Читать онлайн Зайка для... Часть 1. Правило силы бесплатно

Глава 1. Сказочное попадалово

Вот честно, я думала, что моя сказка»в идеале» закончится в кабинете какого-нибудь бизнесмена. В его квартире с видом на Москву, забитую пробками и коньяком, который стоит как моя годовая плата за съёмную квартирку на окраине. Не за этим ли я ехала покорять столицу. Я была готова к подаркам, к игре, к тонкому, или не очень, флирту за деньги.

«Не, не подумайте, что я такая… жду трамвая… Но, как и многие девочки, я мечтала встретить настоящего мужчину, который вырвет меня с моей нищей, замкнутой серости и покажет свободу выбора. Что я не просто буду жить впритык и вкалывать как гном на рудниках… Я хотела быть принцессой… И конечно, я понимала, что парень Серёжа, работающий менеджером в пункте выдачи товаров маркетплейса, никогда не покажет мне звёздного неба, свободы быть собой и не думать каждый день о том, что поесть…» Я понимала, что надо продавать свою улыбку, время и даже внимание. Но вот продавать свою шкурку — точно не собиралась.

Вселенная, видимо, решила, что я недоработала по части «первобытных страстей». Ну, здрасте, мать-природа, ваш сюрприз в виде говорящего Волка с похабными намёками и глазами, светящимися голодной желтизной, я уже оценила. Спасибо, не надо. Особенно за ту часть, где он детально описал, насколько я похожа на «сочную, немножко озорную Красную Шапочку»… Кстати об этом.

Всё началось с глупости. С желания срезать путь через парк, который в моём мире был всего лишь зелёным пятном на карте города. Я вообще-то была записана на первоклассный маникюр и очень торопилась. Но туман в тот вечер лёг странный, густой, пахнущий не выхлопами, как обычно, а прелой листвой, влажной землёй и чем-то ещё? Мне показалось пахло мёдом? И сосны стали как-то теснее, выше, а асфальт под ногами просто исчез, сменившись хрустящей хвоей.

Я попала. Буквально. Как героиня какого-то сумасшедшего романа. Вот так понапишут писатели страстей, а они проживай всё это. Может и мою жизнь кто-то прописал. «Ну спасибо тебе, автор». Я надеялась только не стать героиней психологического хоррора. Маньяков мне ещё не хватало. И так страшно…

Воздух в лесу изменился, как только я свернула с тропинки. Он стал гуще, слаще, с оттенком забродившей ежевики и влажной земли. Каждый вдох отдавался лёгким головокружением. Солнечные лучи, ещё недавно пробивавшиеся через туман, сквозь листву, теперь казались жидким золотом, застрявшим в гигантской паутине теней. Я шла, уже не помня, где оставила асфальт, где тропа сменилась звериной стёжкой. В ушах звенела напряжённая тишина, как будто сам парк… лес затаил дыхание.

Я уже поняла, что забрела куда-то не туда, когда тропинка бесследно растворилась в папоротниках. Именно тогда я впервые почувствовала взгляд. Не обычный, посторонний от прохожего, а оценивающий, медленный, скользящий по моей фигуре с неприкрытым интересом. Он скользил по моей шее, будто чья-то невидимая рука, задерживался на изгибе талии, опускался ниже по бёдрам. Это была не просто слежка, а реальная оценка, глубокая, подогревающая инстинкт, похотливая. «А вот и маньяк, ёк-макарёк».

— Не часто тут встречаются такие… изысканные грибочки, — раздался голос. Бархатный, с качественной такой хрипотцой, будто его обладатель только что проснулся и очень много курил. — Какая диковинная зайка в моих владениях.

Я замерла, сердце ушло в пятки. Медленно повернула голову. В просвете между двумя елями, в пятне тусклого света, стоял, он. Волу. Огромный волк, размером с какого-нибудь алабая, нет… больше… Сильный зверь, каждый мускул кричал о дикой силе. Шерсть была странного, непривычного оттенка. «Не то, что бы я каждый день встречала волков в своей жизни, но по телевизору я такой шерсти не встречала».

Шерсть переливалась оттенками серебра, чёрного дыма и тёмной стали, от этого казалось, что он сливается с тенями. Но главное было в глазах. Янтарно-жёлтые, с дикими зрачками, как у большой кошки. В них светился холодный, древний ум и неприкрытая, голодная любознательность.

«Говорящий волк? Похоже я сошла с ума. Может я сплю?» Я решила не шевелиться, и скорее разбудить себя. «Проснись же, давай, будильник… родненький… ну же». В голове вместо пробуждения полетели картинки с детальным указанием как и что он мне откусит в первую очередь. Я зажмурилась. Открыла глаза, его нет…

Я тяжело выдохнула: «показалось». Обернулась. И снова застыла как вкопанная. На мшистом валуне, в луче света, пробивавшегося сквозь чащу, сидел мужчина. Он был полуобнажён, только набедренная повязка из грубой, тёмной кожи была закреплена на бедре массивной серебряной пряжкой. Его тело было воплощением поджарой, хищной силы: рельефные мышцы пресса, узкие бёдра, длинные, жилистые руки. Кожа испещрённая причудливыми серебристыми шрамами, похожими на следы от когтей. Волосы, цвета воронова крыла, были длинными и растрёпанными, падали на высокий лоб и почти скрывали уши. Глаза глубокие, красивые, карие… «Прямо мужчина мечты из сериала»

— Вы… — я запнулась, ошеломлённая его внезапным появлением и видом. — Вы кто?

— Меня зовут Волк, Серый Волк. Для тех, кому повезло меня встретить. А ты… — он сделал ленивый шаг вперёд, движения были плавными, бесшумными, как у большого хищника, привыкшего подкрадываться. — Ты, моя дорогая, самая восхитительная находка этого сезона. Настоящая, живая Красная Шапочка. Только вот…

Он прищурился, и его взгляд снова пробежал по мне с ног до головы.

— … корзинку забыла. Да и бабушка твоя, я слышал, давно на том свете. Осталась только ты. Сочная. Немножко озорная, судя по огоньку в глазах, который пытаешься потушить страхом. И абсолютно… потерявшаяся.

Он произнёс это с такой интимной, почти нежной убедительностью, будто делился сокровенным секретом. Слово «сочная» прозвучало как комплимент гурмана, оценивающего редкое вино. От него пахло холодным ночным воздухом, мокрой шерстью и чем-то металлическим и опасным. И ещё… мускусом, тяжёлым, дурманящим, чисто животным ароматом, который бил в голову, как крепкий алкоголь.

— Я просто заблудилась, — сказала я, пытаясь сделать голос твёрдым и уверенным. — Подскажите дорогу к людям.

— Люди? — Он фыркнул, и звук был похож на тихий рык. — Скучные, шумные, плоские существа. Ты же не за этим сюда пришла, девочка моя. Ты свернула с тропы. Сознательно. Ты искала… этого.

Он широко раскинул руки, будто обнимая весь лес, всю его дикую, пугающую суть.

— И вот он я — квинтэссенция этого места. Его дух. Его голод. Его… удовольствие.

Он оказался ближе, чем я ожидала. Я даже не заметила, как он сократил дистанцию. Теперь он был в двух шагах. Я видела каждую ресницу, обрамляющую его странные глаза, тонкие морщинки у их уголков, следы тысяч улыбок и усмешек.

— Вы бы приоделись для таких деклараций, — буркнула я, пытаясь отгородиться сарказмом. Мои глаза невольно скользнули по его повязке, по чёткому рельефу мышц ниже пупка. — В таком виде разве что лесных нимф кадрить. Или вам уже и они надоели?

Он рассмеялся, искренне, весело, и это было хуже, чем его угрозы.

— Нимфы? — Он сделал пренебрежительную гримасу. — Суетливые, легкомысленные создания. Их интерес, как вспышка светлячка. А ты…

Голос зверя снова стал низким, вкрадчивым.

— … ты пахнешь настоящим. Страхом, который бьётся в висках. Одиночеством, которое ноет в груди. И ещё… да, ещё ты пахнешь любопытством. Тем самым, что гонит девчонок в тёмные переулки и заставляет их читать сказки про волков. Ты ведь читала, да? Помнишь, чем там всё закончилось?

— Ага, жрут всех без разбору…

Он снова шагнул вперёд. Теперь я чувствовала исходящее от него тепло. Его рука поднялась, и он тыльной стороной указательного пальца провёл по моей щеке, от виска к подбородку. Прикосновение было поразительно нежным, кожа его пальцев была гладкой и горячей. От его вида и прикосновения у меня перехватило дыхание.

— В сказках волк, грубиян. Он просто ест. Я же… — Он наклонился ниже, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание обжигало кожу. — … я предпочитаю смаковать. Распустить эту милую косу. Сбросить эти оковы одежды… нет, не зубами. Пальцами. Очень, очень медленно. Потом исследовать каждую новую открывшуюся часть кожи. Сначала просто дыханием. Потом… языком. Ты же вся дрожишь, моя Красная Шапочка. От страха? Или от ожидания? От желания, что прячешь от самой себя…

Его слова поплыли картинами в моём воображении. Я чувствовала призрачное касание, видела себя обнажённой под его взглядом в этом зелёном полумраке. И самое ужасное, что где-то в глубине, под толщей леденящего ужаса, шевельнулось что-то тёмное, стыдное и пылкое. Что-то, что отозвалось на эту чудовищную, извращённую поэзию.

— Я могу быть для тебя всем, зайка, — продолжал он свой шёпот, губы почти касались мочки уха. Сказочным монстром, или… тем самым принцем из тёмной сказки, который уведёт тебя в свой замок, где нет скучных правил. Где единственный закон, это свобода и… наслаждение. Где я научу тебя получать его от всего. От страха, от боли, от полного… подчинения.

Его рука, лежавшая вдоль тела шевельнулась. Он обхватил мою талию ладонью, обозначив возможность этого самого захвата. Его пальцы лежали на моём боку, и я чувствовала каждый из них сквозь одежду. А его большой палец лежал на моём животе, и я ощущала его пульс. «Или это был стук моего собственного сердца?»

Это была ловушка. Идеально выстроенная. Он играл на воображении. На тех самых тайных фантазиях, которые стыдно признать даже самой себе. Он предлагал не смерть, а падение, ослепительное, всепоглощающее, после которого уже не захочется подниматься. «Черт возьми, он ВОЛК!»

И именно это осознание, не того, что он убьёт меня, а того, что он может заставить меня захотеть этого, стало последней каплей. Паника, чистая, животная, уже не отягощённая ни каплей любопытства, вырвалась наружу.

Я резко рванула, выскользнув из-под его горячих объятий, и побежала, не разбирая дороги. Сзади раздался… не рык, не вой, которого я ожидала, а глубокий, одобрительный смех.

— Беги, красавица! Беги, зайка! Охота, это лучшая часть нашей игры! Я дам тебе фору… но помни, что я всегда найду свой самый сочный, самый озорной ужин! Мы ещё продолжим!

Я бежала, ветки хлестали по лицу, а в ушах, помимо стука сердца, звучал его бархатный голос, рисующий непристойные, манящие картины. И когда впереди, как спасение, показался тёмный сруб дома, я бросилась к нему не просто от страха перед зверем. Я бежала от самой себя. От той части, что на мгновение заколебалась и чуть не сказала «да» тому, кто назвал меня сочной Красной Шапочкой и смотрел на меня так, будто уже сдирал с меня шкурку, чтобы… «ох, я бы точно ему сказала да, ещё бы и добавила, чтоб искусал меня… искуситель». И это осознание было страшнее любого ужаса, и страха быть съеденной, в тысячи раз.

Глава 2. Не медвежья услуга

Дом был последним шансом. Он выглядел гостеприимным, он выглядел занятым, жилым, как логово, где каждое бревно и каждая щель пропитаны властью своих обитателей. Большой, тёмный сруб, вросший в опушку, будто вырос тут вместе с соснами, не спрашивая разрешения. Воздух у порога был густым, насыщенным. Дом пах не просто дымом и смолой, он пах ими. Глубоким животным теплом медвежьей шкуры, горьковатой полынью магии, дразнящими нотами мужского запаха. И был ещё один запах, металлически, острый, как предчувствие грома. Этот запах въедался в ноздри, щекотал горло, заставляя сердце биться чаще не только от страха.

Выбор был невелик: стать ужином для изысканной дикой псины с поэтическими наклонностями или для тех, кто эту псину, возможно, на завтрак потребляет. Я втолкнула тяжёлую скрипучую дверь плечом и ввалилась внутрь, в густые, почти осязаемые сумерки, захлопнув её на массивный деревянный засов. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь влажной, стыдной пульсацией в самом низу живота.

Тишина. Не пустая, а насыщенная. Будто дом только что затаил дыхание, замер в ожидании. И в этой тишине отчётливее становился каждый звук, шорох моей одежды, предательски громкое дыхание, стук собственной крови в голове. Разведка показала, что жильцов трое. Причём, судя по масштабам все вокруг, все с неплохим аппетитом, ростом метра по два, наверное, и судя по энергетике, с весьма определёнными представлениями о собственности.

Главная комната была кухней, столовой и гостиной в одном флаконе. На огромном столе из грубого дуба стояли три деревянных миски. «Да ла-адно, в одной наверное горячо, во второй не очень… ну и про третью вы помните…»

Одна была размером с мою голову, в ней что-то мясное и пряное ещё пузырилось, излучая жар. Вторая была поменьше «Ха-ха», с кашей, от которой тянуло тёплым мёдом, маслом и чем-то ореховым, сладким. И третья «тадам!», аккуратная, с остатками лесных ягод, ярких, как капли крови на снегу. Я ткнула пальцем в большую и обожглась. Горячо. Значит, хозяева только что вышли. Отлично. Или… «Черт знает…»

По дому на втором этаже, в комнатах были разбросаны свидетельства личностей, отпечатанные в пространстве силой, не оставляющей сомнений. В одной у окна находился стол, заваленный хитроумными механизмами из блестящей латуни и тёмного дерева, склянками с жидкостями, мерцающими изнутри собственным светом. «Походу какой-то Гик, типа фанат высоких технологий или что у него тут».

Вторая спальня производила приятное впечатление. Кровать, порядок и рядом на полке стояли идеальные ряды книг в кожаных переплётах, графин с вином цвета ночи и единственный, кристально чистый хрустальный кубок. Эстет. От его уголка веяло не просто порядком, а изысканным контролем, доведённым до совершенства.

И, наконец, внизу была ещё одна комната, через небольшой коридор от кухни. Она была иная. У большого камина, грубо сколоченная лежанка, заваленная шкурами. Но это была не просто постель. Это было организованное логово. На полу и на одной из шкур были свежие, глубокие борозды, вскрывшие грубый мех. Будто кто-то точил когти в нетерпении или во сне вцеплялся в подстилку, представляя себе… что? Дикарь. От этого угла тянуло жаром печи, дымом, потом и чистой, необузданной мужской силой, от которой по спине побежали не только мурашки, но и странная, щекочущая внутренности теплота.

«Так, Зоя, — прошептала я себе, потирая замёрзшие руки, но внутри уже разливаясь жаром от этого коктейля запахов. — Ты заблудилась в их мире. Паника, это роскошь. Чтобы выжить и найти дорогу домой, нужны союзники. Или хотя бы не враги. А у этих парней, кажется, есть всё, что нужно: крыша, сила и…»

Я не додумала. Мысль оборвалась, уступая место тревожному, живому любопытству и страху разом. Снаружи, так близко, что казалось, прямо за стеной, раздался протяжный, полный тёмной, умной злобы волчий вой. Он обошёл дом, и я буквально почувствовала скрежет когтей по брёвнам, будто они царапали не дерево, а мою оголённую кожу. Мурашки побежали по спине, но теперь к страху примешивалось что-то иное, какое-то осознание, что я уже внутри. Внутри другой территории.

Моё внимание привлёк плащ, висевший на вешалке у двери. Огромный, из грубой, но невероятно мягкой ткани, отороченный мехом того же оттенка, что и шкуры на лежанке. Я не удержалась. Прикоснулась. Ткань была тяжёлой, живой и она пахла. Она пахла сумасшедшей, сносящей крышу бурей. Пахла пепельным ветром с вершин, холодной чистотой снега, древесной смолой и… кожей. Горячей, солёной от пота, мужской кожей. Запах был настолько концентрированным, настолько физическим, что у меня перехватило дыхание. Я накинула плащ на плечи, и его складки, тяжёлые и тёплые, утопили меня, обняли с неожиданной силой.

Ткань пахла так, будто хозяин только что снял его, будто его тепло, его сила, его воля всё ещё витали в каждой нити. Это было одновременно пугающе и… невыразимо соблазнительно. «Главное, что мне стало сразу спокойнее, может запах отпугнёт волка и меня он не учует».

Именно в этот момент с крыльца донеслись шаги. Тяжёлые, неторопливые, уверенные. Не просто шаги, а гром, глухой, ритмичный удар по земле, от которого, казалось, содрогнулись камни фундамента. Не один. Не два. Трое… Их было трое. Воздух в комнате застыл, сгустился, будто его вытесняла непроницаемая масс приближающейся силы.

Адреналин ударил в виски, сладкий и острый. Я резко скинула засов и сбросила плащ, как пойманная на месте преступления, чувствуя, ка по моей коже, только что согретой его теплом, пробежал холодок разоблачения. Я приняла единственно верную, по моему мнению, позу. Ноги на ширине плеч, подбородок вверх, руки в боки. «Я не еда — Я проблема». Но внутри всё кричало обратное. Я была чужой. И пахла им.

Дверь открылась без скрипа. Медленно, будто невидимая рука давала мне последние мгновения, чтобы оценить масштаб надвигающейся катастрофы или… возможности, «надеюсь». В проёме, залиты лунным светом, который, казалось, строился по их телам, подчёркивая каждую выпуклость мышц, каждую тень, стояли они… Трое.

Слева стоял высокий и худощавый, в очках со стёклами странного, аметистового отлива, отражающими пламя камина. Его взгляд был скальпелем: холодным, аналитическим, лишённым всякой теплоты, но от этого не менее проникающим. Он скользнул по мне, будто снимая мерки, «надеюсь не похоронные». Он вычислял углы и точки напряжения. «Походу это тот самый Гик».

Справа стоял мужчина с идеально собранными в низкий хвост тёмными, как смоль, волосами. Его простая льняная рубашка была безупречно чиста и сидела так, будто сшита на нём, мягко обрисовывая линии торса. На его тонком, аристократичном лице читалось только пытливое удивление, будто он обнаружил в своей коллекции редкий, неопознанный артефакт. Но в уголках его губ таилась тень улыбки, недоброй, какой-то знающей… «А вот и книголюб, Эстет».

А в центре…

В центре была Буря, которая обрела плоть. Коренастый гигант, чьи плечи почти касались косяков. Он был без верхней одежды, лишь в простых, грубых штанах, низко сидящих на бёдрах. Лунный свет играл на рельефах его торса, выхватывая каждый шрам от следов когтей или зубов, его истории выжженные на коже. Его тёмные, растрёпанные волосы обрамляли лицо с резкими, почти звериными чертами. Высокие скулы, тяжёлый подбородок, губы, сжатые в узкую линию. И он… ухмылялся. Это был оскал, первобытный, полный голодного восторга и не скрываемого интереса. Его глаза, тёмные, как полночь, но с яркими, горящими точками глубоко внутри, прошлись по мне. Как лапа, медленно, тяжело, от макушки до пят, задерживаясь на линиях тела, на открытых участках кожи, на груди, на бёдрах. В них читалось чисто животное любопытство, смешанное с мгновенной, неоспоримой оценкой. «Вот и Дикарь».

Мы молча смотрели друг на друга. Волк снаружи ещё раз взвыл, но теперь его вой звучал отдалённо, заглушенный мощью, что теперь царила в комнате.

— Э-э, привет, — выдавила я, чувствуя, как по мне пробегает волна, но не страха, хотя его было предостаточно, а дикого, запретного, щекочущего всё нутро любопытства. —Я, кажется, ваша золотая рыбка. Заблудившаяся… Или.. Красная Шапочка, которую только что от Волка отбил ваш… запах.. Ну… В общем, поговорить есть? Андестенд? А-м..

Слова путались. Дикарь в центре издал низкий, грудной звук, больше похожий на ворчание довольного зверя, смешанное с тихим смехом.

Говорит, вроде, — произнёс он, и голос был прикосновением медвежьей шкуры к телу, грубый, тёплый, ощутимый. — И пахнет… интересно. Чужим. Но мне нравится. Я Семён.

«Это издевательство, прям как бывшего…»

— Не «рыбка», милая, точно. Ничего водного и покорного в тебе нет. Ты пахнешь… городом. Сталью, бетоном, скоростью. И страхом. Лёгким, острым… возбуждающим. И ещё… да, ещё любопытством. Очень опасной штукой в этих краях. Я Мирослав, — подняв изящную, тёмную бровь, представился второй.

«Да ладно, я то думала, сейчас мне тут длинные замороченные имена будут, а все так просто?»

— Арсений. — Сначала он молча снял очки, протёр их складкой безупречной рубашки, надел снова и уставился на меня с ещё большим, почти клиническим интересом. — Статистическая аномалия. Коэффициент смещения реальность зашкаливает. Ты не должна была здесь оказаться. Но раз уж оказалась… становишься переменной. Очень нестабильной.

«Э-э, чего блин? Ладно… разберёмся».

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки наглости, чувствуя, как грудь приподнимается под взглядами трёх пар мужских глаз.

— Ну, я Зоя, я здесь. И у меня к вам деловое предложение. Вы защищаете меня от местной фауны с… поэтическими наклонностями, а я… — я оглядела их, пытаясь найти хоть какую-то слабину, и понимая, что её нет. Есть только сила, контроль и голод трёх разных оттенков. — А я могу быть полезной. Приготовить… помыть…

Центральный медведь, Семён, сделал шаг вперёд. Его тень накрыла меня, перекрыв свет от камина. От него исходило тепло, как от раскалённой печи, и тот самый дикий, буреломный запах.

— Полезной, — повторил он, и в его тёмных глазах вспыхнул огонь, почти физический, жаркий, золотистый, от которого у меня по телу разлилась волна тепла, сконцентрировавшись внизу живота невозможным желанием. — Это мы ещё посмотрим, Зая. Сначала нужно определить…

Взгляд мужчины скользнул по моему лицу, шее, ниже.

— … чья ты вообще будешь. И насколько глубоко зайдёт твоя… полезность.

И вот тогда до меня наконец дошла вся глубина авантюры. Это была не школа выживания. Это прямо школа чего-то другого. Где уроки будут преподавать не словами, судя по всему, а прикосновениями. Где экзаменом станет не знание, а выносливость. И где ставка, это всё, что во мне дрожало, замирало и начинало гореть под тремя парами глаз, обещавших либо погибель, либо такое падение, которое не снилось Волку.

Глава 3. В логове

«Ого, как быстро с делового предложения мы перешли на право собственности», — прожгло пониманием у меня в голове, пока слова Семёна, низкие и властные, ещё вибрировал в насыщенном мужскими запахами воздухе. Всё внутри сжалось, и от страха, и от чего-то острого, стыдного, что пульсировало внизу живота. Но отступать было некуда. Я выпрямилась, чувствуя, как ткань футболки трётся о соски, которые неприлично набухли и затвердели. «Я очень надеялась, что они этого не заметили… Или наоборот…»

— Я ничья, — сказала, но голос прозвучал хриплое, чем я хотела. — Я… временный союзник. Или гость, если уж на то пошло. А гостей, между прочим, не делят. Ими… наслаждаются.

Последнее слово сорвалось шёпотом с губ, но в тишине избы оно прозвучало как крик в рупор. Я сама поразилась как оно двусмысленно сыграло. Я сама была поражена с какой дерзостью, скрытой интимностью и вызовом это звучало. Кажется после общения с волком, моё накрученное возбуждение только разыгрывалось глядя на этих троих.

Мирослав, тот, что с хвостом, тихо рассмеялся. Голос был мягким, но ласкающим, как тёплый мёд стекающий по обнажённой коже. «О, боже…»

— Наслаждаются, — протянул он, его язык на миг коснулся нижней губы, будто пробуя что-то на вкус. — Любопытный, многослойный выбор слов, милая. Он открывает… целый спектр интерпретаций. Ты уже пробовала наше вино?.

Он двинулся к столу, и каждое его движение было пластикой, бесшумной, текучей, завораживающей. Его бёдра двигались под тонкой тканью брюк с такой сознательной грацией, что мой взгляд невольно задержался на его пятой точке.

— Неа, — брякнула, заставляя себя отвести глаза. — Ничего не трогала, только понюхала. В большой миске, что-то мясное, тяжёлое. Во второй, вроде сладкая каша. В третьей кисло-сладкие ягоды. Я честно не трогала.

Кажется, я намеренно использовала те же, ощутимые прилагательные, что витали в воздухе. Игра была опасной, но я уже ввязалась.

— Благоразумно, — сказал Арсений, и его аналитический взгляд, казалось, взвешивал каждую мою дрожь, каждый предательский румянец. — В большой — рагу из оленины с кореньями. Насыщенное, пряное, дающее силу. В средней — полбенная каша с лесным мёдом и кедровыми орехами. Сладко и питательно. В маленькой — протёртая малина. Нежный десерт. — он сделал паузу, его глаза за стёклами очков сузились. — Ты нарушила баланс запахов, энергий, но не тронула пищу. Это… интригующе.

«Нарушила баланс». Звучало как приговор и как комплимент разом. Я перевела дух, чувствуя, как ноги подрагивают не только от усталости, но и от того напряжения, что струилось между нами, невидимое, но густое как смола.

— Слушайте, парни, — я скрестила руки на груди, точнее под ней, приподнимая её, и тут же пожалела, поймав на себе мгновенное скольжение трёх взглядов. — Я очень рада вашей изысканной кухне и вашей… скрупулёзной статистике. Но у меня есть более насущные вопросы. Первое: где я? Второе: как отсюда уйти? И третье, самое главное…

Я выдержала паузу, глядя прямо на Семёна.

— Вы меня сейчас съедите или нет? Буквально, имею ввиду.

Семён рассмеялся по-настоящему. Это был низкий, раскатистый смех, который исходил из самой глубины его груди и заставлял вибрировать воздух вокруг. От него задрожали не только сосуды на столе, но и что-то внутри меня.

— Съедим? — он прошагал на два шага вперёд, сокращая дистанцию. Его обнажённый торс был теперь почти передо мной. Я видела, как при смехе играли мышцы его живота, как напряглись бицепсы. — Возможно. Но не в том смысле, о котором ты думаешь, Зайка.

От его слов по коже проскакали табуны мурашек, на сей раз жаркие, однозначные, собравшиеся в самом сокровенном месте. «Кажется я готова взорваться».

— Я предпочитаю, ЗОЯ, — поправила я его, мой голос дрогнул, когда его запах, смешиваясь с дымом и дикой мужской сутью, ударил в нос. — Для «зайки» я недостаточно пугливая. И недостаточно… нежная.

«Да чёрт возьми, что из меня такое лезет», — как я умудряюсь выбирать такие неоднозначные слова, выглядящие откровенным намёком…

— З-О-Я, — произнёс Мирослав, наливая вино в два хрустальных кубка. Он произнёс имя медленно, растягивая буквы, будто пробуя на вкус, как дорогое вино. — Ты в Лесном Узле, детка. Это место, где сходятся тропы разных миров. Где реальность тонка, а желания… материальны. Иногда сюда заносит сор, иногда, что-то ценное. Нам ещё предстоит выяснить, — он протянул мне кубок, и его пальцы едва коснулись моих, послав короткую, электрическую искру. — Что ты. И насколько ценное.

Я взяла кубок. Вино пахло тёмными ягодами, терпким дубом и чем-то пряным, возбуждающим.

— А вы кто? Кроме как… ну, вы знаете ту сказку… — я поняла, что даже слов подобрать не могу, кроме «сексуальные полубоги» и «желанные фантазии» в голову ничего не шло. Пришлось приложить усилия. — … сказка «Три медведя».

Дабы не сказать лишнего, я глотнула предложенного напитка. Он был крепким, согревающим, он разлился жидким огнём по жилам, ослабив хватку страха и обнажив нервы.

— Мы Хранители Узла, — сказал Арсений, его холодный голос был контрастом жгучему винишку. — Я отвечаю за порядок, механику реальности и её защиту. За точность

— Я, кивнул эстет Мирослав, пригубив вина. — Отвечаю за знания, историю и… удовольствия этого мира. За всё, что тешит чувства.

— Я, рявкнул Дикарь, и его тяжёлый взгляд неотрывно сжигал меня сильнее огненной воды в кубке. — Отвечаю за силу. За то, чтобы никто этот порядок не нарушал. Или платил за это. Кровью. Или… чем-то другим, не менее ценным.

Его имя ему подходило. Оно было как удар по натянутым струнам внутри меня. Грубо, просто, неоспоримо.

— Приятно познакомиться, — сказала я машинально, чувствуя по телу, расслабляя то, что должно быть напряжено. — А Волк? Тот что снаружи. Тот, что… предлагал свои варианты проведения времени.

Лицо Семёна потемнело. Мышцы на его челюсти заиграли.

— Серый. Он — дыра в порядке. Паразит на теле реальности. Охотится на заблудших. Наслаждается их страхом. Пытается урвать кусок силы Узла. Он не войдёт сюда, не посмеет. Но будет рядом. Выжидать. Как все падальщики.

— То есть я в осаде, — констатировала я, и странным образом это осознание не испугало, а… возбудило. Я была внутри. Под защитой. Их защитой.

— Мы все в осаде, — поправил Арсений, и его взгляд скользнул по мне, будто оценивая новый параметр в уравнении. — Его присутствие искажает реальность вокруг дома. Твоё появление, это ещё большая аномалия. Это создаёт… напряжение. Очень концентрированное напряжение.

В этот момент где-то на втором этаже что-то громко хрустнуло и загремело, будто упала тяжёлая полка. Все трое мгновенно насторожились, повернув головы к звуку, их тела приготовились к броску. Даже Семён отвлёкся от созерцания моей груди.

Я воспользовалась моментом. Поднесла кубок к губам и сделала большой, жадный глоток. Вино ударило в голову, смывая последние преграды. Я почувствовала лёгкость, головокружение и самую наглую храбрость.

— Так что?, — сказала я, когда они снова уставились на меня, теперь уже с лёгким раздражением от помехи. — «Определить, чья я буду», это про то, у кого из вас я буду ночевать? Потому что, если честно, я за гигиену и отсутствие когтей на спальном месте. Нет, правда…

Я указала пальцем на Семёна, и мой жест был вызывающе непочтителен.

— Я видела твои… постельные принадлежности. Ты на них спишь или добычу там свежуешь? От них пахнет зверьём… Сильным и… горячим…

Почему-то последние слова получились с каким-то томным придыханием… Вот блин.

Мирослав подавил смешок, но его глаза смеялись. Арсений лишь поднял бровь, но в уголке его губ дрогнула тень улыбки. А Семён… Семён снова шагнул ко мне. На этот раз так близко, что шершавая ткань его штанов коснулась моих голых ног выше колена. «Почему мне приспичило идти в джинсовых шортах?». От него исходило подавляющее тепло.

— Боишься когтей, Зая? — нарочито медленно, смакуя мою энергетику, произнёс он. Его дыхание, горячее и влажное смешалось с запахом вина в моей голове. — А зря. Ими можно не только рвать. Ими можно… очень аккуратно касаться. Проводить по коже. Лёгкими царапинами. Оставляя лишь… мурашки и воспоминание о том, чья это рука. — Его голос опустился до хриплого шёпота, предназначенного только для меня.

Я не отступила. Подняла взгляд на его тёмные, горящие глаза, в которых теперь плясали откровенные искры желания и вызова.

— Обещания… обещания… — выдохнула я, и моё собственное дыхание замерло. — А пока я предпочту отдельную комнату. И, возможно что-нибудь поесть. Я не трогала вашу кашу, но от её запаха у меня уже урчит в животе. С голодной гостьей, как я понимая, сложнее вести переговоры. Особенно такие… многообещающие.

Семён изучающе посмотрел на меня, его взгляд пробежал по моим приоткрытым губам, по трепещущему горлу, задержался на приподнимающейся груди. Потом он отступил, снова издав тот самый грудной, похожий на удовлетворённый рык смех.

— Люблю, когда едят с аппетитом, — сказал он многозначительно, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное и голодное. — Ладно. Сегодня ночью ты будешь в комнате Мирослава. У него… самые крепкие двери. И он лучше всех чувствует магию. Если Серый попробует что-то предпринять, он узнает первым. — Он бросил быстрый, предупреждающий взгляд брату.

Мирослав слегка наклонил голову, соглашаясь. Его взгляд при этом был задумчивым и оценивающим, будто он уже распределял роли в предстоящем спектакле.

— Я покажу тебе. И принесу еды. Что-нибудь… согревающее.

— А что с «определением»? — не унималась я, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется странной, томной слабостью.

Арсений поправил очки.

— Статистический анализ требует времени. Чистоты данных. Завтра. Сейчас ты — переменная, которую нужно обезопасить, чтобы наблюдать. Фиксировать реакции. Иди, ешь, отдыхай. — Это звучало как приказ, отлитый из холодного металла. Приказ трёх существ, для которых подчинение их воле было естественным порядком вещей.

Но у меня тоже был свой план. Выжить. Разобраться. И, если получиться, найти крошечный кусочек контроля над этой безумной ситуацией. Хотя бы иллюзию контроля. Я кивнула, взяла свой кубок, пальцы дрожали, но я сжала хрусталь крепче. И последовала за Мирославом к лестнице. Спиной я чувствовала на себе два других взгляда: холодный, сканирующий взгляд Арсения, впивающийся мне в позвоночник, и жгучий, полный нерассказанных обещаний и скрытой угрозы взгляд Семёна, который тяжело лёг мне на ягодицы и не отпускал, пока я не скрылась из виду.

«Школа диких страстей», — пронеслось у меня в голове, когда я поднималась по скрипучим ступеням, чувствуя, как вино и возбуждение пульсируют в крови. — А первым уроком, похоже, будет «Как не стать ужином, когда все вокруг смотрят на тебя как на праздничный пир, на котором каждому достанется по кусочку».

Дверь в комнату Мирослава действительно была массивной, из тёмного дерева, с медными вставками и сложными, волнующими узорами, которые, если приглядеться, напоминали переплетённые тела. Она закрылась за мной с тихим, но весомым, окончательным грохотом.

Я обернулась. Комната была обставлена со вкусом, но это был чувственный, изнеженный вкус. Книги в разных, красивых переплётах, мягкие, глубокие ковры, в которых тонули босые ноги, и большая, широкая кровать, заваленная горой подушек и шёлковых покрывал. И… окно, выходящее в тёмный, непроглядный лес.

И где-то в той темноте, сливаясь с тенью, стояла пара холодных, голодных жёлтых глаз. Они смотрел прямо на меня. Не мигая. Выжидая.

Волк ждал. Он дал мне передышку. Но он не ушёл. А урок…только начинался. И следующая лекция, судя по напрядённой тишине дома и тяжёлому дыханию за стеной, должна стать куда более… практической.

Глава 4.Первая ночь в доме

Ночь в доме Хранителей была тревожной. Она была наполнена звуками: скрипом старых брёвен, потрескиванием дров в остывающем камине, далёким уханьем совы и… тишиной за дверью Мирослава. Такая тишина, которая давит на уши. Я ворочалась на огромной, слишком мягкой кровати, утопая в запахе пергамента, сухих трав и чего-то ещё. Что-то сладкое, дурманящее. Это был запах самого Мирослава, умный, сложный, соблазнительный, как он сам.

Жажда разгорелась во рту, то ли от волнения, то ли от крепкого вина. Я лежала, слушая, как бьётся сердце, и в конце концов махнула на всё рукой. Ну уж попить-то я могу. Я ведь не пленница, я… гостья. Временная.

На мне была тонкая ночная рубашка, великолепное льняное изделие, найденное в сундуке. Она явно принадлежала кому-то из братьев. Я бесшумно открыла дверь. Коридор был погружен во мрак, освещаемый только лунным светом из узкого окна на лестнице. Внизу была темнота и тишина.

Я кралась как мышь, прижимаясь к стенам. Дом спал. Или делал вид. На кухне царил приятный мрак, и только бледный луч луны падал на массивный стол, выхватывая из темноты деревянную столешницу. Я уже потянулась к кувшину с водой, как внезапный звук заставил меня вздрогнуть и обернуться.

Это был низкий, протяжный стон. Стон наслаждения, глубокий, мужской, идущий из самой груди. Он раздался со стороны логова Семёна. И тогда мой взгляд, привыкнув к темноте его увидел. Он был голый. Стоял, откинув голову, прислонившись широкой спиной к стене из грубо отёсанных брёвен. Лунный свет скользил по его телу, вырисовывая мощные плечи, торс… уходящие в темноту бёдра. Его рука двигалась внизу, медленно, но сокрушительно, с таким сосредоточенным, животным усилием, что у меня перехватило дыхание. Другая ладонь была прижата к стене, и мне почудилось, как под её тяжестью дерево слегка прогибается. Он был огромен, дик и прекрасен в этот момент первобытного уединения. И этот звук, который издал, тихий рык, смешанный с отдышкой, заполнил собой всё пространство кухни, стало жарко и тесно.

Я замерла, парализованная этим зрелищем. Ни страха, ни стыда, только шоковое, всепоглощающее любопытство и волна такого острого, запретного желания, что ноги стали ватными. Я не должна была этого видеть. Я должна была немедленно уйти. И я сделала шаг назад. Проклятая половица под моей ногой громко, на всю спящую чащу, хрустнула. Это был гром среди ясного неба.

Движение в углу прекратилось мгновенно. Стон оборвался. Голова Семёна резко повернулась в мою сторону. В полутьме его глаза вспыхнули ярким, звериным светом, как два горящих уголька. Он не смутился, не попытался прикрыться. Он просто замер, изучая меня, и медленная, опасная улыбка тронула его губы.

— Зайка, — его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения. — Ночной дозор несёшь? Или… подглядывать спустилась?

Он не двинулся с места, но его поза, вся его атлетическая, выставленная напоказ нагота были таким мощным вторжением в моё пространство, что я почувствовала, как кровь приливает к лицу и другим, более сокровенным местам.

— Жажда, — выдавила я, пытаясь отвести взгляд и безнадёжно проваливаясь в это чувство. Мой голос звучал сипло. — Я хотела… в-воды.

— Вижу, — медленно сказал он, и его взгляд скользнул по мне с ног до головы, задерживаясь на открытом вырезе рубашки, на бёдрах, утопающих в складках. — Что-то другое тебя мучает. Чувствую.

Он наконец оттолкнулся от стены и сделал шаг в полосу лунного света. Теперь я видела всё. Каждый шрам, каждую выпуклость мышц, напряжённое, величественное свидетельство его возбуждения, которое даже сейчас даже ничуть не спало. Напротив, казалось, от моего взгляда оно стало только внушительнее. Он приближался не спеша, как хищник, знающий, что добыча уже не убежит.

— Я… я пойду, прошептала я, но ноги не слушались.

— Не торопись, — он был уже в двух шагах. От него исходил жар, густой, пьянящий запах, лес…мужчина. — Раз уж пришла… может, поможешь закончить? А то одному как-то… скучно

Его слова были наглыми, неприкрытым вызовом. И самым шокирующим было то, что я отзывалась на этот его дикий, шокирующий и горячий зов.

— Я тебе не служанка для… для этого, — сказала я, поднимая подбородок, пытаясь отвести взгляд от его достоинства.

Он рассмеялся, и этот смех снова заставил что-то дрогнуть в доме.

— Кто говорил про служанку? — Он был уже так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. — Я предлагаю… сотрудничество. Взаимовыгодный обмен. Ты утоляешь мой голод… а я утолю твою жажду. Всю.

Его большая, горячая рука коснулась моих волос. Прикосновение было на удивление нежным, но в нём чувствовалась стальная сила, способная сломать что угодно.

— Такая смелая днём… и такая тихая ночью. Боишься? — Он наклонился, его губы почти коснулись моих. — Правильно делаешь. Бойся. Но знай… от этого только слаще.

Его другая рука легла на мою талию, притянула меня ближе. Теперь между нами не было ничего, кроме тонкого льна моей рубашки. Волна головокружительного тепла накрыла меня с головой.

— Семён… — мой протест прозвучал как стон.

— Да, Зайка? — он прошептал, и его губы коснулись кожи на моей шее, чуть ниже уха. Одно прикосновение, сухое, горячее, и всё моё тело вздрогнуло, как от удара током. — Скажи «стой», и я остановлюсь. Скажи… Уйди…

Но я не сказала. Я не могла. Потому что это была ложь. Я не хотела, чтобы он останавливался. Этот первобытный ужас, эта невероятная близость смешанная с чем-то могущественным и диким, это было самым пьянящим, с чем я когда-либо сталкивалась.

Его рука скользнула с моей талии, медленно, неотвратимо, опускаясь ниже, к краю рубашки, намереваясь проникнуть под неё… Внезапно наверху раздался тихий, но отчётливый звук, скрип половицы. Как будто кто-то встал с кровати. Семён замер. Его губы оторвались от моей шеи. Глаза, всё ещё пылающие, поднялись к потолку, к комнате Мирослава. В них мелькнула досада и… предупреждение.

— Повезло тебе, Зайка, — он выдохнул, и его голос снова стал грудным рыком, но теперь в нём слышалась насмешка. — На сегодня урок закончим. Но домашнее задание… — он намеренно скользнул взглядом по моим губам, потом ниже, — осталось. И я проверю его. Обязательно.

Он отпустил меня так же резко, как и схватил. И, повернувшись ко мне спиной, он направился к своему логову, будто ничего не произошло. Эту картину мощной, изрезанной шрамами спины и упругих ягодиц я запомню навсегда.

— Ковшик с водой у печки, — бросил он через плечо, как ни в чём не бывало. — И ложись спать. Завтра будет… познавательный день.

Я стояла, дрожа, прижимая ладонь к тому месту на шее, которое он поцеловал. Кожа там горела. В ушах стучала кровь, а между ног была пульсирующая, влажная пустота, о которой я раньше будто и не подозревала.

Я машинально налила воды, выпила, не чувствуя вкуса, и почти бегом кинулась обратно наверх. На лестнице я столкнулась взглядом с Мирославом. Он стоял в дверях своей комнаты, одетый в тёмный халат. Его лицо было невозмутимо, но в глазах я прочитала всё понимание и лёгкую, едва уловимую улыбку.

— Ночные блуждания в этом доме, милая, Зайка, — тихо сказал он, — редко остаются без последствий. Спи спокойно. Если сможешь.

Дверь в его комнату закрылась.

А я, забравшись обратно в кровать, завернулась в одеяло, понимая одно: первый урок только что закончился. И я его с треском провалила. Или… наоборот, сдала…

Тело помнило каждую деталь. И ждало продолжения.

Сон навалился тяжёлым, дурманящим покрывалом, сотканным из запахов дома: древесины, кожи, трав и того сладковатого гипнотического аромата, что витал в комнате Мирослава. Но даже во сне я не могла укрыться от ощущений и воспоминаний, от жара на шее, что теперь пылал, будто клеймо.

Сначала сон был хаотичным: бегство от жёлтых глаз сквозь паутину ветвей, которые цеплялись за плащ, превращаясь в цепкие мужские пальцы. Потом образы сменились, стали навязчивыми, плотскими. Я чувствовала призрачные прикосновения. Грубую текстуру медвежьей шкуры под спиной. Дыхание на губах, то горячее и влажное, как у Семёна, то прохладное и ровное, как у Мирослава. Шёпот, в котором переплетались голоса всех троих, звучал как заклинание: «Чья… Чья ты будешь?»

Я закуталась в одеяло, пытаясь вырваться из плена грёз, но сон лишь сильнее сжал свои объятия.

И вдруг, чёткость. Я больше не бежала. Я лежала. На той самой огромной кровати. Но комната была не комнатой Мирослава. Стены исчезли, их заменила тьма Лесного Узла, усеянная светлячками, похожими на звёзды. А над собой я увидела его. Семёна, его лицо, озарённое внутренним светом, дикое и прекрасное. Но во сне он был ещё больше, ещё реальнее. Его голые плечи перекрывали «небо», а глаза горели, как два уголька из самой глубокой чащи.

— Нашёл, — прозвучало его голос прямо у меня в голове, густо и неотвратимо.

Во сне не было страха. Было только пульсирующее, поглощающее желание. Я подняла руку, чтобы оттолкнуть его, но моя ладонь легла на его грудную мышцу. Кожа под пальцами была обжигающе горячей, живой, и я почувствовала под ней мощный, ритмичный бой сердца. Бум. Бум. Бум. Как барабанная дробь перед битвой.

Он не стал ждать. Во сне не было места словам. Была только плоть и воля.

Его большая рука обхватила моё запястье, мягко, но непререкаемо отвела назад, прижав к ложу из меха. Вторая рука впустила пальцы в мои волосы, не причиняя боли, но полностью лишая возможности двинуть головой. Он склонился, и его губы прижались к моим, в захвате власти надо мной. Это был жёсткий, властный, иссушающий поцелуй, который вытягивал воздух из лёгких и оставлял вместо него вкус дыма, диких ягод и чистой, неразбавленной мужской силы. Я пыталась отвернуться, «зачем?», издала звук-стон, пытаясь протестовать, и он использовал эту возможность, чтобы углубить поцелуй, чтобы заявить о себе ещё крепче.

Тело его, тяжёлое и реальное, легло поверх моего, придавив к ложу. Я чувствовала каждый мускул, каждый нерв. И то самое, твёрдое и требовательное, что упиралось мне в бедро сквозь ткань моей рубашки. Во сне границы одежды стёрлись. Теперь я ощущала его кожей, его грубая, покрытая шрамами, на моей, невероятно чувствительной и обнажённой.

Он отпустил мои губы, и его рот отправился в путь вдоль линии челюсти к тому самому месту на шее, которое он отметил наяву. Но сейчас это был не просто поцелуй. Это был укус. Осторожный, но безжалостный в своём намерении оставить след. Острое удовольствие, граничащее с болью, пронзило меня, и я выгнулась под ним, уже не пытаясь вырваться, а инстинктивно предлагая больше.

— Ты дрожишь, Зайка, — прошептал он в мою кожу, его голос был внутри, снаружи, везде. — Вся. Вся дрожишь для меня.

Его рука, отпустила моё запястье, скользнула между нами. Грубые пальцы нашли подол воображаемой рубашки и впились в ткань. С резким звуком рвущегося полотна, который я услышала так же ясно, как собственное сердцебиение, моя одежда растворилась. Ледяной ночной воздух обжёг обнажённую кожу груди и живота. А следом за воздухом пришла его ладонь. Широкая, горячая… Она закрыла мой живот, прижала, заставив ощутить всю его тяжесть, всю его мощь, а потом поползла вверх.

Я закинула голову назад, захваченная вихрем ощущений, слишком ярких, чтобы быть правдой, и слишком физических, чтобы быть сном. Его пальцы щипнули сосок, закрутили его, и по всему телу разлилась волна ослепительного, стыдного наслаждения. Я вскрикнула, но звук был проглочен его ртом, снова набросившимся на мои губы.

Мужчина задвигал бёдрами, совершая медленные, сокрушительные толчки в пустоту между моих ног, и каждый из них отдавался внутри меня мучительным ожиданием реального соприкосновения с этой бурей. Ткань его штанов грубо тёрла мою нежную кожу. Это было безумие. Это было на грани. На грани боли и дикого желания, страха и удовольствия, реальности и кошмара.

— Чья? — снова прозвучал в голове голос, но теперь он был похож на рык.

Я не ответила. Я не могла. Всё моё существо свелось к точке, где его тело встречалось с моим, к ожиданию того, что вот-вот, в следующую секунду, граница падёт, и он займёт ту самую пустоту, заполнит её собой, безжалостно, полностью, как и обещал.

И в этот момент, на самом острие я почувствовала не только его. Я почувствовала другой взгляд. Холодный, аналитический, наблюдающий из темноты. Арсений. И ещё одно присутствие, спокойное, дразнящее, вдыхающее аромат этого греха. Мирослав.

Семён, будто почуяв их внимание, зарычал по-настоящему, низко, из самой груди, звук, от которого содрогнулась земля под домом. Он впился зубами мне в плечо, утверждая, заявляя права, и его рука рванулась в них, между моих бёдер…

Я проснулась. Вернее, меня вырвало из сна.

Я лежала в реальной комнате Мирослава, в его реальной кровати. Сердце колотилось, как бешённое, тело было покрыто липким, горячим потом, а между ног, пульсировало и было обжигающе влажно. Я глотала воздух, пытаясь успокоить дрожь.

И только потом осознала, на мне льняная рубашка была скомкана и надорвана у горловины, обнажая плечо. На том самом месте, где во сне я чувствовала укус, кожа горела и чесалась.

С потолка на меня смотрел причудливый узор из теней, отбрасываемых луной через окно. И в этих тенях мне почудились очертания огромной, сгорбленной фигуры зверя и двух других, наблюдающих со стороны. Я вжалась в подушки, натянув разорванную рубашку на грудь. Это был сон… Только сон…

Но почему тогда в воздухе всё ещё висел, смешавшись с запахом трав, густой, терпкий, животный аромат медведя? А из-под двери в коридор проползла тонкая струйка холодного ночного воздуха. И на тёмном дереве пола я увидела отпечаток, большой, влажный, похожий на след… огромной лапы. Кажется это мой второй урок, о том что граница между сном и явью становится призрачной.

Глава 5. Первое практическое

Утро пришло не с рассветом, а с тяжёлой, давящей тишиной, будто лес затаил дыхание. Я лежала, уставившись в балки потолка, все ещё ощущая на коже жгучую память о сне. О укусе на плече, который я теперь тщательно скрывала под рубашкой. Оно было едва заметным, но реальным, лёгкое покраснение, чуть более чувствительная кожа. Фантомные ощущения, пыталась убедить себя я, сжимая кулаки. Или очень реалистичный сон. Но отпечаток на полу у двери к утру исчез, будто его и не было.

Спускаться вниз было равносильно выходу на арену. Я была в той же льняной рубашке, разрыв у горловины пришлось ловко завязать, поверх одела свои поношенные джинсовые шорты. На кухне пахло дымом и жареным мясом. Семён стоял у печи, спиной ко мне, в одних низко сидящих штанах из грубой ткани. Мускулы на его спине играли под кожей при каждом движении сковороды. Он был воплощением необузданной, приземлённой силы. И, кажется, прекрасно знал, что я вошла, хотя не обернулся.

Арсений сидел за своим столом, уткнувшись в какие-то чертежи, испещрённые мерцающими символами. Он кивнул мне, не отрываясь от работы, короткое и чисто деловое приветствие. Мирослава не было.

— Живёшь, — констатировал Семён, наконец поворачиваясь. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по моей шее, по наспех завязанному узлу на рубашке. В уголках его губ заплясали смешливые чёртики. — Завтрак будет через пять минут. Садись.

Его тон был будничным, как будто не было никакой ночной стычки, никаких снов, от которых просыпаешься в поту. Эта нормальность была хуже любой агрессии. Я молча села на скамью у стола, чувствуя себя на его раскалённой сковороде.

Он поставил передо мной тарелку с яичницей и толстыми ломтями жареной оленины. Сам сел напротив, откинувшись на спинку, и принялся изучать меня, как изучают дичь перед разделкой.

— Выспалась? — спросил он, отломив кусок хлеба.

— Да, замечательно, — буркнула я, уставившись в тарелку. — Тихий такой дом. Умиротворяющий.

Он хмыкнул.

— Да уж. Особенно по ночам. Некоторые даже сны интересные видят, — он отхлебнул из кружки. — Шею не потянуло? Спину? Со сна, бывает, немеет, если… слишком активно ворочаться.

Я почувствовала, как по щекам разливается краска. Проклятая реакция, которую я не могла контролировать.

— У меня всё в порядке, — процедила я сквозь зубы.

— Рад за тебя, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее, только для нас двоих, хотя Арсений явно всё слышал. — А то я тут ночью… беспокоился. Думал, может, моя шкура тебе приснились. Или ещё что поинтереснее, с чем ты ещё не так близко знакома…

Он не сводил с меня глаз. Я отрезала кусок мяса, поднесла ко рту, но под его взглядом есть стало невозможно. Каждый мускул в его теле, каждый шрам, каждая тень, ложившаяся в углубления между мышцами пресса, казалось, излучали мощный, гипнотический призыв. И память о сне, о весе его тела, о грубых ладонях, была настолько яркой, что граница между вымыслом и реальностью дрожала.

— Хватит на меня пялиться, — выдохнула я, откладывая нож.

— А что? Красивая же, — парировал он с неприкрытым удовольствием. — Интересная. Как тот дикий цветок, который почему-то вырос на моей территории. Хочется… рассмотреть поближе. Понять, насколько крепкий у тебя стебель.

Он встал, медленно, как большая кошка, и обошёл стол. Я сидела, застыв, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он остановился прямо за мной. Я не видела его, но чувствовала каждым нервом его тепло, его запах, заполнявший пространство.

— Расслабься, зайка, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха. Его руки легли на мои плечи. Грубые, горячие, невероятно тяжёлые. Большие пальцы принялись медленно, с гипнотическим давлением разминать напряжённые мышцы у основания шеи. — Вижу, вся скованная. Ночные кошмары…

Это не был массаж. Это была пытка. Блаженная, невыносимая пытка. Каждое прикосновение било прямо по нервным окончаниям, рассылая волны тепла вниз, к животу, к бёдрам. Я стиснула зубы, чтобы не издать лишнего звука.

— Семён… — предупреждающе прошипела я.

— Да, Зайка? — он наклонился ниже, его дыхание стало горячим на моей коже, прямо над тем местом, где был укус. Его большие пальцы раздвинули ворот рубашки, обнажив его. — Ого. А это что у нас? Комариный укус? Или… мышь приснилась?

Его палец провёл по чувствительной коже. Я вздрогнула всем телом.

— Отстань.

— Не могу, — признался он с наигранной скорбью в голосе, но в интонации звучала дикая, хищная радость. — Я, знаешь ли, ответственный. За порядок. За безопасность. Надо проверить, не заражённое ли это место. А то, мало ли…

И прежде чем я успела что-то понять или воспротивиться, его губы прижались к отметине. Не поцелуй. Это было… очищение. Длинное, медленное, влажное движение языка по чувствительной коже. Жаркий, интимный контакт, от которого у меня перехватило дыхание, а внизу живота сжалось что-то тёплое и тяжёлое. И, кажется, даже свернулось в огромный тугой клубок. Я вцепилась пальцами в край стола. По кухне разнёсся тихий, но отчётливый звук, влажный, недвусмысленный, за которым последовало глубокое, довольное втягивание воздуха, будто он пробовал на вкус лучший десерт.

— Чисто, — проворчал он прямо в мою кожу, и вибрация от его голоса отозвалась эхом во всём моей груди. — Но за тобой нужен глаз да глаз. Совсем дикая.

Одна из его рук соскользнула с моего плеча, скользнула вниз по рукаву, обхватив мою руку выше локтя. Его захват был стальным, но не причинял боли, лишь подчёркивал, что я в ловушке. Другая рука продолжала держать моё плечо, прижимая к спинке скамьи. Я была зафиксирована, открыта, полностью в его власти.

— Вот что мы сделаем, — прошептал он, и его губы заскользили по шее к уху, оставляя за собой мокрый, горячий след. — Ты сегодня будешь со мной. Поможешь по хозяйству. Я покажу тебе, что значит настоящая работа. А ты… покажешь мне, на что способна. Насколько крепка твоя воля. Правда, интересно же?

Его бедра вплотную прижались к спинке моей скамьи. Через слой ткани я ощутила твёрдый, мощный напор его возбуждения. Он упирался мне в поясницу, нагло, без тени стыда, заявляя о своих намерениях, о своих правах. Движение было едва уловимым, медленное, покачивающееся трение, от которого по телу разлился жидкий огонь.

Я зажмурилась. Это было слишком. Слишком откровенно, слишком публично, Арсений-то всё слышит, слишком… правильно. Каждая клеточка тела, предав разум, кричала в ответ на этот примитивный, животный вызов.

— Боюсь, ты не справишься, — выдавила я, и голос мой звучал хрипло, чужим.

— О, Зайка, — он засмеялся, и его смех был обещанием всего, чего я боялась и жаждала одновременно. — Это ты со мной не справишься. Но пытаться будем. Очень… усердно будем пытаться. До седьмого пота.

Он наконец отпустил меня, резко, будто отрывая присосавшуюся пиявку. Отсутствие его тепла, его веса было подобно падению в ледяную пропасть.

— Доешь и выходи. Дров нужно поколоть. — Он шлёпнул меня ладонью по бедру, звонко, фамильярно, по-хозяйски, и направился к двери, натягивая по пути простую рубаху.

Я сидела, дрожа, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. На шее влажным пятном сиял след от его языка. Ниже пояса всё было мягким, готовым, предательски отзывающимся на каждый эхо-импульс от его прикосновений.

Арсений, не поднимая головы от чертежей, сухо констатировал:

— Коэффициент вовлечённости стремительно растёт. Интересно, какой будет точка кипения.

Я посмотрела на него, потом на дверь, за которой скрылся Семён. Дров нужно поколоть. Да. И я чувствовала, как во мне уже занесён тяжёлый, неумолимый топор желания. И первой расколотой окажется вовсе не полено, а все мои жалкие попытки сохранить контроль.

Школа страсти переходила к практическим занятиям. И преподаватель взял меня в свою личную группу. На самое интенсивное обучение.

Дрова. Обычные, колотые поленья, сложенные под навесом сбоку от дома. Оружие. Инструмент. Предлог. Семён уже ждал, опираясь на огромный колун. Без рубахи. «Блиин, он такой… Я тут итак на нервах. Обязательно быть почти голышом?» Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь хвойный полог, играли на его торсе, подчёркивая эту дикую красоту и необузданную силу. Он смотрел на меня тем же оценивающим, голодным взглядом, что и на кухне.

— Ну что, помощница? Покажу азы.

— Я не собираюсь рубить дрова, — заявила, останавливаясь в паре метров от него. Дистанция безопасности. Смехотворная, конечно, но, что есть.

— Конечно, нет, — усмехнулся он. — Ты будешь их подавать. А я буду рубить. Работа парная. Требует синхронности. Чувство партнёра.

Он выпрямился, и его тень накрыла меня. В руке он легко, будто пёрышко, перевернул тяжёлый колун.

— Бери полено. Держи вот так. — Он взял толстое полено и поставил его вертикально на плаху. Его большие руки закрыли дерево почти полностью. — Уверенно. Не дрожи. Дрогнешь — можешь остаться без пальцев. Или я щепкой получу.

Я медленно подошла, взяла следующее полено. Дерево было шершавым, холодным. Я поставила его, как он показал, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он стоял так близко, что на мою кожу, казалось, исходит тепло от его тела, как от раскалённой печки.

— Вот так, — одобрил он, и его голос прозвучал прямо над моим ухом. Он поднял колун. Мышцы на его руках и спине напряглись, превратившись в монолитную скульптуру из плоти и силы. Я замерла, заворожённая этой демонстрацией мощи. Колун со свистом опустился, рассёк полено с громким, сочным ХРРРАС! Две половины упали по сторонам.

—Видишь? Чисто. Сила должна быть направленной. Точечной. — Он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Подавай следующее.

Мы вошли в ритм. Я ставлю. Он рубит. Хрясь! Я ставлю. Хрясь! Каждый удар отдавался в землю под ногами. Каждый раз, когда я наклонялась за новым поленом, я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, как прикосновение. Он изучал изгиб моей спины, движение бёдер, как будто читал по ним что-то, понятное только ему.

— Ты знаешь, — сказал он, рубя очередное полено, — что самое сложное для зверя?

— Что? — выдохнула я, уставившись на его работающие мускулы предплечья. Кажется мысли мои уносили меня в неприличную сторону.

— Контроль. Сдерживать силу, когда она рвётся наружу. Когда каждый инстинкт кричит: взять, схватить, прижать. — Он вонзил колун в плаху и повернулся ко мне. Его грудь тяжело вздымалась. Пот стекал по шее, исчезая в тёмной линии тени, ведущей под пояс штанов. — Сдерживаться, это мука. Но в ней есть свой кайф.

Он сделал шаг ко мне. Запах от него теперь был концентрированным — пот, дерево, дикая, непокорённая мужская суть.

— Зайка, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а нечто серьёзное, почти суровое. — Ты играешь с огнём, зайдя в эту чащу. Ты понимаешь это?

«Можно подумать, у меня был выбор». Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Сердце колотилось где-то в горле.

— Огонь можно потушить. А можно… дать ему прогореть. До конца. До чистого пепла. И в этом пепле родится что-то новое.

Его рука поднялась. Он провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Шероховатая кожа, запах смолы и железа. Я вздрогнула, но не отпрянула.

—А если не хочу тушить, — прошептала я, сама удивляясь своим словам.

Его глаза вспыхнули. В них читалось одобрение, жажда и та самая боль от сдерживания, о которой он говорил.

— Тогда не отступай, — сказал он тихо, но так, будто это был закон. Его рука скользнула с щеки на шею, обхватив её. Не душил. Владел. Его большой палец лёг на мой пульс, который бешено стучал под кожей. — Не отводи глаз. И… не бойся того, что почувствуешь.

Он наклонился, медленно, давая мне время отпрянуть, крикнуть, ударить. Я ничего не сделала. Я только смотрела в его глаза, исчезая в их тёмной, бурлящей глубине. Его губы коснулись моих. На этот раз это было нежнее, ласковее, трепетнее. «Если так можно сказать о медвежьем поцелуе». Твёрдое, влажное, неумолимое. Губы его были слегка обветренными, сильными. Он не торопился, исследуя, пробуя, заставляя каждую клеточку моего тела осознать этот контакт. Я почувствовала его вкус, древесный, пряный, с металлическим привкусом чего-то дикого.

И тогда во мне что-то сорвалось с цепи. Я ответила. Накопившееся напряжение, страх, любопытство, возбуждение, всё вырвалось в этом ответном движении. Я вцепилась пальцами в его волосы, грубые и густые, и притянула его ближе, глубже в поцелуй. Раздался низкий, победный рык, зародившийся у него в груди и перешедший в мои губы.

Его вторая рука обхватила мою талию, прижала к себе так сильно, что я ощутила каждый мускул его живота, каждую пугающую и манящую выпуклость ниже. Он был твёрд, как скала, и горяч, как кузнечный горн. Я почувствовала головокружение от нехватки воздуха и от этого всепоглощающего ощущения.

Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжёлым и неровным. Глаза горели уже не угольками, а полновесным пламенем.

— Вот, — прохрипел он. — Вот она. Искра. Теперь посмотрим, что из неё разгорится.

Он не стал ждать ответа. Рука мужчины, лежавшая на моей талии, проникла под мою рубашку. Шершавая ладонь скользнула по обнажённой коже живота. Я вздохнула от неожиданности и острого, почти болезненного удовольствия. Его прикосновение было грубым, первобытным, лишённым всякой нежности. Он заставил меня почувствовать себя добычей, которую вот-вот прикончат. И это было невыносимо возбуждающе.

— Семён… — застонала я, когда его пальцы достигли моей груди.

— Молчи, — приказал он, и его губы снова нашли мои, заглушая любые протесты. Его рука рванула наверх, грубо захватывая и показывая власть. Моя грудь оказалась в его руке. Его ладонь была огромной, тяжёлой. Он сжал, не слишком нежно, и волна ослепительного удовольствия пронзила меня с головы до ног. Я выгнулась в его руках, прижимаясь к нему всем телом, теряя остатки стыда и контроля.

Он снова оторвался, чтобы посмотреть. Его взгляд, полный животного восторга, скользнул по обнажённой коже, по тёмному соску, который уже набух и затвердел от его прикосновения и прохладного воздуха.

— Красивая, — прошептал он хрипло. — Моя.

Это слово,«моя», прозвучало как печать. Как клеймо. Оно должно было испугать. Но оно… успокоило какую-то дикую, одинокую часть во мне. В этом хаосе появилась точка опоры. Пусть ужасная, пусть опасная, но опора.

Он снова наклонился, и на этот раз его губы закрыли не мой рот, а напряжённый сосок. Горячее, влажное прикосновение его языка заставило меня вскрикнуть. Он не просто целовал. Он покорял. Зубы слегка сжали нежную кожу, вызывая смесь боли и невероятного блаженства. Я вцепилась руками в его плечи, чувствуя под пальцами стальные мышцы и шрамы, мои ноги подкосились.

Он подхватил меня, не отрывая рта от груди, и в несколько шагов отнёс к стене дома, в тень, скрытую от глаз окон. Прижал спиной к прохладным, шершавым брёвнам. Его тело вдавилось в моё, и я почувствовала всё, безумное возбуждение, давящее на моё лоно сквозь слои ткани, его живот, его грудь. Он был повсюду.

— Теперь слушай, — прошептал он, его губы были мокрыми и горячими. — Ты хочешь этого. Я знаю. Я чувствую. Твоё тело кричит мне. Но сегодня, только так. Только до этой черты.

Его рука, та самая, что только что ласкала мою грудь, рванула вниз. Пуговица на моих шортах лопнула с тихим щелчком. Молния расстегнулась с резким, похабным звуком. Его ладонь влезла внутрь, под край моих трусиков, и я почувствовала, как мир сузился до точки, где его шершавые пальцы коснулись моего самого интимного, самого обнажённого места.

Я замерла. Вся кровь прилила к лицу и туда, куда он прикасался. Я была насквозь мокрая, готовая, и его прикосновение было и шоком, и освобождением. Диким желанием большего, что жгло изнутри.

— Видишь? — он прошептал, и его палец медленно, с невероятной наглостью провёл по мне, собирая влагу. — Вся горишь. Вся для меня.

Он не проник внутрь. Он мусолил, дразнил, рисуя круги вокруг нежной плоти, то надавливая, то едва касаясь. Это была пытка. Божественная, изощрённая пытка. Я кусала губу, чтобы не закричать, упираясь головой в бревно. Мои бёдра сами начали двигаться навстречу его руке, ища большего давления, более глубокого прикосновения.

— Да, вот так, — поощрял он, и его собственное дыхание сбилось. Его плоть, огромная и твёрдая, судорожно дёрнулась у меня против бедра. — Работай. Покажи, как ты хочешь.

Я не могла больше, сдерживающая плотина стыда рухнула. Я обхватила его шею, впилась губами в его плечо, зарычала в его кожу, и позволила волнам нарастающего оргазма смыть всё, стыд, страх, разум. Конвульсии сотрясли моё тело, так интенсивно, что я бы упала, если бы он не держал меня так крепко, прижав к стене своим телом.

Когда последние спазмы утихли, я обмякла в его руках, вся в поту, дрожа, с разорванной на груди рубашкой и расстёгнутыми шортами. Он медленно вынул руку, поднёс пальцы к своим губам и облизал их, не сводя с меня горящего взгляда.

— Вкусно, — сказал он просто. — Урок усвоен. Контроль, это когда ты можешь довести до края… и удержать.

Он аккуратно поправил мою одежду, застегнул шортики (пуговицы, конечно, уже не было), прикрыл грудь. Действия были почти нежными, но в них чувствовалась сила собственника.

— Теперь иди в дом. Умойся. — Он отступил, и его лицо снова стало немного отстранённым, хотя в глазах всё ещё бушевал огонь. — Мы с тобой ещё не закончили. Далеко не закончили.

Я, шатаясь, оторвалась от стены и пошла к дому, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине. И ощущала между ног влажность, его и свою, а ещё дикую, животную пустоту, которая просила быть заполненной.

Контроль. Он говорил о контроле. Но я только что потеряла его полностью. И самое страшное было в том, что часть меня уже жаждала потерять его снова. И окончательно.

Гл