных. Там их допросили, сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Им поочередно задавали вопросы: «Как вас зовут?», «Откуда вы родом?», «Где вы родились?» и так далее. Пионеры, уже опытные в прохождении подобной процедуры, отвечали без малейшей задержки: я еврей из Германии, я говорю по-немецки, я родился в Германии и приплыл из Германии – единственной страны, в которую еврейские беженцы не могли быть возвращены.

Леви испытал несколько неприятных минут, когда арабский чиновник, действуя по указанию британского офицера, принялся вскрывать чемоданы и саквояжи ломом. Он боялся, что они откроют его термос и найдут в нем палестинский паспорт. Но удача снова оказалась на его стороне – арабский чиновник забрал только его авторучку и немного денег. Когда пришло время фотографироваться, ему помог парень, сидевший сзади, которого сфотографировали дважды. Таким образом, он лишил палестинскую полицию награды, за которой они давно охотились, – фотографии руководителя бюро Леви Шварца.

У Леви оставалось совсем немного времени, чтобы придумать способ, как выбраться из лагеря для интернированных, прежде чем состоится неизбежная процедура опознания. Такая возможность представилась ему с прибытием первого грузовика для доставки багажа иммигрантов. Он вызвался помогать водителю и в мгновение ока оказался рядом с грузовиком. К счастью, водитель сам был нелегальным иммигрантом из предыдущего конвоя и сразу сообразил, что происходит.

Они покинули лагерь незадолго до начала опознания. Парней выстроили рядами, и матросов заставили осмотреть их и выявить организаторов. Они тщетно пытались найти руководителя конвоя, который в этот момент уже находился в ванне с горячей водой в тель-авивском отеле. Его предупредили, что полиция узнала о его побеге и прочесывает город и что ему лучше всего немедленно покинуть Тель-Авив. Однако Леви не смог этого сделать, поскольку ему нечего было надеть. Из лагеря для интернированных он сбежал без каких-либо пожитков, а его одежда почернела от грязи и была отправлена в стирку. Кроме того, у него не было документов, и поэтому его могли арестовать и посадить в тюрьму. Прожив в гостиничном номере неделю, он был тайно вывезен в свой кибуц Рамат-ха-Ковеш.

Хаверимы, члены кибуца, встретили Леви с распростертыми объятиями. Он был счастлив и горд, наблюдая, как разрастается ферма, несмотря на беспорядки последних трех лет – нападения, ночные поджоги полей и другие несчастья, вынудившие возвести вокруг ограждения из колючей проволоки. В разгар этого неспокойного периода кибуц, расположенный в опасном секторе, расширил свои земли и принял десятки новых членов, в основном из числа нелегальных иммигрантов. Они быстро освоились с работой, а некоторые из них заняли ответственные посты в различных отраслях фермерского хозяйства. Народились дети.

У Леви имелись веские причины для радости, но также веские причины для грусти. Появились новые могилы. Когда он уезжал, была только одна, а теперь их стало двенадцать, в них покоились члены кибуца, павшие при защите своих домов. Прогуливаясь по кибуцу и разглядывая то, что он видел, он лучше, чем когда-либо, осознал, насколько важной являлась связь между развитием и защитой его собственного кибуца и организацией нелегальной иммиграции. Ему пришлось сократить свое пребывание дома, и вскоре он уехал в Тель-Авив, чтобы присоединиться к своим товарищам в разрастающемся бюро.

В бюро произошли некоторые изменения: к Давидке Намери и Мойшеле Кармель (Червински) присоединились другие члены, в том числе Гриша, член Кфар-Гилади, ставший одним из главных оплотов операции в Палестине. Затем появился Эфраим Декель, возглавлявший южное отделение подпольной службы «Хаганы». Он отвечал за создание подпольного аванпоста для прослушивания, которому удалось взломать код, используемый британскими зарубежными агентами для связи с мандатным правительством. В результате моряки «Хаганы» находились теперь в гораздо более выгодном положении, чтобы давать указания своим кораблям в море, особенно по вопросам, относящимся к стоянке на якоре и высадке с судов. В маленькой квартирке Эфраима в Тель-Авиве Шошана, его жена, и Двора, жена Дэвида, сидели, прижавшись ухом к радиопередатчику, и кропотливо записывали и расшифровывали все секретные сообщения.

В организации иммиграции важную роль сыграл Эвен-Зохар. Он создал эффективную систему связи с нелегальными судами, которая вскоре стала известна как «Гедеон». Эвен-Зохар использовал свой опыт работы в качестве национального координатора системы связи «Хаганы», включавшей в себя радиосвязь, подачу сигналов, использование голубей и собак. Этот отдел связи создал подпольную радиостанцию под названием «Голос Израиля» задолго до создания известной станции «Телем-Шамир Боаз» времен Войны за независимость[18]. Сам Эвен-Зохар получил первое извещение о восстании от Берла Кацнельсона и объявил об этом в первой передаче «Хаганы» – «Голоса Израиля».

Это отделение «Хаганы» было создано во время беспорядков 1936 года. В небольшом доме в рабочем квартале на севере Тель-Авива была установлена радиосвязь между Иерусалимом и Хайфой. Постепенно система охватила все приграничные поселения – от Ханиты на севере до Эйн-Гева на востоке и Кфар-Менахема на юге. Среди десятков укрепленных сельскохозяйственных поселений по схеме «Стена и башня», созданных в период 1936–1939 годов, каждый важный пункт был оборудован действующей радиостанцией уже на следующий день после его основания. Во время Войны за независимость и в последние годы существования «Хаганы» перед созданием Армии обороны Израиля отдел связи установил станции за пределами границ Палестины. Центральная радиовещательная станция, «нервный центр» системы, располагалась в одном из кибуцев. За исключением местного командира «Хаганы» и самих радистов, никто в кибуце не знал о ее существовании.

Связь с нелегальными судами поначалу осуществлялась примитивным способом – сигналы подавались керосиновыми лампами, а позже в эфире звучали записи определенных песен. Однако вскоре система связи была быстро изменена и улучшена. На кораблях установили радиооборудование. Молодых людей из бюро отбирали для «Гидеона» и обучали азбуке Морзе, а затем тайно доставляли на борт кораблей, где они действовали настолько эффективно, что ни экипаж, ни иммигранты об этом даже не подозревали. «Гедеон» всегда оставался начеку, получая постоянно меняющиеся указания из Палестины, которые определяли курс судна в море и вдоль палестинского побережья. При приближении каждого судна связисты выходили на берег, устанавливали временную станцию и сообщали людям на борту, куда идти дальше и что делать.

К тому времени подпольная сеть, занимавшаяся высадкой иммигрантов, включала в себя множество различных людей из числа пионеров, большинство из которых являлись членами «Хаганы», и даже подростками. Молодые люди из бюро приобрели хорошую репутацию, и не раз организаторы других нелегальных группировок обращались к ним с просьбой о помощи при высадке своих иммигрантских судов ночью; такая помощь охотно оказывалась, и процедура высадки беженцев проходила гладко как по маслу.

Чем жестче британцы пресекали нелегальную иммиграцию, тем более смелые меры принимались сотрудниками «Шай», первой службы безопасности, созданной в рамках военизированной организации еврейской самообороны «Хаганы» в Палестине во время Британского мандата. «Шай» работала под управлением Еврейского агентства. Она организовала операции-приманки в прибрежной зоне, отвлекая полицию от мест высадки иммигрантов. Ее сотрудники получали предварительную информацию о передвижениях патрульных катеров и могли перехватывать сообщения, отправленные британскими шпионами передвижному патрулю. Эти инструкции, а также приказы, отданные пограничной полиции и наблюдательным вышкам, значительно облегчали процедуру высадки. «Шай» внимательно следила за радиосвязью между наблюдательными вышками и перемещающимися патрулями. Молодые люди даже знали сигналы, предназначенные для полицейских самолетов и военных кораблей.

В еврейские центры диаспоры и в порты погрузки направлялись британские агенты, говорившие на идиш. Сам глава секретной службы, двое его помощников и многие высокопоставленные чиновники британской иммиграционной службы приложили руки к шпионажу. Однако «Шай» всегда оставалась начеку и обычно заранее узнавал, когда таких агентов должны были отправить на выполнение своей миссии. Затем он устанавливал связь с заинтересованными сторонами и предоставлял им официальные отчеты о докладах британских секретных агентов. Эти отчеты иногда занимали десятки страниц.

Члены «Шая» также выполняли миссии в арабских регионах вдоль побережья. Мандатное правительство заручилось поддержкой этих прибрежных поселений в войне против нелегальных иммигрантов. «Фонд арабской нации» оказывал помощь британцам, внося денежные средства и помогая организовывать передвижные арабские патрули вдоль пустынного побережья на севере и юге. Эти патрули не раз грабили иммигрантов.

Сами иммигранты ничего не знали о деятельности «Шая». Они могли лишь ощущать присутствие тайной и действенной направляющей руки. Даже Леви, первый проводник, вернувшийся в Палестину после долгого периода подпольной службы в Европе, теперь впервые узнал обо всех изменениях, произошедших в организации и осуществлении нелегальной иммиграции.

Бюро выделили помещение, которое они называли «крышей» и которое представляло собой изолированную комнату на втором этаже редакции ежедневной газеты «Давар», одного из первых зданий на улице Алленби в Тель-Авиве. К комнате примыкала широкая веранда, выходящая на здание исполнительного комитета Гистадрута.

Когда Леви присутствовал на своей первой встрече в штаб-квартире бюро, ему стало известно, что в отношении ишувы к организации иммиграции произошли значительные изменения. Их скромное начинание стало главным национальной задачей. Если раньше об этой операции говорили приватно, шепотом, в узком кругу избранных, то теперь о ней говорили все, открыто и с воодушевлением. Поселения в прибрежной зоне были только рады принять у себя беженцев. Поэты и писатели вдохновляли, а школьников учили «Песню анонимного иммигранта».

Глава 5

История «Тайгер Хилла»

Одним из первых событий, продемонстрировавших зрелость бюро и единство ишувы в борьбе с нелегальной иммиграцией, стал инцидент с «Тайгер Хиллом».

«Тайгер Хилл» был арендован у той же греческой судоходной компании, которая обеспечивала хождение «Атрато». Захват этого судна, лучшего из кораблей компании и их главного доходного средства, стал для них тяжелой потерей. Встревоженный Шимон сообщил эту новость владельцам. В тот вечер, после ужина, они провели вместе несколько часов и долгое время сидели молча. Глаза старого моряка затуманились. Да, компания получила солидную прибыль от сотрудничества с бюро, но теперь их прибыль одним ударом сведена на нет. Тем не менее они согласились продолжать вести бизнес с молодыми людьми, которым симпатизировали и чьи стремления поддерживали. Ремонт «Тайгер Хилла» произвели в болгарском порту Варна.

Когда ремонт приближался к завершению и судно было почти готово к отплытию, пришло известие о захвате «Колорадо». Несмотря на это, никаких изменений в планы внесено не было. Молодые люди приготовились к любым неожиданностям. К концу июля сотни пионеров были уведомлены, что они выбраны для скорой отправки в Палестину. Группы начали стекаться в Варшаву. Гостиница для эмигрантов, в которой размещались предыдущие группы, не могла вместить такое количество людей. В целях безопасности для размещения пионеров использовались гостиницы в пригородах, удаленных от еврейских кварталов. Контакты с местной еврейской общиной были запрещены.

В начале августа конвой покинул польскую границу на зафрахтованном поезде и к вечеру прибыл в Констанцу. Однако, как только вагоны остановились и пионеры поднялись со своих мест с рюкзаками за плечами, было получено шокирующее сообщение: отплытие откладывается, и они не поднимутся на борт судна ни в тот вечер, как планировалось, ни на следующий день. Не исключалась даже вероятность, что их вернут в Польшу. Все находившиеся в поезде испытали шок. Они все еще не понимали, насколько длинны руки британского правительства и как далеко могут зайти его агенты.

Уставшие и подавленные молодые люди сняли свои рюкзаки. Поезд отвели на запасной путь за городом и оставили под охраной военных. Усталые путники провели бессонную ночь, растянувшись на скамьях и на полу.

На рассвете грязь в вагонах стала видна всем. Вонь стояла удушающая. Воды не было, а до прибытия первой партии продовольствия из Палестинского отделения оставалось два дня. Люди находились в крайне подавленном состоянии. Если кто-нибудь осмеливался выйти из вагона подышать свежим воздухом, румынские солдаты осыпали его проклятиями и избивали. На третий день власти несколько смягчились, опасаясь эпидемии, и разрешили пассажирам выходить на свежий воздух, пока вагоны проветривались и убирались. Как только пионеры почувствовали твердую почву под ногами, то положили руки друг другу на плечи и станцевали хору – хорошо известный народный танец пионеров.

Пассажиры провели пять дней взаперти в железнодорожных вагонах у порта Констанца. На пятый день, без предварительного предупреждения, раздался короткий пронзительный гудок, поезд тряхнуло, и он тронулся с места.

Через полчаса они остановились у ворот порта, где «Тайгер Хилл» ждал своего часа, готовый к отплытию.

На рассвете грязь в вагонах стала видна всем

Разрешение на посадку удалось получить с большим трудом. Барпал и его помощники из бюро работали не покладая рук. Группа приняла в свой состав нового члена – Руту Клюгер (Элиава), более известную тогда как Ханум. Ее работа была связана с «международными отношениями». В то время в Бухаресте по приглашению румынского правительства находилась высокопоставленная британская делегация, которая вела переговоры о займе под залог Плоештских нефтяных скважин. Условия предоставления кредита подразумевали запрет на разрешение в дальнейшем проезжать через Констанцу любым группам. Румынией в то время правил диктатор Калинеску, один из немногих людей, которые не признавали взяточничества. Его называли «железным человеком», и король уполномочил его оставлять за собой последнее слово во всех вопросах, касающихся интересов государства. Ради удовлетворения требования британской делегации он приказал вернуть конвой обратно в Польшу. Барпал и его группа заручились поддержкой сионистов, а также ассимилированных евреев. У последних имелись связи во всех правительственных ведомствах. Вся сеть сотрудников пограничной службы была щедро подкуплена, как и сотрудники британского консульства. Ханум наконец удалось добраться до старого ученого Галактиана, уважаемого учителя Калинеску. После тяжких усилий ей удалось выполнить свою миссию. В тот же день британская делегация совершила проверку «Тайгер Хилла» и выдала сертификат, подтверждавший, что судно «пригодно для перевозки людей». Вечером того же дня конвой доставили в порт в запертых вагонах и под вооруженной охраной.

С организацией людей на судне возникли проблемы. Пионеры из Болгарии, которые поднялись на его борт в порту Варны, были вынуждены оставаться в отеле все время, пока судно стояло на якоре в Констанце, чтобы их не заметили.

Всю ночь шли лихорадочные приготовления. Среди прочего, что требовало немедленного решения со стороны проводника, оставался вопрос о «зайцах», различными способами проникавших на борт судна, когда оно стояло на якоре в порту. Многие из них пересекли границу, щедро подкупив полицейских.

Поддерживать ежедневную рутину оказалось очень непросто. Кухня была маленькой; на плите можно было приготовить самое большее 50 порций за раз; посуды почти не было – ее хватало всего на 30 или 40 неполных порций, и для готовки имелось всего две кастрюли. Количество продовольствия и медикаментов также было ограничено. Впервые судно отправлялось в плавание с таким скудным запасом провизии. Организаторы обратились к одному из судовладельцев, находившемуся в то время в Стамбуле, и попросили его купить все необходимое. По какой-то причине он этого не сделал. Итак, корабль отплыл, прошел через Дарданеллы и вышел в море с тем, что имелось – с запасом провизии всего на неделю.

В течение первой недели путешествия пассажиры пребывали в бодром настроении, надеясь вскоре попасть в Палестину, как и многие их друзья до этого. Однако с течением дней их надежды таяли.

Многие из них заболели и находились в критическом состоянии. Начал давать о себе знать недостаток еды. В конце концов умерла девушка из Латвии, Циппора Левит. Еще дома она заболела скарлатиной и прежде, чем оправилась от болезни, ей пришло сообщение, что ее выбрали для конвоя, и она не пожелала откладывать свой отъезд. Через неделю после отплытия у нее случился рецидив. Она слабела с каждым часом, а температура неуклонно повышалась. У судового врача не было для нее ни лекарств, ни льда.

После ее смерти Леви вышел из каюты с тяжелым сердцем и заплакал на палубе. Он хотел организовать похоронную церемонию, но хорошо понимал, насколько суеверны моряки. Узнав о смерти девушки, они, скорее всего, запаникуют и поднимут мятеж. Проводник собрал руководителей групп, сообщил им о случившемся и попросил успокоить пассажиров и проследить за тем, чтобы все пораньше легли спать и соблюдали тишину на борту.

Церемонию похорон назначили на час ночи. Один за другим незаметно собрались руководители групп. Небольшая группа вошла в комнату умершей девушки, завернула тело в простыню и отнесла его в столовую. Близкие друзья произнесли прощальные слова и прочитали кадиш – молитву в память об усопшей. Затем тело привязали к деревянной панели и бросили в море.

Вскоре умерла еще одна девушка, Йона Шимшелевиц.

Остро встала проблема нехватки провизии. Запасы хлеба закончились. Печенье заплесневело. Консервов почти не осталось. Скудный утренний кофе вызывал тошноту, так как его подавали в грязной суповой миске, которую не мыли должным образом из-за нехватки воды. Пассажиры часами стояли в очереди, прежде чем им удавалось попасть на кухню или к единственному на судне крану, где выдавалась дневная норма – пол стакана питьевой воды.

Многие беженцы заболели и находились в критическом состоянии. Начал давать о себе знать голод

Не оставалось другого выбора, кроме как запастись водой на острове Родос. Портовым властям отправили запрос, но ответом послужил отказ и пальба. Чтобы произвести еще большее впечатление на корабль, к нему подошел патрульный катер с пулеметом на палубе.

Корабль повернул в сторону материковой Турции в надежде, что там его примут более гостеприимно. Приблизившись к порту Антальи, пионеры увидели другое иммигрантское судно, битком набитое пассажирами, которые также нуждались в воде. Когда их «Тайгер Хилл» приблизился, корабль-побратим отчалил, и, когда оба судна поравнялись, пионеры запели Хатикву, ставшую впоследствии гимном Израиля. Однако, когда «Тайгер Хилл» приблизился к берегу, его встретил полицейский катер и предупредил, чтобы оно не бросало якорь. Леви обратился за помощью к полиции, и в конце концов те доставили им несколько мешков с турецкими лепешками, за который они заплатили непомерную цену; однако в воде и лекарствах было отказано.

Прошла еще одна ночь. Когда наступило утро и корабль приблизился к большому острову, пассажиры увидели восхитительное зрелище: водопад, извергающийся с вершины холма и падающий в море. Изнемогая от жажды, они заполнили палубу, чтобы полюбоваться прекрасным зрелищем.

Корабль встал на якорь. Когда спускали первую шлюпку, подошел полицейский катер и приказал им убираться подальше от острова, направив для пущей убедительности пулемет.

Они снова вышли в море. Начался шторм, и судно направилось к широкой, хорошо защищенной бухте, но его снова встретил полицейский катер и приказал повернуть в море. Их единственной надеждой оставалась парусная лодка, которая, в соответствии с соглашением, заключенным с владельцами «Тайгер Хилла», должна была встретить их в море в назначенном месте, чтобы доставить иммигрантов на берег. Когда настала ночь, судно остановилось. За исключением двух красных фонарей, висевших на носу и корме в качестве предупредительных сигналов, все огни были погашены.

Пассажиры страдали от голода. Большинство из них были слишком измучены, чтобы стоять в очереди за своей скудной порцией вонючего кофе. Они ложились, где только могли, и пытались отогнать сном голод. Происходили случаи воровства. Пропали пайки. Люди стали приходить к Леви и обвинять в кражах друг друга. Один молодой человек, подозреваемый в краже, не выдержав позора, попытался выпрыгнуть за борт. В другой раз сторож взволнованно рано утром разбудил Леви, чтобы сообщить о воровстве в кладовой, из которой было украдено несколько бутылок вина и других припасов, предназначенных для больных. Он заприметил тех, кто влез в кладовку, и был готов дать показания против них.

Леви никогда не сталкивался с подобной ситуацией и не знал, как поступить. Он понимал, что у пассажиров накапливается напряжение и отчаяние, которые могут выплеснуться наружу в любую минуту, но также понимал, что не может оставить это безобразие без внимания. Он созвал общее собрание и поднял тему «ночной операции». Не успел он закончить рассказ об этом инциденте, как один из пионеров вскочил и закричал:

– Мы голодны! Я присоединяюсь к обвиняемым!

Говоря медленно и тихо, Леви обратился к молодому человеку:

– Могут ли несколько бутылок вина, припасенных для больных, успокоить голод? В довершение всего, что такое с нами случилось, неужели мы позволим себе превратиться в бандитов и грабить друг друга? – Он продолжал говорить, а группа стояла и молча слушала.

Больше краж не было. Но затем случилась новая беда. По всему кораблю распространилась эпидемия, а лекарств не было. Тяжелобольные пассажиры корчились от боли, и им ничем нельзя было помочь. Ситуация еще больше осложнилась тем, что вспыхнули драки среди матросов и особенно среди кочегаров. Последние, будучи курильщиками опиума, в состоянии наркотического опьянения стали драться на ножах. Леви приставил к ним стражу из иммигрантов и послал несколько человек работать вместе с ними и научиться топить печи, чтобы пассажиры перестали зависеть от одурманенных опиумом кочегаров.

Наконец, ко всеобщей радости, на горизонте показался парусник. Вскоре он приблизился. Коста, один из владельцев судна, поднялся на борт и произнес на иврите приветствие:

– Шалом, хаверимы! (Приветствуем, друзья!)

Сразу же было решено, что вечером следует устроить праздник. Наверх подняли бочонок с сельдью, который охраняли столь тщательно, словно это было золото. Новость распространилась молниеносно, и все начали готовиться к празднованию. Однако, когда бочку открыли, оказалось, что вся рыба протухла. И все же празднование состоялось. Сам Коста исполнил большую часть художественной программы, распевая греческие песни. Тем не менее настроение по-прежнему оставалось подавленным. Иммигранты отправились спать с пустыми желудками, так как у них совсем не осталось еды.

Леви сильно переживал и злился на себя и своих коллег за то, что они не отложили отправку судна до тех пор, пока не обзавелись достаточным запасом провизии. Он не мог не помнить, что произошло пять лет назад, когда «Белое» кочевал из порта в порт с сотнями беженцев на борту. Он помнил, как раздавал воду. Два ведра – это все, что у него было, чтобы дать по пол стакана воды каждому из сотни голодных, усталых и измученных жаждой пассажиров, которые выстроились в длинную очередь. С тех пор прошло пять лет, и он и его коллеги многого добились, но теперь, похоже, такая же участь грозила и «Тайгер Хиллу».

Когда наступило утро, к судну приблизились лодки с продовольствием и лекарствами. На борт также доставили воду и уголь. На эти припасы активисты группы потратили большую часть своих оставшихся средств. Судно встало на якорь в порту Бейрута в Ливане и находилось там в течение трех дней, за которые пассажиры и команда ели и пили досыта, набираясь сил и готовясь к тому, что их ждало впереди.

На третий день они покинули Бейрут и направились в Палестину. Судно остановилось на значительном расстоянии от палестинских территориальных вод. Согласно заранее разработанному плану 300 иммигрантов надлежало доставить на берег ночью на единственном паруснике. Людей начали спускать на него в 11 часов вечера. Первыми пересадили больных и ослабленных. Внутрь поместилось 150 человек, остальных предполагалось разместить на палубе. Однако после того, как было пересажено 180 человек, организаторы обнаружили, что в днище парусника образовалась течь.

Вскоре оно на четверть заполнилось водой. Стараясь не выказывать ни малейшего волнения, организаторы тихо объявили спущенным на борт парусника пассажирам, что планы изменились и им придется вернуться на корабль. Прошло несколько часов, прежде чем их вернули обратно. С палубы корабля Леви и его спутники наблюдали, как парусник погружается в воду. «Тайгер Хилл» снова вышел в открытое море.

Ночь выдалась особенно тяжелой для больных пассажиров, состояние которых ухудшилось из-за перемещения на парусник и обратно. Многие кричали от боли. Однако, когда наступило утро, перспективы улучшились. С берега было получено сообщение, что «Трумпельдор», знаменитая яхта спортивной федерации Гистадрута «Хапоэль», направляется к «Тайгер Хилл» с людьми из команды «Хаганы». Было еще утро, когда прибыла лодка, и ее пассажиры поднялись на борт, захватив с собой мешки с хлебом и небольшое количество специального питания для детей. Их приветствовали сотни ликующих голосов. Сразу же новоприбывшие и руководители конвоя уселись за составление плана действий. Вскоре руководителей групп вызвали в столовую. Там им сообщили о новом отношении ишувы к высадке нелегальных иммигрантов и о получении указания сообщить членам конвоя, что объявлен режим повышенной готовности и что они должны быть готовы ко всему. На следующий день группа высадки вернулась в Палестину, оставив Аарона Лешински и Катриэля для руководства действиями на «Тайгер Хилл». В тот вечер судно получило указание с берега следовать на север, в Бейрут, и принять пассажиров другого иммигрантского судна, стоявшего на якоре в этом порту.

658 человек, находившихся на борту «Просулы», были беженцами из Чехословакии, которые первоначально намеревались сойти на берег в Бейруте и проделать остаток пути по суше. Их путешествие организовывалось частной компанией. Сотрудники бюро, когда их попросили о помощи, посовещались с Элияху Голомбом и решили сделать все возможное, чтобы спасти конвой, но это оказалось трудной задачей.

Пересадка пассажиров с одного судна на другое в море требовала прежде всего, чтобы «Просула» была оборудована радиостанцией. Йосефу Фейну из Деганьи поручили щекотливое задание по приобретению радиопередатчика в Бейруте. Менахем из Кфар-Гилади, один из самых талантливых связистов в бюро, был отправлен в Бейрут и с помощью Йосефа смог попасть на борт «Просулы».

Между двумя кораблями была установлена связь, и они начали сближаться и готовиться к операции, несмотря на протесты капитана «Тайгер Хилла», не желавшего брать на борт новых пассажиров. В конце концов капитана и его несговорчивую команду пересадили на борт «Просулы», а управление кораблем взял на себя Катриэль. Пересадка беженцев заняла всю ночь. Когда наступило утро, людям на берегу сообщили, что «Тайгер Хилл» с 1189 пассажирами на борту ожидает дальнейших указаний.

Было решено направить судно в Неби-Юнис в южной части Палестины, недалеко от реки Сухрир. Это был смелый шаг, учитывая, что побережье Ашдода было пустынным и поблизости не имелось ни одного еврейского поселения. Намери понимал, насколько трудно будет заставить иммигрантов преодолеть 4–5 миль пешком. Он также знал, что это может быть небезопасно. Тем не менее выбрал Неби-Юнис в надежде, что в этом районе они не столкнутся с патрулями.

К ночной высадке привлекли многих людей из отдаленных поселений. Все необходимые принадлежности – радиостанцию, средства первой помощи и провизию – участники доставили на берег на своих плечах.

К 11 часам вечера все было готово. Связисты приступили к работе, и впередсмотрящие стали различать очертания приближающегося корабля. Однако внезапно темноту прорезали два ярких прожектора, и британский патрульный катер открыл огонь. Находившимся на берегу показалось, что ничто не сможет помешать захвату корабля. К счастью, они ошиблись. Кетриэль успел вывести «Тайгер Хилл» из территориальных вод до того, как патрульный катер настиг их. Однако полицейская засада оказалась не совсем безрезультатной: на палубе иммигрантского корабля осталось лежать два убитых человека.

Это был первый случай, когда кто-то погиб на борту судна. Иммигранты пришли в ужас, особенно те, кто прибыл с «Порсулы» и не проходил обучения в «Хехалуце». Они открыто потребовали, чтобы судно сдалось властям и не пыталось рисковать, производя повторную попытку нелегальной высадки. Команда высадки решила, что пришло время для смелого маневра. Они отважились открыто вывести «Тайгер Хилл» на песчаную отмель напротив здания Гистадрута на улице Ха-Яркон в северной части Тель-Авива.

Операция началась. Согласно инструкции, две группы и радиостанция должны были быть отправлены на берег с первым же катером, и, как только якорь будет брошен, Катриэль и матросы должны были поплыть на север, к мусульманскому кладбищу, чтобы избежать ареста. К северу и к югу вдоль всего пляжа расположились патрули «Хаганы». Сотрудники «Шая» внимательно следили за действиями полиции. Группы моряков расположились на берегу, готовые установить связь с кораблем с помощью лодок и канатов. Рядом стояли большие и малые лодки из морских спортивных организаций.

Корабль наскочил на песчаную отмель, и якорь был брошен. За считаные минуты пляж заполнили тысячи людей, предлагавших помощь, и это без каких-либо предварительных объявлений. Однако, несмотря на все их желания помочь, они лишь мешали морякам.

Связь с кораблем была установлена, как и планировалось, и иммигранты начали быстро спускаться, один за другим. Сотни людей сошли на берег, и их тут же увели по домам люди, собравшиеся на пляже. Тель-Авив встретил их с распростертыми объятиями, хотя никаких предварительных приготовлений не было сделано.

Высадка продолжалась уже полчаса, когда начала прибывать полиция. Сначала появилось всего несколько безоружных полицейских, которых прогнали и освистывали из окон и с крыш квартала трущоб Махлул. Люди пришли в ярость при виде истощенных беженцев и двух мертвых мужчин. Они стали мстить полиции. Тем, у кого не нашлось ничего, чем можно было бы швырять или бить, набирали пригоршни песка и бросали им в лицо.

Вскоре прибыло британское подкрепление, и сражение прекратилось. Вооруженные полицейские оттеснили толпу от берега и одновременно попытались найти в толпе организаторов операции высадки. Однако Намери здесь уже не было. Он поспешил на север, чтобы встретиться с Катриэлем и моряками в заранее условленном месте. Оставшиеся на борту «Тайгер Хилл» иммигранты были доставлены в военный лагерь в Сарафанде.

Это произошло 2 сентября 1939 года, на следующий день после вторжения Германии в Польшу, ознаменовавшего начало Второй мировой войны.

Глава 6

Одна катастрофа за другой

XXI Сионистский конгресс, собравшийся в Женеве в августе 1939 года, предоставил сионистскому миру первую возможность публично обсудить вопрос нелегальной иммиграции.

В большом зале воцарилась тишина. Все двери были закрыты. Молодые швейцары неподвижно стояли на своих постах по углам.

Зал и галереи заполнились до отказа, хотя это было всего лишь обычное утреннее заседание. Тысячи глаз были прикованы к седовласой фигуре на трибуне, одетой в блеклый темный костюм и рубашку с открытым воротом – Берну Кацнельсону, который собирался выступить в защиту нелегальной иммиграции. На предыдущем вечернем заседании делегаты услышали, как раввин Абба Гил ель Сильвер, президент Сионистской организации Америки и лидер реформаторского движения в этой стране, резко высказался против тех людей, которые прибыли и прибывают в Палестину вопреки воле мандатного правительства. Берл поднялся на трибуну, чтобы произнести ответную речь:

«Вчера с этой трибуны прозвучали слова, которые я не могу позволить себе проигнорировать. Они являют собой беспринципное нападение на наших иммигрантов в море и удар в спину сионистской программе…

Честно говоря, вчера вечером я почувствовал себя оскорбленным. Разве все мы не иммигранты? И если среди нас есть те, кому повезло жить в своих странах в полной безопасности, могут ли они сказать, что их предки не были иммигрантами?..

Если бы наши лидеры знали о происходящем из первых рук, думаю, их взгляды могли бы измениться. Несколько лет назад я провел ночь на пляже Тель-Авива и наблюдал, как группа молодых мужчин и женщин гребет к берегу. Я наблюдал, как они боролись с волнами, взявшись за руки, чтобы никого не унесло течением. С эстетической точки зрения зрелище оставляло желать лучшего. Я вполне могу представить, что, окажись команда пловцов Британии в такой же ситуации, все выглядело бы совершенно по-другому. Но, я считаю, эти молодые люди, связанные друг с другом, были звеном той цепи, которая тянется от Иегуды Хавели и золотого века Испании до наших дней. И более того, я верю, что недалек тот день, когда об этих людях будут слагать песни и, возможно, в их честь будут воздаваться молитвы. И кто знает, возможно, эти молитвы будут читаться даже в „храмах“ Америки…