Читать онлайн Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны бесплатно

Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны

ГЛАВА 1, где Генри лечит кролика, портит отношения с очередным клиентом и делает ошибку, которая изменит его жизнь

Утро на космодроме Фаргол всегда пахнет одинаково: перегорелым ионным топливом, мокрой шерстью и чьей-то паникой. Я давно перестал пытаться определить, принадлежит ли эта паника животным или владельцам – в девяти случаях из десяти это одно и то же. Никто не признаётся, но любой питомец чувствует, когда его хозяин идиот. Впрочем, многие чувствуют это интуитивно, без сверхспособностей.

Клиент стоял у входа, прижимая к груди нечто круглое и дрожащее. Космокроль-шипун – пушистый комок биологического нервного срыва. Он был раздут почти до шарообразного состояния, будто собирался взлететь в потолок и оставить мир позади навсегда. Его огромные глаза просили помощи, смерти и мести одновременно. Судя по всему, его достали по полной.

– Генри, он снова надулся, – сообщил владелец и посмотрел на меня так, будто я должен разделить его отчаяние.

– А вы снова сделали что-то глупое, – ответил я, не удостоив его излишними эмоциями.

Он открыл рот, будто собирался возразить, но вовремя сообразил, что спорить бессмысленно – опыт у меня, а глупость у него. Я надел перчатки, включил сканер и задумчиво наблюдал, как устройство подсвечивает красным весь кроличий контур. Эмоциональный перегрев: критический уровень. Кролик – бомба замедленного действия. Милая, пушистая, но бомба.

– И? – спросил мужчина.

– И уберите свою физиономию подальше, – сказал я. – Он реагирует на вас как на источник угрозы.

Кролик словно понимал каждое слово – он захлопнул уши и затрясся. Я ввёл успокаивающий гель. Через несколько секунд он начал сдуваться, пока не стал просто нервным, но безопасным. Победа. Впрочем, мелкая.

– Всё. Он стабилен. Но если вы ещё раз решите, что дрессировка – это хорошая идея, я поставлю диагноз уже вам, – сказал я, снимая перчатки.

Мужчина виновато кивнул.

– Спасибо. Сколько я должен?

– За лечение или за моральные убытки?

Он предпочёл не отвечать, просто перевёл оплату и исчез так быстро, будто боялся, что я передумаю и выставлю дополнительный счёт. Когда дверь за ним закрылась, воздух стал чище. Остался только я, оборудование и бесконечная глупость Вселенной, которую мне по странному стечению обстоятельств поручено исправлять.

Я попытался заполнить отчёт – святая традиция всех работающих в цивилизованном обществе идиотов: сначала мы спасаем, лечим, предотвращаем катастрофы, а потом – заполняем форму, где есть графа «пострадал ли кто-нибудь морально». Я хотел отметить «да, я», но это, увы, не предусмотрено.

Терминал пискнул. Сообщение. Пометки: «Неофициально» и «Срочно». А это сочетание переводилось на нормальный язык примерно так: «Неприятности, переодетые в возможность заработать, уже бегут к тебе с радостным воплем». Я протянул руку, чтобы открыть сообщение, и тут раздался звонок.

Я замер. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

– Нет. Только не сейчас. Вселенная, у меня квота на хаос, ты помнишь?

Конечно, телефон не слушал. Он уже включил голографический вызов и на полупрозрачном экране возникла она – женщина, которая могла одним вздохом поссориться со всем симфоническим оркестром.

– Леонардииик! – пропела мама так, будто произносила не имя, а заглавную ноту. – Я надеюсь, ты в перчатках? Я читала, что ветеринарные инструменты ужасно холодные и могут испортить нервно-мышечную чувствительность кистей!

– Привет, мама, – сказал я обречённо. – Да. Перчатки на месте. Нервная система пока не испортилась.

– Замечательно. Ты должен беречь руки, Леонардик. Ты знаешь, вчера был концерт новой постановки «Grande Fantasia Nebula» Монтеверро – ах, этот третий акт, я сама не ожидала, что смогу сыграть его с таким темпераментом. Дирижёр сказал, что это было «смело», а у сопрано случился нервный смешок – но это нормально, ей полезно выпускать эмоции.

– Рад, что все пережили твоё исполнение.

Она не услышала сарказма – либо сделала вид, что не услышала. Вероятнее – первое: мой сарказм она игнорирует по принципу «синдром уставшего взрослого».

– И ещё, – её глаза загорелись тем самым опасным светом, – я познакомилась с прекрасной девушкой! Первая скрипка. Имя – Аурелия. Грация, манеры, интеллект! Я подумала: вот она идеально подойдёт тебе! Она любит животных – правда, только экзотических, обычных не любит, но это и к лучшему: у вас будет общий интерес!

– Мама.

– Да?

– Я работаю.

– Но ты же взял трубку, значит, свободен.

– У меня система тревоги мигает, мама.

– Тогда это срочно, но не важнее хорошей девушки, Леонардик. Я отправлю тебе её фото, музыкальное досье и результаты психоакустического тестирования. Ты, пожалуйста, не забудь ответить.

– Конечно, – сказал я так же, как говорят бомбе с таймером: «Да-да, сейчас займусь».

– Береги себя, ребёнок. И не забывай: твой талант не должен пропасть среди… этих животных.

Звонок оборвался. Терминал снова пикнул – напоминая, что сообщение ещё не открыто.

– Ладно, – выдохнул я. – Погнали. Если мир собирается упасть мне на голову, пусть хотя бы делает это последовательно.

И я нажал «Открыть». Писал Жакс Полтар – человек, которого судьба специально создала для фразы «я всё могу устроить… если никто ничего не увидит». Он был тем, кто находил лазейки в законах быстрее, чем сами законы успевали обновляться. Письмо гласило: «Генри, нужна небольшая перевозка. Живность – декоративная. Никаких рисков. Оплата выше обычной. Поможешь?»

Каждое слово выглядело неправильно. Никто никогда не пишет «никаких рисков», если они отсутствуют. Отсутствие риска – штука тихая, незаметная. Риск же любит декорации и обещания. Я набрал ответ: «Фото».

Через семь секунд пришло изображение: маленький ящер, гладкий, блестящий, с глазами, которые подозрительно понимали слишком многое. Он светился – мягко, спокойно, как игрушка, питающаяся эмоциями владельца. Милый. Опасно милый.

«Что это?» – спросил я, потому не определил его вид.

«Декоративный тропический питомец. Не кусается, не плюётся, не взрывается. Идеальный».

Ложь пахнет не хуже, чем прокисший корм для кроликов. Но аренда клиники, страховка оборудования, налоги за биосертификаты и шесть неоплаченных штрафов смотрели на меня так, как когда-то смотрели родители – с разочарованием и ожиданием чудес, которых не будет.

Я написал: «Приноси».

Через двадцать минут Жакс уже стоял у меня в кабинете, и, держа ящера, улыбался, как ребёнок, который сломал что-то огромное, но надеется, что взрослые не заметят.

– Смотри, какая прелесть! – произнёс он.

– Прелесть часто кусается, – ответил я сухо и осторожно взял животное. Оно было тёплым – слишком тёплым, как будто в нём работала маленькая биореакторная печь.

Ящер посмотрел на меня и мигнул. В этот момент его свет сменился с мягкого голубого на осторожно-розовый. Великая галактическая загадка – почему животные влюбляются в тех, кому они меньше всего нравятся.

– Генри, ты же гений по живности, – быстро сказал Жакс. – Доставь его на станцию «Байес», тут час лёту. Всё просто.

Я подозревал, что «просто» значит «ужасно».

– Хорошо, – сказал я. – Но, если он неожиданно заговорит, вырастет или откроет портал в другое измерение, я тебя найду.

– Ой, всё будет великолепно! – сказал он и сбежал, пока я не передумал.

Я посмотрел на ящера. Он посмотрел на меня. Его хвост слегка дрожал, как у существа, которое оценивает, на кого выгоднее поставить в этой странной игре под названием «существование».

– Только не начинай привязываться, – предупредил я. – Я занят и озлоблен.

Он снова мигнул – теперь зелёным, как от беззвучного смеха.

***

Я проверил перевозку с животным, сверил его с документами – всё выглядело приличным, легальным и настолько скучным, что даже галактическая бюрократия могла бы уснуть. Затем подошёл к биосканеру на таможне.

Если честно, я уже мысленно строил планы на остаток дня, когда вернусь после доставки: кофе, пара клиентов с обожравшимися растениями-хищниками, может – приятная переписка об оплате штрафе. Но Вселенная, как обычно, решила, что я слишком расслабился, и пора вмешаться.

Биосканер вспыхнул так ярко, будто захотел уверенно заявить: «Смотри на меня, приоритет событий!»

Сигнал был не просто красным – это был тот оттенок паники, который используют чайники, когда вода уже кипит, но хозяйка забыла о них минут на двадцать.

Сирена завыла. На экране всплыло сообщение – крупное, радостно-угрожающее, как праздничный плакат на похоронах: «ОБЪЕКТ КАТЕГОРИИ BIO–Ω. ПЕРЕВОЗКА ЗАПРЕЩЕНА. ПРИОРИТЕТ ЗАХВАТА – МАКСИМАЛЬНЫЙ».

Я моргнул. Закрыл глаза. Открыл снова. Нет, не исчезло. Жаль.

– Восхитительно, – сказал я. – Просто мечта. Обожаю, когда меня обвиняют в особо тяжких нарушениях до того, как я выпил кофе.

Игуана в ящике вспыхнула тревожно-фиолетовым – аккурат в тон моим внутренним крикам.

– Только не ты, – прошипел я. – Паника – моя официальная должность в этой команде. Ты – просто симпатичная биологическая проблема.

По коридору уже слышался топот – тот самый, который принадлежит людям, уверенным, что без их участия мир рухнет, хотя на самом деле рухнул бы быстрее из-за них.

Я стоял посреди таможенного сектора, держа светящуюся рептилию, а вселенная ехидно шептала: «Запоминай момент, Генри. Он войдёт в твою биографию – в раздел, который обычно начинается словами: а дальше всё покатилось к чертям». И, как человек с опытом, я знал: она права.

ГЛАВА 2, где Генри знакомится с бюрократией, охране становится скучно, а судьба решает, что мафия – это ещё мягкий старт

Сирена орала так, будто я собирался взорвать половину космодрома. Люди в форме уже бежали ко мне, и, если бы они были хоть чуть компетентнее, их лица выражали бы профессиональную твёрдость. Но нет – первое выражение было: «О, наконец-то что-то интересное». Второе – «Нужно выглядеть серьёзно, иначе придётся снова оформлять отчёты о бездействии».

Один из них, высокий, как лишённый смысла архитектурный объект, остановился передо мной и ткнул пальцем в контейнер с ящером, будто пытался просверлить его взглядом.

– Назовите имя, – сказал он, явно готовясь записать что-то длинное и позорное.

Я уже чувствовал знакомую боль внутри черепа – тот постоянный холодок, который возникает при приближении к собственному официальному полному имени, как прыжок в ледяную воду.

– Генри, – сказал я.

– Полностью, – упрямо повторил офицер.

– Ген. Ри.

Он нахмурился.

– В протоколе должны быть все ваши официальные данные.

– Я понимаю. Но если вы начнёте их читать вслух, система посчитает это попыткой саботажа, потому что такой объём букв угрожает психическому здоровью присутствующих.

Он моргнул, и мне даже показалось: вот сейчас – вот сейчас – он засмеётся. Но нет. Система космодрома выводит людей с одним выражением лица – серо-заботливым, с претензией на драму.

– Протокол требует идентификации.

– А я требую кофе. Но вы же не предлагаете его.

– Вы задержаны.

– Ну конечно, – кивнул я. – Кто бы сомневался.

Меня развернули, надели фиксирующие наручники – и только тогда контейнер с животным тихо трепыхнулся, будто ему стало скучно без внимания. Ящер вспыхнул бледно-голубым. Спокойным. Невинным. Настолько милым, что любой психиатр признал бы это формой агрессивной манипуляции.

– С ним осторожно, – сказал я. – Он реагирует на эмоциональные всплески.

Офицер смерил меня взглядом:

– Вы тоже?

– Если на меня кричать – да.

Меня потащили в коридор. Коридоры космодрома – это длинные кишки металла, по которым бродят одинаково раздражённые люди и одинаково потерянные туристы. Мы прошли через три шлюза, два сканера и одного робота, который громко требовал оплатить несуществующий налог на обувь, прежде чем отправить меня в комнату допросов.

Комната выглядела так, будто дизайнер вдохновлялся фильмами, где судьбы Вселенной решаются под холодным светом и тиканьем часов. Только часов не было. Даже это роскошь.

Офицер поставил контейнер с ящером на стол. Он аккуратно открыл крышку – и тот, словно осознавая драму, сделал единственное, что могло усугубить ситуацию: мягко, по-театральному, чихнул.

Сканер над дверью сменил цвет с жёлтого на красный.

На панели загорелась надпись: «БИО-Ω: РЕАКЦИЯ. ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ СИСТЕМНАЯ ФИКСАЦИЯ».

– Вы уверены, что его можно здесь держать? – осторожно спросил второй офицер.

Первый фыркнул:

– Он маленький.

Я усмехнулся:

– Маленький – это космокроль. Этот – юридическая ловушка с лапками.

Первый снова проигнорировал меня и подключил терминал.

– Согласно автоматической классификации, данный биологический объект относится к запрещённой категории. Перемещение, транспортировка, коммерческое взаимодействие, продажа, попытка уклонения, попытка скрытия материала…

– Я умоляю, – прервал я, – не зачитывайте всё. Я уже чувствую, как моя душа пакует чемоданы и собирается уехать.

Он продолжил, будто меня не существовало. Я сел и облокотился на спинку стула. Это было начало. Очень плохое, абсурдное, официально задокументированное начало.

– Кто передал вам животное? – спросил офицер после пяти минут монотонного чтения.

– Знакомый.

– Имя?

– Не могу сказать.

– Почему?

– Потому что оно звучит менее глупо, чем моё, и я ревную.

Второй офицер тихо хрюкнул от смеха. Первый бросил на него взгляд, способный остановить биологические процессы.

– Вам грозит обвинение в незаконной транспортировке объекта класса «Ω», – сообщил он. – Это категория особо опасных биологических единиц.

– Он размером с бутерброд.

– Он представляет угрозу.

– Только вашей нервной системе.

Я посмотрел на ящера. Он удовлетворённо моргал и светился мягким зелёным, как довольная кошка. Вообще, если бы мне дали выбор между общением с такими существами и людьми – я бы давно жил в окружении зверья. Но жизнь любит пинать тех, кто старается жить спокойно.

Дверь открылась, и вошёл новый персонаж. Форма уже не охранника – строгая, с серебряной эмблемой. МСОБ. Межгалактическая служба охраны биообъектов. Люди, у которых чувство юмора удаляется хирургически при приёме на должность.

– Я – инспектор Дрейк. – Он показал удостоверение так быстро, будто боялся, что я его запомню. – Вы являетесь носителем контрабандного биообъекта класса «Ω». Вы понимаете уровень обвинений?

– Только если вы объясните нормальным языком.

Он сел напротив, посмотрел на ящера, потом на меня.

– Вы понимаете, что этот вид запрещён к перевозке? Что единственный зафиксированный взрослый экземпляр находится под охраной сенатского реестра?

– Как интересно, – сказал я. – Значит, я теперь? Что – преступник? Экстремист? Или, может, фигурант международного дела о нелегальном ящеродействии?

Инспектор не реагировал. Конечно. У таких людей нет нервов. Только протокол.

– Этот вид, – начал он, – способен выделять биогенный реактив. Слёзы, содержащие специфический белковый состав. Он действует как усилитель вербальной искренности. Не афродизиак. Не токсин. Но…

– Не продолжайте, – устало сказал я. – Иначе прозвучит, будто я собирался транспортировать живую машину для выбивания признаний.

– А вы собирались?

– Я собирался оплатить электричество. И штрафы!

Тишина. Робкая, как попытка здравого смысла нарушить сценарий.

– Кто вам передал объект? – снова спросил инспектор.

– Человек, который обещал, что всё будет просто.

– Но не было.

– Я удивляюсь, что вы это поняли.

Он вздохнул так, будто ему физически больно разговаривать с существами моего уровня.

– Мы должны изъять животное.

– Пожалуйста, – сказал я. – Берите. Только оформите документ, что теперь это не моя проблема.

И тут произошло то, что окончательно испортило ситуацию. Ящер – мерзавец выразительный – внезапно потянулся ко мне. Не к инспектору. Не к столу. Ко мне. Свет сменился на тёплый янтарный. Он словно говорил: «Ты – мой человек. Не эти биороботы».

Инспектор зло моргнул:

– Он привязался.

– Нет-нет, – быстро сказал я. – Он просто драматичен. Некоторые животные умеют быть актёрами.

– Теперь его нельзя отделять от вас до проведения полной сертификации.

– Простите, что?

– Вы – временный опекун.

– Но я не хочу.

– Это не предложение.

Я уставился на потолок и тихо сказал:

– Вселенная, если это шутка – очень длинная.

И тут свет погас. Сирена замолчала. И в наступившей, почти неожиданной тишине, я услышал шаги. Тяжёлые. Уверенные. Такие, от которых охрана начинает нервно расправлять плечи. Дверь открылась. Вошли трое. Один из них улыбался. Не доброй улыбкой. Скорее такой, которой улыбаются волки стейку.

– Генри, – сказал он. – Мы забираем тебя.

И, странное дело – охрана их не остановила. Плохой знак. Очень плохой.

Глава 3, в которой свобода оказывается недолгой, мафия внезапно проявляет нежность, а Генри понимает, что быть важным – хуже, чем быть виновным

Дверь открылась без стука, как это обычно делает неприятность. Вошли трое. Двое по бокам были из тех, кого природа слепила по принципу «а давайте добавим ещё плечи». Широкие шеи, лица, на которых интеллект жил исключительно в форме боевой интуиции. Посередине – человек с улыбкой. Не доброй, не злой, просто уверенной, как у того, кто точно знает: если что-то пойдёт не по плану, виноваты будут другие.

Охрана дёрнулась было, но тут же замерла. Инспектор Дрейк поднялся, не произнеся ни слова, что само по себе было показательно. Один из громил щёлкнул удостоверением так быстро, что я успел только заметить голографический символ – официальная допусковая печать. Не космодром, не МСОБ. Что-то другое. Их здесь все боялись, но предпочитали не называть вслух.

– Пациент наш, – сказал улыбающийся. Голос мягкий, как у врача, который заранее знает результат анализов и не собирается с этим ничего делать. – Передача задержанного оформлена по линии отдела особых биологических рисков.

– У нас нет такого отдела, – сухо заметил Дрейк.

– У вас нет, – легко согласился мужчина. – А у тех, кто выше по цепочке, есть. Документ вы, надеюсь, сможете прочитать?

Он протянул инспектору планшет. Тот пробежался взглядом по тексту, и я впервые увидел, как у него дрогнул уголок губ. Что-то между раздражением и опаской. Он молча отдал планшет обратно.

– Задержанный передаётся вам. Но я обязан зафиксировать несогласие МСОБ…

– Фиксируйте, – мягко перебил его улыбчивый. – Там, где я работаю, очень любят, когда всё фиксируют.

Меня никто не спросил, хочу ли я куда-то передаваться. Двое плечистых обошли стол, один взял меня под локоть, второй взял контейнер с ящером. Тот вспыхнул тревожным фиолетовым, но протестовать особо не мог. Я тоже, хотя чисто теоретически у меня имелся голос.

– А можно хотя бы узнать, кто именно меня забирает? – спросил я, когда мы уже выходили в коридор.

– Можно, – любезно ответил мужчина, но не уточнил.

– И?

– Вы слишком любопытны для ветеринара.

– Вы слишком вежливы для похитителя.

Он усмехнулся.

– Это вопрос точки зрения. Одни скажут – похищение. Другие – корректировка юрисдикции. Знаете, как это работает.

– Как раз поэтому и трясусь, каждый раз заполняя налоговую декларацию.

Мы вышли в служебный тоннель, минуя обычные зоны досмотра. Замки открывались перед нами сами – чип, встроенный в планшет, делал своё дело. Ни один охранник не спросил, кто я такой. Документы важнее лиц. Особенно на Фарголе.

– Кстати, – сказал он, будто между делом, пока мы шли. – Для протокола мне всё-таки нужно знать, как к вам обращаться.

– Генри.

– Полностью, – в его голосе зазвенело знакомая бюрократия.

– Вы уверены, что ваша психика готова к этому испытанию?

– Справлюсь.

Я вздохнул. Этот день определённо был создан мучить людей с чувством меры.

– Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый, – произнёс я, как приговор самому себе.

Второй громила едва не споткнулся. Первый фыркнул. Улыбающийся чуть приподнял бровь.

– Ваши родители знали, что такое детство? – поинтересовался он.

– Они знали, что такое фамильные традиции. А вот насчёт детства – сомневаюсь.

– Можно я буду звать вас Генри?

– Если вы не планируете читать полное имя вслух по десять раз в день – зовите, как хотите.

– Прекрасно, Генри.

Улыбка чуть потеплела, но не стала менее опасной.

Мы дошли до бокового шлюза, где нас уже ждал небольшой транспорт. Не государственный – я такие знавал. У государственных кораблей унылый, стандартный внешний вид: серый, угловатый и пахнущий протоколами. Этот был гладкий, чёрный, с матовым покрытием и номером, который явно существовал только для вида. Тот случай, когда корабль сам по себе кричит: «Я совершенно легален, честное слово, давайте не будем меня проверять».

Меня вежливо, но настойчиво втолкнули внутрь. Салон был неожиданно комфортным: мягкие кресла, тихий гул двигателей и приглушённое освещение. Корабль был создан для того, чтобы люди расслаблялись и забывали, что находятся в потенциальном багажнике.

– Устраивайтесь, – сказал мужчина и жестом указал на кресло. – Наконец-то никто не орёт, верно?

– Подождите пару минут, – сказал я. – Возможно, начну я.

Меня пристегнули фиксаторами, что испортило ощущение комфорта. Контейнер с ящером закрепили в отдельной нише, как особо ценную посылку. Он настороженно смотрел на меня и на новых людей, словно пытался решить, кого именно ненавидеть в первую очередь.

Корабль отстыковался. Лёгкий толчок, и привычное чувство, которое испытываешь, когда всё, что знакомо, на секунду перестаёт существовать.

Мы некоторое время летели молча. Потом мужчина, устроившийся напротив, снял перчатки, положил планшет на колено и наконец-то произнёс:

– Давайте для ясности. Я – Лукс.

– Красиво, – заметил я. – Это псевдоним или родители вас тоже ненавидели?

– Рабочее имя, – без обиды сказал он. – О реальных биографиях мы обычно не разговариваем. Это укрепляет доверие.

– Интересный подход у вас к доверию.

– Он работает.

Он чуть наклонился вперёд.

– Вы знаете, что именно перевозили?

– Очевидно, что что-то, из-за чего мне грозит как минимум публичное унижение и лишение лицензии.

– Это мягкий вариант.

– Я заметил, что люди вокруг меня почему-то всегда выбирают немягкие.

– Вам не сказали, что это за вид? – уточнил он.

– Сказали: декоративный. Не плюётся, не кусается, не взрывается. На фоне моей практики – почти ангел.

– Это люм-игуана, Генри.

– Очень рад за неё. А теперь переведите это с бюрократического на медицинский.

– Единственный вид, официально признанный биологическим усилителем правды. Всё, что течёт из глаз этих малышей, представляет огромную ценность в определённых кругах.

Я посмотрел на ящера. Тот деликатно моргнул, в уголках глаз действительно поблёскивали влажные капли. Потрясающе. Я всю жизнь лечу животных, а самые проблемные пациенты всегда либо взрываются, либо съедают декорации. Этот не делал ничего, просто существовал – и уже превращал всё вокруг в поле для войны.

– Я, честно говоря, считал, что сыворотка правды – это уже вчерашний день, – сказал я. – В эпоху, когда любой средний ИИ может собрать правду из ваших переписок и покупок еды.

– Сыворотка правды официально запрещена для широкого применения, – задумчиво сказал Лукс. – Но вы же сами знаете, как работает цивилизация: всё, что официально запрещено, неофициально востребовано.

– И вы, конечно же, из тех, кто борется с этим явлением?

– Я из тех, кто им занимается. Формулировка гибкая.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, чувствуя, как нарастает знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Меня только что выдернули из рук МСОБ, не представив толком, кто они такие, и теперь вежливо объясняли, чем я ретроспективно занимался – контрабандой биологического ключа для самых грязных игр на политическом рынке. А я, между прочим, всего лишь хотел подлатать бюджет клиники.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, вы не случайные похитители, а люди с доступом. Чего вы от меня хотите? Животное у вас, я у вас, юрисдикция, вероятно, тоже. Что дальше?

Лукс улыбнулся чуть шире.

– Вы неверно понимаете ситуацию, Генри. Животное ещё не у нас. Формально оно связано с вами биологической привязкой.

Я фыркнул.

– Привязка – это ещё не брак.

– В вашем случае, к сожалению, почти. Оно привязано к вам. Это значит, что изменило базовый уровень доверия: теперь его эмоциональная реакция наиболее точна именно по отношению к вам и вашим контактам.

– То есть вы хотите сказать, что где бы я ни появился, вокруг меня теперь маркер правды, который светится, если кто-то врёт?

– Примерно так.

– Очаровательно, – сказал я. – Я всегда мечтал об этом, особенно при выборе будущей невесты. Можно я с ним буду ходить на свидания?

Лукс не смеялся, но сделал вид, что оценил:

– Мы забрали вас не только из-за животного.

– Ну, конечно. Я ещё и обаятельный.

– Вы… удобный, – поправил он. – У вас нет серьёзных связей, кроме пары долгов, нет политического веса, нет семейного клана за спиной, готового устроить скандал.

– Спасибо. Вы так много сделали для моей самооценки.

– И, – продолжил он, игнорируя, – у вас репутация: вы – ветеринар, который не задаёт лишних вопросов, если ему платят вовремя. Родители, высокие ожидания, разрыв с семьёй, мелкие контрабандные перевозки по просьбе знакомых – всё это рисует очень удобный профиль.

– Профиль чего?

– Курьера.

Я усмехнулся.

– Я подозревал, что моя жизнь выродилась во что-то подобное, но приятно услышать это официально.

– Нам нужен человек, через которого можно пропустить часть биологического потока, не привлекая лишнего внимания, – Лукс говорил всё так же спокойно. – Декларации, сертификаты, проверки – всё это красиво на бумаге. Но реальность такая: нужны люди вроде вас. Те, кто привык жить на стыке закона и практики.

– Это вы, кажется, объясняли сейчас, почему не наняли выпускника академии в белом халате.

– Выпускники академий слишком уверены в собственной неприкасаемости. Они ломаются, когда что-то идёт не по их иллюзорным правилам. Вы – нет.

– Я просто устал.

– Это тоже форма устойчивости.

Мы замолчали. Я пытался решить, что больше всего бесит сейчас: то, что меня использовали, то, что меня похитили, или то, что они, черт бы их побрал, правы насчёт профиля. Я действительно был идеальной серой мышью для чужих схем.

Корабль слегка вибрировал, уходя дальше от Фаргола. Окна были закрыты, видимая реальность отсутствовала. Только мы, стулья, ящер и ощущение, что сверху, куда-то выше нас, кто-то двигает фигуры по доске.

– Итак, – сказал я, когда тишина стала слишком густой. – Ваш план, если его перевести на человеческий язык: вы берёте меня, берёте животное, используете связку «ветеринар + биосыворотка», чтобы проверять кого-то на правдивость, а потом…

– А потом, возможно, мы вас отпустим, – сказал Лукс. – Если вы будете полезны и живы.

– Мне нравится это «возможно». Такое честное.

– Это лучше, чем «точно нет», согласитесь.

Я посмотрел на игуану. Та, будто почувствовав, подняла голову и снова сменила цвет свечения, теперь на странный золотистый. Как будто говорила: «Смотри, как интересно, во что ты вляпался». Теперь я мысленно называл это животное не ящером, а игуаной.

– Скажи честно, – обратился я к нему. – Кто из нас двоих здесь более глупый?

Игуана моргнула медленно, словно решая, и вспыхнула лёгким оттенком сочувствия.

– Даже животные понимают, – сказал я тихо. – Прекрасно.

Лукс перевёл взгляд с меня на люм-игуану.

– Она действительно реагирует на вас, – задумчиво произнёс он. – Это… даже лучше, чем я рассчитывал.

– Рад за ваш отдел, где бы он ни значился в отчётах.

– Это не отдел, – сказал Лукс. – Это консорциум.

Слово повисло в воздухе, как запах дорогого яда. Я слышал о таком только в даркнете. Консорциум «Чёрная Комета» – структура, которая официально не существовала, но фактически держала за горло половину приграничных секторов. Не только преступный синдикат. Что-то среднее между банком, мафией и теневым парламентом. У них были свои корабли, свои люди в госструктурах, свои правила.

Теперь стало ясно, почему охрана на космодроме предпочла сделать вид, что меня официально перевели и не связываться.

– Прекрасно, – сказал я. – Меня украла мифология.

– Не украла, – поправил Лукс. – Просто пригласила на работу. Пока что – без права отказа.

Я усмехнулся.

– А можно было просто прислать предложение.

– С вашим именем нам бы всё равно пришлось вас забирать лично, – спокойно ответил он. – Вдруг вы бы попытались спрятаться в каком-нибудь укромном ангаре с котятами.

Я хотел сказать, что котята – единственное безопасное окружение во вселенной, но промолчал. В этой игре любые признания могли стать оружием против меня.

Корабль пошёл на снижение. Это чувствуется, даже если не смотришь в иллюминаторы: тяжесть в желудке, лёгкое смещение баланса. Значит, где бы ни находилась база «Чёрной Кометы», мы туда приближались.

Я вздохнул.

– Ладно, Лукс. Раз уж вы так любите честность, давайте честно. Вы уверены, что забрали правильного человека? Я ветеринар. У меня диплом, сертификаты, куча долгов и очень ограниченный интерес к политическим играм. Всё, что я умею, – спасать животных и время от времени закрывать глаза на пару лишних лап, хвостов или ушей в моем багаже.

– Именно, Генри, – мягко сказал он. – Никто не подозревает ветеринара. Все подозревают политиков, военных, дипломатов, офицеров. Ветеринар – это тот, к кому приходят ночами, плача над умирающим питомцем. Человек, который видит больше, чем должен, но никому об этом не рассказывает. Это… ценное качество.

– Это называется профессиональная этика.

– Это называется умение держать рот на замке. У нас это ценится.

Он наклонился вперёд.

– К тому же, кто-то уже выбрал вас.

Я понял, кого он имеет в виду ещё до того, как он перевёл взгляд на игуану.

– Прекратите романтизировать привязку, – сказал я. – Это временно. Она могла привязаться к любому, кто держал её достаточно долго.

– Но привязалась к вам, – мягко заметил Лукс. – А это уже статистически любопытно.

– Статистика – плохой друг, когда тебе грозит контрабандная статья.

– У вас не будет контрабандной статьи, если вы будете с нами, – сказал он. – У вас будет работа.

– На кого? На миф?

– На тех, кто между мифами и законами делает реальные дела.

Корабль дрогнул, началась посадка. Фиксаторы на моих запястьях щёлкнули, освобождая руки. Лукс поднялся первым.

– Пойдёмте, Генри. Вас ждет знакомство с работодателями.

– А у меня есть выбор?

– Всегда, – сказал он. – Просто иногда один из вариантов – гораздо хуже.

Я сжал плечи, ощущая, как мир снова чуть сдвигается. Ещё утром я лечил вздутого кролика и спорил с идиотом в дорогом костюме. Теперь выходил из корабля на базу полумифической мафии, будучи временным опекуном ходячей сыворотки правды.

Если бы не моё полное имя, я бы решил, что это не про меня. Но, видимо, Вселенная решила: человек, которого зовут Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый, по определению не имеет права на скучную жизнь.

ГЛАВА 4, где Генри становится детективом против своей воли, узнаёт, что люди исчезают не только по собственному желанию, и впервые понимает: всё здесь не просто так

Станция, на которую меня привезли, выглядела как место, где мечты умирают тихо, без свидетелей и без шанса на апелляцию. Узкие коридоры, стены цвета «пыль забвения», свет под потолком – ровный, без теней, без надежды. В таких местах оттенки человечности стираются до функциональности. Люди не живут здесь; они выполняют задачи.

Меня провели на уровень ниже – туда, где воздух становился чуть холоднее, а голоса – тише. Игуана, сидевшая в переноске, не светилась. Это было хуже всего. До этого она выражала эмоции, а теперь будто выключила весь спектр чувств, как человек, понявший, что оказался в плохом месте, и лучше притвориться мебелью.

Мы вошли в помещение, напоминающее офис для допросов, только более стильное и с куда более дорогими креслами. За столом сидела женщина. Глаза спокойные, как лёд. Улыбка отсутствовала по умолчанию.

– Садитесь, Генри, – сказала она.

Если Лукс был мягкой стеной, то она – лезвие, заточенное до остроты скальпеля. Строгая осанка, ровная линия плеч, взгляд, который мог выравнивать бетон.

– А вы кто? – спросил я, усаживаясь. – Ваш стиль управления напоминает школьную директрису, которая точно знает, кто разбил окно, но хочет, чтобы виновный сам признался ради воспитательного эффекта.

– Называйте меня Аральда, – ответила она. – Формальностей не нужно. Ваша ситуация уже достаточно неприятна.

Я открыл рот, чтобы ответить. И в этот момент раздался звонок. Очень громкий. Очень жизнерадостный. Очень не в тему.

На экране высветилось: «Мама» и всего один смайл – клавиши пианино, что, учитывая контекст, звучало как угроза. Я рефлекторно нажал «сбросить».

Телефон тут же перезвонил. Аральда приподняла бровь.

– Хотите ответить? – спросила она холодно.

– Нет, – прошипел я.

Третий звонок. И надпись: «ЛЕ-О-НАР-ДИК! ВОЗЬМИ ТРУБКУ. Я чувствую, что ты с женщиной».

Я закрыл глаза. Аральда откинулась в кресле. И впервые за всё время выглядела… заинтригованной.

– Думаю, – сказала она ровно, – вам лучше ответить.

– Это плохая идея.

– Ваши другие идеи за последние 24 часа принесли мало пользы. Давайте попробуем мою.

Я тяжело выдохнул и включил связь.

– Алло, мама.

– ЛЕОНАРДИК. – Голос был таким, что я физически почувствовал, как где-то в галактике напряглись квантовые струны. – Кто эта женщина?

– Какая женщина? – машинально спросил я.

– Я слышала голос! Холодный. Надменный. Без вибрато! Скажи мне прямо сейчас: ты обязан объясниться!

Аральда смотрела на меня как на редкую форму клопа.

– Мама, – медленно сказал я, – это… следователь. По делу.

– Следователь? Женщина?

– Да.

– Леонардик… – тон упал до трагического шёпота, – только не говори мне, что ты решил жениться на следовательнице. Без слуха. И без чувства ритма.

– Мама, я никого не…

– Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ РАСТРАТИТЬ СВОЮ ГЕНЕТИКУ НА ЖЕНЩИНУ, КОТОРАЯ НЕ ЗНАЕТ, НА КАКОЙ ДОЛЕ ДЫШАТ В АДАЖИО!

Аральда тихо кашлянула. Клянусь, это был почти смех.

– Мама, – устало сказал я, – пожалуйста, перестань подбирать мне будущую невесту, пока меня официально допрашивают.

– ДОПРАШИВАЮТ?

– Да.

– Эта… женщина допрашивает МОЕГО СЫНА?

– Да.

– Какая наглость. Она хотя бы извинилась?

– Нет, – вмешалась Аральда неожиданно спокойно, – я не считаю необходимым извиняться за выполнение своей работы. Но если это поможет – ваш сын пока не приговаривается ни к свадьбе, ни к казни.

Пауза. Потом – вздох, полный трагизма и осуждения.

– У неё красивый голос, – признала мама. – Но я всё равно найду тебе сопрано получше.

И вызов оборвался. Я медленно положил устройство на стол, потому что просто бросить трубку значило бы, что мама победила. Аральда смотрела на меня с новым выражением: смесью профессионального интереса и искреннего сочувствия.

– Мне даже жаль, что это не вошло в материалы дела, – сказала она. – Это многое объясняет.

– Спасибо, – сказал я. – Обычно люди после такого звонка либо молчат, либо плачут.

– Уверена, – ответила она. – Но продолжим.

– Прекрасно. Моя жизнь наконец вышла на стабильный уровень кошмара.

Аральда чуть склонила голову – не то задумчиво, не то, как хищник, который выбирает точку укуса.

– Сегодня утром на Фарголе пропал человек. Грузчик. Работал на биолиниях. Его знают по кличке «Рыжий».

Вот оно. Внутри всё сжалось – будто кто-то ткнул тонким хирургическим инструментом в нерв, который я пытался игнорировать.

– Рыжий, то есть Жакс? – уточнил я. – Да, он должен был мне… кое-что передать. Скорее всего, он просто решил сменить планету, прежде чем его найдут налоговые службы или бывшие пассии.

– Нет, – спокойно сказала Аральда. – Его след оборвался. Не просто исчез. Он был стёрт. Цифровые следы, доступы, биометрия, маршруты. Ничего. Так не пропадают люди случайно.

Я молчал. Потому что, если бы говорил, выглядел бы как идиот. А это последнее оружие, которое у меня осталось: выглядеть глупым ровно тогда, когда это выгодно.

Она продолжила:

– За три дня до исчезновения он начал проводить через космопорт грузы без регистраций. Несколько объектов неизвестного биостатуса прошли через те же каналы, что и это животное.

Я посмотрел на игуану. Та моргнул. Цвета всё ещё не было. Она знал. Или чувствовала.

– И вы решили, что я причастен? – спросил я.

– Официально – вы фигурант. Неофициально – вы наша единственная нить.

– Прекрасно, – сказал я, откинувшись в кресле. – Ветеринар, контрабандист поневоле, теперь ещё и детектив. Осталось добавить «спаситель галактики», и мои родители, наконец, будут хоть чем-то довольны.

Аральда смотрела на меня так, будто выбирала, сколько именно правды стоит мне сказать:

– Мы не просто так вас взяли. Это не совпадение. Жакс упоминал вас. И не один раз.

– Что он говорил?

– «Генри меня не сдаст».

Я замолчал. Потому что впервые за последние часы почувствовал удар под рёбра – не физический, а тот самый, что оставляет на душе синяк.

– И? – спросил я медленно.

– Он также говорил: «Если меня убьют, Генри догадается, где искать».

– Великолепно, – пробормотал я. – Он переоценивал меня. Я едва справляюсь с бумажной работой и взрывающимися кроликами.

– Он считал вас умным, – сказала Аральда.

– Он ошибался.

– Нет. Он считал вас осторожным. Это другое. Осторожные люди выживают дольше.

Она встала и подошла к стеклянной стене, которая, вероятно, была не просто стеклом, а датчиками, камерами и прочими бесполезными игрушками, которые создают иллюзию цивилизации.

– Мы хотим, чтобы вы нашли следы того, над чем работал Жакс. Вы единственный, кто может войти в его среду, не вызывая подозрений. Вы ветеринар и человек, которому доверяют странные клиенты с ещё более странными питомцами.

– Замечательно, – сказал я. – То есть я – наживка.

Она повернулась.

– Не наживка. Инструмент.

– Вы умеете утешать.

– Я умею работать.

Я встал.

– И что конкретно я должен делать?

– Вернуться на Фаргол. Официально – вы освобождены. Неофициально – мы вас сопровождаем. Вы будете вести себя как обычно. Принимать зверей, работать, общаться со своими… клиентами. И следить за тем, кто начнёт искать животное, которое вы перевозили.

Я посмотрел на переноску. Игуана наконец выдала слабое сияние – жёлто-осторожное. Она тоже знал: это не просто задание. Это ловушка. Только вот вопрос – для кого?

– А если я откажусь? – спросил я ровно.

Аральда не моргнула.

– Тогда вас оформят как человека, перевозившего особо запрещённый биообъект. Вас лишат лицензии. Свободы. Репутации. И, возможно, жизни.

– Это угроза?

– Это – реальность.

Я выдохнул и кивнул.

– Хорошо. Я сыграю в вашу игру. Но предупреждаю: детектив из меня такой же, как из моего имени – здравый смысл.

Она слегка улыбнулась впервые.

– Всё начинается с первого шага, Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый.

– Если вы собираетесь произнести это ещё раз – я передумаю.

– Согласовано, – сказала она.

Я взял переноску. Ящер вспыхнул мягким тёплым светом. И только тогда я понял: это не я начал расследование, оно началось независимо от меня.

ГЛАВА 5, где Генри возвращается, делает первые шаги в роли детектива вопреки здравому смыслу и узнаёт: мёртвые иногда разговаривают чаще живых

Возвращаться на Фаргол оказалось неожиданно неприятным. Возможно, потому что вчера я уходил отсюда в наручниках, сопровождаемый людьми, которые улыбались так, будто уже выбрали способ моей утилизации и теперь просто наслаждались предвкушением. А может быть, потому что космодром смотрел на меня иначе – как на загрязнение системы, которое можно не замечать, но нельзя удалить.

Шлюз распахнулся, и воздух станции ударил привычной смесью металла, масла, пережаренного кофе и отчаяния. Мой естественный рабочий аромат.

Переноска с игуаной висела на плече, и её вес чувствовался не физически – психологически, как долговая расписка, оформленная кровью и здравым смыслом, где подпись поставил только ты, а пунктов стало вдвое больше за ночь.

Животное проснулось ещё на подлёте: сначала лишь моргало, потом засветилось мягким янтарём – таким оттенком, который обычно означал: «Я недовольно, но терплю. Пока».