Читать онлайн Евгений Онегин. Дело 1845 бесплатно

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН. ДЕЛО №1845.

ПРОЛОГ

Где всё кажется прекрасным, и никто ещё не знает, что мир вот-вот треснет.

Болдино в начале сентября выглядел так, будто его кто-то заранее подготовил к съёмкам уютного сериала. Это уже давно не деревня, где Пушкин создал свой шедевр. Теперь это был прославленный арт-кластер, куда съезжались уставшие от городского шума художники, дизайнеры, музыканты – и просто те, у кого зарплата позволяла уезжать «перезагрузиться».

Солнечные лучи пробивались сквозь кроны старых лип, слегка потрескавшиеся дорожки были покрыты золотистой листвой, а воздух пах яблоками, холодной землёй и чем-то таким… словно стариной, музыкой и обещанием вдохновения.

Воздух здесь был густой, сладковатый от перезрелых плодов, с кислинкой влажного мха у подножья каменного колодца. Деревянные дома, выкрашенные в пастельные тона, стояли так близко друг к другу, что из окна одной гостиной можно было разглядеть, какие обои в соседней столовой. Вечерами из приоткрытых форточек доносился смех, звон бокалов, акустические гитары и запах печёной картошки с укропом – искусственно воссозданная идиллия, которую покупали за большие деньги. Но если прислушаться, под этой картинкой слышался другой звук: тихое, настойчивое жужжание серверов в переоборудованных сараях и скрип старых половиц под шагами людей, которые приехали не за покоем, а за возможностью.

Именно за этим сюда и приезжали – за вдохновением.

– Болдино – это состояние души, – любила говорить Ольга Ларина в своих сторис, сопровождая слова фильтром «осенняя акварель» и хэштегом #артдуша.

У неё вообще было 39 фильтров «осенняя акварель» разных оттенков, и каждый раз подписчики (их было около полумиллиона) восхищались тем, как «искренне» Ольга делится моментами жизни.

Хотя, если быть честными, искреннего в ней было примерно столько же, сколько в декоративной свечке, которую зажигают только для фото.

Но красавица она была удивительная. Даже внешность ее была «в тренде».

Её жених Владимир Ленский смотрел на неё так, словно она – не инфлюенсер, а небесное явление.

– Она светлая, – говорил он каждому. – Она очищает моё искусство.

Татьяна, старшая сестра Ольги, понимала его восторги, но лишь мягко улыбалась. Она знала сестру с детства. Ольга могла очаровать любого, даже собственную тень, но глубины в ней было… ну, где-то на толщину хорошего глянцевого журнала.

Однако между ними – совершенно искренняя сестринская связь. Такая, где Татьяна всегда была тихой, разумной, собранной. А Ольга – шумной, яркой, непредсказуемой и вечно в центре внимания.

Татьяна приехала в Болдино по двум причинам: поддержать сестру – и сбежать от Москвы, которая всё сильнее давила холодом карьерных ожиданий. Она работала архивистом-аналитиком – смесь гуманитарной души с почти детективным умом, который прекрасно разбирался в документах, закономерностях, логике.

Её московская квартира на Ленинском проспекте была похожа на читальный зал: стопки папок, маркированные закладками тома, запах старой бумаги и пыли. Эта квартира, расположенная в сталинской высотке с вечно хлюпающим лифтом, была её крепостью и тюрьмой одновременно. Высокие потолки хранили эхо одиноких вечеров, а свет от настольной лампы падал на документы ровным, безжалостным кругом, за пределами которого тонул весь остальной мир.

Здесь же, в Болдино, её комната в гостевом доме «Липовая слобода» дышала иначе. Белые стены, плетёное кресло у окна, выходящего в запущенный яблоневый сад. Комната была небольшой, но в ней чувствовалась история: потёртый паркет скрипел под ногами определёнными досками, а на стене висела репродукция «Осеннего дня в Сокольниках» Поленова – может быть, прежняя хозяйка оставила её здесь как благословение тишине.

По утрам на подоконник садилась серая сова, и Татьяна замирала, боясь спугнуть это древнее, бесшумное существо. В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и далёким мычанием коров, её ум, отточенный на архивных расследованиях, наконец-то отдыхал. Или так ей казалось.

В глубине души Татьяна подозревала, что скоро её профессия станет частью её судьбы.

Но пока – она отдыхала. Пила чай у окна, гуляла по лесу, читала старые книги. Чай был крепким, травяным, из местных сборов – пах мятой и липой. Она держала кружку в обеих руках, чувствуя, как тепло проникает в ладони, и смотрела, как за окном медленно кружит первый опавший лист, словно не решаясь коснуться земли.

И вот однажды утром (как полагается в хорошей истории), она встретила Его.

ГЛАВА 1. ЗНАКОМСТВО, КОТОРОЕ НЕ ДОЛЖНО БЫЛО СТАТЬ СУДЬБОЙ.

Татьяна шла по болдинской тропе, полностью погружённая в книгу. Это была странная смесь воспоминаний о Пушкине и исследования истории русского романа, и Таня читала её с тем увлечением, с которым другие смотрят сериалы.

Тропинка вилась между высоких, поросших мхом валунов – тех самых, «как доисторические яйца», о которых писали в старых путеводителях. Мох был бархатистым, влажным на ощупь, а в его густой зелени прятались крошечные капельки росы, сверкающие, как рассыпанные бриллианты. Воздух был холодноват, прозрачен, каждый звук – хруст ветки под собственной ногой, стрекот кузнечика в пожухлой траве – отдавался в ушах с непривычной четкостью. Она шла, не глядя под ноги, ощущая под тонкой подошвой ботинок неровности грунта, выступающие корни лип, мягкие подушки опавших листьев. Под ногами шелестел ковёр из листвы – рыжей, багровой, золотистой. Этот шелест был успокаивающим, почти гипнотическим, и он заглушал даже тревожные мысли о московских дедлайнах.

Навстречу ей шёл мужчина. Высокий, худой, в дорогом, но не кричащем пальто. Наушники в ушах. Лицо – немного усталое, немного ироничное – и очень знакомое.

«Где-то я его видела…»

Онегина знали многие – блогер, который разоблачал гламурных мошенников, писал резкие рецензии на искусство и снимал интеллектуальные ролики с сарказмом уровня «осторожно: порежетесь».      Он любил одиночество – но ещё больше он любил выглядеть так, будто одиночество любит его.

И вот он шёл, тоже не глядя по сторонам.

Они оба были так поглощены своими мирами, что не заметили, как тропа сузилась, упёршись в старый, полуразрушенный мостик через ручей. Сам мостик был памятником запустения: деревянные перила давно сгнили и обвисли, а одна из досок настила провалилась, открывая взгляду тёмную, журчащую воду внизу.

Он шёл, уставившись в землю, в чёрные наушники-вкладыши, полностью отрезавшие его от пения птиц и шума воды. Она же уткнулась в абзац о влиянии Байрона на образ «лишнего человека», и когда она наконец подняла глаза, было уже поздно.

Они столкнулись почти идеально синхронно.

– Простите! – Татьяна вздрогнула, прижимая книгу.

– Это я виноват, – сказал он. – Я слушал подкаст, где объясняли, почему современный мир катится в пропасть. Решил проверить, поэтому выключился из реальности.

Она улыбнулась:

– А я читала анализ «Евгения Онегина». И тоже выключилась.

Онегин чуть приподнял бровь:

– Приятно встретить человека, который читает «Онегина» по собственному желанию.

– Вы удивитесь, но некоторые делают это не в наказание.

– Тогда мне стоит быть осторожным, – усмехнулся он. – У нас, возможно, слишком много общего.

Он вынул наушник. Из крошечного динамика послышался сдавленный голос спикера, вещающего о конце цивилизации. Евгений выключил запись. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Слышно было, как где-то далеко падает с ветки перезрелая яблонька, мягко шлёпаясь в гущу травы. Этот звук – глухой, сочный удар – почему-то стал в тот момент самым важным в мире, отметив переход от случайности к чему-то иному. Он внимательно, оценивающе посмотрел на неё – не как мужчина на женщину, а как коллекционер на неожиданный, интересный экземпляр.

Их разговор был лёгким. Ненавязчивым. Тёплым. Именно таким, каким бывают разговоры людей, ещё не знающих, что скоро между ними станет слишком много боли.

Они разговорились, стоя на этом самом мостике. Сквозь щели между сгнившими досками был виден ручей, несущий несколько жёлтых листьев, как маленькие кораблики. Она заметила, как один лист зацепился за ветку, закружился на месте, будто не желая покидать этот уютный омуток, и её сердце необъяснимо сжалось. Он рассказал, что приехал на три дня – «отдышаться от смога и людской глупости». Она сказала, что приехала к сестре. В его взгляде промелькнуло что-то – узнавание? – когда она произнесла имя Ольги. Но он лишь кивнул. Они сошли с тропинки, уступив дорогу паре художников с мольбертами, и неспешно пошли обратно к «Липовой слободе». Художники несли не только мольберты, но и термосы, и от них пахло скипидаром и свежим хлебом – запахом простой, непритязательной жизни, которой Татьяна вдруг позавидовала.

Его пальто пахло дорогим парфюмом и холодным осенним ветром. Её книга, зажатая под мышкой, – клеем и пылью библиотечных хранилищ. Два разных запаха, два разных мира, которые в этот момент, на этой тропинке, на короткое время пересеклись. Тропинка вела через небольшую рощицу, где последние лучи солнца пробивались сквозь листву, рисуя на земле дрожащий золотой узор. Они шли молча, но это молчание было не неловким, а насыщенным – как будто каждый досказывал про себя начало диалога, который только что состоялся.

ГЛАВА 2. МИР БЕЗ ТУЧ: ЛЕНСКИЙ, ОЛЬГА И ОНА.

Ленский обожал Болдино почти так же, как Татьяну и Ольгу.

Он был тот самый романтический юноша, который умел искренне восхищаться каждым красивым облаком. И в то же время – гениальный цифровой художник, который делал VR-проекты, нарушающие границы реальности.

Его студия располагалась в перестроенном амбаре, небольшой деревянной постройке на окраине посёлка, где он хранил планшеты, VR-оборудование, сервера, жесткие диски, и старый деревянный мольберт, который привёз с собой «для настроения». Вера в традиционные символы была у него романтическая и трогательная. Снаружи – почерневшие от времени брёвна, резные наличники, глиняный горшок с увядшей геранью. Герань была бледно-розовой, и её сухие лепестки, похожие на крошечные пергаментные свитки, лежали на крыльце, смешиваясь с пылью. Сама дверь, низкая и дубовая, скрипела на кованых петлях, и этот звук – протяжный, жалобный – казался голосом самого старого дерева в округе. Внутри – царство технологий. Прохладный воздух, пахнущий озоном от работающей электроники, монотонный гул серверных стоек, мерцание синих и зелёных лампочек на роутерах. Воздух был сухим, наэлектризованным, от него слегка першило в горле. Светодиодные огоньки отражались в глянцевом черном корпусе монитора, создавая иллюзию маленького, самодостаточного города, живущего своей жизнью. И посреди этого – старый деревянный мольберт с холстом, на котором Владимир в минуты отдыха выписывал маслом облака, точно такие, какие видел за окном. Краски на палитре засыхали причудливыми каменистыми наплывами – ультрамарин, охра, титановые белила. Рядом валялись тряпки, испачканные в масле, с отчетливым, горьковато-сладким запахом льняного масла и скипидара, который пробивался даже сквозь озон. Этот контраст – душа и silicon heart – был в нём самым искренним.

Его новый проект «Лицом к лицу» должен был стать прорывом. Сорвать маски. Оголить правду.

Татьяна видела наброски – и понимала: это гениально. Глубоко. Больно. И опасно – слишком опасно для тех, кто привык жить за счёт других.

Среди таких был Князь N – известный галерист, коллекционер, «отец русской арт-школы нового типа». Человек с идеальными манерами, роскошным вкусом… и странной тенью.

Но об этом – позже. Пока же все жили спокойно.

Ленский и Онегин сблизились быстро. Они идеально подходили друг другу как две противоположности: романтик и циник. Пламенный мечтатель и ершистый скептик.

Их беседы затягивались далеко за полночь. Они сидели в общей гостиной «Липовой слободы» – комнате с низкими потолками, огромной кирпичной печью и ковром, выцветшим от времени и солнца. Ковер был персидским, с вытертым до основания узором, по которому в детстве, наверное, ползали дети, представляя себе лабиринты и дороги в дальние страны. Потолки были такими низкими, что Онегин, когда вставал во весь рост, почти касался их макушкой, и это заставляло его сутулиться – жестом, который странно сочетался с его врожденной аристократической осанкой.

Ленский, размахивая руками, говорил о красоте, которая спасёт мир. Онегин, развалившись в кожаном кресле, парировал язвительными, но не злыми ремарками, попивая виски. Он держал бокал за ножку, длинными пальцами, на одном из которых – на мизинце – было тонкое серебряное кольцо с темным, нечитаемым камнем. Иногда он вращал его, и камень ловил отсвет огня, вспыхивая тусклым багровым угольком. Татьяна сидела в углу на диване, завернувшись в плед, и вязала – бессмысленный, успокаивающий узор. Плед был шерстяным, грубой вязки, пахнущим камфорой и шкафом. Его колючесть сквозь тонкую ткань ее свитера была приятной, настоящей. Спицы постукивали едва слышно, ритмично, создавая свой собственный, убаюкивающий такт. Она наблюдала за игрой света от камина на их лицах: за горящими щеками Владимира и за сдержанной, чуть отстранённой улыбкой Евгения. В комнате пахло дымом, яблочной кожурой и мужским парфюмом Онегина – смесь, которая потом будет ассоциироваться у неё с чувством обречённого благополучия. Парфюм был с нотами кожи, дыма и чего-то холодного, можжевелового. Этот запах был невидимым, но ощутимым присутствием, как тень от высокой колонны в заходящем солнце.

Ольга же занималась делом всей жизни:

– Таня, СКОРЕЕ! Свет! Свет идеальный! Я сейчас снимаю сторис про поиск внутреннего баланса среди природы! Ольга стояла на мостике, вытянув руки в позе «я – гармония». Волосы её развевались, лицо сияло… а в глубине души была лёгкая пустота, которую она сама никогда не призна́ла бы.

Татьяна, вздохнув, подняла отражатель, поймав последний луч заходящего солнца. Свет упал на лицо Ольги, превратив его в сияющую маску. Кожа сестры под этим золотистым потоком казалась фарфоровой, без единой поры, неживой и совершенной, как у дорогой куклы. Татьяна поймала себя на мысли, что завидует этому совершенству, и тут же устыдилась.

Где-то в кустах щёлкала камера другого блогера. Воздух, ещё недавно наполненный разговорами, теперь был пронизан молчаливым соревнованием за лучший ракурс, за самый «аутентичный» кадр. Даже природа здесь стала реквизитом.

Но Татьяна любовалась ею. Как на красивую, милую, глуповатую фею, которая умеет украшать мир, даже если не понимает, что делает. И в тот вечер, когда все сидели в общей гостиной и смеялись – было чувство, что жизнь прекрасна.

Но именно так и бывает перед бурей. Когда ветер уже меняет направление, но никто ещё не замечает.

ГЛАВА 3. КОГДА ТИШИНА ТРЕСКАЕТСЯ.

Утро, когда всё началось, не предвещало беды. Болдино было в своей лучшей форме: лёгкий туман, тёплая земля, влажная корица гниющих листьев.

Татьяна проснулась от запаха кофе и тихого перезвона ложек. Запах был густой, обволакивающий, с горьковатой нотой свежемолотых зерен – кто-то, вероятно, Онегин, привез с собой дорогой сорт. Она спустилась вниз по слегка поскрипывающим, отполированным ступеням, в столовую. Запах через ноздри проникал в тело, воскрешая после долгого сна. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь запотевшее окно, разрезал полумрак, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Пылинки кружились в луче, как микроскопические балерины, и это зрелище было настолько мирным, что у Татьяны на мгновение сжалось сердце от предчувствия, что так не будет всегда.

На столе стоял глиняный кувшин с полевыми цветами, уже слегка поникшими. Было тепло от печки, и это тепло, знакомое с детства, обволакивало, как плед. Казалось, так может длиться вечно.

Ленский проснулся раньше всех и убежал в студию.

В то же время в доме царила удивительная, почти домашняя атмосфера:

Ольга возилась с прической – у неё сегодня был «съёмочный день». Она стояла перед старым зеркалом в резной раме, вколачивая в свои золотистые локоны невидимые шпильки. На ней был шелковый халат цвета бледной лаванды, и от нее пахло дорогим кондиционером для волос – сладковато-миндальным, чуть приторным ароматом.

Татьяна готовила чай. Она двигалась по кухне тихо, по памяти находя заварник и щипцы для сахара. На ней был простой серый кардиган с заплаткой на локте (ее собственная работа, давнишняя) и джинсы. Волосы, темные и тяжелые, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались мелкие пряди, обрамлявшие лицо. Она не пользовалась духами, от нее пахло просто чистотой, мылом и едва уловимым, успокаивающим ароматом лаванды из крема для рук.

Онегин лениво листал книгу – вернее, делал вид, что листает, потому что на самом деле рассматривал Татьяну.

Он сидел за столом, откинувшись на спинку стула. На нем была темно-серая водолазка из тонкой шерсти, подчеркивавшая его худощавость, и черные брюки. Лицо его, обычно оживленное иронией, сейчас было спокойным, почти уязвимым в утреннем свете. Взгляд его скользил по ее фигуре, по движениям рук, по линии шеи, и в этом взгляде было не привычное оценивание, а какое-то тихое, почти болезненное любопытство.

Она стояла у окна и что-то записывала в блокнот. Утренний свет ложился на её волосы так, что он мельком подумал: «Вот об этом я точно когда-нибудь пожалею». Сам не понял, о чём именно – но знал, что мысль неприятно точная. И тут – хлопнула дверь.

Ленский влетел в комнату, как буря.

– Вы это видели? – голос у него дрожал и от злости, и от обиды.

Онегин удивлённо поднял голову:

– Что именно?

– ТВОЙ пост!

Татьяна замерла. Ольга перестала снимать и прижала телефон к груди.

– Какой пост? – Онегин хмурился искренне.

Ленский резко бросил ему телефон.

На экране – сториз Онегина.

Разбор провинциального арт-фестиваля.

Короткий спич о том, как «модные юные художники» любят «играть в глубину», но делают это без вкуса.

И финальная фраза:

«Некоторые, например, считают, что VR-исповедь – это искусство. Нет, ребята. Это просто растянутая истерика в пиксельном оформлении».

Без имён. Без прямых указаний. Но все, кто был в арт-среде в Болдине, знали: речь о перформансе Ленского.

Комната, ещё несколько минут назад была раем, наполненным уютными запахами и мягким светом, вдруг вымерла. Тишина стала плотной, вязкой. Она была осязаемой, как густой туман, в котором замедлилось время. Слышно было, как на кухне капает вода из крана – медленно, мерно, как отсчёт времени. Каждая капля отдавалась в висках Татьяны отдельным уколом. Татьяна увидела, как белая чашка в её руках слегка дрогнула, и красная жидкость внутри её плеснулась, оставив на столешнице небольшое пятно, похожее на кровь. Пятно начало медленно растекаться по дереву, растекаясь по годовым кольцам стола, и это было похоже на то, как трещина расходится по тонкому льду.

Онегин выдохнул.

– Владимир… я не знал, что ты это воспримешь…

– Не восприму? – голос Ленского срывался. – Ты понимаешь, что ты запустил волну травли? Ты видел, что мне пишут? Что пишут Ольге? Что пишут моим ученикам?

Татьяна видела, как мускулы на скулах Онегина напряглись, как будто он стискивал зубы изнутри. Его пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались в легкий кулак, костяшки побелели. Но глаза, обычно такие насмешливые, смотрели на Ленского с искренним, почти испуганным недоумением. В его взгляде читалась паническая попытка понять, как слово, брошенное в цифровую пустоту, могло обернуться такой конкретной, человеческой болью. Похоже, он впервые столкнулся с таким прямым и ярким следствием так небрежно и бездумно бросаемых в людей фраз. Всегда у него было два мира: он-лайн и реальный. И они не пересекались. Если такое и происходило, то его жертвы прятали боль за масками, боясь показать свою уязвимость. Но только не Ленски. Он был не такой.

Татьяна попыталась вмешаться:

– Евгений, а вы правда имели в виду…

– Я имел в виду явление, – резко ответил Онегин. – Не тебя. Не конкретную работу.

Его резкость была защитной, как щит, выставленный навстречу атаке. Но щит этот был тонким, и за ним проглядывала досада – на себя, на ситуацию, на эту невозможность взять слова обратно.

Но слова уже не имели значения. Пока они говорили, поток комментариев под видео увеличивался в геометрической прогрессии. Фанаты Онегина разобрали пост на цитаты, сделали мемы, высмеяли новую работу Ленского.

Ленский почувствовал, как мир сжимается.

– Знаешь, Жень, – сказал он тихим голосом, от которого Татьяна вздрогнула, – ты мне всегда казался… честным. Резким, да. Но честным. А сейчас… я не знаю, кто передо мной.

Онегин криво усмехнулся:

– Я тоже иногда не знаю, кто передо мной.

В его тихом голосе была не злоба, а страшное разочарование, будто рухнул последний оплот. Он смотрел на Онегина не как на врага, а как на человека, который вдруг снял маску, и за ней оказалась пустота.

Последняя фраза прозвучала почти ядовито. И в этот момент между двумя мужчинами возникла та тонкая трещина, которая рано или поздно превращается в пропасть. Трещина прошла не только между ними, но и по всему хрупкому миру этого утра, расколов его на «до» и «после». Татьяна впервые почувствовала, будто стоит между двумя линиями фронта. Она физически ощутила это пространство между ними – заряженное, густое, наполненное невысказанными обвинениями и болью. Ее собственное тело казалось ей тонкой, ненадежной перегородкой.

Ольга, пользуясь моментом, включила камеру:

– Ребят, давайте успокоимся, а? Мы же все взрослые… Давайте поговорим нормально…

Но Ленский резко выдернул у неё телефон.

– Хватит превращать всё в контент!

Ольга обиделась:

– Я хотела помочь!

– Ты хотела собрать лайки!

Ленский взглянул на неё – и в его глазах, всегда таких тёплых, промелькнуло что-то холодное, разочарованное. Он увидел не невесту, а ещё одного зрителя, ещё одного потребителя его боли. Его плечи опустились. Он обвёл взглядом комнату: Татьяну с её побледневшим лицом, Онегина, сидевшего с каменным выражением, Ольгу, которая уже украдкой поправляла ресницы. Он увидел не друзей, а декорации. Декорации своей жизни, которая вдруг стала чужой постановкой. Каждый предмет в комнате – выцветший ковер, глиняный кувшин, даже луч солнца на полу – казался теперь бутафорским, ненастоящим, частью плохо сыгранной сцены. Он увидел не друзей, а декорации. Декорации своей жизни, которая вдруг стала чужой постановкой.

Никто не успел остановить Ленского. Он выбежал из дома.

Ольга расплакалась. Татьяна побледнела. Онегин смотрел на дверь, словно та могла ответить на все вопросы. В тот момент никто ещё не знал, что это был последний день, когда Ленский был жив.

ГЛАВА 4. ЗВОНОК, КОТОРЫЙ СЛОМАЛ МИР.

Татьяна долго не находила себе места. Всё казалось неправильным: ссора, этот пост, комментарии, которые множились будто болезнь… и взгляд Ленского, когда он уходил. Вечером она решила пойти к нему в студию. Но перед этим – заварила чай и попыталась выдохнуть.

Она сидела в своей комнате, в темноте, не включая свет. Синий экран телефона освещал её лицо. Она листала комментарии под постом Онегина. Они были как рой ос: злые, безликие, жалящие. «Ленский – бездарь!», «Высокомерный дилетант», «Такого говна я ещё не видел». Каждое слово будто оставляло на её коже маленький, невидимый ожог. За окном стемнело. Болдино из уютной картинки превратилось в скопление тёмных силуэтов, утыкающихся в низкое, беззвёздное небо. Где-то там, в этом темноте, был Володя. Один.

Она сидела, вслушиваясь в шорохи дома – и вдруг…

Телефон зазвонил. На экране – Владимир. Татьяна сразу взяла трубку.

– Володя? Ты где?

Связь была плохой – был сильный ветер – в трубке шипело и хрипело, будто он звонил из-под земли или из самого сердца грозы. На фоне слышался не ветер, а какой-то низкий, настойчивый гул, похожий на работу генератора или вентиляторов.

– Таня… – голос его был сорванным. – Таня, слушай меня… внимательно…

Она встала. В груди всё сжалось.

– Что случилось?

– Они… – шепот. – Они не те, за кого себя выдают…

– Кто – «они»?

– В картинах… есть ключ… Я… я всё понял… поздно…

Татьяна крепко сжала телефон:

– Володя, где ты? Я сейчас приду.

– Не приходи! – он почти кричал. – Таня, беги… от всех них… ты не понимаешь…

Сильный треск, словно кто-то сорвал провод. И последнее, что она услышала:

– Бойся… их… всех…

Звук был резким, металлическим. Потом – тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, глухая тишина обрыва. Татьяна несколько секунд смотрела на экран, где горела надпись «Вызов завершен». Пальцы онемели. В ушах звенело. Она почувствовала вкус меди на языке – вкус страха. Сердце билось так, что казалось – сейчас выбьет рёбра. Она не думала. Просто бежала. Студия была темной, почти безжизненной. Дверь приоткрыта. Холодный воздух тянулся словно пальцы. Татьяна позвала его – тихо, потом громче:

– Володя? Володя, ответь!

Дверь в студию скрипнула, поддавшись её толчку. Внутри пахло озоном, пылью и чем-то сладковатым, химическим – запахом горячего пластика? Свет от её телефона выхватывал из темноты обрывки мира: опрокинутое кресло, мерцающий экран мо. нитора, валяющиеся на полу листы с набросками. Холодный воздух струился из открытого настежь окна в дальнем углу. Она сделала шаг, и её нога наступила на что-то хрустящее – осколок пластика от наушников.

– Володя! – с нарастающей тревогой повторяла Татьяна.

Ответа не было. И тогда она увидела – тело. Не кровь, не следы борьбы – ничего из того, что бывает в фильмах. Просто… лежит. Будто уснул. Но в воздухе было что-то неправильное. Холодное. Страшно-тихое.

Она подошла ближе, не веря глазам. Владимир лежал на спине возле своего мольберта. На холсте было недописанное облако – светлое, воздушное. Мазки были легкими, почти невесомыми, последний из них оборвался в полусантиметре от края формы, будто кисть просто выпала из руки Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Но это спокойствие было неправильным. Это была не тишина сна, а тишина полного, абсолютного отсутствия. Между бровями застыла едва заметная морщинка – не страдания, а сосредоточенности, будто в последнюю секунду он что-то пытался понять. Одна рука лежала на груди, другая вытянута вдоль тела. Он мог просто заснуть. Если бы не полная, абсолютная неподвижность. Если бы не глаза, широко открытые и смотревшие в потолок, в котором мерцала крошечная красная лампочка – индикатор камеры наблюдения. Лампочка, которая сейчас не горела. Зрачки были расширены, черные, бездонные, и в них отражался холодный свет ее телефона, создавая жутковатый эффект – будто в глубине этих глаз еще теплилась последняя, застывшая мысль.

Татьяна не сразу осознала, что смотрит на смерть. Сначала мозг отказывался принимать информацию. Она заметила мельчайшие детали: крошечную царапину на его левой щеке (возможно, от ветки, когда он шел через сад), пуговицу на его любимой клетчатой рубашке, расстегнутую на одну петлю выше, чем обычно. Эти несоответствия нормальности были страшнее любых очевидных признаков насилия. Пахло озоном, пылью и… миндалем. Слабый, едва уловимый горьковато-сладкий запах, витавший в воздухе, который ее натренированный на архивах ум отложил в память как нечто важное, чуждое этой мастерской.

Полицейские приедут позже. Они всё быстро оформят. Скажут: «Суицид на фоне нервного срыва».

Ольга устроит истерику в прямом эфире.

Онегин будет стоять в стороне – неподвижный, белый как стена.

А Татьяна… Она увидит то, чего не заметят другие:

– На столе нет сервера.

– VR-оборудование сброшено.

– А на телефоне – набросок: портрет Онегина с двойным отражением.

Пока полицейские о чём-то говорили, ставили ограждения, она стояла в стороне, прислонившись к косяку двери, и впитывала детали. Следы на пыльном полу – не только от ботинок Владимира и её собственных. Более крупные, с чётким рисунком протектора. Рисунок был необычным: круглые шипы по центру и волнообразный край. След вел от стеллажа к двери, но около тела пыль была смазана, будто что-то волокли или кто-то постарался стереть отпечатки подошв тряпкой, но сделал это небрежно. Стеллаж с серверами – один слот пуст, провода торчат беспомощно, как обрезанные нервы. На краю пустого слота, на серой металлической поверхности, она заметила бледный, чуть маслянистый отпечаток – часть пальца в перчатке? Слишком размытый для идентификации, но явно чужой. И этот рисунок на планшете… Она наклонилась. Это был не просто портрет. Это была схема. Два лица Онегина накладывались друг на друга, образуя третий, незнакомый лик. А в углу, крошечными, дрожащими буквами, было написано: «Кто ты?»

Ее аналитический ум, до сих пор пребывавший в шоковом ступоре, вдруг щелкнул, как хорошо смазанный замок. Все детали выстроились в зловещую последовательность: запах миндаля (цианид? что-то еще?), украденный сервер (данные), смазанные следы (не самоубийца убирает за собой), отпечаток на металле, двойной портрет (предупреждение или ключ?). Каждая деталь была мазком на картине, которая складывалась в одно-единственное изображение: здесь был кто-то еще.

Это был первый раз, когда Татьяна подумала: «Его убили».

И второй раз, когда она подумала: «И Евгений что-то знает».

Ее взгляд встретился со взглядом Онегина через комнату. Он стоял, все такой же бледный, но теперь в его глазах она прочитала не просто шок или вину. Она прочитала узнавание. Он смотрел на ту же пустую нишу сервера, на те же следы, и в его лице была леденящая уверенность человека, который видит знакомый почерк. И этот немой обмен взглядами в заполненной полицией комнате был страшнее любых слов. Они стали сообщниками в знании, которого еще не произнесли вслух.

ГЛАВА 5. ПЕРВЫЕ ТЕНИ НА СТЕКЛЕ.

Болдино менялось на глазах.

Только вчера оно было уютным уголком на краю осени, а сегодня – стало местом, где время остановилось, будто боясь столкнуться с правдой.

Теперь при взгляде на золотые липы Татьяне вспоминался не Пушкин, а бледное лицо Володи на полу. Запах яблок смешался с запахом химикатов, которые использовали криминалисты. Даже солнце, пробивавшееся сквозь туман, казалось холодным, иссушающим. Местные жители, ещё вчера приветливо кивавшие, теперь отводили глаза, проходили мимо быстро, словно смерть была заразной. Она проходила мимо булочной, откуда ещё вчера пахло свежим хлебом, и ловила на себе быстрые, испуганные взгляды из-за занавески. Её собственная фигура, высокая и теперь всегда чуть ссутулившаяся, казалась ей чужой, отмеченной печатью горя, которую видят все. Арт-кластер превратился в кладбище репутаций. Все торопились забыть, откреститься, уехать.

Следователь произнёс слово «самоубийство» с холодной уверенностью человека, который торопится к обеду.

– Сильное эмоциональное потрясение, – прокомментировал он, ставя штамп в формуляр так, будто ставит точку в конце скучного отчёта. – Конфликт, публичная травля, нестабильное состояние…

Он говорил, а Татьяна смотрела в окно его временного кабинета (комнаты в местной администрации). На подоконнике стоял засохший кактус в пластиковом горшке. Земля в горшке потрескалась, образовав безжизненную, серую корку – идеальная метафора этого расследования. На столе – папка с делом, тонкая, почти пустая. Он даже не поехал в студию, ограничившись фотографиями от оперативников. Его пальцы, заляпанные синими чернилами от штампа, быстро листали бумаги. Он делал свою работу – закрывал дело.

Татьяна слушала, и каждый его аргумент звучал как издевательство. Ленский, её мягкий, чувствительный, восторженный Владимир… Положил бы на себя руки? Без записки? Без прощания? Нет. Этого не могло быть. Её внутренний монолог был яростным и четким: мужчина, который верил, что красота спасет мир, не стал бы уничтожать единственный инструмент, которым он мог ее творить – себя самого. Это противоречило самой его сути, как рыба, решившая перестать дышать водой.

Она стояла в студии, пока криминалисты паковали оборудование. Они делали это бесцеремонно, громко, зло. Один из них даже пнул ногой коробку.

– Осторожнее! – голос Татьяны прозвучал резче, чем она ожидала сама от себя.

Мужчина посмотрел на неё раздражённо, но ничего не сказал. А Татьяна, прижав руки к груди, ловила взглядом каждую деталь. И увидела то, что упустили остальные. На полу – следы волочения. Еле заметные, но есть. На стеллаже – пыльная полка, где раньше стоял сервер. Теперь – пусто. На столе – один-единственный рисунок, отправленный Ленским ей в мессенджер за час до смерти. Портрет Онегина. Странный. Словно двойной: две тени, два лица, два слоя одной сущности. И подпись под рисунком – маленькая, но явная: