Читать онлайн Побег от Северного Ветра бесплатно

Дисклеймер

Не читайте эту книгу. Серьезно. Закройте немедленно.

Это не уютная история про «долго и счастливо».

Это сказка для очень больших взрослых, которые любят темное городское фэнтези, где сам город является героем. Санкт-Петербург дышит древними легендами, тайнами, сыростью и ледяным ужасом, от которого порой волосы встают дыбом и по спине бегут ледяные мурашки.

В книге вы столкнетесь с безжалостной жестокостью, психологическим прессингом, сценами насилия и горячими кошмарами 18+. Будет больно. Страшно. Унизительно.

Вы точно хотите пробираться сквозь эту мокрую, ледяную тьму, где Санкт-Петербург становится свидетелем, а монстр – вашим же отражением?

Не раздумали? Ну, тогда – добро пожаловать в питерскую колючую метель. До рассвета доживут только те, кто готов идти до конца.

Глава 1

Сфинкс улегся на страже святыни

И с улыбкой глядит с высоты,

Ожидая гостей из пустыни,

О которых не ведаешь ты.

Николай Гумилев, «Египет» 1918 г.

Воздух над Невой был пропитан сыростью, как впрочем и всегда, даже в декабре. Он впитывал свет редких фонарей, превращая его в жемчужное марево, словно на них смотрел человек с астигматизмом. Мистическими в этих миллионах серых оттенках города. Именно такую атмосферу родного Питера Настя Теплова ценила больше всего.

Перед ней стояла небольшая группа туристов – человек двенадцать. Настя провела рукой по прохладному граниту постамента, чувствуя под пальцами шершавую поверхность, пропитанную историей.

– Они старше самого Петербурга, – ее голос прозвучал тихо, но с налетом загадки. – Три тысячи лет сфинксы провели, охраняя покой фараона Аменхотепа Третьего у заупокойного храма в Фивах.

Один из парней, по виду студент, нервно рассмеялся.

– Ладно, ладно, мы в курсе. Это же туристическая достопримечательность, а не мистический артефакт.

Настя улыбнулась. Она привыкла к скептикам. Они всегда были в группе.

– Об этом говорят сдвоенные короны на их головах – знак власти над Верхним и Нижним Египтом. Украшение в виде кобры на лбу – печать фараона. Им придали его лик, чтобы они служили ему и после смерти.

Пожилая женщина в сером пальто – Елена Сергеевна, как она представилась в начале экскурсии – внимательно всматривалась в каменные лица. На ее щеках играл румянец от холода.

– А теперь они здесь, – продолжила Настя. – На краю России, на берегу Невы. Как вы думаете, почему?

– Потому что их купили и привезли, – буркнул студент. Его подруга в розовом пуховике локтем толкнула его в бок.

– Дай ей говорить, Макс. Интересно же.

Елена Сергеевна кивнула в поддержку девушке.

– Продолжайте, пожалуйста. Я люблю истории.

Настя почувствовала благодарность к этой женщине. В ее взгляде не было насмешки, только искренний интерес.

– И первое, что вы должны запомнить: их сон тревожить нельзя. Ни в коем случае. Не залезать, не пытаться что-то отколоть «на память». Они – проводники между мирами. И у смельчака есть все шансы отправиться туда, откуда не возвращаются.

Ветер с Невы завыл чуть громче, как бы подтверждая ее слова. Несколько туристов переступили с ноги на ногу, прижимаясь друг к другу.

– Во-вторых, присмотритесь. Они – разные. В одном больше мужского начала, в другом – женского. И если вы хотите что-то попросить, загадать желание, нужно сначала выбрать, к какому изваянию вас тянет больше.

Она наблюдала, как туристы всматриваются в загадочные лики. Елена Сергеевна долго смотрела на правого сфинкса – того, что с более мягкими чертами.

– А еще просить надо правильно, – продолжила Настя, чувствуя, что захватила внимание группы. – Спуститесь к подножию выбранного сфинкса. Там вы найдете двух бронзовых грифонов – их верных стражей. Указательным пальцем руки нужно обхватить грифона за клык…

Она демонстративно сжала пальцы в воздухе.

– Другой рукой – погладьте его по голове. Загадайте самое сокровенное. Бросьте монетку в воду – как плату Харону. А потом поднимите взгляд и на несколько секунд вглядитесь в глаза сфинкса. Прямо в зрачки, что видели пески Фив. Если он примет ваш дар и ваш взгляд – желание исполнится в течение года.

– Это правда? – спросила девушка в розовом пуховике. – Или просто красивая легенда?

– А в чем разница? – ответила Настя. – Петербург полон призраков и легенд. Иногда они одно и то же.

Елена Сергеевна улыбнулась, но в ее глазах мелькнуло что-то серьезное, словно она знала, о чем говорит Настя.

– Есть маленький секрет, – продолжила гид, переходя к самому важному. – Видите того грифона, что сидит прямо у ног сфинкса? Если просить его, вы не сможете, не отпуская клык, встретиться взглядом. Выбирайте всегда того, что у лесенки. Тогда все сработает.

Студент скептически фыркнул.

– И что, в это кто-то верит?

– Верить или нет – ваш выбор, – парировала Настя. – Но история у них подлинная. В 1832 году они плыли сюда на итальянском судне «Буэна Сперанца» – «Добрая Надежда». Из-за легенды о священном сне никто не хотел их везти. Капитан долго кряхтел, но сдался. Два года эти южные стражи мерзли во дворе Академии художеств, пока решали, куда их пристроить. Сразу на Университетской набережной и разместили. На страже города.

Она скользнула взглядом по группе, фиксируя блеск расширенных зрачков.

– И еще… В 1938 году один реставратор посмел посмотреть им в глаза в неурочный час. Впал в безумие. Кричал, что каменные зрачки шевелятся, пытался уничтожить их. В отчетах НКВД осталась запись: «действовал под внушением мистического идола».

Елена Сергеевна нахмурилась.

– Это правда? Или вы… нас пугаете?

Настя хотела ответить, но в этот момент почувствовала его. Взгляд. Тяжелый и ледяной, словно прикосновение льда к голой коже. Он исходил из самой тьмы, чуть поодаль, как раз от того спуска к воде, где сидит «правильный» грифон.

Сначала это было просто ощущение. Как когда знаешь, что тебя кто-то смотрит, не видя человека. Но потом холод начал распространяться по спине Насти, словно ледяная рука скользила по позвоночнику. Она инстинктивно прижала руку к груди.

– Вам холодно? – спросила Елена Сергеевна, заметив движение.

– Нет, просто… ветер, – выдавила Настя.

Но это была ложь. Ветер был теплым по сравнению с тем холодом, который исходил из тьмы.

Настя медленно перевела взгляд.

Там, у самой кромки спуска, стоял мужчина. Высокий, в длинном темном пальто. Он не двигался, но его поза была напряжена, как перед броском. Лицо скрывала тень, но Настя с пугающей ясностью ощутила его глаза. Светло-серые, почти белесые. В них не было любопытства туриста. Пробивалась абсолютная концентрация. На нее.

Несколько туристов обернулись, следуя ее взгляду.

– Кто это? – прошептала девушка в розовом.

– Не знаю, – ответила Настя, но голос ее прозвучал сдавленно.

Мужчина не шелохнулся. Он был частью ночи, частью этого места. И когда Настя посмотрела на его руку, она увидела, что его правая рука, скрытая в кармане, лежала на голове бронзового грифона у лесенки. Именно на том, о котором она только что рассказала.

Елена Сергеевна сделала шаг назад.

– Нам пора идти? – спросила она, и в ее голосе впервые прозвучала нервозность.

Настя хотела ответить, но мужчина сделал шаг вперед, выходя из тени. Свет упал на властное, красивое лицо с резкими чертами и поджатыми губами. Темные волосы развевались на ветру. И Настя увидела его глаза во всей их полноте. Они пожирали ее, оставляя беззащитной.

Холод охватил ее полностью. Это был не холод ночи – это был холод, который исходил от самого этого человека. Ее пальцы онемели. Дыхание участилось.

– Макс, пошли отсюда, – прошептала девушка в розовом, хватая парня за руку.

Студент, обычно такой самоуверенный, кивнул без возражений.

– Да, давайте… давайте вернемся к автобусу.

Туристы начали поспешно отступать, но Настя не могла пошевелиться. Казалось, мужчина загипнотизировал ее, приковав к одному месту. Она знала, что должна бежать. Каждая клеточка ее тела кричала об этом. Но ноги не слушались.

Елена Сергеевна остановилась.

Мужчина медленно провел пальцем по гранитной щеке сфинкса. Камень под его прикосновением будто покрылся тончайшим узором инея.

– Вот ты какая, моя Настенька, – произнес он. Голос был низким, обволакивающим, мужским баритоном. Он звучал так, словно они знали друг друга всю жизнь.

Настя вздрогнула. Как он узнал ее имя?

– Твои рассказы… так занимательны, – продолжил мужчина. Его губы сложились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. – Но ты упускаешь главное. Сфинксы не просто читают мысли. Они видят душу. И душу можно… забрать. Как монетку. За выполненное желание.

Елена Сергеевна вскрикнула.

– Кто вы такой? Оставьте девушку в покое!

Но мужчина не обратил на нее внимания. Его взгляд был прикован только к Насте.

– Кто… кто вы такой? – выдавила она.

Мужчина медленно разжал кулак. На его ладони лежала монета, сверкающая в свете луны, хотя луны не было видно.

– Я? Пока не важно. Главное, что твоя душа… уже давно отмечена мной. Я только что подтвердил это у стражей.

Ужас пронзил Настю ледяной стрелой. Она вспомнила все странные совпадения последних месяцев. Все мелкие неудачи. Все ночные кошмары. Все, что она списывала на стресс и усталость.

И тут инстинкт кричал: «Беги! Хватит разговоров!»

Настя резко развернулась и бросилась прочь от набережной, от этих ледяных глаз, от питерских загадок, которые внезапно обрели чудовищный, конкретный смысл. Она бежала, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину. Не огнем, а холодом – холодом, который проникал сквозь ткань пальто и кожу, прямо в кости.

Елена Сергеевна кричала ей вслед:

– Подождите! Давайте вместе!

Но Настя не могла остановиться. Ноги сами несли ее прочь, вверх по набережной, в сторону света и людей. Позади она слышала только шум воды и ветра. Мужчина не преследовал.

Когда она наконец остановилась, задыхаясь, и оглянулась, на набережной никого не было. Только два каменных сфинкса, застывшие в вечной страже. И холод, который медленно отступал из ее груди, оставляя после себя ощущение чего-то неправильного, чего-то, что только что началось.

Охота на душу девушки, начатая у подножия древних изваяний, была только что открыта.

Глава 2

«Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. Ещё с детства, почти затерянный, заброшенный в Петербург, я как-то всё боялся его»

цитата из книги Ф. М. Достоевского «Петербургские сновидения».

Вагон метро качался из стороны в сторону. Старый вагончик по красной линии вез Настю с Васьки, подальше от ведения и странного мужика, который настиг ее у сфинксов во время экскурсии. Она прижалась лбом к холодному стеклу, за которым мелькали чёрные тоннельные своды, усыпанные мерцающими огнями-зрачками. Парочка, которая сидела рядом, что-то болтала о новых граффити на Севкабеле, но их слова тонули в гуле колес и в ее собственных мыслях. В руках Настя сжимала потертый любимый шоппер с принтом в виде злобненького черного кота. Там, внутри, лежал предмет, который она вечно таскала с собой как амулет, оберег: маленькая деревянная шкатулка с инкрустацией в виде спирали, найденная в отцовском столе когда-то давным давно. Она была заперта. Не открывалась ни отмычкой, ни грубой силой. И при касании к спирали кожа на спине Насти покрывалась липкими мурашками, словно это узор и притягивал, и подавлял ее. У папы она никогда не спрашивала про шкатулку. Ей не разрешали заходить в его мастерскую и мачеха бы просто напросто дала затрещину или лишила еды на несколько дней. И такое бывало.

«Площадь Мужества», – равнодушно прохрипел динамик. Название родной станции звучало как насмешка. Мужество? Где его взять?

Квартира отца – теперь уже нет, квартира Зинаиды Леонидовны – располагалась в доме, который Настя втайне звала «ледяной крепостью». Светлый кирпич, большие окна, дорогая отделка под старину. Внутри всегда пахло медовым полиролем для мебели и чем-то еще – тонким, лекарственным, словно запахом консервации. Не жилья, а музея, где экспонатом стала ее собственная прошлая жизнь.

Дверь открыла не Марина, как она ожидала, а Евдокия Петровна – худая женщина лет пятидесяти, которая убирала в доме еще при отце. Глаза у нее были красные, опухшие. Она вздрогнула, увидев Настю.

– Боже, девочка, – прошептала Евдокия, быстро оглянувшись в сторону гостиной. – Ты зачем пришла? Им лучше не знать…

– Евдокия Петровна, что случилось? – Настя почувствовала, как холод поднимается по спине. – Что-то произошло?

Старая домработница втянула ее в прихожую, закрыла дверь.

– Случилось? Случилось много чего, милая. – Голос ее дрожал. – После того как твой папа… ушел, здесь творится черт знает что. Сначала я думала, это горе такое, но… – она помолчала, мусоля край своего фартука. – Три месяца назад приходила девушка. Катя, звали. Учительница музыки, красивая такая, грустная. Зинаида Леонидовна сказала, что это дальняя родственница, будет в гости заходить. А потом… потом ее просто не стало. Как испарилась. Я спросила – говорят, уехала, не понравилось.

Настя почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Евдокия, ты уверена?

– Уверена, милая. И еще одна была, три года назад. Помню как сегодня. Девочка какая-то, совсем молоденькая, худенькая. Зинаида называла ее «гостьей». А потом… – Евдокия перекрестилась. – Потом священник приходил. Отец Игорь из соседней церкви. Что-то шептал, молился. Я слышала сквозь дверь. Потом девочка исчезла. Официально – в психиатрическую больницу отправили. Но я знаю, что это неправда.

– Почему ты мне это говоришь? Почему только сейчас?

– Потому что ты похожа на них, – сказала Евдокия, и в ее глазах блеснули слезы. – На твою маму. На Катю. На ту девочку. Большие глаза, грустные. И я боюсь, что они… что она… – голос ее сломался. – Я хотела уйти, но мне некуда. А ты можешь уйти. Должна уйти. Сегодня же.

Из гостиной раздался звонкий голос Марины:

– Евдокия! Кто там в прихожей? Мама спрашивает!

Женщина быстро отступила назад, прижав палец к губам. Настя медленно прошла в гостиную, чувствуя, как каждый шаг отдается в груди тяжелым стуком.

Зинаида Леонидовна сидела в отцовском кресле у электрического камина, который имитировал бурную деятельность горения. В руках у нее был бокал с янтарной жидкостью. Она не была пьяна. Она никогда не была пьяна – алкоголь лишь заострял ее природную, леденящую душу отрешенность. На стене над камином – пустое место. Там висела последняя фотография с отцом, сделанная за месяц до его «несчастного случая» на охоте. Теперь там остался лишь бледный прямоугольник на дорогих обоях.

Марина стояла у буфета, одетая в розовый шелковый халатик. При виде Насти на ее лице появилось выражение, похожее на радость хищника.

– О, смотрите, кто пришел, – протянула она, не делая и шага с порога. – Блудная дочь возвращается. Мама уже начала волноваться. Ну, как там твои бомжатские тусовки с художниками?

Настя проигнорировала ее, но не прошла дальше. Воздух в гостиной был гуще, насыщенней привычного. Пахло не только полиролем, но и ладаном – густым, церковным. И еще – сладковатыми духами Зинаиды Леонидовны, которые теперь казались Насте запахом хищника.

– Настенька, это ты? – Зинаида Леонидовна не поднялась с кресла, но ее голос изменился. Стал мягче, почти ласков. Это было страшнее, чем холодность. – Уже поздно. Мы не договаривались о ночных визитах. Но раз уж ты здесь… – она сделала паузу, потягиваясь из бокала, – может быть, это судьба?

Что-то в этом тоне заставило Настю замерзнуть.

– Я пришла за своими вещами, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И за фотографией. И за иконами мамы.

Зинаида Леонидовна медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по Насте, словно оценивая товар.

– Какие иконы? – спросила она, и в ее голосе прозвучала странная нотка. Не удивление, а что-то вроде любопытства охотника, заметившего добычу.

– Нектария Эгинского и «Утоли моя печали». Мама привезла их из паломничества, когда уже болела. Они висели в моей комнате.

– Твоя комната теперь моя комната, – вмешалась Марина, прислонившись к косяку. Она нервно посмотрела на мать, ища одобрения. – И интерьер мы обновили. Эти темные, старые картинки… они не вписывались. Мы передали их в храм. Пусть приносят пользу.

Ложь висела в воздухе, плотная и липкая. Но Настя видела, как взгляд Марины скользнул в сторону запертого буфета. Туда, где Зинаида Леонидовна хранила «инвестиции» – антиквариат, который должен был расти в цене. Иконы были старыми, дорогими. Именно там они и лежали.

– Марина, дорогая, оставь нас, – сказала Зинаида Леонидовна, не отрывая взгляда от Насти. – Пойди проверь, не забыла ли Евдокия про мою спальню.

Марина колебалась, явно недовольная.

– Мама, я…

– Марина.

Одного слова было достаточно. Девушка вышла, но Настя слышала, как она остановилась за дверью, прислушиваясь.

Зинаида Леонидовна встала. Ее фигура в идеально сидящем платье отсылала к образу не то светской львицы, не то паучихи в центре безупречно сплетенной сети. Она подошла к Насте ближе, и та невольно отступила.

– Твоя мама, – начала мачеха, и каждое слово было подобно капле яда, – была очень верующей женщиной. Помнишь?

– Да, – прошептала Настя.

– Она молилась за всех. За тебя, за отца, даже за меня, хотя я этого не просила. – Зинаида Леонидовна улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз. – Знаешь, что я ей однажды сказала? Когда она уже лежала в больнице? Я сказала: «Молись, молись, Елена, подруга моя сердечная. Молись за свою дочь. Ей это очень понадобится». И она… она поняла. Видела в моих глазах что-то такое, что даже молитвы не помогали.

Настя почувствовала, как холод охватывает все ее тело.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что твой отец был очень… сентиментален. Слаб. Он боялся многого. Боялся тебя, если честно. Твоего взгляда. Говорил, что ты видишь слишком много. – Зинаида Леонидовна обошла вокруг Насти, как охотница вокруг добычи. – Но я его… переубедила. Показала ему, что есть вещи важнее сентиментальности. Вещи, которые требуют жертв.

– Ты говоришь о…, – услышала Настя свой собственный голос. Он был непривычно хриплым, как будто принадлежал кому-то другому. – Евдокия рассказала мне про других девушек.

На лице Зинаиды Леонидовны что-то дрогнуло. Мгновение – и маска вернулась на место.

– Евдокия болтает слишком много, – сказала она холодно. – Но это не важно. Важно то, что ты теперь понимаешь. Ты не первая, Настя. И не последняя. Но ты… – она остановилась прямо перед ней, – ты особенная. Потому что ты его невеста. Потому что он сам… выбрал.

Настя почувствовала, как в груди что-то ломается. Не боль, а нечто иное – ледяной страх, который медленно превращается в черный, кипящий гнев.

– Почему ты это делаешь? – спросила она. – Ты сумашедшая! Зачем эти игры?

Зинаида Леонидовна рассмеялась. Смех был тихим, почти нежным.

– Потому что Он не любит поспешность, милая. Он любит, когда жертва понимает. Когда она видит, что нет выхода. Когда надежда умирает последней. – Она протянула руку и коснулась волос Насти. Та вздрогнула, но не отступила. – Твоя мама молилась до конца. Знаешь, что это значит? Это значит, что она верила, что Он не придет. Что ее молитвы сработают. Но они не сработали. И когда она поняла это… – Зинаида Леонидовна отвела руку, – когда она поняла, что молилась впустую, она просто… сломалась.

Настя услышала, как за дверью Марина подавила звук – что-то между всхлипом и стоном.

– Катя тоже молилась, – продолжала Зинаида Леонидовна, возвращаясь к креслу. – Учительница музыки. Такая талантливая. Но музыка не спасает. Ничто не спасает. Только… покорность. И ты, Настя, будешь покорна. Потому что у тебя нет выбора.

Настя стояла неподвижно. Ее руки дрожали, но она сжала их в кулаки, вспомнив шкатулку в кармане. Деревянную, с инкрустацией в виде спирали. Ее единственный якорь в этом безумии.

– Где Катя? – спросила она тихо.

Зинаида Леонидовна не ответила. Она просто улыбнулась и вернулась к своему креслу, к бокалу с янтарной жидкостью.

– Евдокия! – крикнула она. – Проводи нашу гостью в ее комнату. Пусть отдохнет. Завтра мы поговорим о будущем.

Из прихожей появилась домработница. Ее лицо было бледным, почти серым. Она не смотрела на Настю, но взяла ее за руку – крепко, отчаянно, словно пытаясь передать ей всю информацию через прикосновение.

Марина стояла в коридоре, прижав руки к груди. Когда Настя проходила мимо, та прошептала:

– Она не врет. Про договор. Про Него. Я слышала, как они разговаривают ночью. Мама и… и еще кто-то. Голос такой холодный, что кровь леденеет. И мама… мама его слушается. Боится его.

Настя остановилась. Впервые она увидела в лице Марины не злобу, а страх. Чистый, животный страх.

– Почему ты мне это говоришь? – спросила она.

– Потому что я… – Марина посмотрела на нее, и в ее глазах были слезы, – я тоже боюсь. Я думала, что если я буду такой же жестокой, как она, то он не заметит меня. Что я не буду… жертвой. Но это не работает. Это никогда не работает.

Евдокия потянула Настю дальше, в спальню. Та была холодной, пустой. На стене – пятно от иконы. Мамины иконы.

– Слушай меня, – прошептала служанка, закрыв дверь. – Ты должна уйти. Сегодня же. Сейчас. Возьми только самое необходимое и уходи. И иди к отцу Игорю. Он знает. Он пытается помочь. Церковь рядом, на углу. Скажи ему, что я тебя отправила. Скажи про Катю, про другую девочку. Он поверит.

– А ты? – спросила Настя.

Евдокия покачала головой.

– Я уже слишком давно здесь. Уже вся пропитана этим местом. Но ты… ты еще можешь спастись. Пока еще можешь.

Настя взяла рюкзак, положила туда несколько вещей. Шкатулка была уже в кармане. Она обняла Евдокию, и та прижала ее к себе, как мать.

– Иди, – прошептала служанка. – Быстро. И не оглядывайся.

Настя вышла из квартиры, не прощаясь. Мокрый снег, начавшийся еще днем, превратился в настоящую сырую вьюгу. Снег бил в лицо, за шиворот острыми иглами. Она закинула рюкзак на плечо, сжала в кармане куртки странную шкатулку – свою единственную загадку и, возможно, ключ к спасению.

На углу, среди завывающего ветра и мокрого снега, виднелась церковь. Золотой крест на куполе мерцал в свете уличных фонарей. Настя направилась туда, чувствуя, как холод проникает не только в тело, но и в душу.

Позади, в окнах «ледяной крепости», горели огни. Где-то там Зинаида Леонидовна потягивала свой напиток. Где-то там Марина дрожала от страха. И где-то там, в темноте, ждал Он.

Но сейчас Настя шла к свету. К церкви. К отцу Игорю. К последней надежде.

Ветер выл, завывал стаей голодных волков. Но она больше не слушала его. Она слушала только биение собственного сердца и звон колокола, который донесся из церкви, словно зов спасения.

Что-то начиналось. Что-то темное. Но теперь она знала, что она не одна.

Глава 3

Ноги уносят мои руки и туловище,И голова отправляется следом.Словно с похмелья, шагаю по улице я,Мозг переполнен сумбуром и бредом.

Бездельник №2

Кино. Альбом Легенда

Ветер на улице Карбышева забирался под капюшон, слизывал слезы с щек и шептал в уши обрывки ледяных фраз: «лишняя… обещала отдать… приползешь…». Настя шла, не разбирая направления, куда-то в сторону церкви Святого Владимира. Вот прошла Круглые бани, которые работали даже в Блокаду. Еще переход на проспекте Непокоренных и долгожданное метро.

Но она не спустилась в метро. Вместо этого свернула в переулок, где среди серых домов возвышался золотой крест. Настя редко ходила в церковь – мачеха считала это пережитком, – но отец её, перед тем как умереть, просил её иногда приходить сюда. «Поговори с батюшкой Игорем, – шептал он, сжимая её руку. – Если совсем плохо будет».

Плохо было сейчас.

Внутри церкви пахло ладаном и старым деревом. Свечи мерцали, создавая тени, которые танцевали на иконах. Настя встала перед образом Богородицы и не знала, что делать – молиться? Просить? Проклинать?

– Дочка, ты плачешь, – раздался голос позади неё.

Отец Игорь был невысокий, худой, с седой бородой и добрыми, но проницательными глазами. Настя видела его несколько раз на похоронах отца, но они никогда не разговаривали.

– Я… – Настя не знала, с чего начать. – Я не знаю, что делать.

Батюшка указал на скамью. Они сели, и он молча ждал, пока она соберётся с мыслями.

Настя рассказала ему всё. Про мачеху, про холодность, про завещание, про слова «лишняя» и «отдать». Про то, что у неё больше нет никого.

Отец Игорь внимательно слушал.

– Знаешь, Настя, – сказал он наконец, – люди часто думают, что в мире есть только добро и зло. Что нужно выбирать между ними. Но это ложь. Есть третий путь – путь сердца. Это не путь добрых поступков и не путь зла. Это путь, где ты слушаешь, что говорит тебе твоё сердце, несмотря ни на что.

– А если сердце молчит? – спросила Настя.

– Оно не молчит, – улыбнулся батюшка. – Оно просто кричит так громко, что ты не слышишь. Когда боишься. Когда больно. Когда одна.

Он встал и дал ей свечу.

– Зажги её за своего отца и мать. И помни: они не оставили тебя. Просто теперь они помогают тебе издалека.

Настя зажгла свечу дрожащими руками. Пламя вспыхнуло, и на миг ей показалось, что она видит улыбку родителей в мерцании огня.

Когда она вышла из церкви, было уже темно. Город, всегда бывший для неё живым существом, полным тайн, вдруг стал гигантским, безразличным лабиринтом. Огни окон из домов казались чужими и недоступными, как звёзды.

«Спать-то где будешь, смелая ты наша?» – последний вопрос, который задала мачеха перед её хлопком дверью.

Тяжело и унизительно признавать, что идти собственно и некуда. Друзей у Насти было немного. А те, которые были, уже обзавелись семьёй, и к ним ехать жутко неудобно. Петя и Маша – единственные её друзья со времён школы. Они недавно поженились, и Настя не могла прийти к ним в такую ночь, грязная, в слёзах, с рюкзаком в руке.

Она свернула в сторону метро, но слёзы душили, и пришлось остановиться, чтобы отдышаться. Прислонилась к холодной стене дома и, наконец, разрешила себе поплакать. Не тихими, сдержанными слёзами, а надрывно, почти рыдая, в пустоту. Всё – ложь мачехи и сестры, её холодная жестокость, утрата единственного угла, где можно было приткнуться, жутковатые слова «отдать» и пронзительная память о серых глазах незнакомца – всё это вырвалось наружу в одном горьком потоке.

Свет фар выхватил ее из темноты, залив сиянием ее скомканную, мокрую от слез фигуру. Настя инстинктивно отпрянула, испуганно вглядываясь в слепящий свет. Машина, не старая, но и не новая, добротная иномарка, мягко затормозила рядом. Пассажирское стекло опустилось.

– Девушка, у вас все хорошо? – раздался из салона мужской голос. Не громкий, без привычных заигрываний. Просто тревожный.

Настя, все еще всхлипывая, лишь беспомощно покачала головой. Какое уж тут «в порядке».

Дверь со стороны пассажира открылась. За рулем сидел мужчина лет тридцати. Обыкновенная внешность, но в глазах – не праздное любопытство, а настоящее, живое участие. Он не спросил «нужно ли подвезти». Он видел – нужно.

– Садитесь. Здесь дубак. Согреетесь хоть в машине, – сказал он просто, без давления.

Истерика постепенно отступала, сменяясь глухим, тоскливым онемением. Мысль о том, чтобы ехать с незнакомым мужчиной, мелькнула, но тут же погасла. Что он может сделать с ней хуже, чем уже сделали? Украсть? У неё был лишь рюкзак с пледом и фотографией. Убить? Почти что безразлично.

Она молча, как автомат, залезла в салон и прижалась к дверце.

Тепло. Первое, что она осознала. В салоне пахло кофе, свежим ароматизатором «морозная свежесть» и чем-то неуловимо домашним. Музыка не играла.

Машина мягко тронулась с места. Водитель не спросил адрес. Просто повез ее по ночному городу, давая время прийти в себя.

Минут пять они ехали молча. Потом он включил печку чуть сильнее.

– А меня Илья зовут, – наконец нарушил он молчание, бросая на неё короткий, оценивающий взгляд. – Вам куда? Или просто… ехать?

– Давайте просто покатаемся, – прошептала Настя, глядя в своё отражение в тёмном стекле. – А я… Настя.

Илья кивнул, как будто это было самым естественным в мире – ехать с незнакомой плачущей девушкой по ночному городу.

– Хорошо, Настя. Покатаемся.

Они ехали молча ещё минут десять, петляя по улицам. Илья вёл машину уверенно, но не спешно, словно знал, что ей нужно время. Настя заметила, что он несколько раз проверял зеркало заднего вида – не следит ли кто-то за ними. Это показалось ей странным, но она была слишком истощена, чтобы задавать вопросы.

Наконец, он свернул к невзрачному зданию с вывеской «Гостиница» и круглосуточным кафе на первом этаже.

– Может, чайку попьем? – предложил Илья. – Горячий. С сахаром. От нервов помогает.

Настя кивнула, не в силах отказаться.

Через пять минут они сидели за столиком в углу почти пустого кафе. За соседним столом сидела пожилая женщина с газетой и чашкой какао. У стойки скучал молодой парень в фартуке, видимо, официант. Он бросил на них любопытный взгляд, но потом вернулся к своему телефону.

Пар поднимался от двух больших кружек. На столе лежало пирожное «Картошка», которое Илья настойчиво пододвинул к ней.

– Для грустных, но красивых. И ещё для мозгов полезно, – буркнул он.

Она обхватила кружку руками, словно пытаясь впитать её тепло. Дрожь понемногу отступала.

– Вы… таксист? – спросила Настя наконец, просто чтобы сказать что-то.

Илья усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

– Ну, бывает. Таксую. Но не таксист. Это так, чтобы штаны не протирать дома одному. – Он отпил из кружки. – А работаю инженером. Электроник, если точнее. Паяю микросхемы, программирую контроллеры для промышленного оборудования. Скучная работа, если честно. Сидишь в офисе, смотришь на монитор, считаешь, где у тебя ошибка в коде. А по вечерам, особенно под праздники или когда совсем невмоготу… ну, беру машину в аренду и катаюсь. Просто пообщаться с народом. Чтобы не сойти с ума и не запить.

Он сказал это безжалостно-откровенно, без тени самосожаления или поиска реакции с её стороны.

– Микросхемы? – переспросила Настя. – Это сложно?

– Да нет, если разобраться. Всё логично. Ток течет туда, куда ты его направишь. Нет никакого волшебства. – Илья помешал чай. – Вот люди – это сложно. Люди непредсказуемы. Ты не знаешь, куда они потекут.

Он произнёс это как-то странно, с горечью, которая не вполне соответствовала словам. Настя почувствовала, что он говорит не просто так.

– А что у вас? – спросил Илья мягче. – Если не секрет, конечно.

И странное дело – ей захотелось рассказать. Не всю правду, конечно. Не про серые глаза и не про «обещали отдать». Но про основное – да.

– Сильно повздорила с мачехой, – начала Настя тихо, глядя на темный чай в своей кружке. – Отец умер два года назад. А она… она считает, что я в их семье лишняя. Сказала, чтобы я убиралась. Сказала, что завещание… что оно не в мою пользу.

Она замолчала, сглотнув комок в горле.

– Родственников у меня больше нет. Вообще.

Илья слушал молча, не перебивая. Его молчание было понятным – что тут ещё скажешь. Но при этом Настя ощущала, что он её понял. Человек, видно, душевный. Такому легко вылить свою боль, и он бы её принял, не разливая.

Официант принес счет. Илья даже не глянул на него.

– Вы знаете, что странно? – продолжила Настя. – Я только что была в церкви. Батюшка сказал мне про путь сердца. Про то, что нужно слушать сердце, а не выбирать между добром и злом. И потом я вышла, и вы… вы подъехали. Как будто это было предназначено.

Илья поднял на неё взгляд. На миг его лицо стало совсем другим – в нём было что-то древнее, усталое, как будто он прожил не тридцать лет, а намного больше. Потом выражение его лица изменилось, и он снова стал обычным мужчиной.

– Может быть, – сказал он тихо. – Или может быть, я просто ехал по этой улице, потому что у моего коллеги Вити в этом районе живёт его мама, и я обещал ему её навестить. Она болеет. Рак. И я каждый вечер, когда могу, заезжаю к ней, привожу продукты, лекарства. Витя сам не может – он работает в Москве, в стартапе каком-то. Так что я его подменяю.

Он сказал это спокойно, но Настя услышала в его голосе боль.

– Вот я и ехал туда, когда увидел вас. Так что может быть, это не предназначение, а просто совпадение. Но совпадения иногда спасают жизни.

Настя почувствовала, что её глаза снова наполняются слёзами, но уже не от отчаяния, а от благодарности.

– Спасибо, – прошептала она.

– Не за что. Ещё не за что, – ответил Илья. – Но может быть, будет.

Они допили чай. Илья оплатил счёт, и они вышли к его машине. На улице было холодно, и Настя вжалась в себя.

Илья открыл пассажирскую дверь, но не закрыл её сразу. Он стоял, глядя на неё, и Настя почувствовала, что он что-то обдумывает.

– Слушай, Настя, – он остановился, глядя на неё серьёзно. – Я понимаю, что мы незнакомы. И это звучит… странно. Но если надо… ты можешь пожить у меня. Я один. Квартира двушка, вторая комната пустует. Никаких… глупостей. Просто как вариант. Пока не решишь, что делать.

Предложение было таким искренним, неожиданным, пугающим своей простотой. Настя открыла рот, чтобы отказать, но потом посмотрела на его лицо. На его обычное, уставшее, но честное лицо. На глаза, в которых не было ни расчёта, ни плохо скрываемого интереса. Была лишь усталая доброта человека, который и сам знает, что такое боль.

– Почему? – спросила она. – Почему вы это делаете?

Илья помолчал.

– Потому что когда моя жена ушла, я остался один. Совсем один. И я понял, что одиночество – это не просто грустно. Это опасно. Оно съедает тебя изнутри. И я не хочу, чтобы кто-то ещё это испытал. Если я могу помочь – я помогу.

– А ваша жена… она не вернётся? – осторожно спросила Настя.

Тень скользнула по его лицу.

– Нет. Она вышла замуж за того, к кому ушла. Они живут в Москве. У них есть ребёнок. – Илья закрыл глаза на миг. – Я был ей не интересен. Слишком много работал, слишком мало зарабатывал, слишком скучный. Она хотела блеска, света, денег. А я мог ей дать только… ну, микросхемы и любовь. Оказалось, этого недостаточно.

Настя услышала в его голосе не самосожаление, а просто усталость. Усталость человека, который привык к разочарованиям.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Да, ну, жизнь такая. – Илья поднял на неё взгляд. – Так что, согласна?

Настя колебалась. Это было безумие. Идти жить к незнакомому мужчине? Но разве её нынешняя ситуация не была большим безумием? А куда, если не к нему?

– Я… я не знаю, – сказала она честно. – Это очень добро с вашей стороны. Но я не хочу быть обузой.

– Ты не будешь обузой. Ты будешь просто… жить. В другой комнате. И если захочешь – поговоришь со мной. А если нет – просто живи. Я не буду приставать.

Настя посмотрела на него ещё раз. И вдруг поняла, что ей нечего терять. Если он её убьёт или сделает что-то плохое – ну, по крайней мере, это будет конец. А если нет – она получит крышу над головой и время, чтобы подумать.

– Хорошо, – сказала она. – Спасибо. Я согласна.

Илья кивнул, как будто это было самым естественным в мире.

– Но сначала мы заедем в гостиницу. Ты переночуешь там, а завтра я тебя заберу. Так будет честнее. Ты сможешь передумать, если захочешь.

– Почему вы так добры? – спросила Настя.

Илья долго молчал.

– Потому что я знаю, как это – быть выброшенным, – сказал он наконец. – И я знаю, что в такие моменты один добрый поступок может спасти жизнь. Может быть, не буквально, но… ты понимаешь.

Они сели в машину. Илья вёл молча, сосредоточенно, словно обдумывая что-то важное.

Он отвез её к гостинице на Гатчинской. Это было небольшое, скромное здание, с облупившейся краской и неоновой вывеской. Но свет в окнах горел, и это казалось Насте дворцом.

Илья припаркировался и вышел с ней из машины.

– Давай я помогу, – сказал он.

Они вошли в холл. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти, с крашеными волосами и уставшим лицом. Она подняла голову, когда они вошли, и её выражение лица изменилось.

– Настя? – спросила она. – Это ты?

Настя узнала её. Это была Ирина Петровна, администратор гостиницы. Её мать когда-то работала здесь уборщицей, и Настя иногда приходила сюда после школы, делала уроки в холле.

– Ирина Петровна, привет, – сказала Настя, чувствуя, как краснеет.

– Боже мой, что с тобой? – Ирина Петровна встала из-за стойки. – Ты вся в слёзах. Что случилось?

Настя не знала, что ответить. Но Илья шагнул вперёд.

– Она поссорилась с семьёй, – сказал он спокойно. – Нужен номер на ночь. Я оплачу.

Ирина Петровна посмотрела на Илью, потом на Настю. В её глазах было что-то, что Настя не сразу поняла. Подозрение? Или просто забота?

– Настя, ты в порядке? – спросила Ирина Петровна, обращаясь прямо к ней, игнорируя Илью.

– Да, – сказала Настя. – Просто… мне нужно переночевать. Завтра я разберусь.

Ирина Петровна кивнула медленно.

– Хорошо. Номер 214. Второй этаж. – Она посмотрела на Илью. – А вы кто?

– Я помогаю, – ответил Илья. – Просто помогаю.

– Ага, – сказала Ирина Петровна, и в её голосе было что-то, что означало: я вас запомню. – Ну, тогда спасибо. Настя, если что – я внизу. Я буду здесь до утра.

Илья оплатил номер наличными – целую пачку денег, не считая сдачу. Ирина Петровна взяла ключ и протянула его Насте.

– Спасибо, – сказала Настя.

– Не за что, дочка, – ответила Ирина Петровна, и в её голосе была настоящая забота. – Только помни: если этот парень что-то… ну, ты понимаешь, – она посмотрела на Илью, – ты можешь позвать меня. Я буду рядом.

Настя почувствовала, что её горло сжимается от благодарности. Оказывается, в мире всё же были люди, которые заботились о ней.

Илья и Настя поднялись на второй этаж. Номер был маленький, но чистый. Кровать, шкаф, маленький столик, окно, выходящее на улицу.

– Вот, – сказал Илья. – Здесь тепло, безопасно. Отдохни. Завтра я приду за тобой в десять утра. Если захочешь – пойдём ко мне. Если нет – я помогу тебе найти другой вариант.

– Спасибо, Илья, – сказала Настя, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала настоящая, не вымученная благодарность. – За всё. За помощь. За… за то, что вы верите, что я не совсем потеряна.

Илья улыбнулся. Это была грустная улыбка, но настоящая.

– Ты не потеряна, Настя. Ты просто заблудилась. А это разные вещи. Потерянное – это то, что больше никогда не найдёшь. А заблудившееся… заблудившееся можно найти. Если повезёт.

Он повернулся к двери.

– Спи хорошо. Завтра поговорим.

Когда он ушёл, Настя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В кармане её куртки лежал телефон с одним новым номером. В мире, который только что рухнул, появилась крошечная, но прочная точка опоры. Ковчег по имени Илья.

Она посмотрела на окно. Внизу, на улице, она видела его машину. Илья сидел за рулём и смотрел на окно её номера. Когда он заметил, что она смотрит на него, он помахал рукой. Потом завёл машину и уехал.

Настя упала на кровать и впервые за много часов заснула спокойным сном. Без кошмаров. Без страха.

Потому что где-то там, в ночном городе, был человек, который знал её имя и помнил о ней.

На следующий день Илья сидел в своем офисе и смотрел на микросхему. Но видел он не микросхему. Видел он лицо Ольги, свою бывшую жену.

Это было пять лет назад. Они были молоды, счастливы, или, по крайней мере, ему казалось, что счастливы. Илья работал инженером, зарабатывал хорошо – не много, но хорошо. Ольга была красива, весела, полна энергии.

«Я хочу большего, – сказала она ему однажды. – Я хочу путешествовать, хочу красивую жизнь. А ты… ты хочешь сидеть дома и паять свои микросхемы».

«Я хочу тебя, – ответил он. – Я хочу нас».

«Нас больше нет, – сказала она. – Есть только я. И я хочу быть счастлива».

Она ушла к Сергею, богатому бизнесмену, который обещал ей весь мир. Илья остался один.

И вот, пять лет спустя, он встретил Настю. Девушку, которая была так же одинока, как и он. И он понял, что может помочь ей. Что может дать ей то, что не смог дать Ольге – просто присутствие. Просто быть рядом.

Может быть, это было эгоистично. Может быть, он спасал не её, а себя. Но в любом случае, это было лучше, чем сидеть дома и пить.

И он понял, что жизнь – это не микросхема. Жизнь – это не логика и не предсказуемость. Жизнь – это совпадения, которые спасают. Жизнь – это встречи на ночной улице. Жизнь – это путь сердца, о котором говорил батюшка Игорь.

И Илья был благодарен судьбе за то, что она привела ему Настю.

Глава 4

Хочу уснуть и не проснутьсяУйти в моря и не вернутьсяИли вернуться только вместеС тобой так много интереснейС тобой так много интересногоВокруг совсем не тесноБез площадей, вокзалов, станций

Танцуй!

Сплин. Альбом Резонанс. Часть 2

Уведомление пришло глубокой ночью, когда Настя ворочалась на скрипучей кровати в гостиничном номере, не в силах выкинуть из головы ни ледяные глаза незнакомца, ни ядовитые слова мачехи. Вибрация телефона заставила ее вздрогнуть, будто поежиться от холодного промозглого ветра. Сообщение от сервиса заказов экскурсий светилось на экране как сигнал бедствия – или вызова.

«Индивидуальная экскурсия. Ночная. Тема: «Темное сердце Петербурга». Клиент: аноним. Место встречи: Ростральные колонны, 23:30. Оплата: тройной тариф. Готовы?»

Тройной тариф. По логике это либо сумасшедший, либо богатый чудак, либо тем третье, о чем она боялась думать – взгляд холодных, глубоких серых глаз, властное выражение лица и всепоглощающий холод. Но деньги были единственным козырем в ее пустой колоде. Мысль о том, чтобы снова вести группу веселых туристов, вызывала тошноту. А это… это было вызовом. А вызов она, черт возьми, всегда принимала, даже когда знала, что проиграет.

«Готова», – коротко ответила Настя и откинулась на подушки, чувствуя, как в желудке завязывается холодный узел, точь-в-точь как в детстве, когда она пробиралась в запретную мастерскую отца.

Ростральные колонны в ночи были похожи на гигантские свечи, зажженные для какого-то неведомого ледяного бога, который предпочитал жертвы живыми. Их воображаемые факелы, не горевшие в обычные ночи и дни, казались застывшими сгустками тьмы против бледного, больного неба. Ветер с Невы гулял по стрелке Васильевского острова, выдувая из нее последние признаки жизни, как выдувают пепел из погребальной урны. Настя стояла, вцепившись в телефон, и пыталась не думать о том, что всего через пару недель здесь, по одной из городских легенд, в часы рассвета можно будет найти спасение от тьмы, от разочарования, ожидая, что утро 1 января подарит освобождение. Сейчас же это место гигантский жертвенный алтарь, а она – овца, добровольно взошедшая на него.

И тогда она увидела его.

Мужчина (или призрак?) вышел из тени одной из колонн не как человек, а как продолжение этой тени – высокий, недвижимый, закутанный в то же длинное темное пальто, которое теперь казалось ей вторым телом, темным хитиновым покровом. На этот раз его лицо было обращено к ней прямо, и свет фонаря выхватывал резкие, словно высеченные изо льда черты – скулы, готовые прорезать кожу, поджатые губы, лишенные крови. Серые глаза, которые она пыталась забыть и думать, что это всё ей только привиделось, смотрели на нее с тем же безраздельным, пожирающим вниманием, с каким хищник смотрит на раненую добычу, уже не способную скрыться.

Внутри Насти все оборвалось. Инстинкт кричал бежать, пока не поздно, выть на луну и звонить Илье – единственному человеку, в ком она ощутила тепло. Но ноги будто вросли в гранит набережной, превратившись в часть этого мистического города. Она была гидом. Это был ее клиент. Всё происходящее в мгновение парализовало – вот так всегда: реальность оказывалась гротескнее любого кошмара.

Мужчина подошел беззвучно, его шаги не производили ни малейшего звука по промерзшей брусчатке, будто он не касался земли вовсе.

– Настенька, – его голос тихий и спокойный разнесся в ночной тишине над Невой. Он знал ее имя. Конечно, знал. Мужчина, кажется, знал о ней больше, чем она сама.

– Ваши знания впечатлили меня ещё тогда, у Сфинксов. А вот ваша… аура запомнилась навсегда. Самая красивая и…загадочная девушка в Петербурге. Позвольте представиться, Дмитрий Мороз, Настенька.

Комплимент прозвучал не как лесть, а как голый и прямой факт, лишенный всякого тепла. В его устах слово «красивая» приобретало зловещий оттенок, как будто он говорил о редком экспонате для своей коллекции – бабочке, которую вот-вот проткнут булавкой.

– Вы… вы были у Сфинксов, – выдохнула она, не в силах сдержаться. Рука сама потянулась к карману, где лежала шкатулка – ее амулет, ее проклятие.

Его губы на миг дрогнули. Нет, это точно не улыбка. Но он был рад, что Настя помнит его.– Я бываю во многих местах. Но сейчас меня интересуете именно вы. Проведите меня по самым темным уголкам Петербургам. Откройте вместе со мной всю тьму, весь мрак этого болотного места. По самым мрачным, нетронутым туристами уголкам Ленинграда. Или как вы его предпочитаете называть? Петроград, где сами камни шепчут, а земля помнит боль? Ммм?.

Мужчина сделал паузу, его взгляд скользнул по ее лицу, словно исследуя каждую реакцию и запоминая ее.

– Пожалуй, начнем со Смоленского кладбища.

Настя почувствовала, как по спине бегут мурашки, но не от холода, а от чего-то иного, древнего и липкого. Первобытный страх. Чувство заполнило все существо девушки.

Смоленское… не место для ночных прогулок, особенно с незнакомцем, от которого веет такой первозданной, древней холодностью, будто он пришел не из другого района, а из другой эпохи, где человеческая жизнь стоила меньше, чем горсть замерзшей земли.

– Там… там часовня Ксении Блаженной, – попыталась Настя перевести все в более безопасное, святое русло, когда они уже ехали в такси по направлению к месту назначения. Салон автомобиля казался внезапно тесным, а водитель – слепым и глухим, будто и вовсе под гипнозом.

– Люди приходят к ней за помощью, оставляют записки…

Дмитрий сидел рядом, и пространство между ними наполнялось морозной свежестью, исходящей от него, – не мятной, а леденящей, как воздух в Крещенские морозы.– Мммм, Ксения… – произнес мужчина с легкой, почти презрительной усмешкой. – Святые. Утешители слабых. Что ты мне про святых рассказываешь, Настенька?

Его голос понизился до интимного, проникающего шепота, который обволакивал ее, словно иней покрывал ветви деревьев. Покалывало, и даже приятно отзывалось где-то внизу живота.

– Ты мне про тьму расскажи. Про тех, кто остался в тени. Кого не спасли молитвы.

Они вышли у ворот кладбища. Воздух здесь был особенным – густым, спертым, пахнущий влажной землей, старым камнем, мхом и неуловимо сладковатым, тленным ароматом, как запах увядших цветов, забытых на могиле. Луна, пробиваясь сквозь рваные облака, отбрасывала длинные, искаженные тени от скрюченных деревьев и старинных надгробий – казалось, сами памятники шевелятся, поворачивают к ним свои каменные лица. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ледяной тишине, будто кто-то шагал параллельно, по другую сторону реальности.

– Видите ту аллею? – голос Насти дрогнул, но она заставила себя говорить, укрываясь за своим профессиональным щитом, как когда-то скрывалась за дверью своей комнаты от разъярённой мачехи. – Здесь, по легенде, в первые годы советской власти стояли сорок священников. Им предложили отречься от веры или лечь в братскую могилу. Они выбрали смерть. Говорят, земля на этом месте шевелилась еще три дня, а из-под земли доносились стоны.

Настя ждала, что мужчина усомнится, назовет это байкой для впечатлительных туристов. Но Дмитрий лишь медленно повел головой, вдыхая холодный воздух полной грудью, словно вдыхал саму эту историю, вкушал ее, как гурман – редкое вино.

– Стоны… – задумчиво произнес он. – Это не стоны, Настенька. Это эхо непрожитых жизней. Звук разорванных душ. Это… музыка. Прекрасная симфония тлена и смерти.

Мужчина повернул к ней свое бледное лицо, и в его серых глазах вспыхнул холодный огонь, от которого по всему телу девушки пошли мурашки. Как будто ее охватил озноб.

– А еще? Что еще скрывает это место от посторонних глаз?

Она, подчиняясь его воле, как загипнотизированная мышка перед змеей, повела его глубже, в самый центр некрополя, где тени сгущались до черноты, а тишина становилась осязаемой, тяжелой.– Здесь иногда видят… движущиеся тени. Будто кто-то идет вдоль могил, но никто не приходит. А у часовни… некоторые слышат тихий плач. По ночам. Вот как сейчас.

– Говоришь, плач? Это слабость, – холодно отрезал мужчина, и в его голосе прозвучало почти разочарование. – Слезы замерзают на морозе и превращаются в бриллианты отчаяния. Они прекрасны, но… Такие хрупкие. Хочется их сохранить. А твои слезы хочу видеть только я.

Его рука в темной перчатке провела по поверхности старого мраморного надгробия, и Насте не показалось – под его пальцами действительно выступил иней, тонкий, узорчатый, как кружево смерти. Она сглотнула собравшийся комок страха в горле и обняла после слов этого ужасного мужчины себя за плечи.

– А что призраки? Настоящие. Не эти святые, юродивые, коих на Руси почитали, слабые люди, а те, что не нашли покоя. Те, что еще держатся за этот мир когтями и зубами.

– Говорят… о девушке с фарфоровой куклой. Она всегда плачет. И о женщине… без лица. Говорят, она приносит несчастья. Кто увидит ее – умрет в течение года.

– Да, Безликая… – Дмитрий остановился и посмотрел на Настю с таким неподдельным интересом, что ей захотелось отступить, спрятаться за ближайшим памятником. – Интересно. А еще? Рыцари? В этом городе должны быть рыцари. Встречала ли ты таких?

– Есть легенде, да… – прошептала она, чувствуя, как шкатулка в кармане будто теплеет, вопреки холоду, исходящему от мужчины. – Рыцарь Мальтийского ордена. В белой мантии. Его видели в этих аллеях. Говорят, он ищет свою невесту, которую похоронили заживо по ошибке. Летаргический сон.

Дмитрий Мороз наконец-то издал нечто, похожее на тихий, низкий смех. В нем не было веселья – только ледяное удовлетворение.– Вот. Видишь? Настоящая тьма. Не канонизированная, не облагороженная. Дикая, холодная и вечная. Как я. Как ты могла бы быть, Настенька, если бы позволила себе.

Дмитрий шагнул к ней, сократив дистанцию до непростительной близости. Холод, исходивший от него, был физическим, обжигающим, как погружение в холодную воду. Она почувствовала, как волосы на ее руках встают дыбом, а дыхание замираетв груди, превращаясь в облачко пара между ними.

– Ты знаешь столько легенд, Настенька. Но самую главную – про свою собственную судьбу – ты пока не читала.

Дмитрий наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее метелью и льдом, коснулось ее щеки. Губы его почти соприкоснулись с ее кожей, и она почувствовала не тепло, а странное, пронизывающее электричество – как перед грозой, когда воздух трещит от напряжения.

– Но скоро прочтешь. Я обещаю.

И тогда его рука скользнула к ней за спину, не касаясь тела, но ощутимо, сильно проходя по позвонкам. Другая рука поднялась к ее лицу, и Дмитрий провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, по линии скулы. Прикосновение было ледяным, но за ним потянулась волна жара – парадоксального, стыдного, опасного тепла где-то глубоко внизу живота. Настя замерла, не в силах пошевелиться, пойманная в ловушку между страхом и чем-то иным, темным и манящим, что пульсировало в такт ее бешено колотящемуся сердцу.

– Хм, ты дрожишь, – прошептал он, и его голос стал чуть хрипловатым. – Но не только от страха. Я чувствую твой жар. Ты боишься, но тебе… интересно. Тебе хочется узнать, каков он на вкус – мой холод.

Его губы почти коснулись ее шеи, чуть ниже мочки уха. Настя зажмурилась, ожидая ледяного прикосновения, но его не последовало. Только дыхание – медленное, размеренное, будто он вдыхал ее запах, вкушал страх и это запретное возбуждение, которое она сама себе не осмеливалась признать.

– Я мог бы взять тебя сейчас, – сказал Дмитрий так тихо, что слова почти терялись в шелесте ветра между надгробиями. – На этом холодном камне. Превратить твой страх в экстаз, а твое тело – в алтарь. Ты бы кричала от ужаса и наслаждения, и никто бы не услышал. Только мертвые. Только тени.

Настя почувствовала, как между ее ног все сжалось – от ужаса, да, но и от чего-то еще, постыдного и яркого, как вспышка в темноте. Ей вдруг представилось это с пугающей четкостью: холодный мрамор под спиной, его ледяное тело над ней, его руки, сковывающие ее запястья, его губы, высасывающие тепло из ее кожи, а где-то внутри – жгучая, парадоксальная волна удовольствия, смешанного с болью, подчинением, смешанным с безумием.

Но Дмитрий отступил. Резко, как будто его отбросила невидимая сила.

– Но не сейчас, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде досады. – Ты еще не готова. Твоя душа… она еще борется. И в твоём кармане есть что-то, что жжется и не дает дойти до конца. Не скажешь ли, что прячешь? Не скажешь.

Холодная и властная улыбка заиграла на губах мужчины. Его взгляд упал на ее куртку, именно на тот карман, где лежала шкатулка.

– Что ж, пора и честь знать.

Дмитрий выпрямился и, не оглядываясь, пошел прочь по аллее Смоленского кладбища, его темная фигура растворилась в тенях между могилами так же быстро, как и появилась у колонн, будто его и не было.

Настя осталась стоять одна, дрожа от холода и непонятного, щемящего ужаса, смешанного с запретным, грязным возбуждением, которое все еще пульсировало в ее венах. Он не тронул ее, не сделал ничего. Но Дмитрий заглянул в самую глубину ее души, туда, где таилась ее собственная, личная тьма – та тьма, что шептала ей иногда по ночам о сладости падения, о том, как было бы легко перестать бороться, – и шепнул ей:

– Я вижу тебя. И ты видишь меня.

И самое страшное было в том, что ей вдруг захотелось, чтобы Дмитрий смотрел. Чтобы он прикоснулся. Чтобы эта ледяная пустота заполнила все внутри, наконец положив конец этой бесконечной, изматывающей борьбе.

Она опустила руку в карман, сжала шкатулку. Дерево под пальцами было теплым, почти горячим. Спираль на крышке будто вибрировала, словно предупреждая или зовя.

– Что же ты такое? – прошептала Настя. – И что он такое?

Ветер пронес над кладбищем чей-то тихий, отчаянный смешок – то ли призрака, то ли ее собственный внутренний голос, уже начинающий сходить с ума.

Первый заказ Северного Ветра был выполнен. Но плата, как Настя с ужасом понимала, могла потребоваться совсем другая. И она, кажется, уже была готова ее внести.

Глава 5

-Привет! -Где свет? -Ты спишь, Мертвый Матвей, А Я – Морфей! Твой сон – воля моя! Мой мир – всё для тебя! Прими – это судьба! Король вечного сна.

Король и Шут. Альбом Театръ демона

Телефон дрожал в её руках так, будто пытался вырваться и убежать туда, где нет ни кладбищенского ветра, ни