Читать онлайн Хозяйка перекрестков миров бесплатно

Глава 1: Проза жизни на перекрестке миров.

Таверна моя зовется «Седьмая Луна». Звучит, как строчка из баллады, сочиненной каким-нибудь влюбленным юнцом с дырой в кармане, не так ли? На самом деле, название – результат чистого, незамутненного прагматизма. Шесть предыдущих лун на моей памяти либо эффектно взорвались, либо были сожраны очередной космической тварью, либо просто свалились кому-то на голову. Эта, седьмая, пока висит. Стабильность – признак мастерства.

Денек выдался до зевоты предсказуемым, а значит, почти идеальным. Утром в дверь ввалился, точнее, вполз, старатель из Пыльных Каньонов. Вид у него был такой, словно местный песчаный червь долго жевал его из чувства долга, но так и не смог проглотить. Он проскрипел до ближайшей лавки, издал стон, полный вселенской скорби, и заказал похлебку, сопроводив заказ стандартным набором жалоб: спина, жена, судьба-злодейка. Классический комплект.

Я молча налила ему миску своего фирменного варева. Его секрет не в старинных рецептах, а в щепотке толченого солнечного камня, который отлично смазывает заржавевшие суставы и изгоняет из души экзистенциальную тоску. Пока он хлебал, постанывая уже от облегчения, я с профессиональным удовлетворением наблюдала, как его позвоночник обретает давно утерянную прямоту. Уходя, он оставил на столе пару медяков и крошечный самородок. Заплатил – и на том спасибо. Мне не нужны слезы благодарности, мне нужно платить за дрова.

Кстати, о дровах. Я как раз подбросила в очаг очередное полено, пахнущее смолой и грозой. Это не просто дерево, а ветка с так называемого Древа Путей. Горит жарко, не коптит, а главное – его дым работает как первоклассный репеллент от тварей из Несшитого Гобелена. Порой в сумерках я вижу за окнами их тощие, многосуставчатые тени, но ближе они не подходят. Не то чтобы я их боялась, просто от них на стеклах остаются отвратительные липкие разводы, которые потом ничем не оттереть. Обычная борьба с вредителями, ничего героического.

Для многих моя таверна – это чудо, последний оплот цивилизации на перекрестке всех дорог. Я же называю это бизнес-проектом с крайне специфической целевой аудиторией и отвратительной логистикой. Случайный путник сюда не заглянет. Местность вокруг замаскирована под «унылая пустошь, смотреть не на что, проходи мимо». Иллюзия высшего класса. Но если ты точно знаешь, куда и зачем тебя несет, то добро пожаловать в мой архитектурный кошмар.

Говорят, эту таверну строили и достраивали все, кому было не лень, на протяжении веков. И это, увы, заметно. Фундамент из оплавленных черных глыб, в которые гвоздь не вобьешь. Первый этаж – эдакая крепость, увитая серебристым плющом, который, я уверена, по ночам ползает и переставляет стулья. Второй этаж сложен из «дерева-настроения», которое постоянно переливается всеми оттенками синего и фиолетового, превращая подбор штор в невыполнимую миссию. Я давно махнула рукой. А крыша… крыша покрыта чешуей какого-то гигантского ящера. Эффектно, но попробуйте найти ей замену в местном строительном.

Окна – это отдельная головная боль. Все разного размера, и каждое транслирует свой собственный пейзаж. В одном вечно висят две луны, в другом – багровый закат над пустыней, которой в этом мире никогда не существовало. Полезно, чтобы развлекать гостей, но абсолютно бесполезно, чтобы понять, брать с собой зонт или нет.

Ну и вишенка на этом торте безумия – вывеска. Семь серебряных полумесяцев над дверью. Светят сами по себе, экономя мне электричество, но при этом совершенно не отбрасывают тени, что делает вечернюю уборку крыльца до смешного неудобной.

Так это видят другие. Для меня же это просто дом, набитый полезным хламом. Светящаяся сфера из ядра погасшей звезды? Отличный стопор для двери, чтобы не хлопала на сквозняке. Череп древнего дракона над камином? Идеальная вешалка для мокрых плащей. А огромная карта звездного неба на всю стену… ну, она очень удачно прикрывает пятно от пролитого вина тысячелетней выдержки. У всего есть практическое применение. Это и есть главный закон мироздания, а не ваши сказочки про добро и зло.

Глава 2: Пыль на старых картах.

Старатель наконец отчалил, оставив после себя лишь тепло на лавке и облачко дорожной пыли, которое тут же осело на всем, до чего дотянулось. В таверне наступила та самая благословенная тишина, когда из звуков – только умиротворяющий треск поленьев в камине и занудное тиканье очередного гномьего механизма. Грумнир уже неделю ковырялся в его шестеренках, и я всерьез подумывала, не начать ли взимать с него почасовую плату за аренду рабочего места.

Мой взгляд машинально уперся в карту на стене. Ну да, в ту самую, что служит декоративной заплаткой для винного пятна годичной давности. Я на нее стараюсь не смотреть. Не потому что это бередит какие-то там душевные раны – чушь. А потому что это непрактично. Какой смысл пялиться на маршруты, которые для тебя давно заросли бурьяном? Это как перечитывать старые, давно оплаченные счета. Никакой прибыли, одно лишь глупое ковыряние в прошлом. И пыль. Много пыли.

Вот только память – штука навязчивая. Как таракан, которого вроде вытравила, а он нет-нет да и пробежит по стене в самый неподходящий момент. И вот уже вместо выцветших чернил в голову лезет непрошеная кинохроника: отблески костров в пустынях, где песок не только красиво поёт, но и забивается абсолютно во все щели, и слепящий блеск льда на пиках, от которого ломит зубы. Видела лицо… впрочем, это уже погрешность в статистике, не заслуживающая внимания.

Да, тогда я была другой. С пониженным содержанием опыта и повышенным – идиотизма. Что, как ни забавно, и составляло формулу счастья. Было время, когда я наивно полагала, что главная функция карты – прокладывать маршрут, а не маскировать последствия неудачного вечера с бутылкой вина.

– Опять на старые дрожжи смотришь, хозяйка? – донесся из угла скрипучий голос. Грумнир, не отрываясь от своего пыхтящего и плюющегося искрами детища, покосился на меня одним глазом, вторым продолжая выцеливать какую-то особо упрямую шестеренку. – Я тебя знаю… лет тридцать, если не больше. Еще помню, как ты тут появилась. В глазах пламени было столько, что мой прадед обзавидовался бы со своей Великой Кузней. Куда всё выгорело, а?

– Огонь переехал в очаг, Грумнир, – безразлично отозвалась я, протирая и без того чистую стойку. – Там от него пользы больше. Согревает. И вредителей отпугивает.

Он хмыкнул и снова уткнулся в свои шестерёнки. Он прав, конечно. Раньше во мне было больше огня. И меньше здравого смысла. Я машинально коснулась пальцами потускневшего амулета на шее, спрятанного под воротом рубахи. Холодный металл. Просто кусок старого железа. Совершенно бесполезный. Но почему-то я его до сих пор не выбросила. Наверное, всё никак руки не дойдут.

– Аглая, – снова подал голос Грумнир, деликатно стукнув по своему механизму молотом. Тот в ответ обиженно чихнул снопом синих искр. – Ты слышала, что на Йед Приор творится? На днях туда набилась куча беженцев. Ходят слухи, что их родную планету стерли с карт за несколько часов. Будто и не было.

Я медленно протерла стойку, сгоняя невидимую пылинку.

– Слышала. Еще я слышала, что в туманности Андромеды вывели говорящих слизней, которые предсказывают курс акций. Только вот брокеры почему-то до сих пор пользуются терминалами, а не аквариумами.

– Это серьезно, – пробурчал гном, подкручивая какой-то вентиль. – Говорят, вспышка была такая, что ее за три системы отсюда зарегистрировали. Целая цивилизация.

– Грумнир, – я вздохнула, откладывая тряпку. – Я тебе процитирую одного покойного умника. Знаешь, очень трудно говорить о квантовой аннигиляции целого мира на языке, который изначально был предназначен для того, чтобы одна обезьяна могла сообщить другой, где висит самый спелый банан1.

Гном отложил инструменты и недоверчиво хмыкнул.

– И в каком месте этого глубокомысленного заявления мне положено смеяться? Или ты просто хочешь, чтобы я отвлекся от работы и заказал еще кружку?

– Смеяться будешь, когда эти «беженцы» начнут расплачиваться у тебя за починку своих корыт рассказами о великой трагедии. Я это к тому, мой бородатый друг, что не стоит верить всему, что говорят. Особенно тому, что говорят на другом краю вселенной люди, которым просто нечем занять себя на базаре, кроме как раздувать панику. Чем дальше новость от источника, тем она красочнее и дальше от правды. Закон сохранения вранья.

Глава 3: Сбой в системе.

День уже собирал свои пожитки, готовясь уступить место сумеркам. Настало то самое золотое затишье: дневная клиентура отчалила, вечерняя еще не приползла. Священное время, когда можно в тишине заняться главным – пересчетом выручки. Я как раз с упоением шуршала счетами, когда воздух прямо в центре зала решил пойти волнами. Сперва легкой дрожью, как над раскаленным полуденным трактом, а потом зажужжал. Мерзко так, на одной высокой ноте. Будто какой-то умник решил пропихнуть в замочную скважину моей двери целый улей. Причем не с обычными пчелами, а с какими-нибудь заводными и крайне недовольными жизнью. Я мысленно добавила в счет будущего гостя пункт «за акустический дискомфорт».

Запахло озоном и жжёным сахаром. Фирменный парфюм аварийного телепорта. Судя по характерному амбре перегоревших контактов – техногенного, причём крайне неудачного. Великолепно. Значит, сейчас мне на голову свалится очередной «потерявшийся в пространстве». Молю всех богов, в которых не верю, лишь бы с него не капало. Воспоминания о том визитёре из болотистого измерения К'Тарр ещё слишком свежи. Мой дубовый пол до сих пор вздрагивает, когда я беру в руки швабру. Я целую неделю оттирала его мерзкие слизистые следы, проклиная все законы межпространственной навигации.

Ну вот, спецэффекты подвезли. Слепящая голубая вспышка, треск, будто лопнула самая дорогая струна у арфы какого-нибудь небесного барда, и прямо посреди зала вывалилась фигура. Человек. Вроде бы. Мужского пола, судя по строению. Высокий, жилистый, весь в каких-то проводах и остатках того, что когда-то было комбинезоном. За спиной болтается громоздкая пушка, явно сложнее в управлении, чем всё моё хозяйство. О нет, только не это. Ребята из «цивилизованных» миров – самые утомительные клиенты. У них на всё есть логика, а когда реальность отказывается в неё вписываться, у них перегревается процессор.

Он качнулся, вцепился в ближайший стол, едва не опрокинув его, и обвёл зал мутным взглядом. Фокус наконец-то поймал меня. Реакция, надо отдать должное, была молниеносной: винтовка тут же оказалась в руках и уставилась мне в переносицу.

– В моем заведении есть два правила: плати вовремя и не тычь в хозяйку оружием. Второе даже важнее.

Бедный Грумнир, сидящий в углу, от такого перформанса поперхнулся элем. В тот же миг в стене рядом с его седой головой с глухим стуком утонул по самую рукоятку нож, брошенный гостем. Отлично. Новая дырка в стене. Я мысленно внесла в его будущий счет «незапланированный ремонт» и «штраф за использование метательного оружия в помещении».

Раздраженно закатив глаза, я тяжело вздохнула.

– Слушай, космонавт. Убери свою игрушку. Ты портишь мне интерьер и нервы. Если не уберешь, следующая дырка будет уже в тебе. И счет за штопку я выставлю твоим наследникам.

И тут, словно в дурной комедии, с его запястья раздался бесстрастный механический голос:

– Внимание. Аномальная хроно-эфирная турбулентность. Энергетический фон не классифицируется. Возможны системные галлюцинации. Рекомендована срочная эвакуация.

– Ага, слушай свою говорящую жестянку, она дело говорит, – хмыкнула я. – Хочешь, помогу с «эвакуацией»? У меня как раз за углом есть отличный мусорный бак, очень способствует смене фона.

Видимо, решив, что гном-алкоголик и скучающая хозяйка таверны не тянут на серьезную угрозу, он всё же опустил свою пушку и направился к стойке. Каждое его движение было выверено и экономно – видимо привычка, выработанная годами выживания в тесных коридорах космических станций и на враждебных планетах. Скукота.

Я издала театрально-трагический вздох и со стуком опустила на стойку пустую кружку.

– Галлюцинации обычно не разливают первосортный эль, мальчик из будущего. Но для тебя, так и быть, сделаю исключение. Что будешь? Или твоя «хроно-эфирная турбулентность» не позволяет употреблять ничего сложнее питательной пасты из тюбика?

Взгляд у него был… сканирующий. Такой бывает у хищников перед прыжком или у таможенных работников, ищущих контрабанду. Колючий, оценивающий, и совершенно лишенный какого-либо интереса ко мне как к женщине. Что ж, это даже к лучшему.

На вид ему можно было дать лет сорок пять, хотя по паспорту, уверена, числилось лет на десять больше. Лицо, которое, когда-то явно разбило не одно девичье сердце, а потом его самого многократно разбили о суровую реальность. Паутина тонких белесых шрамов на обветренной коже – сувениры явно не от неудачного бритья, а скорее от близкого знакомства с осколками и лазерными лучами. Но самая заметная деталь – его левый глаз. Вместо живого зрачка там тускло мерцает оптический имплант. В самих глазах – такая вселенская усталость, какую не вылечишь восьмичасовым сном и кружкой крепкого кофе. Такая бывает только у тех, кто слишком часто читал сводки о потерях и видел, как взрываются звезды. Не в телескопе, а на тактическом дисплее.

И смотрел он не на хозяйку таверны. О нет. Он смотрел на «неучтенную органическую переменную в аномальной зоне». Почувствовала себя почетным экспонатом в чьей-то личной кунсткамере.

– Кто Вы? – спросил он, и голос у него был под стать взгляду – ровный, без эмоциональный, как у автоответчика. Вся его поза, от напряженных плеч до того, как он держал руку возле бедра, кричала о выучке и готовности в любой момент превратить мою мебель в щепки. – Где я? Мой навигационный модуль вышел из строя после прохождения через нестабильный сектор Z-9. По всем картам здесь не должно быть ничего, кроме вакуума и реликтового излучения.

– Сектор Z-9, говоришь? – я усмехнулась, лениво подпирая щеку рукой. – У нас это место кличут попроще – «Чёртов Проулок». В основном потому, что каждый второй умник с навороченным навигатором считает, что срежет здесь путь, а в итоге попадает прямиком в задницу мироздания. То есть ко мне. Ты в таверне «Седьмая Луна», мил человек. Считай, это что-то вроде межгалактического приемника-распределителя для тех, кто не вписался в поворот. Корабли чиним, души латаем. С переменным успехом, разумеется. Твоя модная консервная банка дала сбой, ты выпал из своего уютного гиперкоридора и застрял. Все просто. Логично. И не требует защиты диссертации.

Он недоверчиво прищурился, словно мои слова были вредоносным программным кодом, который его внутренний антивирус никак не мог переварить.

– Это невозможно. Данная локация, согласно всем протоколам, является пространственной пустотой. Ваше существование здесь противоречит всем законам термодинамики и базовым принципам навигации.

Затем он решительно поднял руку, направляя свой наручный прибор на меня.

– Инициирую сканирование биоформы…

– Ох, даже не пытайся, – я махнула на него рукой. – Эта игрушка сейчас обидится на весь мир и умрет.

Словно в подтверждение моих слов, прибор издал тонкий, душераздирающий писк, какой издает умирающий от тоски робот-пылесос, и его экранчик с готовностью испустил дух.

– Невозможно… – пробормотал он, тщетно тряся безжизненным устройством на запястье. – ЭМИ-поле такой плотности… или пространственная аномалия, искажающая…

– Или у нас просто сантехника старая, – невозмутимо перебила я его, принимаясь натирать до блеска очередную кружку. – Трубы еще гномьей работы. Иногда так фонят, что у призраков в подвале икота начинается. Создает, знаешь ли, помехи в эфире. Нежная военная электроника от такого обычно впадает в кому. Так что у тебя два варианта. Первый: эль, горячая похлебка и койка на ночь. Счет утром. Второй: ты можешь потратить остаток вечера, пытаясь составить научный отчет о флуктуациях плазмы в моем камине, анализируя состав моей похлебки на предмет наличия неклассифицированных ноотропов и выдвигая гипотезу о том, что я – разумная форма кремниевой жизни, маскирующаяся под хозяйку бара. Можешь начинать. У меня как раз выдался свободный часок, и я обожаю слушать сказки. Особенно научные.

Он опустил руку с такой медлительностью, будто отдавал честь собственному разгромленному мировоззрению. Я практически видела, как в его голове с треском горят предохранители и сыплется синий экран фатальной ошибки. С одной стороны – вся его безупречная военная выучка, догматы устава, все законы термодинамики и вера в непогрешимость навигационных систем. С другой – я, моя таверна с призраками и гномья сантехника, только что победившая высокие технологии нокаутом в первом раунде.

Победила не суровая реальность наёмника. Победила банальная человеческая жажда и усталость. Он посмотрел на стойку, потом на меня, и в его взгляде читалось полное и безоговорочное принятие абсурда.

– Эль, – сказал он глухо, как коммандер, докладывающий о полной потере эскадрильи. – Двойной. И комнату. Если у вас есть что-то, что, хотя бы отдалённо напоминает комнату, а не отсек для утилизации органики.

Я позволила себе лёгкую, хищную улыбку торговца, который только что увидел бредущего из пустыни клиента с туго набитым кошелем. Комбинезон на нём хоть и был потрепан, но явно из тех дорогих моделей, что сами себя чинят, отстреливаются от комаров и заваривают по утрам скверный кофе. Платёжеспособен. А судя по выражению лица, с которым он смотрел на треск дров в очаге, – задержится у меня надолго. Таким, как он, нужно время, чтобы смириться с тем, что Вселенная не просто плевать хотела на их карты, а с удовольствием использует их в качестве туалетной бумаги.

Что ж, скучный день окончательно перестал быть томным. В мою коллекцию заблудших душ и сломанных судеб прибыл новый, исключительно интересный экспонат. Солдат, у которого отняли его главную веру – веру в то, что мир логичен. Наблюдать за такими – одно удовольствие.

Я с грохотом поставила перед ним тяжелую керамическую кружку с элем, отчего пена едва не выплеснулась на отполированное до блеска дерево стойки.

– Счет буду выписывать на кого? – осведомилась я самым деловым тоном, намекая, что наше знакомство – это не светская любезность, а сугубо финансовая необходимость. – Аглая. Чтобы ты знал, кому жаловаться, если в супе найдешь лишний глаз.

Он хмыкнул, сделал большой глоток и одним махом осушил половину кружки. Видимо, навигационный сбой вызывает сильную жажду.

– Рик, – бросил он, ставя кружку на место. – Мой скафандр скоро превратится в очень дорогой гроб, его системы жизнеобеспечения работают на аварийном питании. Где я могу раздобыть одежду? И я надеюсь, в комнате есть нечто, что у вас тут называют ванной? Место, где можно смыть с себя пыль чужих галактик.

– Ты прибыл налегке? – я скептически окинула его взглядом с ног до головы. – А что, твой личный транспорт не предполагал наличия багажного отделения? Или весь твой гардероб, включая парадные носки, остался на борту тонущего корабля, капитан? Наша межпространственная таможня обычно не так строга к личным вещам.

Он смерил меня тяжелым взглядом, в котором читалось отчаянное желание найти хоть какой-то логический сбой в моих словах, но находил лишь отражение тусклого света.

– Произошла внеплановая разгерметизация багажного отсека в момент прохождения гравитационной аномалии. Если говорить по-вашему – видимо, вывалились при переходе, – хмыкнул он, явно гордясь тем, что смог перевести катастрофу на мой примитивный язык.

– Оптимистично, – я хмыкнула в ответ. – Радуйся, что почки на месте и голова все еще прикручена к плечам. Некоторые гости прибывают по частям. Был у меня тут один эльф, так его левое ухо прилетело на пять минут позже него самого. Пришлось пришивать. Так что потеря чемодана на этом фоне – считай, сорвал джекпот.

Он надолго замолчал, переваривая эту живописную картину. Судя по всему, в его уставе не было протокола на случай встречи с летающими ушами.

– Я так понимаю, модный бутик в Чёртовом Проулке еще не открыли? – наконец выдавил он. – И мне теперь обреченно ходить в этом герметичном мешке, пока он не начнет перерабатывать меня в питательную пасту?

– Это таверна, приятель, а не универмаг «Последний шанс», – я лениво кивнула в сторону темного угла. – Твоя одежда – это сугубо твои проблемы. Впрочем… есть сундук с трофеями. Вещи, оставленные теми, кому они больше не понадобились. По разным, обычно весьма печальным, причинам. Можешь порыться. Если, конечно, не брезгуешь носить последний писк моды среди утопленников и неудачливых авантюристов. Подберешь что-то по размеру и не слишком в пятнах – договоримся о цене. Не подберешь – что ж, будешь проветривать свой скафандр на свежем воздухе. Тоже вариант. Для закалки.

Он окинул взглядом пыльный сундук, потом снова перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на высокомерное снисхождение. Словно он, представитель высшей цивилизации, делал мне великое одолжение.

– Отлично. Секонд-хенд для покойников. Значит, запиши стоимость лучшего комплекта на мой счет, – нагло указал он, будто отдавал приказ бортовому компьютеру.

Звук тряпки, полирующей стойку, резко прекратился. Я медленно, разгладила ее, сложила вчетвером и в упор посмотрела на него.

– Записать. На. Твой. Счет, – по слогам произнесла я, будто диктовала инструкцию особенно тупому роботу-уборщику. Видимо, его приемник информации действительно давал серьезные сбои. – Милый мой звездолетчик, давай я тебе на пальцах объясню основы местной коммерции. Это таверна. Не филиал Межгалактического Кредитного Бюро и уж точно не благотворительный фонд для потерпевших крушение в нашей гравитационной аномалии. Я не ростовщик, и у меня нет коллекторов, способных выбивать долги на другом краю галактики. Сегодня ты материализовался здесь, а завтра… фьють… и случайный портал выплюнет тебя в измерение говорящих грибов, а я останусь с неоплаченным счетом за штаны какого-нибудь утонувшего пирата. Я так не работаю.

Он смотрел на меня с таким видом, будто я только что на его глазах нарушила три фундаментальных закона физики и один этический кодекс космического флота.

– Женщина, – с трудом выговорил он, и в его голосе прозвучала неподдельная обида ученого, столкнувшегося с первобытным суеверием. – У тебя вообще есть какие-то понятия, кроме денег? Ты абсолютно все переводишь в эту примитивную систему расчетов?

Я позволила себе самую обаятельную из своих циничных улыбок и оперлась локтями о стойку, подавшись к нему ближе.

– Конечно. А во что еще прикажешь переводить? В твою непоколебимую веру в правое дело? В клятвы одолеть великое зло? Милый мой, все эти громкие слова – валюта для наивных юнцов, размахивающих мечами на вербовочных плакатах. Я же верю только в то, что утром солнце снова сожжет кому-нибудь сетчатку, а к вечеру очередной заблудившийся борец за справедливость вроде тебя захочет эля и горячую похлебку.

Я выпрямилась, с наслаждением наблюдая, как его идеалистическая картина мира трещит по швам.

– Эта ваша вечная война Света и Тьмы, – всего лишь самая успешная маркетинговая кампания во всех мирах. Она создает бесконечный спрос на героев, злодеев, пророчества и артефакты. Отличный бизнес, скажу я тебе. А деньги, Рик, – деньги лишены этой пафосной шелухи. Деньги – это честно. Повелители Хаоса платят проклятым золотом, а Хранители Порядка – освященными кредитами. Курс немного скачет, но я всегда в выигрыше. Эта валюта понятна и тем, кто пишет сценарий этой пьесы, и тем, кто в ней играет главную роль, свято веря, что спасает вселенную. Таким, как ты. Так что доставай свои кредиты, кристаллы или что там у тебя припасено на черный день? Потому что, мой дорогой заблудший воитель Света, он не просто наступил. Он уселся за твой столик и требует оплатить счет.

Глава 4: Незваные гости и их багаж

Надо отдать ему должное, Рик оказался на удивление тихим постояльцем. Для моей практики это было явление настолько редкое, что уже граничило с подозрительным. Обычно существа, которых выплевывает изнанка пространства, ведут себя… эксцентричнее. Помню одного полупрозрачного слизня-аристократа, который три дня кряду требовал подать ему «симфонию скорби в ля-миноре, исполненную на слезах девственницы» и настойчиво пытался расплатиться эмоциями. Бесценными, как он утверждал. Пришлось наглядно продемонстрировать ему всю ценность вполне материального пинка, объяснив, что его студенистый зад сейчас испытает очень даже осязаемую эмоцию, но платить за нее буду я, а не он.

Рик же был другим. Неприлично нормальным.

Он не закатывал скандалов, не требовал в меню экзотики вроде жареных саламандр в собственном соку или деликатесных сушеных мыслей философа-стоика. И, что самое главное, не пытался разобрать на запчасти мой дверной стопор, сделанный из ядра погасшей звезды, хотя я отчетливо видела, как его глаза загорались голодным техническим огнём каждый раз, когда он проходил мимо. Нет, большая часть его времени уходила на какое-то свое священнодействие в дальнем, самом тёмном углу общей залы.

Он сидел там, сгорбившись над столиком, и методично тыкал пальцем в свой дохлый наручный компьютер. Со стороны это напоминало ритуал некроманта-недоучки: тот же сосредоточенный вид, то же тихое бормотание под нос, та же тщетная попытка воскресить то, что давно и безнадежно мертво.

– Невероятные показания остаточного фона… – доносилось до меня его бормотание, похожее на шипение старого чайника. – Квантовая запутанность локальной материи нарушает второй закон термодинамики… Сигнатура пространства-времени эквивалентна… математической ошибке…

– Еще эля, гений? – с самым участливым видом, на какой я только была способна, спрашивала я, проходя мимо с подносом. – Говорят, наш эль прекрасно распутывает что угодно. Особенно узлы в голове после вчерашнего.

Он отрывался от своего ритуала и поднимал на меня отсутствующий взгляд, в котором тонули галактики и плавали интегралы, после чего молча кивал. Я просто доливала ему в кружку. В конце концов, какая, в сущности, разница, что у тебя в голове – квантовая запутанность или банальный перегар? Симптомы-то одни и те же, да и лекарство универсальное. Это было проверено веками и тысячами самых разных клиентов. Мой эль справлялся и не с такими «математическими ошибками».

На очередном круге добавки эля, хотя какой там круг, скорее, бесконечная петля, лицо Рика приобрело то самое патетическое выражение наемника, которому вместо обещанного дракона подсунули блохастую ящерицу, умоляющую о капле молока. Он смерил меня взглядом, полным вселенской усталости, будто только что в одиночку сдвинул гору.

– Аглая, душа моя, я, конечно, безмерно ценю твою трогательную заботу о моем водном балансе, но давай начистоту. В твою таверну что, завезли цистерну эля, рассчитанную на полк, а обоз с провизией утонул в ближайшей реке? Ты потчуешь меня этим напитком с таким настойчивым радушием, будто это единственное съедобное, что осталось в радиусе десяти лиг.

Я грациозно оперлась о его стол, позволяя себе насладиться его маленьким спектаклем. Затем я смерила его своим, куда более циничным и натренированным взглядом.

– Рик, милый, твое витиеватое красноречие когда-нибудь сведет с ума какую-нибудь юную барышню, падкую на трагических героев. Но я, к твоему сожалению, женщина простая и опытная, а не ясновидящая в седьмом поколении. Если твой мужественный желудок требует чего-то существеннее хмельной пенки, для этого природа изобрела слова. Скажи: «Аглая, я хочу жрать», и, возможно, случится чудо. Мой повар, конечно, тоже личность творческая, но даже он иногда понимает прямые команды.

Рик театрально хмыкнул и обвел рукой почти пустой зал, где в углу дремал лишь Грумнир.

– Чудо? Судя по этой оглушительной тишине, ваш творческий дуэт сегодня устроило себе выходной. Или твои завсегдатаи не выдержали полета фантазии вашего кулинарного гения и сбежали в соседний трактир за простой жареной картошкой?

Я позволила себе легкую, едва заметную усмешку, от которой в уголках глаз собрались морщинки.

– Они набрались храбрости, дослушали твою тираду про обоз и ушли писать об этом балладу. А если серьезно, то тебе действительно не помешает еще кружка. Смазать шестеренки. Ты так долго и мучительно подбирал метафоры к своему вселенскому голоду, что я всерьез испугалась, как бы твой научный ум не взорвался от перегрузки. А мне потом за ремонт заведения платить, если осколками твоего интеллекта выбьет окна. Так что пей, герой. За счет заведения. В качестве профилактики умственного перенапряжения.

– Лучше принеси меню, – отрезал он. – Или такая приземленная вещь, как список блюд, оскорбляет творческую натуру твоего повара?

– Меню? – я удивленно вскинула бровь. – Милый мой Рик, меню – это для заведений без концепции. У меня же тут авторский подход, который называется «Ешь, что нальют в миску, и будь благодарен». А нальют сегодня похлебку. Густую, наваристую и единственную. Жди.

Я развернулась и направилась в сторону кухни, бросив через плечо:

– И не обижай моего повара. Он очень не любит, когда в нем сомневаются. Особенно когда он в моем лице одновременно еще и трактирщица, и вышибала. Так что аппетит лучше нагулять до моего возвращения. Так будет безопаснее для всех.

День покатился по привычной, слегка ухабистой колее, которую я для себя называла «стабильный рабочий хаос». В углу, ставшим его персональным филиалом свалки сломанных надежд, продолжал пыхтеть Рик. Он самозабвенно пытался вернуть к жизни свой дохлый компьютер, любовно поглаживая его, а затем тихо матерясь сквозь зубы, когда из потрохов устройства летели тусклые искры с запахом паленой изоляции. Зрелище было по-своему медитативным.

Вскоре бесплатный цирк пополнился еще одним артистом. К Рику подсел Грумнир, чей технический гений, по большей части, ограничивался умением правильно держать молот. Исполнившись сочувствия и собственной значимости, гном принялся потчевать инженера «ценными» советами, от которых уши сворачивались в трубочку даже у меня за стойкой.

– А ты по нему стучал? – басовито вещал Грумнир, с надеждой глядя на свой кулак размером с небольшую дыню. – Иногда им просто нужна хорошая встряска, чтобы мозги на место встали.

– Это сложный прибор, а не твой шлем, – беззлобно огрызался Рик, не отрываясь от ковыряния в микросхемах.

– Тогда, может, руну начертать? На удачу? У меня как раз есть отличная руна для починки… в основном, правда, для починки плугов, но принцип-то один!

Я мысленно аплодировала этому дуэту энтузиаста-технонекроманта и его бородатого консультанта по аграрно-магическим вопросам. Главное, что оба были при деле, не отвлекали меня от подсчета выручки и не пытались сломать что-нибудь еще.

Впрочем, Рик был не так уж поглощен своей железкой. Я краем глаза видела, как его взгляд, цепкий и оценивающий, то и дело отрывался от несчастного прибора и сканировал входную дверь. Он не просто смотрел, он именно сканировал, словно встроенный в него детектор «свой-чужой» сверялся с какой-то внутренней базой данных.

Вот ввалилась парочка местных фермеров, отряхнув с сапог на мой чистый пол добрую половину своего поля. Взгляд Рика скользнул по ним и потух – неинтересно. За ними просочился в таверну какой-то вороватого вида тип в потертом плаще, сел в самый темный угол и начал пересчитывать медяки. Рик удостоил его лишь мимолетным взглядом, полным легкого презрения.

Но когда дверь распахнулась, впустив троицу наемников в бряцающей броне, инженер замер. Его пальцы застыли над вскрытой панелью, а глаза на пару секунд сфокусировались на вошедших с холодным профессиональным интересом. Он оценил их оружие, поношенную броню, усталые, но жесткие лица, и только потом, убедившись, что они не представляют сиюминутной угрозы, вернулся к своему занятию.

А я, протирая очередной бокал до ослепительного блеска, складывала эти наблюдения в отдельную ячейку памяти. Мой постоялец был не просто бедолагой, потерпевшим крушение. Он был бедолагой с рефлексами, привычками и взглядом человека, который умеет очень быстро отличать простую проблему от смертельной. И это делало наше дальнейшее сосуществование гораздо, гораздо интереснее. А пока… пока представление продолжалось. И, надо признать, оно было куда увлекательнее, чем заунывные песни пьяного барда по пятницам.

В какой-то момент послышался глухой удар. Рик, видимо, окончательно признав свое поражение в битве с мертвой техникой, стукнул по столу ладонью.

– Прорыв в науке? – поинтересовалась я. – Доказал, что Вселенная – это всего лишь опечатка в чьем-то курсовом проекте?

Он проигнорировал мою шпильку и, встав из-за стола, подошел к огромной, выцветшей карте на стене.

– Аглая, – его тон стал дотошно-профессорским, – я изучил эту карту. Тут отмечены туманность Андромеды, червоточины у сапога Центавра и даже трактир «Пьяный Грызун» в пятом подсекторе Ориона. Но где здесь твоя таверна? Координат нет.

Я усмехнулась.

– Милый мой, я бы с радостью ткнула пальцем в точку, но не хочу разбивать твое идеально откалиброванное сердце. Нас нет ни на одной карте.

Рик на некоторое время впал в ступор, который у технарей обычно предвещает попытку всё объяснить.

–В смысле, нет? – наконец выдавил он. – Это физически невозможно. Любой объект должен иметь пространственные координаты. Это какая-то технология маскировки? Искажающее поле?

Я тяжело вздохнула, словно объясняла ребенку, почему нельзя съесть луну.

– Моя таверна, стоит не просто на пересечении дорог. Она стоит на Средоточии. Представь себе дешевый, плохо вытканный ковер, – я сделала паузу, наслаждаясь его озадаченным лицом. – Мудрецы и поэты с излишне богатым воображением называют его Великим Полотном. Так вот, в этом ковре некоторые нити-миры подходят друг к другу так близко, что почти соприкасаются. Мы – в одной из таких прорех. Отличное место для бизнеса, знаешь ли. Клиенты буквально сваливаются тебе на голову из ниоткуда.

Рик уперся в столешницу ладонями, будто пытался удержать равновесие в мире, который пошатнулся под его ногами.

– Но так не бывает, – продолжил он гнуть свою линию с упрямством сломанного навигатора. – Это нарушает все известные законы физики. Принцип локальности! Причинность! Чтобы объект существовал, он должен где-то находиться!

Я смерила его взглядом, полным безграничного сочувствия, какое обычно испытываешь к котенку, впервые увидевшему свое отражение.

– Тогда, следуя твоей безупречной логике, тебя уже не существует, – хмыкнула я, протирая очередную кружку до зеркального блеска. – Ты – просто квантовая флуктуация, досадная ошибка в расчетах какого-то аспиранта из двенадцатимерного пространства. А все, что ты сейчас видишь, включая мое неотразимое циничное лицо, – лишь предсмертная галлюцинация.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему вставить и слова.

– Предлагаю на выбор несколько версий, чтобы твой научный ум не взорвался от перегрузки. Вариант А: ты в коме, и твои бравые товарищи прямо сейчас вытаскивают твое бренное тело из… откуда ты там в последний раз вывалился? Из пасти космического слизня? Из черной дыры с плохой репутацией? А это все – причудливая игра твоего подсознания. Вариант Б: ты попробовал экспериментальный стимулятор в лаборатории, и он оказался чуть более экспериментальным, чем ожидалось. Так что выбирай, какой вариант реальности тебе интереснее, и играйся. Мне, честно говоря, все равно. Просто реши уже, будешь еще эля или продолжишь дебаты с мирозданием? У мироздания, кстати, счетчик. И он тикает в мою пользу.

Мою блестящую лекцию прервал лопнувший, как перезревший гнойник, пузырь реальности. Входная дверь моей таверны не распахнулась – её вынесло внутрь вместе с косяком и остатками моих лучших охранных рун, которые коротко взвыли и погасли. Массивный череп пещерного дракона, служащий мне вешалкой и оберегом от налоговых инспекторов, недовольно качнулся, сбросив на половицы чей-то плащ из кожи демона, забытый тут еще с прошлой зимы.

Воздух мгновенно загустел, наполнившись коктейлем запахов, от которого у меня всегда начиналась мигрень. В нём смешались озон, как после удара молнии в трансформаторную будку, мокрая пыль с тысяч чужих дорог и тот самый липкий, первобытный страх, который пахнет холодным потом и концом всего. Я знала этот аромат. Он всегда предвещал одно: грядёт крупный, незапланированный и, скорее всего, неоплачиваемый геморрой.

На пороге, в ореоле умирающих искр портала, стояли они. Семья. Словно три заблудившихся лунных луча решили заглянуть в погреб. Мужчина, женщина и совсем крошечный ребёнок, вцепившийся в материнскую юбку так, что побелели костяшки пальцев. Их одежда была верхом непрактичности – тонкая, мерцающая ткань, будто сотканная из жидкого лунного света и утреннего тумана. В такой хорошо умирать красиво, но совершенно невозможно убегать от экзистенциального кошмара. И все они были мокрыми насквозь от дождя, которого за дверью не было уже неделю. Это был дождь из другого места. Из мира, где плачут облака.

–…убежище… он сказал, здесь… перекрёсток… святилище… – залепетал мужчина. Его взгляд метался по моей таверне с паникой человека, который ищет туалет в горящем здании. Он затравленно озирался так, словно из-за бочек с элем сейчас выпрыгнет сама Смерть и потребует оплатить парковку для его бессмертной души.

– Святилище, – мысленно фыркнула я. – Конечно. Ещё одно громкое слово для бесплатного ночлега и защиты за счёт заведения.

Женщина молчала. Она лишь судорожно прижимала к себе дитя и твердила одно слово. Тихо, как молитву, как последний обломок смысла в шторме безумия. Её губы едва шевелились, но я слышала отчетливо, потому что этот звук уже вибрировал в самом воздухе таверны.

– Гончие… Гончие… Гончие…

Я мысленно скривилась. Ну разумеется. Не какие-нибудь заурядные демоны или сборщики долгов. А именно они. Гончие. С этими всегда больше всего волокиты и порчи имущества. Я уже прикидывала в уме, во сколько мне обойдется ремонт двери, вызов экзорциста широкого профиля и сколько эля выпьют спасатели, когда неизбежно заявятся по душу этих лунных беженцев. Счет, как всегда, будет астрономическим.

С глухим стуком, от которого пылинки в лунном свете вздрогнули, на стойку опустились три глиняные кружки с водой. Я поставила их нарочито медленно, давая беглецам возможность насладиться моим великодушием. Великодушие, разумеется, было строго дозированным и имело под собой чисто экономическое обоснование. Доброта – нерентабельная роскошь, статья расходов без единой доходной строчки. А вот обезвоженные клиенты имеют скверную привычку падать в обморок, и их бесчувственные тела оставляют на моём идеальном полу некрасивые вмятины, не говоря уже о логистических трудностях по их последующему складированию. Уборка – это время, а время – деньги. Мои деньги.

– Гончие, значит, – произнесла я в наступившей тишине. Это не было вопросом. Скорее, диагнозом, поставленным на основе внешнего вида и уровня вселенской тоски, сочившейся из них, как смола из раненого древа.

Эффект превзошёл даже самые скучные ожидания. Все трое дёрнулись так, словно я ткнула в них раскалённой кочергой. Мужчина отшатнулся, женщина, до этого похожая на соляной столп, издала тихий всхлип, а ребёнок просто вжал голову в плечи ещё глубже, будто пытался исчезнуть. Атмосфера в зале, и без того не располагавшая к безудержному веселью, сгустилась до состояния киселя.

Я оперлась о стойку, скрестив руки.

– Форму 7-Б «О пересечении границы миров» в трёх экземплярах не заполнили? Галочку в пункте «цель визита – не быть съеденным» не поставили? Может, контрабандный провоз запрещённых идей или незадекларированных божеств? Или, – я сделала паузу, обводя их взглядом патологоанатома, – просто наследили там, где ступать разрешено только существам с платиновым членством в клубе «Создатели», и теперь за вами прислали клининговую службу? Правила одинаковы для всех приличных секторов мультивселенной: не сори, плати налоги и читай то, что написано мелким шрифтом в договоре на существование.

Мужчина поднял на меня взгляд. О, этот взгляд я знала слишком хорошо. Это была гремучая смесь из последней, идиотской надежды утопающего, хватающегося за лезвие бритвы, и тупого отчаяния игрока, поставившего на «красное» всё, включая душу, а шарик с ленивым щелчком упал на «зеро».

– Они… они не берут сборы, – прохрипел он, и его голос был похож на скрип ржавых петель. – С ними нельзя договориться. Они не выставляют счетов. Они… аннулируют. Наш мир… он не пал в бою, его не завоевали. Его просто… больше нет. Его вычеркнули. Он свернулся, как старый пергамент в огне, и растворился в сером, клубящемся тумане, из которого доносился только их вой. Мы успели прыгнуть во Врата за мгновение до того, как они захлопнулись навсегда…

Я молча кивнула, а в моей внутренней бухгалтерии замигала красная лампочка. Так, понятно. Не штраф и не пеня. Принудительная ликвидация в связи с полной нерентабельностью проекта. Списание актива с баланса.

За свою бесконечно долгую карьеру я видела беженцев всех мастей. Спасающихся от войн богов, звёздных эпидемий, временных парадоксов, налоговых инспекторов, разгневанных супругов и философов, доспорившихся до аннигиляции собственной концепции. К слову, разгневанные супруги и налоговые инспекторы всегда были самыми упорными и причиняли больше всего разрушений. Но я ещё ни разу не видела тех, кто сбежал из списанного, съеденного мира. Это выходило за рамки моей привычной бизнес-модели «приютить-напоить-обобрать до нитки». Это пахло не просто проблемами. Это пахло убытками. Большими, нематериальными, вселенского масштаба и, что самое отвратительное, абсолютно и безнадёжно неплатёжеспособными.

Моё чутьё, отточенное тысячелетиями сделок с самыми отчаявшимися существами всех реальностей, не просто вопило – оно билось в конвульсиях, требуя немедленно выставить этих троих за дверь, заколотить её и сжечь вывеску для профилактики. От них бед и неоплаченных счетов будет больше, чем от целого легиона пьяных берсерков, решивших устроить у меня в зале соревнование по метанию столов. Потому что берсеркам можно было хотя бы выставить счёт за сломанную мебель и испорченный воздух. А этим… этим можно было выставить только соболезнования. А соболезнования, как известно, в качестве валюты не принимает даже самый сентиментальный межмировой банк.

Я издала звук, который мог сойти за вздох, а мог – за скрип проржавевшей души, уставшей от чужих трагедий. Мой внутренний калькулятор, обычно безошибочно просчитывающий риски и потенциальную прибыль, завис, показывая на экране лишь бесконечный знак убытка. Вопреки всякой коммерческой логике и инстинкту самосохранения, я нагнулась под стойку и извлекла из пыльного, окованного медью ящика с едва разборчивой надписью «Убытки и Благотворительность» тяжёлый ключ.

– Комната на втором этаже, третья дверь налево, – буркнула я, не глядя на них. Мой голос звучал так, будто я оглашала не акт милосердия, а смертный приговор собственному бюджету. – Постельное бельё, как ни странно, чистое. Постарайтесь, чтобы оно таким и оставалось. Кровавые слёзы, эктоплазма отчаяния и следы временных парадоксов въедаются в ткань намертво, а прачка у меня с характером. Оплата… – я сделала паузу, наслаждаясь абсурдностью следующего слова, – потом. Когда-нибудь. В одной из тех оптимистичных временных линий, где ваше «потом» вообще существует.

Небрежным, отработанным движением я швырнула ключ через весь зал. Он прочертил в полумраке тусклую золотую дугу и с глухим стуком упал бы на пол, если бы мужчина не поймал его с рефлексами и грацией падающего книжного шкафа. Пальцы у него были длинные, тонкие – пальцы учёного, привыкшие держать перо, а не оружие или, тем более, ключ от последнего во вселенной пристанища.

Я сделала это не потому, что поверила в их пафосную историю про аннигиляцию. Пожиратели миров? Банально. В прошлом месяце у меня останавливались беженцы от Пожирателей Завтраков, а как-то раз заглядывал тип, спасавшийся от Пожирателей Хорошего Настроения – вот это был действительно жуткий случай. Байки, трагедии и безнадёжные квесты – это мой товар, моя валюта, мой воздух. Я сама могу сочинить историю похлеще, пока завариваю утренний чай.

Я сделала это, потому что на одну-единственную, вырванную из потока времени секунду я встретилась взглядом с ребёнком.

В его огромных, тёмных, недетских глазах не было простого страха перед монстрами из тумана. Там был тот самый первобытный, абсолютный ужас существа, у которого отняли всё мироздание, и оно даже не успело понять, за что.

И этот ужас я знала. Я видела его отражение в осколках разбитого зеркала. Отражение собственных глаз, в которых точно так же погас целый мир.

А старые долги, особенно перед самим собой, – это самый неприятный и навязчивый вид кредиторов. Им не нужны проценты. Они питаются твоими бессонницами, внезапными приступами тоски и вот такими дурацкими, иррациональными поступками, которые ты совершаешь вопреки здравому смыслу. И от них не скрыться ни за какими Вратами, даже если ты сам эти Врата и держишь.

Глава 5: Бесполезные технологии и ночные кошмары.

Мои новые подопечные, три трепещущих листочка на ветру вселенского ужаса, наконец сдвинулись с места. Мелкой, семенящей рысцой, словно боясь нарушить невидимую паутину в воздухе, они перекочевали за столик поближе к Рику. Гениально простое и в то же время рискованное решение. Они вжались в гравитационное поле его угрюмости, словно только оно одно удерживало их от окончательной аннигиляции. Ни слова, ни взгляда в его сторону – просто молчаливое вторжение в его ауру с немой мольбой «мы с тобой, большой и страшный незнакомец».

И ведь сработает, черт возьми. Рик конечно не похож на того, кто бросается на амбразуру из альтруистических побуждений, его запаса доброты, похоже, едва хватает на самого себя. Но он совершенно точно из тех, кто болезненно относится к нарушению границ своего личного пространства. А оно, волей-неволей, только что расширилось на три дрожащих тела и один столик. Любая хтонь, пожелавшая теперь досадить им, сначала должна будет пройти фейс-контроль у горе инженера. А у него на лице было написано, что фейс-контроль у него строгий, с последствиями для здоровья.

Я наблюдала за ними, и мой внутренний барометр показывал «штормовое предупреждение». Их отчаяние почти достигло критической массы, еще пара минут – и оно неизбежно рванет концентрированной истерикой. А истерика – это очень, очень плохо для бизнеса. Она распугивает платежеспособных клиентов, заставляет музыкантов фальшивить и, что хуже всего, оставляет на обивке мебели трудновыводимые эмоциональные пятна. Профилактика, как всегда, обходится дешевле химчистки и ремонта репутации.

Время действовать. Я без суеты налила в три миски своей фирменной похлебки «Забудь-и-запей» – густого, обжигающего варева, способного вернуть интерес к жизни даже свежеиспеченному вдовцу. Это не просто еда, это якорь для души, тяжелый и мясной. В дополнение я заварила свой специальный травяной сбор. В меню для простаков он скромно именовался «Успокаивающим», но я-то знала его истинный состав. Убойный коктейль из корня валерианы, пустырника и микроскопической щепотки пыльцы сонной бабочки из Зачарованного Леса. Эта смесь могла бы утихомирить не то что грифона, а целую свадьбу гномов.

С непроницаемым лицом лучшего в мире трактирщика я поставила заказ им на стол. Они вздрогнули, как от удара тока. Но вид дымящейся еды сотворил чудо, переключив их рептильный мозг из режима «опасность!» в режим «топливо!». Они вцепились в ложки с такой энергией, будто это было их единственное оружие против всего мира. Следующие пару минут в таверне стоял лишь один звук, перекрывающий все остальные, – оглушительный, отчаянный стук ложек о дно мисок. Казалось, они работали не ложками, а маленькими экскаваторами, пытаясь вычерпать из керамики не только похлебку, но и хоть каплю надежды.

А вот с моим «чаем» вышла заминка. Прежде чем сделать глоток, мужчина – очевидно, назначенный дегустатором ядов в их маленькой ячейке общества – поднес кружку к лицу. И началось. Он не просто нюхал. Он проводил тщательную, скрупулезную ольфакторную экспертизу. Сначала долгий вдох, потом короткие, частые принюхивания, затем он даже слегка покрутил кружку, чтобы пар активнее поднимался. Он пытался на запах разложить мой безобидный отвар на молекулы, выискивая в нем следы мышьяка, цикуты или, не дай боги, дешевого чайного листа.

Я мысленно вздохнула, полируя бокал. Милые мои, трогательные параноики. Если бы я захотела вас отравить, вы бы этого не унюхали. Яд – это грубо, неэстетично и оставляет слишком много следов, что вредит репутации заведения. А если бы я хотела вас одурманить чем-то по-настоящему сильным, вы бы уже не хмурились, а блаженно улыбались, наперебой предлагая мне свои последние медяки за еще одну кружечку и попутно выкладывая, где прячете фамильное серебро. У меня, знаете ли, профессиональная гордость.

Наконец, его нос, видимо, не нашел в букете ничего, кроме трав и моего безупречного профессионализма. Он с опаской отхлебнул, потом еще. И только после его одобрительного кивка женщина с ребенком тоже решились пригубить напиток. И вот тогда-то их плечи, до этого напряженные до каменного состояния, наконец, немного опустились. Кризис предотвращен. Затраты минимальны. Атмосфера спасена. Можно выставить им мысленный счет за психотерапевтическую сессию.

По ночам моя таверна имела привычку сбрасывать дневную униформу «уютного прибежища для усталых путников» и представать в своем истинном, не предназначенном для рекламных буклетов виде. Никакой мистики, чистый бизнес. Днем мы продаем комфорт и горячую похлебку, ночью – лишь хрупкое перемирие с тем, что шуршит за стенами. Обычно это просто вопрос правильной геолокации – когда твое заведение стоит на перекрестке реальностей, нужно быть готовым к сквознякам из других измерений. Но в эту ночь сквозняк был какой-то неправильный.

Воздух, обычно пропитанный честным запахом эля, жареного мяса и легкого озона от случайных портальных сбоев, вдруг стал плотным. Он приобрел тот специфический аромат заброшенного склепа, в котором последним проветриванием занимался еще его первый, давно истлевший постоялец. И холод. Не та бодрящая прохлада, что заставляет плотнее кутаться в плащ, а липкий, пробирающий до костей озноб, словно само мироздание решило устроить в моем зале показательную заморозку. Эль от такого холода мутнеет и теряет во вкусе, а это уже прямые убытки.

Огонь в очаге, мой верный и обычно такой жизнерадостный работник, сдулся. Из ревущего пламенного столба он превратился в жалкую синюшную кляксу, которая трусливо жалась к поленьям и отбрасывала на стены рваные, нервные тени. Даже Грумнир, мой самый стабильный и, что немаловажно, платежеспособный постоялец-гном, прекратил свою вечную возню в углу. Обычно он производил столько шума, сколько небольшая кузница, но сейчас затих. Его маленькие глазки-буравчики недоверчиво следили за пляской теней, а мозолистая рука сжимала молоток с такой силой, словно он ждал, что одна из этих теней сейчас материализуется и предъявит ему счет за незаконную перепланировку реальности. Если уж гном, который считает нормальным спать в обнимку с самозаводящейся пилой, чего-то испугался, значит, дело и впрямь дрянь.

Я знала эти симптомы. Это был не просто страх, принесенный на тонких подошвах беженцами, – их паника была всего лишь фоновым шумом, привычной приправой к вечернему элю. Это был зов иного порядка. Так пахнет воздух, когда ткань реальности, на которой держится мой бизнес, истончается и грозит лопнуть, как старый бурдюк. И сквозь эту прореху вот-вот полезет нечто очень голодное, очень древнее и, что хуже всего, совершенно не знакомое с концепцией прейскуранта и оплаты по счетам.

Рик, дитя прогресса, разумеется, решил, что любую метафизическую пакость можно измерить, классифицировать и, вероятно, засунуть в банку. Он с видом естествоиспытателя, наткнувшегося на новый вид говорящего мха, прошествовал к семейству. Поднял свой наручный агрегат – свою полудохлую жестянку, которую отчаянно пытался починить – и с видом величайшей важности направил его на бедолагу-мужчину, словно собирался взять у того анализ крови на расстоянии. Я мысленно закатила глаза. Сейчас начнется научный ритуал: бессмысленные огоньки, многозначительное хмыканье и вердикт, который никак не поможет ни испуганным клиентам, ни моему бизнесу.

Ах, Рик. Ходячая иллюстрация того, что бывает, когда разум отказывается признавать существование чего-либо, что нельзя разобрать на запчасти и измерить штангенциркулем. Я наблюдала за его представлением, не отрываясь от своего любимого занятия в кризисные моменты – натирания стаканов до состояния невидимости. Это успокаивает. Создает иллюзию контроля, даже когда этот самый контроль утекает сквозь пальцы, как прохудившийся эль из бочки.

Он закончил сканировать трясущегося бедолагу и, сделав пару шагов ко мне, встал в позу «я-сейчас-все-объясню». Свою жестянку на запястье он демонстративно не выключал, и она продолжала издавать тихое, раздражающее жужжание, словно механическая муха, запутавшаяся в паутине тишины.

– Интересно, – пробормотал он так, чтобы слышала я, и только я. Это стало нашей новой игрой: он демонстрировал мне превосходство научного метода, а я – его полную несостоятельность в условиях моей таверны.

– Повышенный уровень кортизола, зашкаливающая адреналиновая реакция, учащённое сердцебиение… всё указывает на классический посттравматический синдром. Их рассказ, скорее всего, является формой коллективной галлюцинации, красочной метафорой, порождённой сознанием в ответ на неизвестный, но вполне материальный катаклизм.

Его голос был спокоен и полон того снисходительного превосходства, с которым энтомолог рассуждает о паническом поведении муравьев, чей муравейник он только что пнул сапогом. Научное вскрытие ужаса, препарирование чужой паники. Я могла бы даже восхититься его выдержкой, если бы не знала, что она основана на банальном неверии.

– Ага, – кивнула я, с особым усердием протирая идеально чистый стакан. Тряпка в моих руках издавала умиротворяющий скрип, единственный четкий звук в этой вязкой, промозглой тишине. Я посмотрела на него поверх кромки стакана. – А ледяной холод в зале, от которого даже у гнома зуб на зуб не попадает, – это просто сквозняк из другого измерения, дело житейское. И огонь впал в депрессию от твоих занудных лекций, а не от того, что его пытается сожрать нечто, у чего нет даже рта.

Я поставила стакан на стойку с тихим, но отчетливым стуком. Он сиял, как маленькая звезда порядка в этом царстве хаоса.

– Советую тебе, учёный, приберечь свои умные теории. У меня плохое предчувствие насчет рентабельности сегодняшней ночи, и твои диагнозы мне не помогут пересчитать убытки. Боюсь, скоро у тебя появятся куда более наглядные данные для анализа. – Я позволила себе легкую, совершенно недобрую усмешку и добавила, понизив голос до заговорщицкого шепота: – Возможно, даже для вскрытия. И не факт, что ты будешь тем, кто держит скальпель.

И они, разумеется, появились. Я редко ошибаюсь в таких вещах, это вредно для бизнеса и здоровья, причём второе напрямую зависит от первого. Моя интуиция – это не какая-то там эфирная субстанция, а результат веков наблюдения за тем, как глупость, жадность и страх приводят к самым предсказуемым и неприятным последствиям. И сейчас все три компонента были в наличии.

Сначала снаружи, а может, внутри наших голов, потому что ощущалось это так, будто кто-то водит смычком по твоему скелету, послышался звук. Низкий, вибрирующий вой, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Он не бил по ушам, нет, он был хитрее. Он пробирался под рёбра, заползал в пазухи черепа и заставлял вибрировать пломбы в зубах. Он скребся прямо по костям, вызывая тошнотворное, холодное чувство первобытного, иррационального ужаса, который предшествовал появлению налоговых инспекторов и демонов Бездны. Стёкла в окнах покрылись толстым слоем морозного узора, словно зима решила устроить внеплановую презентацию. Артефактная сфера у двери, служившая вечным и, что важно, бесплатным источником света, тревожно мигнула, как дешёвая свечка на сквозняке, и потускнела до состояния больной луны. Плохой знак. Очень плохой. Это означало, что придётся жечь свечи. Расходы.

А потом пришли они.

Они не стали утруждать себя такой тривиальной вещью, как выламывание двери. Это для существ, знакомых с концепцией плотности и хороших манер. Зачем, если можно просто пройти насквозь? Размытые, серые силуэты начали просачиваться сквозь дубовые доски, сквозь каменную кладку стен, сквозь мои драгоценные, натёртые воском половицы. Они были похожи на стаю отощавших псов, сотканных из клубящегося подвального дыма, кладбищенской пыли и концентрированного отчаяния. Знаете, такого, которое остаётся в трактире после ухода последнего клиента в безнадёжно убыточный вечер. У них не было глаз, но я чувствовала их голодный, всепоглощающий взгляд на своей коже, холодный и липкий, как пролитый кисель. От их не-касания вековое дерево чернело и осыпалось в труху, а камень покрывался сетью глубоких трещин, словно от резкого перепада температур. Пустотные Гончие. Чёрт бы побрал все законы гостеприимства и мою дурацкую сентиментальность, которая заставила меня впустить этих троих.

– Всем укрыться! – выкрикнул Рик, и в его голосе не было страха, а скорее восторг учёного, чья безумная гипотеза внезапно подтвердилась прямо перед носом. – Плотность ниже стандартной погрешности приборов! Квантовые показатели нестабильны! Фазовый сдвиг очевиден!

Рефлексы у него работали безупречно. Он среагировал мгновенно. Рука автоматически метнулась к его любимой игрушке, винтовке, плюющейся чистой энергией. В следующий миг сноп ослепительно-голубой плазмы с характерным шипением ударил в ближайшую тварь. И прошёл насквозь, не причинив ей ни малейшего вреда. Лишь выжег уродливую, дымящуюся дыру в стене напротив.

В моей стене.

В стене таверны, которую я не ремонтировала последние триста лет не потому, что мне было лень, а потому что она была идеальна. Каменная кладка, которую укладывал ещё троль-каменщик, знавший толк в вечности и бравший за работу божеские деньги. Стена, впитавшая в себя больше историй, чем иная библиотека. И теперь в ней зияла оплавленная дыра с запахом расплавленного оникса и озона. Ну всё, это уже личное. Это хамство вселенского масштаба.

Рик, не веря своим глазам и показаниям приборов, выстрелил ещё раз. И ещё. Плазма бесцельно прожигала воздух, мою мебель и мою собственность. Ещё одна дыра в стене. Покорёженный стул. Опалённый край барной стойки. Я мысленно подсчитывала ущерб, и цифра росла с каждым его выстрелом. Гончие не обращали на него ни малейшего внимания, словно он был не более чем назойливым комаром, жужжащим за пределами их восприятия. Их это не интересовало. Они медленно, с неумолимостью тектонического сдвига, двигались через зал, оставляя за собой шлейф разрушения и холода. Их цель была очевидна – лестница, ведущая наверх, где в углу, оцепенев от ужаса, как мыши, пряталась их добыча. Они пришли закончить начатое. И испортить мне вечер.

Глава 6: Нарушенное правило номер один

Я смотрела на разворачивающийся в моём зале дешёвый фарс с ледяным спокойствием, какое вырабатывается веками и полным иммунитетом к чужой панике. Это было похоже на плохую театральную постановку с бездарными актёрами. В главной роли – техножрец, отчаянно пытающийся решить метафизическую проблему калибрами и частотами, словно призрака можно было забороть, правильно настроив радио. В массовке – трио моих невольных постояльцев, которые скуля от ужаса, пробирались дрожащей кучкой по лестнице на второй этаж. А в роли антагонистов – неотвратимые, как похмелье, серые твари, наплывающие с ленцой обречённости. Им было некуда спешить. Ужин никуда не денется.

Нейтралитет. Золотое правило, выведенное кровью (чаще всего чужой) и красными чернилами в бухгалтерской книге. Оно высечено на невидимой табличке над входом, прямо под другой, не менее важной: «В долг не наливаем, даже если вы спасаете вселенную. Особенно если вы спасаете вселенную». Моя таверна – это не крепость Добра и не аванпост Света. Это даже не серая зона. Это зона коммерческая. Вокзал на перекрёстке реальностей, перевалочный пункт для заблудших душ и потрёпанных судеб, готовых платить за выпивку и ночлег твёрдой, не обременённой моралью, валютой.

Я видела достаточно, чтобы понять: вся эта грандиозная космоопера под названием «Война со Тьмой» – не более чем фикция, затянувшийся спектакль для тех, у кого слишком много свободного времени и пафоса. Добро и Зло – это просто два конкурирующих бренда. У одних маркетинг построен на слепящем свете, ангельских хорах и обещаниях вечного блаженства. У других – на многозначительных тенях, готической архитектуре и скидках на порабощение миров по вторникам. Суть одна и та же. За долгие циклы я пришла к выводу, что «добрые» зачастую доставляют куда больше хлопот. Они абсолютно уверены в своей правоте, а нет ничего разрушительнее человека, уверенного в своей правоте и вооружённого чем-то мощнее зубочистки. Они врываются, крушат всё во имя высшей цели, оставляют после себя дымящиеся руины и чувство морального превосходства. А счёт за разбитую мебель и прожжённые души потом кому предъявлять? Архангелу-логисту?

Тьма, по крайней мере, честнее в своих намерениях. Когда какой-нибудь барон преисподней заказывает столик, он не прикрывает своё желание выпить и поработить пару-тройку цивилизаций фиговым листком всеобщего блага. Он просто хочет выпить. И поработить. Всё прозрачно, предсказуемо и понятно с точки зрения ведения бизнеса.

Моя работа – содержать это место в чистоте и порядке, а не спасать чьи-то драгоценные жизни по вторникам и четвергам, играя на стороне одной из команд в их метафизическом рестлинге. Я подаю напитки, меняю простыни и выслушиваю пьяные исповеди о падении галактических империй и неразделённой любви к разумным туманностям. Это и есть настоящий баланс. Равновесие не между светом и тьмой – это слишком скучно и прямолинейно. А равновесие между доходами и расходами. Вмешательство нарушает этот священный баланс и, что гораздо важнее, обычно приводит к дополнительным, совершенно не запланированным расходам. А нет греха страшнее, чем непредвиденные траты.

– Модулирую частоту плазменного потока! – торжествующе выкрикнул Рик, яростно тыча пальцами в сенсоры на своей винтовке, словно от этого зависела судьба вселенной, а не только целостность моего интерьера. – Возможно, их фазовая структура уязвима к резонансным колебаниям высокой энергии!

Очередной сноп голубого огня с шипением змеи прошил серый силуэт и с отвратительным треском впился в старинную обшивку камина. Мой камин. Тот самый, в котором потрескивал вечный огонь, подаренный мне одним ифритом за партию в кости. Камин, который видел рождение и смерть династий, слышал больше секретов, чем все шпионы мира вместе взятые. Он обиженно крякнул, словно старик, которого пнули под дых, и потушил огонь окончательно. В зале стало ещё холоднее и тоскливее. Мило. Я мысленно выставила техножрецу счёт за реставрационные работы, включив в него моральный ущерб и надбавку за вопиющее отсутствие вкуса.

Сидевший до этого в ступоре Грумнир, видимо, решил, что грубая сила, не сработавшая в первый раз, обязана сработать во второй, если приложить её с большим энтузиазмом. Он вскочил на ноги, издав яростный рёв на своём гортанном языке, в котором я разобрала что-то крайне нелестное про матерей этих созданий и нетрадиционные связи их далёких предков. С молодецким уханьем он раскрутил и метнул в ближайшую Гончую свой тяжеленный кузнечный молот. Оружие, способное проломить череп дракону, описало красивую дугу, пролетело сквозь дымное тело твари, не встретив абсолютно никакого сопротивления, и с оглушительным, сочным «БА-БАХ!» врезалось в мой лучший бочонок. Тот самый, с элем из Гномьих гор, который настаивался двенадцать лет в пещерах под вечную музыку капающей воды.

Золотистая, пенная струя хлынула на мои натёртые воском половицы. Воздух наполнился густым ароматом мёда, хмеля и моего закипающего, как смола в аду, раздражения. Это была последняя капля. Не дыра в стене, не испорченный камин, нет. Это была расточительность. Бессмысленная и беспощадная трата превосходного продукта.

Я смотрела на лужу пива, в которой бесславно тонули три века гномьего пивоваренного искусства, и чувствовала, как моё хвалёное спокойствие трещит по швам. Чаша моего терпения, обычно размером с небольшое озеро, наполнилась и пошла через край. Что ж. Нейтралитет – это роскошь, которую я, кажется, больше не могу себе позволить. Особенно когда идиоты портят выпивку.

Технология провалилась, грубая сила тоже. Счёт на ремонт и убытки уже начал принимать в моей голове астрономические размеры. А твари продолжали своё неспешное шествие. Одна из них, самая крупная, почти достигла лестницы. Я видела, как дубовый пол, которых касалась её призрачная лапа, начала мгновенно седеть, покрываться инеем и крошиться в труху, грозя обвалиться. Старое дерево, помнившее ещё времена, когда звёзды на небе располагались иначе, умирало от одного лишь прикосновения. И тут я увидела его. На верхней ступеньке, между ног своего отца, появилось маленькое, заплаканное лицо ребёнка. Девочка лет пяти, с огромными, полными первобытного ужаса глазами, смотрела не на монстров, а на то, как рассыпается в пыль ступенька прямо под её ногами.

Я тяжело, мучительно вздохнула. Это был не вздох сострадания. О нет. Это был вздох владельца бизнеса, который только что осознал неизбежность перехода на ручное управление кризисом. Вздох, полный горечи грядущей сверхурочной работы. Грязной, неоплачиваемой и грубо нарушающей все внутренние регламенты о невмешательстве. Прощай, мой тихий, уютный, выстраданный веками нейтралитет. Было славно, пока от тебя не начало разить экзистенциальной ветошью и страхом маленького ребёнка. Это уже не тонкий баланс, это откровенный демпинг со стороны сил, которые даже не удосужились прислать коммерческое предложение. К тому же, я вспомнила, что эктоплазменные останки ужасно плохо оттираются от деревянных полов. Счета за химчистку будут астрономическими.

– Рик, – мой голос прозвучал спокойно, но обладал весом хорошо смазанного гильотинного лезвия. Он вздрогнул и прекратил свою бессмысленную канонаду. – Кончай портить мне стены. Ты им не интересен. Ты просто шум. Раздражающий фоновый шум в моём заведении.

Я молча обошла стойку, демонстративно перешагнула через лужу драгоценного эля (минус ещё пять золотых из будущего счёта Рика), прошла мимо его ошарашенной фигуры. Он застыл с бесполезной пушкой в руках и выражением лица карпа, которого только что проинформировали о концепции жарки на сковороде. Я не удостоила его даже взглядом. Разбор полётов и выставление счёта – это на десерт.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с привычным, усталым скрипом, словно тоже была не в восторге от моих планов. Я вышла на крыльцо. И привычный мир закончился.

Холод ударил не как порыв зимнего ветра, а как таран, как материализовавшаяся пустота. Холод не физический, а канцелярский, высасывающий саму идею тепла из протокола бытия. Вой, до этого приглушённый толстыми стенами и витражами, обрушился в полную силу. Он был оглушительным, физически давящим на барабанные перепонки, на кости. Это не был вой триллионов замёрзших душ – слишком пафосно и неэффективно с точки зрения акустики. Это был скрежет, с которым реальность стирают ластиком энтропии; звук, с которым триллионы замёрзших атомов скребутся о стекло мироздания, умоляя впустить их обратно в тепло причинно-следственных связей.

Я сделала глубокий, медленный вдох. Морозный, мёртвый воздух наполнил лёгкие, и я ощутила, как внутри со скрипом и протестующим стоном просыпается то, что я так долго и старательно усыпляла под толстым, уютным слоем цинизма и дешёвого пива. Словно со дна заброшенной шахты начали поднимать нечто огромное. Пыльные, ржавые шестерни пришли в движение с неохотой и скрежетом. По венам, вытесняя кровь, побежал знакомый низкочастотный гул, похожий на гудение древней силовой установки, которую только что вывели из многовековой консервации для выполнения какой-то совершенно идиотской задачи.

Я подняла глаза на серую стаю, клубящуюся перед входом – не живую, а скорее похожую на погодное явление изнанки мира, на сгустившийся туман из чистого «ничто». И произнесла одно-единственное слово.

Оно не было громким. Оно было тише шёпота ветра в мёртвом лесу, тише падения пылинки на бархат в запечатанной комнате. Но в нём была вся тяжесть рухнувших звёзд, вся безжалостная математика энтропии остывающих вселенных и абсолютный ноль пространства между галактиками. Слово из языка, на котором не говорят, а которым переписывают исходный код. Слово Силы, которое я поклялась самой себе никогда больше не произносить, потому что после него всегда остаётся отвратительное послевкусие озона, свернувшегося времени и выполненной работы, которой не было в моём трудовом договоре.

Эффект был мгновенным и отвратительно зрелищным.

Вой оборвался на самой высокой ноте, сменившись пронзительным, ультразвуковым визгом, полным невыносимой, вселенской боли. Гончие задергались в агонии. Их дымные, нематериальные тела начало корёжить и рвать на части, словно невидимая рука схватила их и вывернула наизнанку через несуществующую изнанку. Они не сгорели, не растворились. Их отменили. Словно кто-то стёр ошибку в исходном коде мироздания. Секунда – и они просто исчезли, оставив после себя лишь резкий запах озона, звенящую, оглохшую тишину и мои личные сожаления о нарушенном покое.

Я постояла мгновение, чувствуя, как по венам растекается знакомый, давно забытый и ненавистный привкус могущества. Он был похож на дешёвое вино – пьянит на мгновение, а потом оставляет лишь головную боль и горечь во рту. Затем я развернулась и вошла обратно в таверну.

Внутри царило то, что писатели-графоманы называют «гробовым молчанием». Все смотрели на меня. Грумнир, чей молот так и валялся в луже эля, выронил ещё и челюсть. Беженцы на лестнице смотрели с благоговением, которое меня всегда немного смущало и сильно раздражало. А Рик… о, Рик был великолепен. Он стоял с опущенной винтовкой, и его лицо выражало полную, абсолютную перезагрузку операционной системы. В его глазах отражался синий экран смерти для всей его научной картины мира. Вся его логика, все его формулы и квантовые теории только что были поделены на ноль одной уставшей хозяйкой таверны в белоснежном фартуке.

Тишина, наступившая после, была почти такой же оглушительной, как и предшествовавший ей вой. Она была плотной, вязкой, с отчётливым привкусом озона и чего-то ещё, неуловимого и неправильного, словно кто-то пролил на скатерть реальности чернила и неумело стёр их ластиком. Воздух в таверне пах грозой, которая случилась не в атмосфере, а в самой ткани мироздания.

Игнорируя застывшего в позе соляного столпа Рика, который, кажется, пересматривал свои атеистические убеждения в ускоренном режиме, я неторопливо прошла обратно за свою стойку. Это было моё царство, мой бастион порядка в океане идиотизма. Я взяла свою верную, прошедшую огонь, воду и гномьи попойки тряпку и с профессиональной тоской оценщика посмотрела на свежие шрамы на теле моей таверны.

Новая дыра в стене была особенно живописна. Не просто дыра, а аккуратное, оплавленное по краям отверстие с лёгкой термической оспой вокруг, словно реальность здесь прожгли гигантской сигарой. Камин, мой старый добрый камин, на чьих резных грифонах оседала пыль веков, теперь щеголял уродливыми подпалинами. Один из грифонов смотрел на мир с выражением удивлённо-оскорблённого достоинства.

– Ну вот, – мой голос прозвучал спокойно, почти буднично. Я обращалась к Рику, который всё ещё стоял посреди зала, безуспешно пытаясь подобрать с пола свой научный скептицизм и остатки рухнувшей картины мира. Его навороченная пушка выглядела теперь бесполезным куском железа. – Теперь стену латать. И камин реставрировать. Надеюсь, твой гонорар за спасение очередной экспедиции от «неопознанных пространственных аномалий» покроет расходы.

Я задумчиво протёрла идеально чистое место на стойке.

– Тролли-каменщики нынче очень дороги. Особенно хороший мастер, который сможет восстановить оскорблённое выражение лица этому грифону. Они берут почасовую оплату, и у них очень дорогие обеденные перерывы. И запомни на будущее, Рик, как первый пункт в правилах проживания для особо одарённых учёных: никогда, слышишь, никогда не стреляй внутри помещения из оружия, когда ты не до конца понимаешь принцип действия в текущей ситуации. Это портит интерьер, мою нервную систему и, как видишь, фундаментальные законы физики в радиусе двадцати метров.

Я отложила тряпку и взяла грифельную доску, на которой вела его счёт.

– А счёт за всё это, дорогой мой, я, разумеется, включу в твой счёт за проживание. Вместе со штрафом за разлитый гномий эль – он был из личных запасов короля под горой, между прочим. И, само собой, за моральный ущерб. Не мне. Мои нервы уже давно атрофировались. Моему камину. Он этого не заслужил. А теперь, если ты закончил медитировать на руинах своей научной парадигмы, будь добр, помоги мне поднять вон тот стул. Он выглядит одиноким.

Глава 7: Осажденная крепость, или о пользе неоплачиваемого труда.

Тишина, повисшая в зале, была почти осязаемой. Густой, тяжелой, как патока, и пахнущей озоном и чужим, совершенно безвкусным страхом. Я всегда находила запах чужого страха разочаровывающе пресным. Озон – другое дело, в нем была чистота и обещание перемен. Обычно неприятных.

Мои постояльцы, от гнома, чья искусно плетёная борода расплелась от того, что он выронил челюсть, до забившихся на лестницу беженцев, смотрели на меня. Смотрели так, словно я только что, между делом, жонглировала парой-тройкой карликовых галактик, а потом спрятала их в карман передника. Их благоговейный трепет был почти физически неприятен, как липкая паутина. Он всегда предвещает просьбы. А просьбы, особенно от тех, кто считает тебя всемогущей, предвещают очень большие, очень глупые и очень плохо оплачиваемые проблемы. Уже видела, как в глазах гнома загорается мысль: «А вдруг она может вернуть курс золота к довоенным показателям?». Обреченная мысль.

Рик, напротив, смотрел иначе. Его цинизм, закаленный десятилетиями грязной работы на всех мыслимых и немыслимых фронтах, прошёл стадию шока и теперь отчаянно пытался откалиброваться под новую реальность. В его глазах я видела не трепет, а быструю, лихорадочную калькуляцию. Бегущие строки кода. Переоценку рисков. Срочное обновление файла «Что я, к черту, на самом деле знаю об этой хозяйке таверны». Мужчина был взрослый, опытный и давно усвоил главный закон выживания: самое опасное во вселенной – это не то, что рычит, скалит клыки и имеет три ряда зубов. Самое опасное – это то, что выглядит безобидно, но способно стереть тебя из причинно-следственной цепи одним усталым вздохом.

Он не стал задавать глупых вопросов. Не спросил «что это было?» и не потребовал объяснений. Вместо этого он молча подошел к опрокинутому стулу, поднял его и поставил возле стола. Затем, чуть склонив голову набок, как делает оценщик, окинул взглядом всю композицию – стол, стул, лужа эля – и чуть подвинул стул, идеально отцентровав его относительно столешницы. В этом простом жесте было больше понимания и адекватности, чем во всех выпученных глазах моей клиентуры вместе взятых. Он не пытался понять случившееся чудо. Он просто наводил порядок в его эпицентре. Похвально.

Я окинула взглядом сцену разрушения. Ну, «разрушения» – это, конечно, громко сказано. Так, мелкое хулиганство с применением несанкционированного мной оружия. И этот запах… Коктейль из озона и горелого дуба. Винтаж, который я не заказывала, но который слишком хорошо знала. На мгновение он выдернул меня из уютной реальности моей таверны, как пробку из бутылки дешевого вина.

Воспоминание ударило не как волна ностальгии, а как приступ дурной мигрени, от которой темнеет в глазах.

Картинка сменилась. Не таверна, а широкий пролом в базальтовой стене крепости на окраине гибнущего мира. Небо над головой было не голубым или серым, а больным, фиолетово-багровым, и кровоточило красками, которым нет названия в языках смертных. Не тихий вой пары другой заблудших тварей, а скрежещущая какофония, что царапала саму ткань бытия – рев легиона Хаоса, хлынувшего в ту реальность. Я стояла по колено в сером, мелком пепле, который еще час назад был людьми, солдатами, защитниками. И воздух был точно таким же – густым, тяжелым, пропитанным озоном, смертью и сырой, необузданной магией.

Тогда я была другой. Моложе на пару тысячелетий, куда злее и совершенно не склонной к полумерам. У меня еще оставались иллюзии, что некоторые проблемы можно решить грубой силой. Прорыв нужно было не просто закрыть. Его нельзя было заколотить досками или завалить камнями. Его нужно было прижечь. Выжечь из самой структуры реальности, пока метастазы не расползлись по всему сектору.

Я помню, как раскинула руки, и сила хлынула из меня. Не тонкой, контролируемой струйкой, как сейчас, чтобы потушить пару астральных свечек. Нет. Это было цунами. Необузданный, первобытный вопль мироздания, который я пропустила через себя. Я не свечи гасила, я гасила заблудшие звезды в разломе, сворачивая пространство в тугой, невозможный узел. А когда всё закончилось, на месте прорыва, солдат и ревущего Хаоса зияла тишина. И гладкая, глянцевая, оплавленная пустота, похожая на обсидиановый шрам на теле мира.

И выжившие. Несколько десятков чумазых, оборванных солдат смотрели на меня с тем же самым идиотским выражением, что и мои постояльцы сейчас. Первобытный ужас, смешанный со щенячьим, иррациональным восторгом. Благоговение перед силой, которую они не могли ни понять, ни измерить. И я помню, как устало, бесконечно устало подумала тогда, глядя в их полные надежды глаза: «Отлично. Сейчас они обязательно попросят меня починить им водопровод».

Я заставила себя моргнуть, сбрасывая липкое наваждение. Воздух в таверне снова пах гномьим элем и горелым дубом. Водопровод у меня, к счастью, не барахлил. Я лично прокладывала трубы из сплава, способного выдержать прямое попадание из осадного орудия. Предусмотрительность – основа любого успешного бизнеса.

Но другие проблемы были налицо. Молча, под гипнотическим взглядями, я прошла к кладовке и достав металлическое ведро, наполнила его водой и с силой швырнула туда тряпку.

Мокрый, оглушительный шлепок прозвучал в мертвой тишине как выстрел. Все вздрогнули. Гном наконец-то подобрал свою челюсть с пола. Рик чуть расслабил плечи. Представление окончено. Началась уборка. А это уже моя, привычная и понятная стихия.

– Счёт я включу в твоё проживание, – повторила я ледяным тоном, который обычно использовала для заморозки особо назойливых поставщиков. Я медленно обвела взглядом плоды его так называемой «самообороны». Во-первых, рваная дыра в стене, из которой с видом оскорбленной невинности торчала дранка. Во-вторых, камин. Бедный мой камин, переживший три гномьих бунта и одну свадьбу огра, теперь выглядел так, будто узрел первородный ужас и попросил о быстрой смерти. Обугленный, растрескавшийся, он, кажется, до сих пор тихо скулил. И в-третьих, целая лужа превосходного, выдержанного гномьего эля «Толстый Боров», в которой, перевернувшись на спину и трагически раскинув лапки, уже успел утонуть какой-то особо крупный и, очевидно, невезучий таракан. Какая растрата хорошего продукта.

Рик медленно моргнул. Один раз, потом второй. Словно перезагружал оптические сенсоры после критической ошибки системы. Взгляд сфокусировался, нашел мое лицо, и в его глазах я увидела то, что видела в глазах сотен ветеранов до него: не страх, а трезвый расчет и понимание, что он столкнулся с силой, против которой его плазменная винтовка – что зубочистка против лесного пожара.

– Понял, – его голос был хриплым, как будто он только что надышался тем самым озоном, но уже идеально ровным. Голос профессионала, который мгновенно оценил диспозицию и решил, что тактическое отступление – единственно верная стратегия. – Запиши на мой счёт. И добавь бутылку чего-нибудь, что стирает последние полчаса из памяти. Желательно, и мне, и им всем.

Он неопределенно махнул рукой в сторону застывших в немых позах постояльцев, которые выглядели как неудачная выставка восковых фигур на тему «Внезапный конец света».

– Такого не держу, – отрезала я, протирая и без того чистый стакан. – Алкоголь, который я подаю, наоборот, обостряет воспоминания. Это полезно для бизнеса. Люди с острыми воспоминаниями о своих ошибках, долгах и глупостях пьют гораздо охотнее и щедрее. Но, – я сделала паузу, наслаждаясь тем, как его бровь вопросительно изогнулась, – ты можешь заработать себе скидку. И даже полное прощение за мой испорченный камин и моральный ущерб, нанесенный моему таракану.

Он недоверчиво прищурился. Этот взгляд я тоже знала. Взгляд наемника его калибра, который инстинктивно понимал, что предложения о скидках от существ вроде меня всегда идут с нечитаемым мелким шрифтом, написанным кровью и заверенным у нотариуса из девятого круга ада.

– И каким же образом? – в его голосе проскользнула сталь. – Предлагаешь мне поохотиться на то, что сейчас воет снаружи? Судя по тому, что ты сделала, оно вряд ли вернется за добавкой. И, честно говоря, я не уверен, что в моем арсенале есть что-то эффективнее, чем… ты.

Я фыркнула так, что Грумнир вздрогнул и пролил остатки пива себе на бороду.

– Охотиться? Боже упаси. Мне потом опять за тобой убираться. Нет-нет, работа куда прозаичнее. И, смею заверить, безопаснее для твоей нервной системы. – Я выразительно кивнула на зияющую дыру в стене. – В сарае за таверной найдешь доски, молоток, гвозди. Инструкцию по применению, надеюсь, объяснять не надо? А вот там, – я изящно указала кончиком пальца на лужу эля, – лежит отличный кованый молот твоего соседа-гнома. Прекрасный инструмент, чтобы выправить погнутые петли на входной двери, которую тут чуть не снесли вместе с косяком.

На лице Рика, закаленном в пламени сотен боев, отразилась вся гамма эмоций от глубокого недоверия до смертельного оскорбления. Он, Рик «Мясник» Корво, элитный оперативник, ветеран Корпоративных Войн, специалист по зачисткам Внешних Колец и обладатель платиновой карты «Клуба наемников», должен взять в руки… молоток? Не плазменный резак, не импульсную гранату, не нейронный дезинтегратор, а примитивный, варварский кусок железа на палке?

– Ты серьезно? – спросил он так тихо, что я поняла – он на грани. На грани того, чтобы либо расхохотаться, либо попытаться меня пристрелить, просто из принципа. – Ты хочешь, чтобы я… занимался ремонтом?

– А почему нет? – я невинно пожала плечами, изображая саму простоту. – Ты же мужчина в самом расцвете сил. Сорок пять стандартных циклов, если я не ошибаюсь? Руки-ноги на месте, координация превосходная. К тому же, это в твоих же интересах. Чем быстрее мы приведем это место в подобие крепости, а не дуршлага, тем спокойнее ты будешь спать. Или ты предпочитаешь, чтобы следующая партия ночных гостей вломилась через эту живописную брешь прямо к тебе в комнату? Моя… хм… система активной защиты не всегда бывает в настроении. Иногда она предпочитает спать. И очень, очень не любит, когда её будят по пустякам.

Я намеренно сделала паузу, давая ему возможность в полной мере оценить альтернативу. Альтернатива в этот момент особенно жалобно и многоголосо завыла где-то там, в клубящемся тумане, и от этого воя даже у меня по спине пробежал легкий холодок.

– К тому же, – добавила я, переходя на доверительный, почти материнский тон, – это отличная медитативная практика. Постучал молоточком, подумал о вечном, о тщете всего сущего. Замечательно успокаивает нервы после… ну, ты понимаешь. И потом, это ведь ты начал стрельбу в моем заведении. Элементарная кармическая справедливость требует твоего непосредственного участия в ликвидации последствий. Считай это не работой, а формой активного покаяния. С элементами трудотерапии.

Рик смотрел на меня долгим, тяжелым, изучающим взглядом, отчаянно пытаясь найти подвох, лазейку или скрытый пункт в контракте. Не нашел. Потому что подвоха не было. Была лишь голая, неприкрытая, циничная, как счет от похоронного бюро, логика. Он создал проблему. Он поможет её решить. Или будет спать в комнате с дырой в стене, выходящей прямо в пасть к ночным кошмарам, которые водятся в здешних туманах. Выбор, как говорится, для профессионала очевиден.

– Ладно, – наконец выдохнул он с видом человека, приговоренного к месяцу чистки сортиров. – Где твой сарай? Но учти, если я заножу палец, я включу это в счёт за моральный ущерб.

– Договорились, – улыбнулась я самой своей радушной, гостеприимной улыбкой. – Аптечка с зеленкой и пластырем на кухне. Йод – за твой счёт.

Рик уже почти дошел до выхода, его тяжелые ботинки хрустели по рассыпанному стеклу и обломкам стула, когда он вдруг замер. Медленно, как хищник, почуявший изменение ветра, он развернулся. Маска усталого работяги, которого принудили к ремонту, слетела с его лица без следа. Теперь на меня смотрел солдат. Профессионал, оценивающий диспозицию после боя и прикидывающий вероятность следующей атаки. Взгляд буравил пространство, отмечая слабые места, простреливаемые зоны и уязвимости, которые я предпочла бы, чтобы он не замечал.

– Аглая, – голос его стал тише, лишившись всякой иронии, превратившись в инструмент для получения критически важной информации. – Как думаешь, они вернутся?

Я на мгновение замерла с тряпкой в руке. Ах, вот он. Вечный, сакраментальный вопрос. Вопрос, который мне задавали перепуганные фермеры на выжженных полях, дрожащие аристократы в разграбленных дворцах и командиры разбитых отрядов в тени дымящихся руин. Надежда, жалкая и отчаянная, на то, что ужас миновал, и животный страх, что это была всего лишь разведка боем. Сотни миров, тысячи лиц, и один и тот же вопрос в глазах. Скучно, господа.

Уголки моих губ дрогнули в усмешке, в которой было больше вековой усталости, чем веселья. Я обвела взглядом разгромленную таверну, зияющую дыру в стене, лужу эля, в которой покоился гномский молот. Мой дом. Моя крепость. Мое поле боя.

– Знаешь, Рик, – я неторопливо продолжила вытирать стойку, придавая своему голосу оттенок философской отстраненности, – в одном забавном, давно почившем мирке была хорошая песенка на этот счет. – Я сделала паузу, наслаждаясь его напряженным вниманием. – Уходят почтальоны, срываются вагоны, нас с тобой не тронут, пока в стволах патроны2.

Он смотрел на меня секунду, две. Процессор в его военной голове, привыкший к четким ответам «так точно» и «никак нет», переваривал мою витиеватую метафору. А потом я увидела, как в его глазах что-то щелкнуло. Он понял. Понял не то, вернутся ли они, а то, что этот вопрос не имеет никакого смысла. Это аксиома. Не нужно гадать, нужно перезаряжать. Уголок его рта дернулся в чем-то, что у людей вроде него сходило за улыбку – кривое, циничное признание общего положения дел.

Он молча кивнул сам себе, развернулся и, вместо того чтобы направиться к выходу, прошел к барной стойке и с неожиданной грацией уселся на уцелевший стул. Словно его только что отозвали с передовой на совещание в штаб.

Я вопросительно изогнула бровь.

– Не вижу энтузиазма в починке моей и, между прочим, твоей будущей безопасности. Сарай в другой стороне.

– Подождет немного, – он пожал плечами и скрестил руки на груди, превращаясь из потенциального плотника в следователя по особо важным делам. – Я вдруг понял, что тактический разбор полетов мне сейчас нужнее, чем трудотерапия. Хочу знать, что это было и как ты от них избавилась. Не потом, а сейчас.

– Какая плохая идея, – протянула я, откладывая тряпку. – Особенно учитывая, что у меня нет ни малейшего желания делиться своими маленькими секретами. Знание – сила, Рик. А я не уверена, что хочу делать тебя сильнее.

– А меня не волнуют твои желания, – отрезал он. Его взгляд стал жестким, как сталь. – Моя работа – просчитывать варианты. Чтобы выжить, я должен понимать, с чем имею дело. Какие у них возможности, какая у них тактика, и какие контрмеры эффективны. Мне нужны данные, Аглая, чтобы иметь в запасе пару-тройку запасных планов.

Я взяла самый чистый из своих стаканов и начала медленно, медитативно протирать его до блеска, глядя на свое отражение в стекле, а не на него.

– Милый мой, – произнесла я с чарующей улыбкой, – ты упускаешь главное. Все твои запасные планы, от варианта «А» до экстренного протокола «Ядерная зима», начинаются и заканчиваются здесь. За этой стойкой. Все твои варианты – это я.

Он откинулся на спинку стула, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на недовольство.

– Смотрю, с самомнением у тебя проблем нет.

– С самомнением проблемы бывают у тех, кто не может его подкрепить, – парировала я. – А у меня с этим полный порядок. Так что бери молоток, Рик. И пока будешь забивать гвозди, можешь поразмыслить над своим единственным и неповторимым «запасным вариантом».

Он окинул взглядом пролом в стене, через который томно заглядывала ночь, перевел его на мое почти безмятежное лицо и выдал вердикт с лаконичностью приговора.

– Так себе запасной вариант.

Я медленно моргнула, отставляя в сторону стакан, который протирала с медитативным усердием.

– Родное сердце, – пропела я, опершись локтями о стойку и подавшись к нему чуть ближе. На моем лице расцвела самая обезоруживающая из моих улыбок – та, что заставляла королей забывать о войнах, а демонов – о контрактах. – Ты где-то откопал рецепт эликсира бессмертия? Или, может, у тебя в вещмешке завалялся карманный бог, готовый по первому зову залатать твою смертную оболочку? Потому что с таким уровнем критики в мой адрес тебе понадобится либо первое, либо второе. И очень скоро.

Рик даже не дрогнул. Он смотрел на меня все тем же тяжелым, изучающим взглядом, в котором не было ни страха, ни пиетета. Только расчет.

– Нет, – ровным тоном ответил он. – Достал и отряхнул свое самомнение и опыт. И они мне подсказывают, что сидеть и ждать, пока неизвестный враг перегруппируется и вернется с подкреплением – худшая из всех возможных тактик. Особенно когда принцип работы единственного оружия не понятен, и отсутствует возможность понять слабые стороны этого оружия.

А потом случилось нечто совершенно восхитительное в своей наглости. Он встал. Не просто встал, а выпрямился во весь свой внушительный рост, и воздух в таверне, кажется, тут же подчинился его воле. Словно невидимый тумблер переключил его из режима «угрюмый наблюдатель» в режим «командир подразделения в тылу врага». Моя таверна моментально превратилась в его штаб.

– Грумнир! – голос его обрел тот самый металл, которым отдают приказы, не терпящие возражений. Гном, до этого меланхолично ковырявший щепку своим чумазым пальцем, вскинул голову. – Бери свой молот и займись дверью. Мне не нравится, когда в обороне есть дыры.

Самое забавное? Грумнир, который и меня-то слушал через раз, крякнул, поднял с пола свой боевой молот, будто это был обычный столярный инструмент, и без лишних слов побрел к развороченному косяку.

Я молча наблюдала за этим цирком, приподняв бровь. Мой мальчик решил поиграть в генерала. Мило.

Но он не закончил. Он развернулся к лестнице, где все еще застыло в виде восковой композиции «Ужас и оцепенение» то самое семейство, из-за которого и начался весь этот кавардак.

– А вы, – его тон не стал мягче, лишь чуть более деловым, – идите к себе в комнату. Приведите себя в порядок, соберитесь с мыслями и через двадцать минут спускайтесь. У нас вдруг появились темы для разговора. Ваша история начала казаться мне куда интереснее, чем еще полчаса назад.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по испуганным лицам.

– Да, и ребенка с собой тащить не надо. Уложите ее спать. Ей ничего не угрожает.

И в этот момент он посмотрел на меня. Прямо в глаза. В этом взгляде не было вопроса. В нем была констатация факта. Ультиматум, адресованный не мне, а самой вселенной. Ребенок в безопасности не потому, что он так сказал, а потому что в радиусе ста метров нахожусь я. Он не просил меня о защите. Он просто вписал меня в свой боевой устав как самое надежное стратегическое оружие.

Я тихо рассмеялась. Он раздавал приказы гному, строил перепуганных беженцев и планировал оборону в моем доме, полагаясь на меня, как на нерушимую стену, о которую разобьется любая угроза, не понимая при этом принцип действия.

Какая самонадеянность. Какая восхитительная, безрассудная, чисто человеческая самонадеянность.

Пожалуй, я позволю ему поиграть еще немного. Это было куда занимательнее, чем просто ждать рассвета.

Грумнир, деловито сопя, подгонял развороченный косяк под размер своего молота, и каждый его удар отдавался в моих стенах гулким, хозяйским эхом. Семья беженцев, кажется, испарилась на втором этаже, вняв приказу, отданному тоном, которым обычно разгоняют мятежи. А он, источник всей этой суеты, снова опустился на стул передо мной. Сел не как гость, не как клиент. Сел как хирург, который только что закончил предварительный осмотр и теперь готовится вскрывать грудную клетку. Воздух между нами все еще потрескивал от остатков моей силы, но теперь в нем появилась новая плотность – плотность его несгибаемой воли.

Я позволила себе маленькую, артистичную паузу, любуясь им. Занятное существо. Большинство смертных в его положении либо лебезили бы, либо тряслись от страха, либо пытались бы торговаться, предлагая жалкие монеты за божественное покровительство. Этот же смотрел так, будто я была не вечной сущностью, а всего лишь сложным тактическим объектом, который необходимо понять и использовать с максимальной эффективностью. Что ж, удачи ему с этим.

– Что дальше, мой генерал? – с медовой усмешкой спросила его я, подперев щеку кулаком. В моем голосе плескалась вся ирония, на которую способно существо, видевшее падение империй из-за плохого пищеварения их правителей. – Еще приказы будут? Может, перекрасить таверну в защитный цвет? Или вырыть по периметру ров с кольями?

Он даже бровью не повел. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита.

– Эля, – приказал он, и это прозвучало не просьбой, а требованием снабжения. – И я все еще жду ответов на свои вопросы.

– Эля так эля, – я лениво поднялась, наслаждаясь тем, как его глаза следят за каждым моим движением, пытаясь просчитать и проанализировать. Наполнив глиняную кружку из бочонка, я с легким стуком поставила ее перед ним. Пена лениво перевалилась через край. – С ответами сложнее. Я все еще не горю желанием объяснять твоему техническому, полковому мозгу принципы работы метафизических реальностей. Боюсь, у тебя предохранители перегорят.

Он сделал глоток, не отрывая от меня взгляда.

– Пока ты ищешь желание, начни рассказ с того, кто или что это было. Раз ты смогла от них избавиться, значит, знаешь, что это.

Его логика была безупречна, как лезвие свежезаточенного кинжала. И это раздражало.

– Я ценю твою веру в мои безграничные познания, – я картинно приложила руку к груди. – Но, разочарую тебя, даже у меня есть пробелы в образовании. Считай, что мое оружие универсально. Оно не требует идентификации цели. Видит угрозу – устраняет. Все просто.

– Ничего не бывает просто, – отрезал он, и в его голосе прорезался холодный металл инструктажа перед боем. – Раз оно «универсальное», значит, неспециализированное. А это значит, оно может дать сбой против узконаправленной угрозы. Или, что вероятнее, к нему после одной отбитой атаки могут найти защиту. И в следующий раз, а он будет, все может закончиться гораздо печальнее.

Я оскорбленно выпрямилась. Какая наглость! Ставить под сомнение мою эффективность!

– Я делаю свою работу на отлично! – процедила я, и температура в таверне упала на пару градусов.

– И твое самомнение тоже на отлично, – парировал он, ничуть не впечатлившись. – Но ни то, ни другое нас не спасет, если враг вернется подготовленным. Так что начинай. Кто или что это было. И Аглая, – он произнес мое имя медленно, раздельно, словно вбивая гвозди, – я не люблю повторяться.

Тишина. Только мерный стук молота Грумнира за спиной. В этой тишине его слова висели, как приговор. Он не угрожал. Он не просил. Он ставил меня перед фактом. Перед тактической необходимостью. Он смотрел на меня не как на всемогущую хозяйку таверны, а как на ключевого, но упрямого союзника, чью спесь нужно сломать ради общей цели. И в этом взгляде не было страха. Только усталый, циничный расчет опытного воина, для которого собственная жизнь – лишь один из многих ресурсов.

Я смотрела на его обветренное лицо, на жесткую складку у рта, на холодный огонь в глубине глаз, особенно левого. И вдруг поняла, что все это время ошибалась.

И игра внезапно стала гораздо, гораздо интереснее.

Мальчик, оказывается, не просто мужчина. Он кремень. Из тех, что не гнутся и не ломаются, а только высекают искры. Что ж, посмотрим, кто кого переживет.

– Хорошо, – выдохнула я, изобразив вселенскую усталость от необходимости снисходить до объяснений. Я сделала изящный жест рукой, словно даруя ему величайшую милость. – Твоя взяла. Но учти, если твой мозг, привыкший к уставам и приказам, свернется в трубочку, я не буду его разворачивать.

Я выдержала паузу, наслаждаясь его невозмутимостью. Он просто ждал. Терпеливо, как снайпер в засаде.

– Я знаю ровно то же, что и ты, мой проницательный генерал, – я слегка склонила голову, и в голосе зазвенела патока сарказма. – Гончие. Если, конечно, верить лепету перепуганных до икоты людей. Скоро они немного придут в себя, сползут вниз к огню, и мы, возможно, услышим что-то более внятное, чем хоровое заикание. Я, во всяком случае, на это надеюсь. Их словарный запас и так не блещет разнообразием.

– Это то, что касается их, – его голос был ровным и холодным, как сталь клинка зимним утром. – Меня интересует то, что касается тебя. Твое… универсальное оружие.

– Ах, это… – я картинно взмахнула ресницами. – Что ж, слушай и пытайся не впасть в ступор. Моя сила, – я сделала небольшую паузу, давая словам набрать вес, – скажем так, это самая древняя и, возможно, самая фундаментальная форма того, что вы, примитивные, называете магией. Ей не нужны дурацкие заклинания на псевдолатыни или размахивание руками, словно я отгоняю мух. Она строится на чистом намерении. На связи с самой… тканью реальности. Это сложно объяснить существу, чей мир состоит из приказов и их исполнения.

Я обошла стойку и присела на стул напротив него, подперев подбородок рукой. Наши взгляды встретились.

– Попробую на понятном тебе языке, – сказала я заговорщицки. – Представь себе мир как… гигантский, бесконечно сложный механизм. Или, чтобы твоему полковому мозгу было еще понятнее, – как программный код. Бесконечные строки инструкций, функций и переменных, которые определяют все. Абсолютно все. Там, где ты видишь стол, эль и не в меру любопытного генерала, я вижу базовые строки этого кода. Инструкции, переменные, зависимости.

Он молчал, но я видела, как в его глазах шевельнулся интерес. Аналитический, а не праздный. Он не просто слушал, он обрабатывал информацию.

– Те твари, что ломились в таверну, – я продолжила, понизив голос, – были… ошибкой в коде. Сбоем. Вредоносной программой, если хочешь. Угрозой целостности системы. Моя сила не бьет по ней дубиной и не тычет в нее огненным шаром. Это грубо и неэффективно. Она находит исходный код этой угрозы, эту вредоносную строчку, и просто… переписывает его. Стирает. Вносит правку: «Этого здесь не существует». И его не существует. Все. Конец программы. Чисто, элегантно и без лишнего шума.

Я улыбнулась ему своей самой милой и самой ядовитой улыбкой.

– Теперь понятнее, генерал? Или предохранители уже задымились?

Он кивнул. Просто кивнул, словно я только что зачитала ему сводку погоды, а не перевернула его картину мира с ног на голову, предложив на десерт концепцию мироздания как программы. Никакого благоговейного трепета, никаких уточняющих вопросов о «ткани реальности». В его глазах мелькнуло лишь холодное принятие новой тактической переменной. И это, признаться, впечатляло даже больше, чем если бы он упал на колени.

Он встал, и в его движениях не было ни грамма суеты. Только выверенная армейская экономия жестов. Развернулся и молча пошел в сторону сарая, где я хранила свой нехитрый плотницкий инструмент рядом с запасом соленой рыбы. Я проводила его взглядом, невольно усмехнувшись. Значит, процессор не завис, а просто перешел в режим решения практических задач. Что ж, это даже к лучшему. Мироздание, может, и трещало по швам где-то там, в высших сферах, но сквозняк в моей таверне – проблема куда более насущная. И если для ее решения придется превратить элитное «универсальное оружие» в разнорабочего на полчаса – тем хуже для его самолюбия. В конце концов, адаптивность – ключ к выживанию. Для всех нас.

Вскоре снаружи послышались звуки, имевшие к плотницкому делу весьма отдаленное отношение. Глухие, яростные удары, перемежаемые скрипом дерева и тихим, но отчетливым мужским бормотанием, в котором угадывались не самые лестные эпитеты в адрес гвоздей, досок и, кажется, всей архитектуры этого заведения в целом.

Рик, к его чести, слово сдержал, хоть и было очевидно, что молоток в его руках лежит куда менее привычно, чем рукоять меча или приклад винтовки. Возможно, эта тупая физическая работа была для него лучшим способом переварить услышанное – выбить из головы мысли о «коде реальности» вместе с гвоздями, вгоняя их в многострадальную стену.

Когда он вернулся, отряхивая с рук щепки, я решила проверить его работу. Конструкция, закрывавшая дыру, была шедевром авангардного зодчества. Сколоченная из разномастных досок, она выглядела так, словно ее создавал пьяный циклоп с острой боязнью прямых углов и страстью к хаотичному забиванию гвоздей. Шляпки торчали во все стороны, некоторые доски шли внахлест под немыслимыми углами. Но, надо отдать ему должное, не дуло. Функционально. По-военному. Уродливо до слез, но свою задачу выполняло.

Тем временем в зале тоже кипела работа. Грумнир, чья скорбь по безвременно почившему бочонку эля была почти осязаема, с мрачной гномьей сосредоточенностью священнодействовал над дверными петлями. Протрезвев от ужаса и мучительной потери любимого напитка, он использовал свой боевой молот по самому унизительному для него назначению. Каждый его точный, выверенный удар по шляпке крепежного штыря звучал как эпитафия разлитому пиву.

Я вернулась и решила раздать похвалу.

– Недурно, генерал. У тебя определенно есть свой стиль. Брутальный экспрессионизм. Возможно, после конца света откроешь свою плотницкую артель. От клиентов отбоя не будет.

Он лишь хмыкнул, прошел к стойке и налил себе воды из кувшина. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто залатал пробоину в корабле. А то, что корабль плывет по реке хаоса к черту на рога, – это уже следующий пункт в списке задач. И мне нравился этот подход. Очень нравился.

Ровно двадцать минут спустя, когда запах острой древесной пыли и пролитого эля смешался в причудливый букет «катастрофы локального масштаба», вниз по лестнице спустились мои беженцы. Спускались они с опаской, словно проверяя каждую ступеньку на прочность, и их глаза обшаривали зал так, будто они ждали, что из-за стойки на них снова прыгнет какая-нибудь тварь.

К этому моменту Рик, видимо, решил, что плотницких подвигов с него достаточно, и занялся более привычной штабной работой. Он уже успел накрыть один из столов. Картина была почти идиллической, если не знать предыстории. Кружки с элем по краям, а в центре стола высилась горка орешков, вяленое мясо и пара подсохших сырных корок, которые он без зазрения совести нарыл в моих личных закромах. Проходя мимо меня, он бросил, не глядя:

– Новости надо будет пережевывать.

Я смотрела на эту его хозяйственную деятельность с тем особым чувством, которое, наверное, испытывает мать, глядя на пятилетнего ребенка, объявившего себя самостоятельным и теперь с самым самоуверенным видом пытается забить гвоздь в розетку. Забавно было наблюдать, как этот человек, привыкший командовать армиями и принимать решения о судьбах планет, с деловитым видом расставляет на столе мою посуду и распоряжается моими припасами. Впрочем, его организация пространства была безупречна – всё под рукой, сектора обзора не перекрыты. Профессиональная деформация, не иначе.

Мы чинно расселись за столом. Я, Рик, Грумнир, который выглядел как гранитная скала, скорбящая о безвременно ушедшем пиве, и парочка моих новых постояльцев. Воздух был густым от невысказанных вопросов. И снова слово взял Рик, решив, очевидно, что раз уж он накрыл на стол, то ему и вести собрание. «Пусть мальчик поиграется», – усмехнулась я про себя, отпивая эль. У него это получалось куда лучше, чем махать молотком.

– Меня зовут Рик, – его голос был ровным и лишенным эмоций, голос человека, зачитывающего сводку. – Это Аглая, – последовал короткий кивок в мою сторону, – хозяйка сей таверны, что дала нам кров, еду и ускоренные уроки цинизма. А это Грумнир. – Еще один кивок в сторону гнома, который в ответ лишь мрачно звякнул кружкой о стол.

Я чуть склонила голову, принимая его ироничную характеристику. А ведь он подмечает детали. Это хорошо.

Женщина нервно теребила край своей потрепанной туники, а ее спутник, наоборот, сидел неестественно прямо, пытаясь излучать достоинство, но его бегающие глаза выдавали панику. Он пытался просчитать, что их ждет в ближайшие пять минут, час, вечность.

– Меня зовут Элиан, – произнес мужчина, и его голос слегка дрогнул. – Это моя супруга Мирэль. Наверху наша дочь – Аэрия. И мы вам очень, очень благодарны за спасение и кров. Мы…

– Благодарности будете после раздавать, – отрезал Рик так резко, что Элиан захлопнул рот на полуслове. Жестко. Эффективно. И, признаться, именно то, что было нужно. – Сейчас нам нужен доклад. Мы хотели бы услышать ваш полный рассказ. Кто эти гончие. Откуда они взялись в вашем мире. И что с этим миром в итоге случилось. Желательно четко, по делу, без лирики. Факты, последовательность, детали. Сопли будем потом развозить, если останется время.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в очаге. Элиан и Мирэль смотрели на Рика, ошарашенные такой прямотой. Он выбил из них всю благодарственную шелуху одним ударом. Элиан глубоко вздохнул, сглотнул, и посмотрел на Рика уже совсем другими глазами.

Я откинулась на спинку стула. Что ж, допрос начался. Моя роль – слушать и подливать эль. Прекрасное разделение труда.

Элиан сглотнул, осушил половину кружки эля одним махом, словно принимая лекарство, и поставил ее на стол с глухим стуком. Мирэль положила свою ладонь поверх его, и он благодарно сжал ее пальцы.

– Наш мир назывался Лирия, – начал он, и его голос, хоть и был напряжен, уже не дрожал. Он обрел твердость человека, зачитывающего собственный смертный приговор. – Мир стихов и хрустальных шпилей. Мир, где магия была вплетена в сам воздух, который мы называли Тихим Перезвоном. Он не был громким, этот Перезвон, но он был всегда. Фон, основа нашего бытия.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Рик молчал, терпеливо ожидая, его взгляд был острым, как наконечник копья.

– Все началось не с вторжения, – продолжил Элиан. – Не было ни армий, ни демонических легионов. Сначала просто пропали звезды. В одну ночь небо стало абсолютно черным, как бархат в склепе. А потом… затих Перезвон. Просто исчез. Представьте, что вы всю жизнь слышали биение собственного сердца, а потом оно остановилось, но вы почему-то продолжаете жить. Тишина стала оглушающей. Физически болезненной.

– Когда это случилось? – прервал его Рик.

– Неделю назад. Через несколько дней после того, как затих Перезвон, они и появились. Гончие.

– Опиши их, – потребовал Рик.

Элиан покачал головой, и за него ответила Мирэль. Ее голос был тихим, как шелест сухих листьев.

– Они не твари из плоти и крови, – прошептала она, глядя в пустоту. – Скорее, искажения в самом воздухе. Сгустки тьмы с глазами из мертвого серебра. Они не ходят по земле, они скользят над ней, и трава под ними не приминается, а… седеет. Становится пеплом. И этот вой… Он не в ушах звучит. Он в голове. В самой душе.

– Они появлялись там, где реальность истончалась, – добавил Элиан. – У древних руин, на старых полях сражений, у пересохших рек. Сначала поодиночке, потом стаями.

– Вы пытались сражаться? – в голосе Рика не было ни капли сочувствия, лишь холодный интерес аналитика.

Элиан горько усмехнулся.

– Пытались. Наши лучшие маги метали в них заклинания, но плетения рассыпались, не долетев. Словно ударялись о пустоту и просто исчезали. Наши храбрейшие воины бросались на них с зачарованными клинками… Как сражаться с пустотой, которая пожирает твой меч, прежде чем ты нанесешь удар? Металл обращался в ржавую пыль, а воин падал, мертвый, но без единой раны. Просто… выключенный.

В этот момент Грумнир, доселе молчавший, издал низкий, гортанный рык. Он с такой силой сжал свою кружку, что побелели костяшки пальцев.

– Аннуляторы, – пророкотал он, и это слово прозвучало как удар молота по наковальне.

Рик мгновенно перевел взгляд на гнома. Я тоже. В глазах Элиана и Мирэль блеснула искра узнавания – они услышали не просто слово, а имя.

– Пожиратели Смыслов. Твари из Изнанки, – продолжил гном, глядя в свою кружку, словно видел на дне отражение чего-то ужасного. – Древнее дерьмо. Очень древнее.

– Ты их знаешь? – спросил Рик, подавшись вперед. Все напряжение в комнате сосредоточилось на фигуре гнома.

Грумнир медленно поднял голову.

– Я слышал о них. В самых старых сагах моего народа. Легенды времен, когда даже горы были молодыми. Их не интересуют золото, власть или души. Их интересует само существование. Они не убивают. Они стирают.

Слова гнома повисли в воздухе, и рассказ Элиана обрел новый, еще более жуткий смысл.

– Он прав, – подтвердил Элиан шепотом. – Стирают. Процесс начинался с окраин. Сначала тускнели краски. Леса становились серыми, реки – мутными. Потом звуки. Пение птиц превращалось в невнятный шорох. А потом… люди. Они просто забывали. Забывали дорогу домой, потому что дома уже не было, он стерся не только с карты, но и из памяти. Жена могла смотреть на мужа и не узнавать его, потому что все их общие воспоминания происходили в местах, которых больше не существовало. Мир сворачивался, как… как пергамент. И серый туман наступал. А в тумане выли они.

– Мы бежали к последним Вратам, – закончила Мирэль, и по ее щеке скатилась слеза. – К столице. Туман гнался за нами. Мы видели, как городские стены прямо на глазах рассыпаются в пыль, как хрустальные шпили оседают и тают. Мы бежали по земле, которая под нашими ногами превращалась в пепел и забвение. Мы прыгнули в портал, и я успела обернуться… За моей спиной не было ничего. Ни мира, ни неба. Только серая, воющая бесконечность.

Наступила тишина. Тяжелая, давящая. Даже огонь в очаге, казалось, потрескивал тише. Рик откинулся на спинку стула, его лицо было непроницаемым, но я видела, как напряженно работают его мысли, складывая разрозненные куски в единую, ужасающую картину.

Наши беженцы разыграли свою драму на пять звезд из пяти: Мирэль живописно роняла соленую влагу на стол, а Элиан смотрел в пустоту таким взглядом, каким обычно смотрят на ценник очень дорогой, но уже разбитой вазы. Красиво, трагично и абсолютно бесполезно.

Грумнир, кажется, решил косплеить древнюю скалу, на которой рунами высечены все скорби мира. Он молча сверлил взглядом свой эль, видимо, ожидая, что тот от страха превратится в нечто покрепче.

А Рик… Рик был великолепен. Ни тени сочувствия на этом лице, высеченном из цинизма и пороха. В его голове шестеренки крутились с таким скрипом, что я почти слышала, как он раскладывает «стирание реальности» на тактические составляющие, прикидывая убойную силу и радиус поражения. Он не видел трагедии. Он видел проблему. Новую, нестандартную, а потому интересную военную задачу.

Наконец, представление ему, видимо, надоело. Он перевел взгляд с пары, похожей на фарфоровых кукол после встречи с молотком, на меня.

– Хотелось бы услышать твое мнение, – его голос был ровным, как оружейный ствол. – Ты когда-нибудь с таким сталкивалась?