Читать онлайн Пикассо и лучшее шоу на Земле бесплатно

Anna Fienberg

PICASSO AND THE GREATEST SHOW ON EARTH

Copyright © Anna Fienberg, 2023

Originally published by Allen & Unwin in 2023.

This edition published by arrangement with Allen & Unwin and Synopsis Literary Agency.

© Е. Рудницкая, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ТОО «Издательство «Фолиант», 2026

Глава 1

– Если свернем здесь, то скоро будем дома, – сказала я Пикассо. Я старалась, чтобы голос звучал уверенно, но никакой уверенности не чувствовала и в помине. Если бы я могла делать то, чего мне на самом деле хочется, то весь день бы валялась на диване как тряпочка.

Пикассо даже не взглянул на меня. Все его внимание поглощала какая-то тошнотворно пахнущая штука – с его точки зрения весьма привлекательная, – которую он учуял в кустах.

– Пожалуйста, оставь это в покое, – осторожно сказала я. Я понятия не имела, как следует говорить с собаками. Мы с мамой успели сходить только на одно занятие по воспитанию щенков, да и то опоздали.

Я просто надеялась, что он не станет есть эту гадость. Судя по отвратительному запаху, это наверняка была дохлая крыса. Прошлой ночью я слышала, как крысы возились на крыше. Этот новый район просто кишел ими. В сумерках я заметила одну: круглая, как футбольный мяч, она шмыгнула вдоль перил крыльца. Под микроскопом можно было бы рассмотреть отвратительный след из бактерий, который она за собой оставляла.

Бактерии могут убить тебя. Но попробуй объясни это собакам.

Моя тень затрепетала у меня за спиной. Она просачивалась, как акварель, в другие тени-призраки на тропинке: листьев эвкалипта, бактериевидных облаков, телеграфного столба – и краем глаза я уловила последний отблеск солнца, угасающий за домом. Оно растекалось по крыше кроваво-красным мазком. Было бы здорово нарисовать этот свет. Если прищуриться, могло показаться, что крыша охвачена огнем.

– Давай, – сказала я уже более твердо и потянула за поводок. – Пойдем домой ужинать!

Я старалась говорить бодро, как мама, когда приходит будить меня по утрам. Словно жизнь все так же радостна и полна надежд. Словно беда не поразила нашу маленькую семью, как молния поражает дерево.

На углу мы свернули направо, но желтого дома, увешанного цветочными горшками, здесь не оказалось. Я ощутила укол тревоги. Мы переехали сюда пять недель назад, но, отправляясь гулять, я все еще забываю обратную дорогу. Я пыталась запомнить какие-нибудь примечательные дома или необычные изгороди, но почему-то, как только пытаюсь их отыскать, они сразу исчезают.

Вот и сейчас происходило то же самое, прямо на углу улицы Вулгулга, о которой я думала, что это Баринга. К горлу подступил ком, в голове загудело. Облака на горизонте угрожающе вспыхнули багровым пламенем.

Скоро стемнеет.

Пикассо едва виднелся в полумраке, хотя я и ощущала его маленькое крепкое тельце по натяжению поводка. Он, как обычная охотничья собака, наклонив вперед голову и пыхтя паровозом, занимался своими собачьими делами под кустом каллистемона[1]. Знай щенок, как сильно мы заблудились, он бы наверняка забеспокоился. Но в свои шесть месяцев он был еще так трогательно доверчив и не сомневался: мы, люди, знаем, что делаем.

– Возможно, нам стоит присесть на бордюр и попытаться восстановить в памяти наш путь, – обратилась я к нему. – Мама всегда так говорит, когда мы не можем найти ключи.

Я собиралась ненавязчиво намекнуть ему, что мы заблудились. Что зимняя ночь опускается, как занавес. Что, вероятно, пройдет немало времени, прежде чем мы поужинаем, – если это вообще случится.

От порыва ледяного ветра всколыхнулась листва. Я глубоко вздохнула. Горло горело. Бодрость духа покинула меня. Я чувствовала себя ужасно от того, что собиралась сказать Пикассо, но его следовало предупредить.

– Ты, наверное, думаешь, что я должна радоваться новому щенку, – начала я. – Мама так думает. Многие бы обрадовались. А я вот нет.

Пикассо нашел банку из-под «Ред булла». Она заскрежетала в его маленьких острых зубах.

– Фу! – неуверенно велела я.

Что будет с его деснами, если он продолжит грызть алюминий? Я представила, как несу его домой, его бедная голова безжизненно болтается у меня на руках, из его губ, или как они там называются у собак, сочится кровь.

– Ты заслуживаешь хозяина, который был бы от тебя в восторге, – продолжила я. – Ты еще совсем маленький щенок. Черное пятнышко у тебя на спинке, похожее на мишень, и твои длинные шелковистые серые ушки делают тебя очень милым. Прости меня за то, что я такая. Знаю, тебе со мной очень не повезло.

Пока Пикассо жевал, я пыталась ему все объяснить. Если бы он обернулся и посмотрел на меня, я бы не смогла продолжить. Никогда я еще не видела таких глубоких, черных и доверчивых глаз.

Пикассо появился, поскольку мама думала, что мне надо отвлечься. Она сказала, что мне нужно перестать беспокоиться о здоровье человечества и занять себя делом, например заботой о питомце. Она сказала, что устала слушать о воображаемых угрозах и о том, что нужно сделать, чтобы их избежать. Она не желала видеть, как я очередным солнечным утром задумчиво валяюсь на кровати и рисую кучу бактерий, атакующих здоровую клетку. Мне следует проводить время на свежем воздухе, играя с собакой.

«Бактерии существуют, – ответила я ей. – Просто их невозможно увидеть человеческим глазом. То же самое с вирусами. Вот поэтому и нужны рисунки этих злодеев. Чтобы мы не забывали о них».

Я пересказала все это Пикассо, но он ничего не ответил. Даже когда я пообещала, что могу нарисовать его самого и повесить картинку на стену в прачечной, где он спит.

– Будто еще один щенок, тебе для компании, – сказала я.

Но ему это было неинтересно. Наверное, он вообще не интересовался искусством. Как и большинство людей. Маме раньше нравились мои рисунки и то, как я могла часами спокойно рисовать в скетчбуке, лежа животом на ковре. Она говорила, что это так уютно: только наша маленькая семья, только шуршание карандаша по бумаге, шипение и треск камина. Как-то в дождливый выходной я услышала, как она говорит подруге по телефону: «Ой, да мне даже не надо ломать голову, чем развлекать Фрэнсис, она все время рисует. Ей больше и не нужно ничего». И в ее голосе звучала гордость.

Пикассо заметил скомканную салфетку на траве возле моей ноги. Как только он бросился к ней, я схватила алюминиевую банку. А пес тем временем с жадностью проглотил эту заразную штуку, измазанную соплями.

Не успела я сказать «фу!», как салфетка исчезла.

«Так вот как это будет», – подумала я. Когда гуляешь с собакой, приходится видеть, как она бросается от одной заразной дряни к другой.

Ох, почему же мама это не продумала? Она бы сразу поняла, что Пикассо – просто очередная тяжкая обуза для меня. Когда ее подруга Луиза пожаловалась, что уже замучилась возиться со спаниелем, вся забота о котором внезапно обрушилась на нее, мама тут же отреагировала:

– Не беспокойся, мы его заберем. Собака – это именно то, что нужно Фрэнсис!

Бедного щенка некому было предупредить о бактериях. Чем их больше, тем он довольнее. Только посмотрите на него: облизывается, обнюхивает кучку птичьего помета, катается по ней, обнюхивает и… бе-е-е, ест! Нет, если бы только мама задумалась о последствиях своего решения, она бы поняла, что за питомцами еще сложнее следить, чем за людьми, потому что они почти все время проводят в поисках добычи.

Ее не убедили даже мои постоянные отговорки, чтобы не выгуливать Пикассо: «у меня болит голова», «у меня болит горло», «меня укусила крыса», «у меня левая нога онемела», «у меня правая нога онемела», «у меня аллергия на собачью шерсть».

– Но ты же всегда хотела собаку, – только и говорила она.

– Это было раньше, – бормотала я себе под нос.

Эти отговорки срабатывали в первую неделю после того, как у нас появилась собака. А сегодня мама влетела в мою комнату, держа Пикассо под мышкой, словно сумочку, и бодро объявила, что уходит на работу.

– Но ведь сейчас полпятого, – возмутилась я. – Ты никогда не работаешь по вечерам!

– Да, но сегодня меня попросили подменить кое-кого на программе «Драйв». Звукооператор заболел. Я буду там всего полтора часа, пока не приедет его сменщик. – Она бросила Пикассо на кровать у моих ног. – Правда, очень некстати все это, прямо перед ужином, учитывая, что отец в отъезде.

– Он всегда в отъезде, – буркнула я.

– Нет, только в последнее время, – поправила меня мама. – Не виноват же он, что ему надо готовить репортажи за границей, там сейчас важные события.

Она говорила это с беспечным видом. Но уж я-то помню, как изменилось ее лицо, когда всего через неделю после нашего переезда в Отфилд папа сказал, что должен улететь, потому что ему подвернулась удачная возможность.

Мама потрепала Пикассо по голове. Он начал лизать ей руку, оставляя на ней слюну и раздавленных букашек. Мама беспечно вытерла ладонь об его спину.

Меня передернуло:

– И ты даже не помоешь руки?

Она только вздохнула в ответ.

– Я просто хочу, чтобы ты была здоровой. Разве это плохо? А что случилось со звукооператором? У вас на студии вирус гуляет? Только не нервничай – это вредно для иммунитета. Тебе он еще понадобится, когда папа вернется. Вечно он что-нибудь да подцепит в самолете.

– Так избавь меня хотя бы от одного переживания, дитя мое. Бери собаку, и отправляйтесь на свежий воздух.

Мама часто говорила так, будто играла в какой-то старинной пьесе. И, в общем-то, неудивительно, учитывая, что она актриса. Вернее, раньше была. До того, как стала слишком грустной и пошла работать на радио. Я говорила, что она могла бы остаться актрисой, если бы играла только трагические роли. Но мама сказала, что актерский мир устроен иначе. Ты не можешь выбрать роль, какую захочешь. Я поняла, потому что с микробами то же самое. Они непредсказуемы и могут напасть в любой момент, но от них можно защитить себя и других. Просто надо быть готовым.

Пикассо никогда не будет готов. Его это вообще не заботит. Тут не было его вины, но для такого человека, как я, забота о нем становилась тяжелой ношей.

Лимонно-желтые огоньки начали загораться в домах Отфилда, голубое мерцание телевизоров заполнило окна. Ветер принес аппетитный запах жареных колбасок. Даже Пикассо навострил уши и начал принюхиваться. Он пытался уловить каждую ноту, словно звучала его любимая песня. Щенок замер, одна лапка зависла в воздухе.

Думаю, меня так удивила его неподвижность, что я забыла про поводок. Он просто болтался в моей руке, пока мы оба стояли, зачарованные запахом и воспоминаниями. Ну, у щенка их пока особо и не было, поэтому я вспоминала за двоих. Я смотрела на Пикассо – он превратился в статую собаки, а несколько секунд назад это был неуловимый бегун, настоящий Усэйн Болт[2]. А потом… у меня нет оправданий тому, что я сделала, а вернее не сделала.

Я отвлеклась.

Мысли унесли меня в другое время… Солнечный день, спящий малыш, тихий шорох карандаша, все вокруг околдовано спокойствием. Плюх!

Это была моя ошибка. Прозевала. Опять.

Стремительное движение всколыхнуло длинную траву вокруг куста. Мне пришла запоздалая мысль, что это кролик. Только белый хвост мелькнул в темноте – и исчез, не успела я и глазом моргнуть.

Но Пикассо его заметил. Поводок вылетел из моей руки, и пес пулей рванул к кусту.

Я не могла поверить своим глазам. Заросли сомкнулись за Пикассо, как тайный ход. Будто его здесь никогда и не было. За кустами тянулись сотни метров леса, который спускался к плотине. Я побежала по тропинке вдоль зарослей, выкрикивая имя Пикассо, мое сердце бешено стучало. Пробраться через эту высокую траву? Ждать там, где в последний раз его видела? Обычно так советуют делать, когда ты потерялся. Но он был такой маленький и, как и я, совсем не знал окрестности. Что если он добежал до воды и упал? Плюх…

И тут, в самом низу склона, из кустов на тропинку вылетело маленькое серое пятнышко. Его хвост превратился в размытое пятно, так быстро он им вилял.

– Пикассо, Пикассо! – закричала я. – Ко мне!

Я помчалась за ним и услышала машину. Она оглушительно рычала, заворачивая за угол, стремительно взлетая на холм.

– Пикассо!

Но пес еще не знал своего имени. Он стал известным художником всего неделю назад.

– Ко мне! Ко мне!

Я рванулась вниз по тропинке, крича и плача. Ноги звонко шлепали по земле, коленки так и мелькали туда-сюда. Я никогда еще не бегала так быстро. Перед глазами, как фейерверк, мелькали искры.

Пикассо замер на долю секунды, обернулся, посмотрел на меня и мило вильнул хвостиком.

– Стоять! Стоять! – при этих словах я сделала жест, который показывал тренер, но мои ноги продолжили бежать. Может, в этом и была ошибка? Может, мне тоже надо было остановиться?

Хвост щенка словно сказал мне: «Рад был повидаться, но сейчас я очень занят», – а затем Пикассо выпрыгнул на обочину и бросился на дорогу.

Неужели он не видел машину? Неужели не слышал?

Я остановилась, будто врезалась в стену. Мне хотелось отвернуться. Хотелось помчаться обратно вверх по склону, где кусты с высокой травой закроются за мной как занавес.

Но я вылетела на дорогу, размахивая руками, словно вертолет лопастями.

– СТОЙТЕ, ТУТ СОБАКА! – заорала я, прыгая как сумасшедшая.

Визг тормозов. Крик, скулеж, щенячий лай.

Все вокруг замедлило свой ход. Тусклый свет стал зернистым, будто кистью мазнули. Небо, птицы и ветер в деревьях замерли. Мир казался картиной, фотографией. Чем-то нереальным.

Волоча ноги, я двинулась к машине и к тишине, которая повисла вокруг нее. Казалось, что я иду по стеклу. Звук шагов был таким громким. Все умерло, будто никогда и не существовало. Я ждала, что от моего дыхания воздух запотеет, будто стекло.

– Глупая девчонка! – в ярости крикнул мужчина.

В тишине это прозвучало особенно громко. Он высунулся из окна и уставился на меня. Курносый нос, узкие глаза, длинное заросшее лицо. Он вытащил пачку сигарет из кармана кожаной куртки и трясущимися руками зажег спичку.

– Ты не умеешь приглядывать за собакой!

Я согласно кивнула. Колени сжались. Пикассо нигде не было видно. Я представила его под задним колесом. Мужчина стиснул зубы. Я ничего не чувствовала, даже стука собственного сердца. Он взглянул в зеркало заднего вида.

– Что ж, иди забери его. Кажется, я его не задел. Наверное, он просто напуган. Все могло бы быть хуже. Гораздо хуже. – губы мужчины задрожали.

Смысл его слов дошел до меня через несколько секунд. Он в порядке, просто напуган.

Я заставила себя обойти машину.

Пикассо сидел посреди дороги, в нескольких сантиметрах от колеса. Лапы прилежно сложены вместе, как у щеночка с календаря. Неужели это все взаправду?

Я склонилась, чтобы погладить пушистые черные лапки Пикассо, слишком большие для его тела, словно он родился с валеночками на ножках. Серая шерсть делала его похожим на маленького дедушку. От задних колес пахло жженой резиной. Он действительно в порядке или только кажется таким спокойным? Когда я подошла, чтобы взять его, по телу щенка пробежала дрожь, словно цунами во время землетрясения.

Пикассо жалобно заскулил и уткнулся носом мне в руку. Я осмотрела его со всех сторон. Он не дернулся ни от одного прикосновения, но прилип к моей груди, как репей. Он прижимался все сильнее, будто хотел пробраться мне под кожу. В подмышках было влажно и тепло. Я крепко прижала к себе Пикассо, но дрожь не проходила.

Вместе с ним я подошла к лобовому стеклу. Заставила себя остановиться и посмотреть на водителя. Он глубоко затягивался сигаретой и теребил ухо. Наверное, это такая нервная привычка. Староста класса в моей предыдущей школе тоже так делала, когда ей приходилось выступать на собрании.

Мне хотелось извиниться перед мужчиной. Думаю, он тоже ужасно испугался. Вдруг у него случится сердечный приступ, и это будет еще один человек, которому я навредила. Ему теперь всегда будет сниться скрип тормозов. Он больше не сможет водить машину, продаст ее. Хотя мама говорит, что машины теряют свою ценность очень быстро. Возможно, мне стоит сказать ему об этом. Но ему наверняка все равно придется, потому что серебристая смертельная ловушка на колесах с коричневым кожаным салоном и ковриком на заднем сиденье всегда будет напоминать о сегодняшнем дне. Он согласится на любую цену, может, даже бесплатно отдаст, и тогда наступит конец его хорошей жизни. Мужчине придется жить под мостом, все его мечты будут разрушены.

– Пожалуйста, не продавайте свою машину, – сказала я.

– Что-что?

– Мне правда очень жаль.

В этот момент у меня закружилась голова, будто во всем мире закончился кислород.

– Может, вам лучше отъехать с середины дороги? – спросила я, подумав, что, возможно, от шока он не понимает, где находится.

Тут я почувствовала, как Пикассо трясется у меня под мышкой. Я заставила себя отвернуться, надеясь, что водитель придет в себя и уедет, что бедный пес, которому так не повезло с хозяйкой, перестанет безостановочно вздрагивать у меня на груди. Вот бы он опять стал идеальным щеночком с календаря.

Глава 2

Когда мы добрались до дома, там было темно. Я положила Пикассо к себе на кровать и применила успокаивающую технику. Если вашу собаку чуть не сбила машина и теперь вы ужасно себя чувствуете, всем сердцем желая, чтобы это вы дрожали на кровати, а не она, то можете попробовать этот способ. Мне о нем рассказал папа, и я хорошо запомнила эту технику, потому что втайне мечтала, чтобы кто-нибудь применил ее ко мне.

Я медленно, но уверенно провела рукой по спине Пикассо. От головы до хвоста. Повторила десять раз, сохраняя спокойствие и контроль. Его шерсть была невероятно мягкой, почти как кожа младенца.

Затем я посадила его к себе на колени. Мне не хотелось думать о малышах. У меня было правило: никогда не думать о тех, кому меньше четырех лет. На щенке столько свободной кожи, будто тот, кто его создавал, потратил слишком много денег и использовал больше материала, чем нужно. Он такой маленький, что легко поместится в пакет для покупок.

С такими крошками вообще не должно случаться ничего плохого. Никогда.

Я тихонько плакала. Слезы капали на голову Пикассо и затекали в ухо. Он даже не взглянул на меня. Наверное, думал, что у нас крыша протекает, – еще одно неудобство, с которым он вынужден мириться с тех пор, как поселился у нас. До сегодняшнего дня я и не представляла, что может быть еще хуже.

Не то чтобы я была против переезда сюда. Я не грустила по своим старым друзьям или по первым дням после нашей трагедии. И не вспоминала о том, как все начинали шептаться, когда я заходила в класс, или переставали говорить со мной на обычные темы. На меня смотрели, будто я сделала что-то не так. Я чувствовала себя ненужной оберткой от чупа-чупса, которую бросили в школе под табличкой «НЕ МУСОРИТЬ».

Странно, но даже сейчас, спустя два года, я продолжала ощущать себя изгоем.

Я нашла свою ночнушку и дала Пикассо пожевать ее. А потом носок. Щенок почти перестал дрожать, но носок слюнявил как-то вяло. Обычно он хватал его с радостью пирата, завладевшего сокровищем. Возможно, Пикассо никогда больше не будет веселым.

«Нам не помешает сменить обстановку», – бодро произнесла мама, когда сообщила, что аренда за квартиру поднялась и нам придется переехать.

«Если уехать подальше от города, – заметил папа, – то можно найти место с садом. К весне обустроимся. Посадим овощей. Можем даже собаку завести!»

Я ничего тогда не сказала. Они казались окрыленными этой идеей. Полными надежды. Давно я их такими не видела. У меня же при мысли о том, что придется сменить школу в середине седьмого класса, начинало крутить живот.

Все произошло быстро.

Картонные коробки с надписями «кухня», «фото», «книги» (этих было очень много) заполнили гостиную. Пароочиститель превратил наш серый ковер в кремовый. Моя комната изумленно глядела пустыми стенами. В начале июня мы впервые ужинали в Отфилде. На полу, потому что стол потерялся где-то в дороге…

Я включила ночник. Мы лежали в круге света, наблюдая за тенями в пустом углу. Мама хотела поставить там какой-нибудь цветок, но я сказала, что сначала нужно закончить с вещами. Слишком много коробок стояли полуразобранными. Я напомнила маме, что в этом кроется ужасная опасность, ведь Пикассо так и норовит куда-нибудь сунуть свой нос и что-нибудь сгрызть.

Насчет собаки мама была права. Когда я была маленькой, мне очень хотелось собаку. Папа столько рассказывал про хорошенького английского сеттера, с которым вырос. Но наша квартира была слишком тесной для животного, ведь «собакам нужно место, чтобы оставаться собаками».

Дом в Отфилде определенно просторнее. Проблема в том, что я этого простора не ощущаю. Здесь так тихо, что слышно, как сопит Пикассо. Я сняла щенка с колен и соскользнула с кровати.

Сев за компьютер, я загуглила, как ухаживать за собаками. «Прежде чем приступить к работе, хорошенько все изучи, – так всегда говорил папа, с тех самых пор, когда я только училась читать. – Не ограничивайся одним источником. Ищи официальные сайты, если можешь, поговори со специалистами». Так учат журналистов. Папе всегда хотелось копнуть глубже.

Когда папа был молодым, он еще не знал, как важно внимательно все изучать. Однажды он спешно отправился в тропическую страну, не посоветовавшись с врачом о местных болезнях и прививках. Там он подхватил одну неприятную кожную заразу и весь покрылся красными пятнами. Ему потребовалась целая вечность, чтобы поправиться, а я могла вообще не появиться на свет. Нет, болезнь не была смертельной. Но если бы он чуть больше переживал из-за высыпаний на коже (как любой нормальный человек), то не пошел бы в театр и не увидел бы там мою маму, которая играла Дездемону в шекспировском «Отелло». Это была любовь с первого взгляда, и мама надеялась, что у нас с Пикассо выйдет так же.

– Фрэнсис?

Я и не услышала, как мама зашла в дом.

– Я в своей комнате.

– Как прошла ваша прогулка?

Она все еще держала в руках пакеты с продуктами. Две бутылки молока, полкурицы, замороженный горошек, апельсины… Мама улыбнулась, но морщинка между бровей никуда не исчезла. Она старалась держаться непринужденно, стояла, прислонившись к двери, но я заметила, что она даже не поставила тяжелые сумки, перед тем как заглянуть ко мне в комнату.

– Нормально, – беззаботно ответила я.

Боковым зрением я заметила, как мама внимательно изучает мое лицо. У меня не получалось выдавить из себя улыбку. Мама была гораздо опытнее в таких делах. Но я старалась выглядеть спокойной, будто меня как минимум десять раз погладили по спине от головы до хвоста.

– Пикассо, похоже, чувствует себя на твоей кровати как дома, – заметила мама. – Приятно, когда есть компания, да?

Мне удалось лишь согласно угукнуть в ответ. Я уже говорила, что волноваться вредно для здоровья. А сейчас нам надо заботиться друг о друге. Так что не стоит мне болтать ничего лишнего.

– Да ты посмотри, какой он милый! – воскликнула мама. – Может, нарисуешь его? Он гораздо симпатичнее, чем все эти твои бактерии.

– Я еще и вирусы рисую иногда, – заметила я.

Повисла пауза.

– Так, давай-ка уже наконец поужинаем, – прервала молчание мама. – Как насчет жареной курицы?

– Да, отлично. – но тут я уже не смогла сдержаться: – Извини, что занудствую, я только хотела сказать, что с курицей надо быть особенно осторожной. Ну типа очень долго готовить. Микробы просто обожают сырую курицу. Там на ней настоящая вечеринка сальмонелл, веселись не хочу! – я усмехнулась, но как-то неискренне. Кажется, я все еще была немного взвинчена.

– Конечно, – мама фальшиво усмехнулась в ответ. – Но помни, золотце, я уже двадцать лет готовлю куриц вместе со всеми их микробами.

– Ладно, возможно, я перегибаю палку, – вздохнула я.

Когда она ушла, я открыла браузер и вбила в поисковике «кокер-спаниели».

«Ваш спаниель, бодрствуя, должен постоянно вилять хвостом, – говорилось на официальном сайте. – Это беззаботные, счастливые собаки. Кажется, что их внутренний барометр всегда предсказывает солнечную погоду…»

Я откинулась на спинку стула. Как-то не очень научно. Но, судя по моему небольшому опыту владения спаниелем, так оно и есть. Иногда Пикассо с таким рвением вилял хвостом, что тот описывал полный круг.

После ужина я стала внимательно наблюдать за щенком. Его хвостик окончательно поник. Ни одного взмаха. Я взяла игрушку-веревку и предложила Пикассо поиграть в перетягивание каната, но и это не помогло. Он просто отвернулся, будто я испортила воздух, и ему надо было деликатно сделать вид, что он ничего не заметил.

Сомнений нет, его внутренняя погода изменилась. Солнце больше не светит. Наблюдается облачность, вероятна гроза.

Ну почему папе именно сейчас вздумалось уехать? Он мог бы мне столько всего рассказать о собаках. И не потому, что у него когда-то был свой пес, а просто потому, что он знал миллион вещей на любую тему и любил ими делиться. Мама говорила, что он правильно выбрал профессию – учитывая его бесконечное любопытство и горы книг, которые он прочитал. Об искусстве, растениях, грибах, бактериях… всего не перечесть. Мама утверждала, что он всасывает в себя новые темы так же, как наша сушилка для белья собирает ворсинки.

Перед тем как лечь спать, я повесила на стену свою любимую картину. Она называется Le Chien, что по-французски значит «собака». Это копия рисунка моего любимого художника Пикассо. Его собаку звали Лумп, но я бы свою так не назвала. Похоже на название какой-нибудь инфекции. Пикассо запросто мог позаимствовать у кого-нибудь собаку, принести ее домой и потом оставить себе. А еще он заимствовал идеи и даже девушек. Думаю, Пикассо очень любил Лумпа. Он позволял ему спать в своей постели под одеялом, есть рядом с собой за столом и даже разрешал ему пи́сать на одну из своих лучших скульптур.

Впервые я услышала о Пикассо и его собаке от папы. Я даже помню точный день. Конец четвертого класса, совсем незадолго до того, как… В общем, тогда я пыталась рисовать лица. Мамы, Генри и свое собственное. Это очень сложно. Папа пришел в дикий восторг, когда увидел мой автопортрет.

– Знаешь, Фрэнсис, – сказал он, и при этом его брови прыгали, как гимнасты, – мне это нравится, напоминает Пикассо. Ты показываешь, какой человек внутри.

Я объяснила папе, что лицо вышло странным, просто потому что мне было сложно улыбаться перед зеркалом. Но тот рассмеялся и взял с полки книгу. Она называлась «Пабло Пикассо», и в ней было целых тридцать автопортретов. Папа положил книгу на колени, и она распахнула перед нами свои чудесные страницы.

Но сейчас папа далеко. Он в одиннадцати тысячах восемнадцати километрах от меня. В местечке, где плохо ловит интернет и даже время года другое. Теперь и Le Chien меня не радовал. Один взгляд на плавный изгиб спины и длинные уши этого пса заставлял меня нервничать. Даже захотелось отвернуть его лицом к стене. И себя отвернуть. И так и стоять всю жизнь.

Ты выбываешь из игры, Фрэнсис. Выбываешь навсегда. Ты плохо поступила. Дважды.

* * *

«Пожалуйста, погуляй с Пикассо», – говорилось в маминой записке, которую я увидела на следующее утро.

Надеюсь, она не только кофе попила перед выходом. Если не есть несколько часов, желудок решает, что ты умираешь от голода в пустыне, и начинает поедать сам себя. Мама и так стала настолько худой, что, если встанет за эвкалиптом, ее совсем не будет видно. Мой братик выл как сирена, когда она пряталась, а стоило ей вернуться, он бросался к ней со всех ног. Когда наступала его очередь прятаться, малыш прикрывал глаза пухленькими ручками, повторяя: «Где Генри?»

Но я уже сказала, что не хочу о нем думать.

Раньше мама не была такой худой. У нее были мягкие волнообразные формы. Папа говорил, что она похожа на женщин с картин Рубенса. Их тела – как холмистый пейзаж. Женщина становится целой страной с ложбинами, куда можно прислонить голову, и мягкими полями, где можно прилечь. Генри умещался в изгибе маминой талии, словно кусочек пазла. Думаю, я когда-то тоже. Но теперь я даже не приближаюсь к маме. Не подхожу, чтобы та меня обняла. Я этого не заслуживаю.

«Я его уже покормила, – говорилось в записке. – На обед дашь ему одну чашку корма. Он в шкафу в прачечной. Погуляй с ним подольше, пусть исследует новый район. Тебе надо хорошо отдохнуть на каникулах, пока еще не началась школа. Люблю, целую, обнимаю! Мама».

Меня передернуло. Столько страшных слов в небольшой записке! «Исследовать» = заблудиться, «школа» = куча незнакомцев, «каникулы» = попытка заставить меня быть веселой.

Точно, у меня же как бы начались каникулы с тех пор, как мы сюда переехали. На самом деле четверть еще не закончилась, но мама сжалилась надо мной и сделала вид, что не заметила этого.

Пикассо бегал вокруг и лизал мне ноги. Его усы так нежно щекотали мою кожу. Когда я наклонилась, чтобы почесать щенка за ушком, его хвост слегка покачнулся.

Неужели он собирается им вилять?

Нет, он просто отгонял муху.

Я уныло поплелась за поводком. Хвост Пикассо поник, а затем и вовсе спрятался между лап. Пес жалобно смотрел на меня грустными глазами. Мы дошли до ворот сада. Я потянула поводок, но щенок остановился и сел. Такой маленький, а с места не сдвинуть. Совсем как наша «тойота» холодными зимними утрами. Тоже никак не заводится.

Мы вернулись домой, и Пикассо пописал на кухонный пол.

– Да что ж такое, – пробормотала я.

Даже здесь, в четырех стенах, он озирался, в страхе, что на него внезапно выскочит машина. Я подумала, может, для него сделать статую, а у основания установить маленький унитазик. Тогда ему больше не придется выходить на улицу.

– Пошли, – позвала я щенка. – Порисую на улице, а ты заодно потренируешься делать свои делишки снаружи.

Задняя дверь дома вела на бетонное крыльцо, где стояли стол и стулья. Отсюда было видно лужайку и тропинку, ведущую к воротам. Газон окружали кусты и дикие заросли папоротника. Наверное, там пряталось множество змей и пауков. Пикассо это нравилось больше всего.

Я взяла карандаш 4В, зная, что рисование поможет мне успокоиться. Все, что я видела вокруг, через глаза попадало в руки, а оттуда на бумагу. Даже если облака на моем рисунке превращаются в бактерий-спирилл, мне нравилось преобразовывать реальность во что-то свое. Лучше уж так, чем когда реальность сама хватает тебя и тащит туда, куда ты не хочешь.

За сушилкой для белья, похожей на зонтик, в дальнем углу сада стояла бругмансия. Красивое дерево, но на нем стоило бы повесить табличку «Опасно». Его прекрасные белоснежные цветы в форме колокольчиков страшно ядовиты.

Я рисовала очень долго. Можно прилепить мою картинку с деревом на холодильник, чтобы все помнили, что его нельзя трогать. Жаль только, Пикассо не сможет прочесть подпись.

Ой, Пикассо!

Я вскочила с места и заметалась по саду, пытаясь найти щенка. Его нигде не было. Несмотря на прохладный день, меня бросало в жар от беспокойства. Залетев в дом, я обнаружила, что щенок свернулся калачиком на кофейном столике. Во рту у него были мамины очки. Он повернул голову и посмотрел на меня глазами, полными грусти.

– Фу! – приказала я.

Но тот даже ухом не повел, невозмутимо продолжая грызть. Стекло.

Почему все говорят, что собака нужна каждой семье? Собаки просто пушистые источники стресса.

– У него желудок как бетономешалка, – сказала мама позднее в тот же день.

Когда она позвонила ветеринару, чтобы узнать, можно ли щенку грызть солнечные очки и коробки от компакт-дисков, врач диагностировал ему «неизбирательное пищевое поведение». «Неизбирательное – это еще мягко сказано, – заметила мама. – скорее самоубийственное». Врач дружелюбно засмеялся, сказал, что все будет хорошо, и посоветовал просто проверять его какашки. Боже, теперь за ним надо не только убирать, но и смотреть, нет ли там ничего странного.

Спустя пять дней у меня так и не получилось хотя бы раз вывести его за пределы сада. Я сказала маме, что пыталась погулять с ним, но из этого ничего не вышло. Так что пришлось ей идти самой. Мама не стала возмущаться и ругаться. Она с измученным видом посмотрела на меня и, вместо того чтобы плюхнуться на диван после работы, пошла переобуваться.

На шестой день Пикассо стал одержим мамиными туфлями. По утрам, стоило ей надеть каблуки, он начинал скулить, словно ему разбивают сердце. Я пыталась объяснить, что, когда мама уйдет на работу, он останется со мной, но щенку было все равно. Он тенью следовал за ней до самых ворот (которых обычно старался избегать), не переставая подвывать. Пикассо останавливался на одном и том же месте, слушая, как мама заводит машину и уезжает, оставляя за собой тишину, которая пролегала между нами, словно ров. Достаточно глубокий, чтобы утопить нас обеих. Затем он ковылял ко мне. Павший духом щенок.

* * *

В субботу утром, как только я разложила на столике краски и бумагу, мама предложила мне прогуляться с Пикассо к ручью.

– Ты уже видела наш журчащий ручеек? – спросила мама. – Идешь до конца улицы, поворачиваешь направо, потом вниз по склону и… Не помню, я только один раз проезжала мимо. В общем, потом ты увидишь маленький мост, он будто из сказки!

Мама замолкла и внимательно посмотрела на меня.

– Тебе не кажется, что здесь очень красиво? Столько пышной, густой зелени. Не то что там, где мы жили раньше. Тебе стоит присмотреться. Лесные тропинки, полевые цветы, на том берегу – плотина, где живут утки и гуси. Говорят, здесь почти как в тропиках.

Мама раскраснелась от усердия. Ей так хотелось меня убедить.

– Ну мам… – Я показала на краски и бумагу.

Она как-то сразу поникла.

– Ладно. Пойду я.

Обернувшись, она добавила:

– Да что с тобой происходит, Фрэнсис? Он же такой очаровашка, почему ты к нему равнодушна?

Мама усмехнулась, но хмуриться не перестала.

Я уставилась на белый лист бумаги. Мне столько хотелось ей рассказать. Но сказать было нечего.

Когда мама и Пикассо ушли, я взяла скетчбук и погладила плотные кремовые страницы. Куплен на карманные деньги в «АртСмарте».

Я всегда забегала туда после школы – это было по пути домой, рядом с фитнес-клубом, кабинетом доктора Рамонда и жилой высоткой. Поднявшись по лестнице на второй этаж, можно было, наконец, вдохнуть полной грудью. Вместо вони старых автобусов и грузовиков здесь царили запахи масляных красок и скипидара, кистей из соболя, новенькой канцелярии, олифы, карандашных стружек.

«АртСмарт» – не просто художественный магазин. Еще там была школа рисования и проводились багетные мастер-классы, а каждую неделю в окнах первого этажа выставлялись работы учеников. Лучшее место в городе. Здесь можно было бродить среди открытых прилавков с сухой пастелью всех цветов радуги, цветными чернилами, акварелью, фактурной бумагой, карандашами, расставленными словно цветы в хрустальных вазах.

Новый район, конечно, полон алых каллистемонов и громадных парков, но для меня в нем ничего нет.

Мы всегда жили в городе, недалеко от редакции газеты, где работал папа. Но аренда за квартиру выросла почти вдвое в ту же самую неделю, когда он остался без работы. Я помню этот ужасный день. Папа пришел домой без галстука, с остекленевшими глазами и сказал, что этим утром его и еще сорок шесть журналистов уволили из «Дейли экспресс». Папа проработал в этой газете научным репортером семь лет! Ему даже награду дали за статьи о новом микроскопе, через который можно наблюдать, как работает мозг мыши, пока она думает. Я это запомнила, потому что ученым из лаборатории так понравилась папина работа, что они разрешили ему взять домой на выходные один из своих замудренных маленьких микроскопов. Это было потрясающе! Вы и представить себе не можете, сколько разных бактерий в одной капле слюны.

После того как папу уволили, он целыми днями безучастно сидел на диване. В конце концов мама сказала: «Нам нужно переехать. Слушай, а почему бы тебе не стать фрилансером? У тебя превосходная репутация. Все захотят с тобой работать, вот увидишь».

Так и случилось. Вскоре папа забыл про диван и обосновался за рабочим столом: волосы дыбом – верный признак, что он увлечен работой.

Если хорошенько подумать, становится ясно, что мы переехали не из-за папиного увольнения или высокой арендной платы за квартиру. Скорее всего, родители не хотели больше видеть приемную доктора Рамонда.

Я могла бы сказать им, что, даже если ты чего-то не видишь каждый день, это не значит, что ты не будешь об этом думать.

Взять тех же микробов.

Папа всегда говорил, что первое средство в борьбе с ними – знать врага в лицо. Но прямо сейчас было сложно решить, какого врага нарисовать следующим. Я пролистала недавние рисунки: стафилококки, кишечная палочка, листерии, сальмонеллы. Так много врагов. Захотелось захлопнуть скетчбук. В самом деле, мои рисунки были слишком хороши, даже если так считала только я сама. Я знала, что больше никто не оценит мои портреты бактерий. Мне же они казались настолько реалистичными, что прямо противно становилось.

Я задумчиво грызла карандаш. Yersinia pestis. Думаю, у нее самая интересная форма и цвет. Конечно, красители и обработка фотографий меняют настоящие цвета. В интернете вся вселенная Yersinia pestis выглядит как лиловые каноэ, брошенные вверх дном в мангровых лесах лаймового цвета. Настоящий тропический рай, если забыть о том, что Y. pestis – это бактерии, которые вызывают страшную болезнь, бубонную чуму.

Сначала я просто перерисовала каноэ. Это оказалось совсем не так просто, как можно было подумать. Не знаю, как Пикассо нарисовал Лумпа одной линией, завершив ее там же, где и начал. Решив немного отдохнуть, я увидела мамин телефон. Ее не было уже целых полчаса. Я почувствовала укол раздражения. Постоянно говорю ей, что надо всегда брать телефон с собой – мало ли что может произойти, даже на прогулке с собакой. Особенно на прогулке с собакой.

Спустя двадцать минут пришла пора смешать желтый с зеленым для мангровых деревьев. Лаймовый оттенок на фото прямо-таки светился. Как же нарисовать такое сияние?

Где-то внутри кольнуло чувство вины. Смогут ли мои портреты бактерий действительно кому-нибудь помочь? Маме точно нет… Должна признать, что ее вообще не особо интересовали бактерии. Скорее, они ее тревожили. И ясно почему. Но она просто не могла понять, что игнорирование проблемы не поможет с ней справиться. Наука устроена иначе. Нужно быть внимательным. Бдительным. Вооруженным знаниями.

Я взяла телефон и открыла карту. Три улицы и парк отделяли наш дом от голубой полоски ручья. Он очень глубокий? В телефоне этого не сказано. Водоемы заставляют меня волноваться. Куча бактерий в воде, скользкие камни… Вдруг Пикассо прыгнул в воду? У него еще не было уроков плавания. А вдруг мама бросилась за ним и поскользнулась? Сломала спину о грубые корни тропических деревьев и лежит там сейчас на холодной земле. Без сознания. Без телефона. С переломом черепа. И только я знаю, где она.

Я сунула телефон в карман и вышла за ворота.

Трава соседских лужаек пружинила у меня под ногами. Это походило на прыжки по новеньким подушкам на кровати. Настроение поднялось. Мусорные контейнеры выстроились рядами, готовые к ночному вывозу мусора. Листья с дорожек убраны. Все на улице было под контролем, словно пункты воображаемого списка, отмеченные галочками.

В конце улицы телефон велел мне повернуть направо. Вниз по склону, по ту сторону дороги, раскинулся берег, окрашенный травянисто-зеленым и желтым кадмием. Трава под зимним солнцем ослепительно сияла, почти как мангровые леса Yersinia pestis. Я нашла тропинку и подошла к маленькому мостику со сказочными деревянными арками по обеим сторонам. Внизу журчал мамин ручей.

Мост вывел меня к грунтовой дороге, скрытой в тени деревьев. Ручеек бежал совсем тоненькой струйкой, между камней поблескивали небольшие лужицы. Я выдохнула. Вряд ли маму могло унести таким ручьем.

Я двинулась дальше. Деревья молча наблюдали за мной. Бледные, покрытые корой, которая свисала со стволов, будто сбившиеся бинты. Узловатые, с длинными иголками, похожими на лошадиные гривы. Тропинка потемнела, ветви сомкнулись у меня над головой. Влажный воздух пах прелой листвой, чем-то забродившим, крепким, как вино. Никого вокруг. Все было неподвижным, будто природа замерла перед тем, как сделать вдох. Или будто стоишь в палате больного, когда тот спит.

Птичий крик разорвал тишину.

Завернув за угол, я услышала журчание воды. Чуть в стороне бежал и искрился ручей. Вдалеке виднелся маленький водопад. Прищурившись от яркого солнца, я начала вглядываться в тропинку. Вон там! Мне кажется или то голубое пятнышко очень похоже на маму?

Я ускорила шаг, собираясь окликнуть ее, но остановилась. Мама, сгорбившись, сидела на камне у берега и плакала. Она точно плакала, потому что ее плечи ходили вверх-вниз, а спина скрючилась, но не от перелома, а от рыданий. Руками она обхватила голову. Пикассо нигде не было видно.

У меня внутри все перевернулось. Мне хотелось подбежать к ней, но я боялась увидеть, что произошло. Я этого не вынесу. Боже. Я не хочу видеть маленькое тельце, безжизненно плывущее мордочкой вниз, вдыхающее воду вместо воздуха.

– Привет, милая! Как хорошо, что ты пришла, – сказала мама, вытирая лицо. – Красиво здесь, да?

– Где Пикассо?

Она указала на заросли гигантских папоротников, мохнатых, увитых длинными корнями, свисающими с верхушки.

– Что-то я не…

И тут я его заметила. Он по-щенячьи неуклюже бегал между деревьями. Каждые несколько секунд останавливался, чтобы обнюхать землю. Вилял хвостом.

– Ты спустила его с поводка?

– Да не волнуйся, далеко не убежит. Ему здесь нравится – столько интересных запахов. Только осторожно, он весь мокрый.

– Но он же еще не ходил на уроки плавания! Ему всего шесть месяцев!

– Собаки умеют плавать. У них это врожденное. И тебе лучше смириться – спаниели обожают воду. Да и в любом случае здесь неглубоко. Конечно, в бассейне или возле быстрой реки за ними лучше присматривать.

Я не хотела думать о бассейнах. Я хотела и дальше радоваться, что все в безопасности.

На заплаканном лице мамы появилась улыбка.

– Но ты же плакала.

– Ага. Бывает порой, когда остаюсь одна. С тобой разве такого не происходит?

Я кивнула и отвернулась. Если сейчас заплакать, то слезы потянут за собой все остальное. Жаркий летний день, солнце, яркое как прожектор, мой рисунок. Рисунок, которым я так увлеклась, что совсем забыла поглядывать в окно.

Я присела на камень рядом с мамой и попыталась взять себя в руки.

– Мне так нравятся эти сосновые иголки. Они мягкие, как ковер.

Мама улыбнулась.

– Они падают с казуарин[3]. Их хвоя такая нежная, да? А как тебе эти красавцы? – мама показала на гигантов вокруг. – Древовидные папоротники. Мои любимые. Видишь там в середине новый росток? Вся его жизнь закручена в эту спиральку и ждет, когда придет пора распуститься.

Мы обе посмотрели на юный побег, свернувшийся плотной спиралью на верхушке дерева.

– Он напоминает мне Генри, – продолжила мама. – ты помнишь его маленькие кулачки? Как он обычно сворачивал ручки и клал их под голову, когда спал. У него еще всегда был такой грозный вид, будто он что-то охраняет.

Как бы я ни сопротивлялась, Генри прорвался в мой разум. То, как он размахивал руками под музыку, как подбирал с пола пуговицы, булавки, колпачки от ручек, каждое утро помогая маме сделать дом безопасным для детей. Он никогда не пихал безделушки в рот, хотя именно этого мама и опасалась. Вместо того он с серьезным видом отдавал находки ей, будто те могли взорваться. Он болтал без остановки с тех самых пор, когда впервые сказал «мама». Он мог разбудить нас в три часа ночи, чтобы сообщить, что его любимая еда – «албус», потому что его можно есть и пить одновременно.

Я невольно улыбнулась. Он всегда произносил свое «албус», немножко восклицая. Слова были для него как леденцы, и он обожал пробовать разные вкусы. Я взглянула на маму. Может, она тоже думает об «албусике». Или о его любимой песне. Или любимой книге. «Бестолковый вомбат». «Я просто милый маленький котик», – однажды сказал он, изображая бедняжку Пестрого кота. Он вполне мог бы стать писателем, если бы вырос. Журналистом, как папа. Он наверняка работал бы со словами, если бы его жизни суждено было распуститься.

Мама погладила меня по макушке. На секунду мы прильнули друг к другу, тихо, как деревья вокруг. Сейчас, ну же! Мне ужасно хотелось поделиться с ней всем, что занимало мои мысли. «Помнишь, когда…» Я бы могла рассказать ей о том, что случилось. О бассейне, о рисунке… Вода стала медной от яркого солнца. Абсолютный покой. Словно за кустами, за пределами нашего маленького мирка, скрывалась какая-то тайна. Затаившая дыхание, еле уловимая. Мгновение ширилось, светлея по краям, как старая черно-белая фотография, оставляя между нами пространство, в которое слова могли бы падать как камни. Я могла бы сказать. Она могла бы услышать. Я могла бы сделать это. Сердце бешено стучало…

Внезапно плеснула вода, и мама выпрямилась, показывая пальцем:

– Ой, смотри!

Ящерица, похожая на динозавра, взбиралась на камень.

– Водяной дракон, – прошептала мама.

Он был так близко, что можно было разглядеть серые шипы у него на шее. Похожий на воина или на крутого старика в татуировках.

– Такой древний, – прошептала мама. – Как крокодилы. Они жили здесь всегда.

Вдруг дракон повернулся к нам, будто хотел что-то сказать. Он уставился прямо на нас своими желтыми глазами. Хоть вид у него был свирепый, я видела, как работают его маленькие легкие, как его бока быстро раздуваются и сжимаются. Я отвела взгляд. Снова всплеск – и он соскользнул в воду. Еще одно существо, чьи предки тысячи лет населяли землю, прежде чем распустилась его жизнь.

– Ладно, – сказала мама. – Давай заберем собаку и пойдем домой. Уже, наверное, пора обедать. Ты не голодная?

Я отрицательно помотала головой. Я не могла говорить ни вопреки грусти, ни смирившись с ней. Мы были тремя отдельными видами – мама, Пикассо и я, и каждый из нас дышал в своей собственной среде обитания. Воплощение одиночества.

Пикассо подкрался ко мне и прильнул к ноге. Он был теплым и круглым, как заварочник, в котором настаивается чай. Я потрепала его по голове, ощущая, как шкура обтягивает его черепушку. Затем он лег и растекся по моей голой ступне, как вода в ванне.

* * *

Той ночью у меня не получалось уснуть. Я думала о словах доктора Рамонда: «время лечит», «делай что-нибудь новое, чтобы отвлечься». Но мне казалось, что время идет, а ни лучше, ни легче не становится. Новое наваливалось поверх старого, словно мусор. И все это постепенно превращалось в зыбучие пески, засасывающие ноги.

Я пыталась думать о спокойной глади ручья. О том, как небо отражалось в нем, словно кто-то перевернул мир с ног на голову. Деревья росли вниз, а не вверх, и облака таяли на земле.

Как нарисовать отблеск на воде? Мне больше нравилось думать об этом, чем о том, как найти в себе силы общаться с новыми людьми. Они не грустят и им совсем не интересно, как справиться с бактериями или как уберечь от них собаку. Как можно говорить с новыми людьми о новых вещах, если голова тебе этого не позволяет? Новые люди не знают, каково сначала жить с малышом, который был таким веселым и живым, таким настоящим… А потом перестал быть.

Я хотела сделать так, чтобы все вернулось. Чтобы, взмахнув волшебной палочкой, я оказалась в прошлом. До бассейна, рисунка, кашля, который не утихал, а становился все более вязким и влажным, как болото, до скорой помощи и ее красной сирены, ворвавшейся в ночь, как бешеное сердцебиение.

Глава 3

В воскресенье утром я услышала, как Пикассо скулит в прачечной. Холодный серый свет пробивался сквозь занавески. Было шесть часов.

Бум! Его тельце ударилось о дверь, как граната.

Я вскочила и побежала по коридору. Маме нужно нормально выспаться.

Пробковый пол был ледяным. Когда я открыла дверь прачечной, обезумевший Пикассо бросился ко мне, как пожизненно заключенный, которого выпустили из тюрьмы. Я объясняла ему, что ночью каждый идет в свою комнату, но, может, он не знал, что такое ночь или сколько она длится.

Когда щенок успокоился, мы пошли за его плюшевым мишкой. Сонная, я стала играть с ним в «брось и отбери». Он сжал зубы так крепко, что, когда я подняла мишку, тоже поднялся в воздух.

– Погоди, я замерзла, – обратилась я к Пикассо. – Сначала халат и чай.

На мордочке у него отразилось: «В смысле?» Он возмущенно наблюдал, как я потащилась на кухню.

За чаем я пыталась играть со щенком, вместо рук используя ноги. У меня цепкие пальцы ног, как у иллюзиониста Гарри Гудини. Ими он мог в считаные секунды развязать веревки и освободиться. Я это знаю, потому что однажды папа писал про Гудини статью. Он тогда еще заказал по интернету наручники, попросил пристегнуть себя к ножкам стула и засечь время, за которое ему удастся сбежать.

Думаю, именно этого хотела мама. Сбежать. Месяцами после трагедии она часто «брала отгулы от реальной жизни». Это все равно что школу прогуливать. Тело ее было здесь, но разум бродил где-то далеко. Как будто ее внутренний голос говорил так громко, что она не слышала ничего вокруг. Она все время лежала у себя в комнате под одеялом. А когда наконец выходила, то выглядела потерянной, будто забыла, где у нас кухня. Она была молчалива, как шкаф. Пустой шкаф. Поначалу я очень испугалась. Но потом, как по щелчку, мама пришла в себя. Может, ей помогло актерское прошлое.

Мне кажется, у тишины есть эхо. Оно крутится поблизости, зовет за собой.

– Маме теперь гораздо лучше, – сказала я Пикассо. – У нее есть работа, и весь день расписан.

Я резко поднялась, чтобы не думать о прошлом. Щенок шел по моим следам, как частный детектив, его теплое дыхание щекотало мне пятки.

– Все, решено, – твердо сказала я. – Мы с тобой идем гулять.

Щенок нервно помотал головой. Затем развернулся и затрусил по коридору к маминой комнате.

Я посеменила за ним на цыпочках.

– Дай маме выспаться, – прошептала я, отгоняя его. – Иногда нужно делать то, чего боишься. Не беспокойся. Бывает, что все складывается очень даже хорошо.

Мне хотелось убедить его, что сейчас именно так все и будет. Но, пройдя полкоридора, Пикассо уселся на пол, будто решил устроить забастовку.

Тогда мне пришла в голову гениальная мысль. Я взяла резиновую курицу-пищалку и швырнула на кухонный пол. Хвост Пикассо сделал полный оборот, и щенок бросился за игрушкой.

– Молодец, – похвалила я его. – А теперь марш на улицу! – я похлопала по телефону в кармане. – Не бойся, всё под контролем.

Вы знали, что если улыбнуться, даже через силу, то почувствуешь себя веселее? Папа рассказал мне это перед тем, как уехать в Пакистан. Исследования показали: улыбка помогает лицу вспомнить, что такое счастье. Пикассо может вилять хвостом, а я – улыбаться.

Телефон подсказывал, что до высокой травы и заповедника – пять улиц. Если идти дальше мимо заповедника, упрешься в плотину. Но там можно развернуться и отправиться обратно.

– Идем, – непринужденно позвала я, будто мы делали это в тысячный раз.

И мы пошли.

Раннее утро было морозным. Трава хрустела, покрытая алмазными льдинками. Я застегнула куртку до самого верха. Пройдя три дома, мы увидели «свадебный торт» – так это здание называет папа. Громадный, сверкающий белизной двухэтажный дом с лепниной вокруг окон, похожей на глазурь. Идеальный сказочный домик. Наверное, внутри жила идеальная семья. На углу мы перешли дорогу и увидели горшочки с геранью у одного из домов. Мы прошли мимо живой изгороди, подстриженной изумрудными кубиками, и дома с настоящим розовым садом. Розы цвета пиррол алый. Я наклонилась к забору, чтобы понюхать цветок. Он пах просто невероятно – изысканно и очень вкусно. Солнце нагревало розу, помогая раскрыться аромату.

Пикассо потянул поводок. Ему было интереснее обнюхать смятую банку пива, лежащую в траве. Я успела схватить ее до того, как Пикассо задрал лапку и пописал как раз туда, где она лежала.

– Ура! Молодец! Все свои дела – на улице! – радостно воскликнула я, словно он только что выиграл Олимпиаду.

Я сверилась с картой – пока что все хорошо. На улице Вудбайн тишина.

Там, где я жила раньше, за такое время можно дойти до Ахмеда, загружающего свой пикап, и до остановки, где кучка людей в деловых костюмах ждет свой автобус. Девушки в юбках и кедах (туфли на каблуках у них в сумках) мчатся по бетонным тротуарам. Владельцы магазинов перебирают связки ключей, вокруг – скрежет поднимающихся стальных решеток. Сзади слышно, как стучит колесами поезд и ревут машины с турбодвигателем, стартуя на светофорах.

Пикассо остановился, чтобы обнюхать дерево. Древние корни расползались по траве, похожие на птичьи лапки. Под ногами скользнула ящерица и тут же исчезла. Генри умел их ловить. До сих пор не понимаю, как он это делал! Генри не терял время на обдумывание своих действий. Он был как электрический провод: постоянно под напряжением. «Какая милая ясселка!» – сказал бы он, рассматривая крохотное создание, зажатое в ладошке. И потом бы отпустил.

Мы с Пикассо вздрогнули от хлопка входной двери.

Из дома напротив вышел мужчина, а за ним – подросток с красивыми блестящими волосами. Здоровый, как в рекламе витаминов. Следом спешила женщина, за которой ковылял маленький мальчик с плюшевым мишкой в руках. Все улыбались. Готова поспорить, что улыбались они от сердца, а не для того, чтобы мышцы лица послали сигнал мозгу, будто им весело.

Пикассо уставился на них. Он даже сел, чтобы удобнее было наблюдать. Ему, наверное, еще не доводилось видеть столько счастливых людей одновременно. Я хотела сказать щенку, что невежливо так в открытую пялиться на кого-то, но не знала, как это сделать.

Семья шла в нашу сторону. Внезапно малыш, заметив Пикассо, издал восторженный вопль. «Собачка!» – заверещал он и пулей кинулся к нам, размахивая своим мишкой.

В ту же секунду щенок вскочил и отчаянно залаял. Звук лая был ужасающим – словно острая бензопила злобно врезалась в дерево. Глаза Пикассо выпучились, в них читалось, что, если бы не поводок, он порвал бы тут всех на кусочки. Малыш остановился и заревел. Мама опасливо подхватила его на руки. Четыре пары глаз здоровой и счастливой семейки с негодованием уставились на меня.

– Извините, пожалуйста! – попыталась я перекричать лай Пикассо. – Собака пережила травму в детстве!

Почему я начала говорить заголовками газетных статей?

– Простите, простите нас! – я потянула за поводок, чтобы поскорее увести щенка с места преступления. – Идем же! Извините еще раз!

Я так сильно дергала за поводок, что он буквально душил Пикассо, но пес продолжал хрипло лаять. И тут ошейник слетел с его головы. Освободившись, пес в ярости помчался обратно к счастливой семейке, завывая так, будто болен бешенством. Я бросилась за ним, схватила и рванула вдоль аккуратно подстриженного газона, мимо еще одного дома, выкрашенного в белый, мимо декоративного забора, мимо искусственного водопада, мягко журчащего по камням. Я бежала до тех пор, пока не завернула за угол, откуда больше не было видно противных сияющих здоровьем лиц идеальной семейки.

Остановившись, я плюхнулась на траву. Пикассо оперся лапами на мою ногу и начал лихорадочно меня обнюхивать.

– Всё в порядке, – устало сказала я. – Тебя можно понять, ты просто нервничаешь. Это я виновата.

Пикассо лизнул мою щеку. Наверное, ему понравились соленые слезы, которые стекали по лицу. Я так оцепенела, что меня не волновал даже стафилококк у него на языке.

– Эти люди не хотели причинить тебе вред, – пояснила я. – Но ты ничего не можешь с собой поделать. Теперь всю жизнь тебе придется страдать от страха громких звуков, быстрого движения, неминуемой гибели. Каждая неожиданность будет тебя пугать. Мне так жаль.

Мы посидели немного, слушая звуки водопада и стрекотание сорок над ним. Казалось, что кто-то вырезал нас из этого идеального мира и вставил на другую страницу. Все вокруг было цветным. А мы черно-белые.

Пикассо уснул, положив голову мне на колено. Мне не хотелось его тревожить, поэтому я достала из рюкзака скетчбук и сделала несколько быстрых набросков. Каноэ Yersinia pestis, в котором плывет садовый гном, живые изгороди, подстриженные в форме гробов. Вместо зеленого я окрасила изгороди в черный цвет. Пририсовала крышку к одному из гробов и поместила туда идеальную семейку. Внутри меня все кричало: «Какой ужас! Как тебе не стыдно?» – но я все равно похоронила их. В ушах стучало, словно комья земли сыпались на могилу. Мой карандаш НВ чертил на бумаге четкие темные линии, грозные, словно апокалипсис.

Я резко захлопнула скетчбук, разбудив Пикассо. Тот вскочил, будто услышал звонок в дверь. Я чувствовала себя злой, грязной, неправильной. Мы быстро шли по дороге, и, только завернув за угол, я догадалась посмотреть на табличку с названием улицы. Остановившись, мы оба уставились на тропинку перед нами: дома заканчивались, начинались трава и деревья.

Заповедник. На сердце слегка полегчало. По крайней мере, мы идем в правильном направлении. Хотя бы тут все по плану.

Возле крайнего дома стояла женщина. Она наклонилась вперед, чтобы лучше нас разглядеть, локтями опираясь об изгородь, увитую плющом. Голову женщина склонила набок, словно птица, охотящаяся на червячка. Казалось, нам понадобилась целая вечность, чтобы дойти до нее. Пикассо в любую минуту мог заметить ее и залаять. Она выглядела старой, и бешеный лай щенка наверняка довел бы ее до сердечного приступа. Мне хотелось просто поскорее пройти мимо женщины, оставив ее позади, как ту идеальную семейку.

Когда мы были уже совсем близко, я склонила голову, будто в ожидании удара. Скрипнула калитка, и женщина шагнула нам навстречу.

– Нет! Не подходите, он агрессивный!

Но было поздно. Едва женщина протянула руку, чтобы погладить Пикассо, тот начал лаять, словно демон.

Женщина пристально смотрела на щенка. Ее голова все так же клонилась набок, шея изгибалась. Я внезапно осознала, что, видимо, ее позвоночник заклинило в этой странной позе, поэтому, чтобы посмотреть в сторону, ей приходится поворачиваться всем телом.

– Пикассо, хватит! Иди сюда! – я оттащила пса, но он все еще скалился, как маленький оборотень.

Женщина отвернулась и оборвала несколько веточек какого-то растения с кремовыми цветами. Пикассо следил за каждым ее движением. Убедившись, что она больше не собирается его «переезжать», щенок перестал лаять. Будто только что грохотал тяжелый рок, и вдруг кто-то резко выключил песню. В ушах зазвенело.

– Простите, пожалуйста, – начала оправдываться я.

Женщина беззаботно махнула рукой, не отрываясь от обработки куста:

– Малыш просто нервничает. Надо дать ему время. Вот увидишь!

Пикассо обнюхивал высокую траву возле ее ног. Женщина медленно повернулась и протянула ему руку, щенок уткнулся носиком в ладонь.

– От меня пахнет удобрением. Вкусняшка, да? – засмеялась она.

Женщина посмотрела на меня, подняв одни только глаза. Голова ее осталась в прежнем положении, будто на нее давил невидимый потолок. Наверное, это так неудобно, подумала я, – жить словно в смирительной рубашке или в одном из трюков Гудини, где надо освободиться из оков.

Женщина улыбнулась, и все ее лицо засияло. Думаю, она была довольно пожилая. Побелевшие от седины волосы, собранные сзади в хвост, скрюченная шея. Но было в ней что-то живое, радостное. Можно было подумать, что она только что сделала какое-то важное открытие о Вселенной и хочет им поделиться.

– Как зовут твою собаку?

– Пикассо.

– Надо же! У меня в клинике висела копия рисунка таксы Пикассо.

Она прислонилась к стволу эвкалипта и, двигаясь вверх-вниз, вправо-влево, почесала об него спину. Не удержавшись, я тихонько хихикнула. Только однажды я видела, чтобы кто-то еще так делал – черный медведь из фильма о дикой природе.

Женщина тоже засмеялась.

– Неплохой способ почесать спинку, когда иначе не достаешь. Так-то лучше. Я вас с Пикассо тут раньше не видела. Недавно переехали?

– Ага. Ой, вы говорите, в клинике? Как здорово! В смысле…

Мое лицо просто сияло от счастья. Она же, можно сказать, соседка… У меня голове начали прокручиваться всевозможные ситуации. Если что-то случится ночью, на машине к ней можно добраться за пару минут.

– Я ветеринар. Правда, уже на пенсии.

«М-м, ничего, – подумала я, – это почти самый идеальный вариант. Медицина – ее специализация. Если что-то случится с Пикассо…»

– Пикассо – очень нервная собака, – вырвалось у меня. – Вообще у таких собак, как он, внутренний барометр всегда предсказывает солнечную погоду, но я ужасная хозяйка, и на первой же прогулке его чуть не сбила машина.

Слова лились из меня, будто я была на исповеди у священника или что-то в этом роде.

– В общем, я случайно отпустила поводок, а по холму мчалась машина…

Женщина выслушала весь мой рассказ. Покачала головой:

– Как же вам не повезло. Но, думаю, все будет в порядке. Пикассо счастливчик – ты позволяешь ему останавливаться на каждом шагу и все обнюхивать. Большинству людей просто хочется поскорее выгулять собаку, и дело с концом. Тянут за собой несчастное существо, как чемодан на колесиках.

– Он обнюхивает вообще все вокруг.

Женщина кивнула.

– Обоняние – самое главное для собаки. – Она сделала глубокий вдох и, всплеснув руками, начала торопливо объяснять: – Представь, что тебя привели на прекрасную смотровую площадку. Например, с видом на Голубые горы или Амальфитанское побережье. И тут же потянули назад, совсем не дав полюбоваться видом. Для собаки этим видом становится все, что на земле. У собак исключительный нюх – они могут учуять болезнь, грусть, страх…

– А это заразно? В смысле, может грустный человек передать грусть собаке как какую-нибудь инфекцию? Заразить ее?

Женщина взглянула на меня.

– Собаки простодушны. Мы все нервничаем, когда делаем что-то в первый раз. Вам просто нужно привыкнуть друг к другу.

Я кивнула, показывая, что ее слова меня успокоили. Она была такой милой. Глядя в это доброе лицо, хотелось рассказать ей про всю свою жизнь.

– Ты водила его в школу для щенков?

– Один раз. Больше не успели. Мама работала в вечернюю смену, а потом…

– Используй лакомства, чтобы он подходил, когда ты его зовешь. Бери их с собой на прогулку, тогда он будет меньше лаять. Если тебе кажется, что он вот-вот залает, то отвлеки его: легонько похлопай сбоку, вот здесь, и дай ему угощение. Делай это до того, как он залает.

– Ой, а у меня нет…

– Думаю, у меня дома найдется немного лакомств. Моей милой лабы больше нет, но…

– У вас дома была лаборатория?

Она засмеялась.

– Нет, я имела в виду моего лабрадора Бесс. Она была такой обжоркой, что выполняла любую команду за кусочек вяленой курицы. Думаю, у меня осталась на кухне еще парочка. Я всегда думала, что однажды заведу новую собаку… До сих пор храню ее коврик и старые пледики. Знаешь, воспоминания согревают. Погоди минутку. Принесу тебе немного лакомств для Пикассо.

Я начала отказываться из вежливости, но она уже развернулась всем корпусом, медленно двинулась через сад и исчезла в задней двери дома. Пикассо оглянулся и заскулил. Женщина успела ему понравиться, и я его понимала. Мы оба озирались вокруг, разглядывая сад. Вот эвкалипт, служивший чесалкой для спины, кусты, пестрящие оранжевыми цветами с ярко-черными серединками, и пальма, при виде которой хотелось беззаботно валяться в гамаке где-нибудь в тропиках. Трава была такой высокой, что колыхалась под легким ветерком.

Женщина вернулась и позвала Пикассо, показывая ему что-то в руке. Он подлетел к ней, как железная стружка к магниту.

– Молодец! – воскликнула она. – Хороший мальчик!

Проделав трюк семь раз, сопровождая его многочисленными похвалами, она отдала мне маленький синий мешочек из вельвета, наполовину забитый лакомствами.

– Если пойдешь дальше по заповеднику, а затем повернешь направо, то выйдешь к плотине. Хороший маршрут для прогулки.

– Ой нет, ненавижу большие водоемы, – не подумав, выпалила я.

– Правда?

– Однажды мы поехали к подруге моей мамы, там был бассейн, и я должна была присматривать за младшим братом. Возле кухни, где я рисовала, была галерея. Через нее можно было выйти на крыльцо, в сад и… и к воде…

Пока слова сыпались из меня, что-то странное происходило с лицом женщины. Казалось, что она стоит в поле под меняющимся небом: полуденное солнце сменилось быстро несущимися облаками, небеса стали багровыми, дождь, слезы, кашель… Женщина согнулась в приступе. У нее перехватило дыхание, кашель напоминал скрежет ногтя по старой школьной доске или вой сирены в ночи.

Что же я наделала? Пикассо залаял, и весь свет, наполненный миром и прощением, тут же померк.

– Что делать? – закричала я. – Скажите, что мне сделать!

Старушка подняла руку, пытаясь что-то сказать, но не могла унять кашель.

С обочины к дому бежал мужчина. Я позвала на помощь, а потом увидела знакомую кожаную куртку и длинное заросшее лицо.

– Опять ты? – рассерженно бросил он. – Убери своего пса!

Пикассо взвыл и залаял одновременно, резко кинувшись вперед, словно хотел разорвать мужчину на куски.

– Я же говорил тебе сходить к врачу, – зарычал мужчина на старушку, при этом не переставая грозно смотреть на Пикассо. На его скулах ходили желваки, он глядел так, будто пес был заряженным пистолетом.

– Мальком, да успокойся ты, – прохрипела женщина, вытирая слезы. – Пустяки, сейчас все пройдет.

– Сходить к врачу? А в чем дело? – спросила я.

Мальком взял под руку старушку, не обратив на мой вопрос никакого внимания.

– Обычный кашель, – хриплым голосом ответила женщина. – Я в порядке. Так что ты там говорила, милая?

Но тут Мальком потянул ее за собой, так же, как я обычно тяну за поводок Пикассо – раздраженно, взволнованно, зло. Старушка попыталась обернуться и махнуть мне, но бедная шея не слушалась. Потом она все же сдалась напору Малькома, обмякла, опустив плечи, и покорно поплелась в дом. Исследовательница Вселенной и животных превратилась в кроткую и тихую старушку – нелепая старая рубашка цвета лаванды, серые рабочие штаны, – которую ведут обратно в кровать.

* * *

На следующее утро мне не терпелось вернуться к дому женщины и узнать, как она себя чувствует. Но оказавшись там, я увидела, что в саду никого нет, а калитка закрыта. Пикассо крутился возле забора, пытаясь высмотреть что-нибудь через щели. Щенок обнюхивал сорняки и задирал нос, стараясь учуять в воздухе знакомый запах. Утро было серым, небо затянули облака.

– Что ж поделать, – с грустью сказала я щенку и взяла его на руки, чтобы тот увидел пустой сад и закрытую заднюю дверь. – Видишь?

Пикассо не хотелось слышать правду. Он сел и сосредоточился на доме. В его глазах читалось, что, если посмотреть подольше, старушка обязательно появится.

– Похоже, у тебя уже вошло в привычку отрицать очевидное, – возмутилась я. – Ты мог бы вступить в какое-нибудь странное общество. Например, тех, кто верит, что Земля плоская, или отрицает глобальное потепление.

Сегодня даже пальма выглядела грустной, не такой праздничной, как вчера, когда солнце разливалось по ее ярко-зеленым листьям, похожим на серпантин.

На меня нахлынули воспоминания о вчерашних словах. Знакомое болезненное чувство в животе подсказывало: именно я виновата в том, что женщина начала задыхаться. Мои слова утопили ее.

– Мы даже не знаем, как ее зовут.

Пикассо вздохнул, его усы дернулись.

– Что ж, – начала я, пытаясь говорить так же ласково, как мама, – эта милая старушка – ветеринар. Наверняка ей бы хотелось, чтобы мы последовали ее совету.

Я потянула за поводок.

– Так поступают ученые.

Пикассо не сдвинулся с места.

Сердце тяжело забилось в груди. Я выпрямилась. Мне предстояло попробовать кое-что новое. Провести эксперимент.

Я специально отпустила поводок и сделала два шага вперед. Показав Пикассо лакомство, я велела: «Ко мне».

И он подошел!

Я проделала то же самое. И снова он подошел. Мы продолжили идти, каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы повторить упражнение. Иногда я давала ему другие команды: «стоять» и «сидеть», показывая специальные жесты. Пикассо слушался каждый раз и с трепетом ждал награды, не отрывая взгляда от лакомства. Когда он подбегал ко мне, то от радости даже хвостом вилял. Я немного повеселела, представляя улыбку старушки и ее поздравления: «Ты очень терпеливая… ему повезло с тобой». По телу растеклась легкость, словно с меня сняли часть тяжелой ноши. Я побежала, размахивая руками, как чайка. Пикассо помчался за мной. Так мы и добрались до конца заповедника.

После обеда мы опять пошли туда, и на следующее утро тоже. Я начала привыкать к этому распорядку: внутренняя собранность, разочарование от закрытой двери, дрессировка Пикассо. Так-то лучше. Легче. Я словно была ею, пока ее не было рядом.

Следующим вечером, когда до начала школы оставалось всего три дня, наша настойчивость была вознаграждена: возле калитки стояла старушка.

– Вот и вы! – приветливо воскликнула она, когда мы побежали навстречу.

Пикассо радостно бросился к ней и уперся лапами в колени.

– Лежать, – скомандовала женщина и даже не взглянула на щенка, пока тот не послушался. – Сидеть.

Пикассо выполнял все команды четко, словно заводная игрушечная собака.

– Хороший мальчик.

Старушка достала из кармана угощение и почесала щенка за ушком. Пикассо прямо-таки взвился от счастья. Я заулыбалась. Радость собаки заразительна.

– Вижу, ты хорошо с ним поработала, – похвалила меня женщина.

– Это все благодаря вам! Кстати, как вы себя чувствуете? Вы были у врача? А как вас зовут? – я засыпала ее вопросами.

Она засмеялась.

– Пегги. Да, я принимаю антибиотики. Пришлось подождать, перед тем как начать их принимать, потому что сначала у меня был какой-то вирус. Сейчас многие пьют антибиотики по любому поводу, хотя они помогают только против бактерий.

– Знаю, если все будут принимать антибиотики слишком часто, это может вызвать появление супербактерий, – спокойно заметила я, будто это был обычный житейский факт. Типа того, что, если смешать голубой с желтым, получится зеленый. На самом же деле идея супербактерий, устойчивых к антибиотикам, пугала меня так сильно, что я просто старалась о них не думать. Улыбка невольно исчезла с моего лица.

– Исследователи приходят к невероятным выводам, – продолжила Пегги. – Как раз вчера я читала, что молоко тасманского дьявола убивает супербактерии.

– Серьезно?

Пегги кивнула:

– Пептиды в этом молоке могут убивать даже самые опасные бактерии, например золотистый стафилококк.

– Что? Стафилококк? Это же невероятно, потрясающе! – я так обрадовалась, что чуть не обняла Пегги.

– Все же в чем-то Мальком прав. Иногда не стоит медлить с походом к врачу.

– А Мальком – это ваш сын?

Скорее всего, так оно и было, но я не могла поверить, что у него может быть такая замечательная мать как Пегги.

– Нет-нет, мы не родственники. Он мой сосед. Он очень добрый, но иногда даже слишком добрый. – женщина усмехнулась.

Не знаю, что она имела в виду, потому что мне Мальком вообще не показался добрым, совсем наоборот. Мне хотелось вернуться к более интересным темам.

– И какие антибиотики вы принимаете?

– Пенициллин какой-то, название не помню.

Должна сказать, что это слово приводит меня в восторг. Вы только представьте: пенициллин, который изменил все, появился абсолютно случайно! Просто потому, что ученый забыл на подоконнике чашку со стафилококком. Мы с удовольствием поговорили об этом, а еще о том невероятном факте, что в носу у охотничьих собак триста миллионов обонятельных клеток, а у нас их только шесть миллионов. И о том, что иногда я не знаю, кем хочу стать, когда вырасту: ученым или художником.

– Почему ты не хочешь быть и тем, и другим? – спросила Пегги. – У этих профессий много общего. Они изучают природу, ее чудеса и счастливые случайности. Взять хотя бы изобретение пенициллина!

Пегги засияла при мысли об этих случайностях, а я помрачнела. Некоторые случайности нельзя исправить. Или вдохнуть в них новую жизнь. Они просто лежат в глубине души, сломанные, чтобы твое сердце постоянно натыкалось на них в темноте.

– Ты уже не в начальной школе?

Пегги убрала назад прядь волос, выбившуюся из-под платка. Пальцы, испачканные землей после прополки, оставили на лбу серое пятно.

Я покачала головой:

– Не-а, в седьмом классе. Буду ходить в Отфилдскую среднюю школу.

– А, ты еще там не была?

Быстрая дрожь тревоги. Лучше бы мы не говорили об этом.

– К счастью, я простыла в первую неделю, когда мы сюда переехали.

Пегги фыркнула:

– К счастью.

– А потом папе пришлось улететь за границу, и стало уже как-то не до школы.

Я вспомнила, как он бегал по всему дому, заглядывая в коробки и под кровати, пытаясь найти свой паспорт, майки и носки с аллигаторами. Всего через несколько дней папа прощался с нами, с кучей «простите меня» и «как не хочется вас оставлять». Его брови двигались вверх-вниз, словно дворники на лобовом стекле машины во время ливня.

– Надолго он уехал? – поинтересовалась Пегги.

– Не знаю. Может, еще пару недель его не будет. Мама, правда, уже захандрила. Перестала разбирать коробки, садится на кухне, наливает себе чай и забывает его выпить.

Пегги с сочувствием вздохнула.

– Во время переездов все всегда идет не так, как надо. Она скучает по твоему папе. Да и ты, думаю, тоже.

– Да, конечно! Он не думал, что ему так скоро предложат работу. Его отправили в Пакистан – исследовать вакцины и что-то еще, не помню. Я сказала маме, что ей будет легче, если мы вместе займемся домом. Она ответила, что мне нужно ходить в школу. Я возразила, что на улице еще слишком холодно и с моей затянувшейся простудой могут начаться осложнения. Да и вообще от меня будет гораздо больше толка, если я буду помогать разбирать вещи, а не ловить в новой школе всякую заразу перед началом каникул. – я остановилась и перевела дыхание.

– Я уверена, – начала Пегги тихим и серьезным голосом, хотя в ее глазах не было ни капли серьезности, – что, когда ты окажешься в школе, тебе там понравится. Особенно естествознание: будете работать с горелкой Бунзена[4], проводить всякие химические эксперименты.

– Да, но я же там никого не знаю. Не то чтобы… в общем, мне просто не нравится знакомиться сразу с кучей новых людей.

Пегги задумчиво взглянула на меня.

– Знаешь, когда я захожу в комнату с незнакомыми людьми, то представляю, что все они скорее похожи на меня, чем наоборот. Мы же все дышим одним воздухом, наши тела работают одинаково. – Пегги остановилась и начала принюхиваться к воздуху, как Пикассо. – Чувствуешь? В соседнем доме готовят карри на ужин. Ты же тоже слышишь этот запах, да?

Когда мы ездили на север, Генри повсюду чувствовал запах маминого куриного «калли». Папа объяснял, что это не карри, а сахарный тростник, который плавится на горячем ветру, но малыш не хотел этого слышать. Ему нравилось представлять много мумий, готовящих «калли» по всему городу Кэрнс.

– Индийские блюда, – мечтательно произнесла Пегги, – мои любимые. Карри, рыбное виндалу. Мне нравится острая еда с разными приправами. А тебе?

Когда Генри забирала скорая, на нем были только носочки. Розовые с розами. Мама думала, что у нее будет девочка. «Где его ботиночки? Где они?» – кричала она, бегая туда-сюда. Папа схватил ее за руку и встряхнул: «Господи, да не нужны они ему». Генри больше не вернулся домой. Его новые ботиночки так и стояли у мамы в шкафу на коробке с его кофточками, маечками, шортиками и мишкой по имени Мишка. Маленькие, словно игрушечные. Как в них могло помещаться десять маленьких пальчиков? Его пальчиков. Генри был живой, он был с нами. А теперь он больше не радуется запаху карри. И не дышит нашим воздухом. Он в темноте. Совершенно один. И какой толк в этой случайности?

– Я, наверное, домой пойду, – сказала я. – Очень рада была вас увидеть.

Пегги кивнула и улыбнулась мне из-под своего «потолка».

Я продолжала стоять, не в силах решить, уйти или остаться. Тени деревьев вытянулись на траве в длинные тонкие полосы. Темнело. Мне словно воткнули нож прямо в сердце. Я молча наблюдала, как Пегги поднимается по ступеням своего дома и как в ее кухонном окне расцветает ярко-желтый квадратик света, вселяя надежду.

Глава 4

Мелкие капли дождя залетали в окно автобуса, оседая у меня на коленках. Я пожалела, что не надела плотные колготки, которые мама приготовила вчера вечером. Окно заело, и мне удалось опустить стекло, только когда автобус остановился у Отфилдской средней школы.

Я посильнее запахнула новый пиджак и поплелась к школьным воротам, вспоминая, как утром мама махала мне на прощание рукой, как Пикассо лизал мое ухо, а папа в зависающем видеозвонке с другого конца света желал мне удачи и говорил, что очень скучает. Все мы дышим одним воздухом. Мне хотелось думать о чем угодно, только не о том, как пересечь этот школьный двор. Для меня это было равносильно пробежке по минному полю.

Под навесом слева на низеньких скамейках сидели кучкой, наклонившись друг к другу и самодовольно улыбаясь, девушки в темно-синих форменных платьях. Все гораздо старше меня, высокие, с громкими голосами, наверное, выпускницы. Мне было до них далеко. И предстояло переплыть целый океан, чтобы добраться до безопасного берега, библиотеки. Казалось, что на это уйдет целая вечность.

«Ты думаешь, все смотрят на тебя и оценивают, – сказала вчера мама, – но на самом деле каждый озабочен своими собственными фобиями».

Что такое фобии? В общем-то, мне было неинтересно, что значит это старое, словно из пьесы Шекспира, слово. Потом позвонил папа, и мама ушла в свою спальню с таким таинственным видом, что по ее лицу невозможно было ничего понять. «Думаю, для нее наступил поворотный момент», – услышала я. Так, а куда я шла?

В библиотеку. Надо найти библиотеку. Я прошла мимо столовой, откуда пахнуло жареным луком. Поднялась вверх по лестнице. Повернула направо и начала блуждать вдоль закрытых кабинетов и рядов металлических шкафчиков.

К 8:55 я нашла библиотеку. Для такого тихого места она была довольно шумной. Школьники, едва сдерживая смех и толкаясь, выбегали оттуда, спеша на уроки. После них оставалось только тепло дыхания и пятна от яблочных огрызков. Побродив вдоль книжных полок, я нашла тихий уголок в разделе научно-популярной литературы, возле раздела «Вторая мировая война, 940.53».

У окна было спокойное местечко – два кресла цвета горчицы и столик между ними. Вот сюда я и отправлюсь во время обеда. Скажем, это будет мой дом. Он никуда не денется, не исчезнет. Полки здесь заполнены людьми, которые уже прожили свои жизни, боролись, спорили, кричали и умирали. И теперь навсегда поселились тут, как на кладбище.

* * *

– Как прошел твой день? – спросила мама, когда я открыла дверь ее комнаты. Судя по всему, она еще не причесывалась, и ее волосы топорщились в разные стороны. Она лежала на диване с отсутствующим видом.

– Хорошо, – соврала я.

Пикассо попытался запрыгнуть мне на колени, а затем помчался по кухне так быстро, что врезался в холодильник и упал. Мы засмеялись, и мамино лицо немного расслабилось. Мне не хотелось портить хороший момент, и я не стала говорить, что переходить в новую школу так же ужасно, как переезжать в другой дом или даже страну семь раз на дню. Моя последняя школа была гораздо меньше и находилась в двух шагах от начальной. В новой школе нужно половину футбольного поля пройти, чтобы просто попасть из кабинета английского в кабинет естествознания. Вообще, урок естествознания был просто потрясающим. Но не по тем причинам, о которых говорила Пегги.

– Отфилдская школа громадная, – сказала я. – Без карты не обойтись!

Это правда, хотя у меня не было никакого желания ее рисовать. Скукота, везде толстые серые стены, лишенные красок. Как лица испуганных людей.

– Гораздо больше, чем твоя старая школа, – согласилась мама. – Непросто привыкнуть к новому месту. Особенно когда уже идет третья четверть. Может быть, стоило подождать.

Она с сожалением прикусила губу, но потом привычным бодрым голосом спросила:

– Ну и какой урок тебе понравился больше всего? Рисование сегодня было?

– Нет, но мне понравилось естествознание. – Я попыталась вспомнить голубое ожерелье миссис Позняк, оно так красиво играло в лучах солнца, падающих из окна. – Мы обсуждали пенициллин и мертвых бактерий.

Мама вздохнула.

– Но скоро мы будем ставить эксперименты, – быстро добавила я. – Делать всякие штуки. Миссис Позняк говорила про лавовые лампы. Знаешь, такие с тягучей жидкостью внутри?

Мама выглядела заинтересованной, поэтому я рассказала ей, что некоторые жидкости невозможно смешать, потому что у них разные атомы. Например, если добавляешь сахар в воду, то она меняется, становясь тяжелее. И если в нескольких сосудах смешать воду с разным количеством сахара, а затем перелить в пробирки, добавив в каждую краситель, например, синий, красный и фиолетовый, то можно будет увидеть, что самые сахаристые жидкости опускаются вниз, а растворы с меньшим количеством сахара плавают полосками на поверхности. Получается очень красиво, похоже на вертикальную радугу.

– Но жидкость в лавовой лампе все время перетекает, – с недоверием нахмурилась мама.

– Подожди, я как раз собиралась про это рассказать.

Маме всегда хотелось поскорее узнать, чем кончилось дело. Я считаю, что конец истории радует, только если ты знаешь ее целиком.

– В лавовой лампе используется тот же принцип, но жидкости совершенно другие. Масло и вода. И когда берешь ложку и кидаешь туда соль…

– Когда нам еще не было и двадцати лет, папа купил старую лавовую лампу в благотворительном магазине, – перебила мама, – и поставил ее в своей комнате. Обычно мы там делали домашнее задание. Вернее, притворялись, что делаем. – Она захихикала.

– Кхм, – я попыталась привлечь к себе внимание, но, кажется, маме было неинтересно слушать про соль.

– Мы были так молоды, когда познакомились. Не правда ли, удивительно, что мы до сих пор вместе?

– Но вы не вместе, – заметила я, – он за одиннадцать тысяч восемнадцать километров от тебя.

Не стоило этого говорить. Мама развернулась и ушла на кухню. А я – в свою комнату, где лежал Пикассо, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в хвост, будто запятая.

Теперь он всегда спал на краю моей кровати на большом банном полотенце. Здесь ему нравилось гораздо больше, чем в прачечной. Я успокоила себя: даже если микробы Пикассо останутся на полотенце, его можно запросто постирать. К тому же мне не нужно беспокоиться о том, что щенку может стать холодно, грустно или что его укусит смертельно опасный воронковый паук, и он умрет в конвульсиях в самом одиноком месте дома. Мама, похоже, была довольна, что я решила оставлять щенка на ночь у себя. Я даже немного удивилась. «Не беспокойся, микробы Пикассо вряд ли захотят путешествовать, – пошутила мама, – они домоседы». Я должна была посмеяться над ее шуткой, но есть вещи, которые стоит воспринимать всерьез.

Я устроилась на кровати рядом с Пикассо, и его тепло просочилось в мое сердце. Даже просто наблюдая за собаками, становишься счастливее. Пугает в этих животных то, что о них нужно заботиться.

Закрыв глаза, я попыталась дышать, как Пикассо. Он втягивал воздух маленькими порциями, будто швейная машинка, которая строчит мелкими частыми стежками. Затем дыхание надолго прервалось, казалось, что даже сердце у него остановилось. Возможно, щенку снился кошмар про машину. Жаль, что я не могу у него ничего спросить.

Мне очень хотелось рассказать маме о том ужасе, что случился после лавовых ламп, о том, как я сгорала от стыда. Папа говорил, что, если поделиться с другим человеком чем-то очень неприятным, станет легче. Но в этой ужасной истории речь шла о бактериях, поэтому я решила рассказать ее не маме, а Пикассо.

– Какие великие научные открытия были сделаны в двадцатом веке? – начала миссис Позняк, едва мы только зашли в класс.

Вопрос-выстрел, бамм. Я не стала отвечать сразу, сердце бешено колотилось при одной мысли о том, чтобы поднять руку. Внезапно мальчик по имени Брент Бэрфорд выкрикнул: «Слабительное!», а сидящий рядом Сэм громко пукнул подмышкой. И тут уже я не смогла промолчать.

После слов Брента в классе наступила тишина. У миссис Позняк задрожали губы. Я не могла этого вынести. Она выглядела так молодо. Две косы у нее на груди, уложенные аккуратно, будто по линейке, голубое ожерелье на шее. Довольные ухмылки умников заставляли губы учительницы дрожать все сильнее, я была уверена, что еще чуть-чуть, и она расплачется.

– Пеницилли-и-и-н! – закричала я.

В абсолютной тишине мой голос звучал как труба. И тут понеслось – лабораторная чашка, сверху слой голубой плесени, сверкающий, словно нимб, под ним – злобные бактерии, которым пришел конец. Я понимала, что должна бы остановиться, но почему-то не могла. Пенициллин был сильнее меня.

Когда я умолкла, кто-то громко фыркнул, и затем весь класс погрузился в хохот. Мы с миссис Позняк обе густо покраснели. Я – от смущения и гнева. Ну и зачем было это делать? Этот класс не лучше бешеной кишечной палочки, а я им открыла пенициллин. Да они просто не достойны это знать, ни капельки.

Зато мне показалось, что миссис Позняк раскраснелась от радости. Ее губы больше не дрожали, она выпрямилась, уверенно откинув назад косы, которые, чуть растрепавшись, легли ей на плечи.

Остаток урока я старалась не проронить ни слова, хоть это и было тяжело, ведь миссис Позняк смотрела на меня практически после каждой своей фразы. Когда, казалось бы, все успокоилось, я увлеченно кивнула учительнице, но это не ускользнуло от проклятого Брента, который тут же начал за мной повторять. Кивал он, как выживший из ума попугай. Сэм начал так дико смеяться, что, казалось, вот-вот придется вызывать скорую. Когда прозвенел звонок и все повалили из кабинета, я заметила, что несколько девчонок хихикают, посматривая на меня.

Может, если буду молчать весь следующий год, то воспоминание об этом дне сотрется. Или, например, я сделаю что-нибудь суперкрутое, и тогда мое прошлое будет уничтожено, как оспа. Я поспешила на выход, чтобы поскорее забыть эту дурацкую ситуацию, и чуть не упустила единственное хорошее событие за весь день.

Пикассо лучше про это не рассказывать. Стоит поделиться с другим чем-то хорошим, чем-то особенным и личным, как оно теряет все свое очарование.

Это может показаться ерундой, пустяком. Все произошло быстро, и если бы я смотрела себе под ноги, то пропустила бы момент. Но я как раз подняла голову, будто кто-то назвал мое имя.

И обернулась.

Не знаю, что заставило меня повернуться. Какой-то внутренний толчок, словно мой разум кто-то потянул за рукав. Как внезапная рябь, как отблеск. Мое сердце трепыхнулось, словно рыбка, выпрыгнувшая из воды. И все изменилось.

Я обернулась и увидела мальчика. Он выпрямлялся неспешно и плавно, словно раскладывался пляжный шезлонг. Даже когда он уже встал из-за парты, казалось, что он продолжает расти все выше и выше. У него было худое длинное лицо, четко очерченные скулы, будто высеченные из камня. Но больше всего мое внимание привлекли его глаза. Один зеленый, другой серый. Он поймал мой взгляд и слегка улыбнулся, отчего в уголках его глаз появились мелкие морщинки. В его улыбке не было насмешки. Она была… дружелюбной. Будто мы уже знакомы. Будто я на одном острове, мальчик – на другом, между нами море, и он машет мне рукой.

Когда я отвела взгляд в сторону, все уже было по-другому.

* * *

За всю следующую неделю я не видела его ни разу. Странно, ведь мы с ним в одной параллели. Каждый день я надеялась его увидеть. Триллионы раз я вновь представляла его улыбку, и каждый раз она казалась мне все более совершенной. Я носила ее с собой, как талисман. Я надеялась, что она поможет мне пережить алгебру, историю, обед и ту катастрофу, что я устроила на естествознании.

Но его все не было. Я уже начала бояться, что сама все выдумала. Моя храбрость вытекала наружу через глаза, поэтому мне приходилось постоянно бегать к питьевому фонтанчику, чтобы восполнять потерю жидкости. Все было словно в тумане. Я словно осталась на острове, который плыл подо мной, как тень. Люди вокруг ходили, разговаривали, но море отделяло меня от остальных.

По коридорам и по двору группами ходили девочки, взявшись под руки. Со стороны это зрелище напоминало ходячие стены. Ни одной щелочки, в которую можно было бы просочиться. Ну да, у них было целых полгода, чтобы скрепить свою дружбу.

Меня здесь никто не знал. Я начала искать в окнах свое отражение, чтобы убедиться, что не исчезла. В моей прежней школе была девочка, которая повсюду носила на голове белую простыню. Она не снимала ее, даже когда мы ходили в поход. Простыня укрывала ее с макушки до колен. Мы пытались убедить девочку снять тряпку, но та упорно отказывалась. Она проделала в простыне две дырки для глаз, чтобы не врезаться в деревья. Так моя одноклассница появлялась всю неделю, поэтому ее не брали ни в одну игру. «Да и ладно, – говорила она, и белая ткань втягивалась ей в рот при каждом вдохе, – призраки не играют в игры».

Во время обеденного перерыва я отправилась в библиотеку. В отделе Второй мировой войны было пусто, поэтому я расположилась на одном из горчичных кресел со скетчбуком и набором цветных карандашей. Никто меня не тревожил. Видимо, никого больше не интересовала Вторая мировая. Стать призраком этого места – что ж, отлично. Очень удобно, не надо никому объяснять, что я делаю и почему рисую сияющие голубые нимбы или живую изгородь, похожую на гробы.

* * *

В следующий вторник в библиотеке сидел тот самый мальчик. Я заметила его сразу. Со спины. Он, склонившись, сидел за столом. Я сразу поняла, что это он – даже сидя, парень казался очень высоким. Каштановые кудри спадали на воротник. Длинные руки свободно лежали на столе. Я прошла мимо него к отделу Второй мировой войны. Мальчик грыз карандаш, уставившись в справочник по алгебре.

«Если он посмотрит в мою сторону, – подумала я, – остановлюсь и присяду рядом».

Он не посмотрел.

Я все равно присела напротив.

– Привет! Чем занимаешься? Домашка? – не успела я договорить, как руки сами потянулись к его книге.

– Догоняю все, что пропустил. Ну, по крайней мере пытаюсь… – Он тяжело вздохнул, голос дрогнул на последнем слове. Захлопнул книгу. Оттуда вылетел листок и опустился на пол между нами.

Я потянулась за упавшей бумажкой, и наши локти столкнулись. Локоть парня оказался таким острым, что я поморщилась от боли. Дернулась и уронила его рюкзак. Оттуда выпал и покатился по ковру тубус с цветными карандашами.

– Ой, прости!

Поднимая карандаши, я не могла оторвать взгляд от листка, оказавшегося у меня в руках. Внизу под рядом равных дробей была нарисована семерка, превратившаяся в собаку, которая гналась за четверкой, ставшей грузовиком.

– Ух ты, вот это да! – я с удивлением улыбнулась.

На лице мальчика мелькнула улыбка, мимолетная, как ящерка, быстро шмыгнувшая в щель. В такие моменты не понимаешь, действительно ли ты что-то видел или сам себе это надумал. Он протянул руку за рисунком. Я нехотя отдала его хозяину, хотя с удовольствием забрала бы домой.

– Ты часто рисуешь?

Парень пожал плечами. А он симпатичный. Вздохнув, он вернулся к своей книге.

– Рисование нравится тебе больше, чем алгебра?

Мелькнула ящерка-улыбка.

– А почему ты пропускал? Болел?

– Ага.

– Простуда? Грипп? Ты антибиотики принимаешь? Уже выздоровел?

– Да, все в порядке. – Но лицо его стало отстраненным, словно я загнала его в угол, поймала с поличным.

– Погода сейчас весьма коварна. – Боже, я заговорила совсем как моя мама. Только бы не начать про сердитую стужу. – Знаешь, зима лишена жизни, в ней есть лишь сердитая…

Парень уставился на меня так, будто не мог поверить своим ушам, потом отвернулся и раскрыл книгу. Словно воздвиг между нами стену. Разве его можно в этом винить? Но вообще-то, если он только что переболел, ему стоило одеться потеплее, в библиотеке было ужасно холодно. Его руки покрылись мурашками. Сильные и жилистые, словно он привык таскать тяжелые камни. Костяшки пальцев все в царапинах. Он взял ручку и постучал ей по столу. Наверное, ему хотелось, чтобы я поскорее убралась куда подальше.

Но затем он отодвинул ноги назад, будто освобождая место для моих. И вздохнул, словно говоря: «ладно уж, оставайся». Ко мне начала возвращаться смелость, и это снова развязало мне язык.

– А как тебя зовут? Меня – Фрэнсис.

Мальчик нахмурился.

– Кстати, Фрэнсис может быть и мужским именем. И произносится, и пишется одинаково… – Я замялась.

– Меня зовут Кит.

Кит улыбнулся, но выглядело это так, будто он неохотно выдает мне секрет.

– Кит… – мне захотелось опробовать его имя. – Красиво звучит. Тебе нравится, как тебя зовут? Как думаешь, есть те, кому реально нравятся их имена? Ведь имя это ярлык, нам кажется, что оно что-то говорит о человеке, но откуда родителям знать, каким вырастет их малыш?

Морщинки вокруг глаз Кита намекали на улыбку, но он ничего не ответил.

Я попыталась подумать о чем-нибудь другом. Зачем я только произнесла это слово – «малыш». Наверное, на улице солнце зашло за облако, потому что в зале потемнело, и зеленый глаз Кита стал нефритовым. Завораживающе.

Почему-то чем меньше он говорил, тем больше болтала я. Мне хотелось, чтобы Кит чувствовал себя в безопасности, будто он был каким-то редким диким животным, впервые попавшим в город. Мне хотелось его погладить. Заставить остаться.

– Я здесь новенькая. В смысле не в библиотеке. Сюда я каждый день прихожу. Обычно сижу во Второй мировой войне.

Кит взглянул на меня с опаской.

– Ну то есть вон там, где кресла. – я показала туда и попыталась засмеяться, но вместо этого как-то глупо фыркнула. Боже, звук был такой, будто я гриппозная лошадь. – Стремно быть новенькой.

Кит кивнул, вытащил тетрадь и начал в ней что-то рисовать.

Из окна опять полился свет, в воздухе закружились крошечные пылинки. Они оседали на ковер, превращаясь в еду для местных клещей. Обычно мне не нравится думать про пылевых клещей или их экскременты, про чешуйки кожи, собачью шерсть или тому подобное. Но почему-то сейчас это все меня не волновало. Мне нравилось, как солнце высветило пылинки, как они золотятся и танцуют в потоках воздуха.

Кит перелистнул страницу. На следующем развороте угадывались контуры рисунка. Мы сидели в тишине – только шорох карандаша и солнечный свет. Было в этом что-то правильное и очень знакомое.

Я заглянула Киту через плечо. Проселочная дорога, с одной стороны река, с другой – холм, усыпанный фиолетовыми цветами. Небо цвета пенициллиновой плесени. Кит, нахмурившись смотрел на рисунок, а потом начал что-то набрасывать на вершине холма.

На бумаге появился дом с дымящейся трубой и большой верандой. Вокруг возвышались лохматые хвойные деревья.

– Казуарины, – я указала на деревья, обрадовавшись, что могу как-то поучаствовать.

– Да-а, – с одобрением протянул Кит.

– Я видела кучу таких возле ручья. Этот дом где-то неподалеку? Ты там живешь?

Кит вскинул брови, словно услышав что-то новое. Потом его лицо смягчилось.

– Сейчас нет, но жил в этом году. – его взгляд устремился вдаль. Он смотрел в окно на что-то очень далекое. – Восемь месяцев и семнадцать дней, – тихо добавил Кит.

Я задумалась.

– Но сейчас конец июля, значит, не прошло и семи месяцев.

– Ты что, это в уме посчитала?

– Ну конечно…

Тут я снова увидела смешинки в его глазах.

– Я приехал туда в конце прошлого года. На рождественские каникулы. – Кит уставился в книгу. – Просто в прошлом году все было… странно.

– В хорошем смысле или в плохом?

Кит лишь качнул головой. Его губы сжались.

– Значит, ты тоже новенький в этой школе?

– Есть такое. Начал ходить в конце прошлой четверти.

– Где этот дом у реки? В Англии?

– А в Англии есть казуарины? – усмехнулся Кит.

– Ой, да. В смысле, нет. – Не знаю почему, но, глядя на его морщинки у глаз, я понимала, что он точно не хочет меня обидеть. – Так почему ты там жил восемь месяцев и семнадцать дней? Чей это дом?

– Семнадцать дней это сколько процентов от месяца? – Кит внимательно смотрел на меня, будто ему действительно было интересно.

– Та-а-ак, – протянула я, чтобы успеть сообразить, – смотря какой месяц.

Кит ткнул пальцем в книгу:

– Этот месяц. Июль.

Я ненадолго затихла. Я бы лучше узнала что-нибудь о доме и холме с фиолетовыми цветами, о том, где он живет сейчас и где жил раньше. Но, думаю, ему больше хотелось говорить про проценты, а не про дома.

– В общем, сначала нужно представить число как дробь. Семнадцать тридцать первых.

Мы сделали десять из пятнадцати домашних заданий. Находили равные дроби для дней и месяцев, долларов и центов. Вообще, мне нравятся равные дроби. Просто умножаешь верхнюю и нижнюю часть на одно и то же число, в итоге получая дроби с разными числами, но одинаковым соотношением. Я даже прорешала для Кита остальные задания на отдельном листочке и отдала, когда прозвенел звонок и пришла пора идти на урок. Приятно быть полезной.

Мои дроби выстроились в две ровные колонки. Дроби кита превратились в рыб. Одни подпрыгивали над линией горизонта, другие косяками плавали где-то внизу.

Глава 5

Забавно, что кто-то может понравиться тебе с первого взгляда. Особенно если этот кто-то улыбается, будто знает тебя сто лет, а его волосы вьются над воротником. Еще притягательнее глаза разного цвета, один из которых, зеленый, меняется в зависимости от настроения, погоды, мыслей – стремительно, как течение реки. Интересно, что чем дольше встречаешься с таким человеком, тем меньше его знаешь. Или, скорее, тем больше тебе хочется о нем узнать. Он становится загадкой, миражом – чем ближе к нему подходишь, тем сильнее он отдаляется. Или мозаикой, в которой постоянно находятся новые кусочки.

Но были и ключики к этой тайне. Например, тот день, когда Кит взбесился на уроке естествознания. Бедная миссис Позняк. Хотя, может, она и не поняла, что Кит хотел ее убить. Он же ничего не сказал. Я реагировала на него так, словно он был котом, а я – аллергией. Как только он оказывался неподалеку, даже если я его не видела, что-то во мне сразу же отзывалось. Я не чихала, конечно, но по коже пробегало покалывание.

– Каковы химические свойства воды? – спросила миссис Позняк, заходя в класс. За ее плечами летели косы.

Она нырнула в урок, словно в прибой – если знаешь, что будет больно, лучше не тянуть, а сразу получить первую порцию страданий.

– Вода, то, что вы пьете, без чего не прожить и трех дней. – Ожидая ответ, учительница нервно постукивала ручкой по столу.

Злобная тишина. Затем возмущенный шепот пронесся по классу.

– Ну, – миссис Позняк пыталась поймать мой взгляд, – Фрэнсис.

– Это аш два о, – промямлила я, будто эта тема меня совсем не интересовала. Хотя на самом деле вода и ее свойства – одна из самых интересных вещей на земле. После антибиотиков и человека, который сидел рядом со мной.

Кит шевельнулся, поняв, что класс о чем-то спросили. Он явно не слышал вопроса. У него на коленях, как обычно, лежал скетчбук, в котором он что-то набрасывал. Над рекой поникла ива, самое грустное дерево в мире. Она изогнулась так, будто несла какой-то тяжкий груз. Ветви почти касались земли, укрывая ее вуалью печали. На холме стоял дом, на веранде лежала черная собака. Но сейчас все предметы на листке были отдельными рисунками. Каждый в красно-синей полосатой рамке.

Класс начал гудеть сильнее. Воду никто не обсуждал. Я хотела спросить Кита, зачем он нарисовал рамки. Почему все было по отдельности, такое маленькое и идеальное? Как драгоценные украшения на витрине.

– Прости, Фрэнсис, здесь так шумно, что я не услышала твой ответ. – миссис Позняк сердито оглядела класс.

Но не успела я открыть рот, как учительница повернулась к Киту:

– Кит Джеймисон, уж ты-то мог бы нам рассказать о свойствах воды. Ведь ты наверняка изучал это в прошлом году.

Кит дернулся, будто от удара.

Учительница начала говорить о расщеплении воды, химической реакции, которая происходит, когда по воде пускают электрический ток. Тогда она распадается на кислород и водород.

– Водород станет еще одним важным источником чистой энергии, – сказала миссис Позняк. – Хорошие новости, не правда ли?

Про себя я согласилась с учительницей. Это потрясающая идея. Я прислушивалась к объяснениям про водорослевый биореактор, который мог расщеплять воду даже без электричества. Но в основном меня занимал Кит. Его челюсть сжалась, а зеленый глаз потемнел. Я ощутила, как он напрягся. Карандаш треснул у него в руке.

Остаток урока Кит что-то яростно рисовал в скетчбуке и отказывался смотреть на ненавистную миссис Позняк. Моя внутренняя Кито-аллергия обострилась, внутри все напряглось. Думаю, учительница поняла, что чем-то его обидела, потому что в конце урока у нее был виноватый вид. После звонка она позвала его, но тот выскочил из кабинета, будто убегая от Yersinia pestis.

Я нашла его в библиотеке, над раскрытым скетчбуком. Но Кит не рисовал, а просто смотрел в окно, откинувшись на спинку стула. Из-за своих бесконечных ног и длинной шеи он походил на разъяренного жирафа. Мое любимое животное.

– Эй, – я плюхнулась на скамью рядом с ним, – ты чего грустишь?

Между нами повисла тишина. Плотная, как желе, она становилась все гуще. Такой густой, что невозможно дышать.

Пришлось прервать молчание.

– Что сейчас такое было на уроке?

Кит вскинул голову, раздраженно цокнув. Прядь волос упала ему на лицо, прикрыв глаза.

– Без еды можно прожить сорок дней, но тридцать шесть часов без воды – и все. Органам приходит конец, – сказала я ему. – Так ты остался на второй год или как?

– Что?

Я пожала плечами и прикинулась, что поправляю волосы.

– А ты не думала стать разведчиком? – серьезно спросил он, широко раскрыв глаза. – Ты бы могла заниматься допросами.

Я усмехнулась.

– В общем, да. – Кит ссутулился. – Да, я остался на второй год. Что-то еще хочешь знать? Типа насколько нужно быть тупым, чтобы это произошло. Или не споткнешься ли ты о мой ай-кью, если он у меня ниже плинтуса.

Мне стало очень смешно, я ткнула его в бок. Кит посмотрел на меня. Мгновенье затянулось. Я пыталась не моргать. Видимо, это была какая-то проверка, и я успешно ее прошла. Спина моего друга внезапно расслабилась.

– Ну и?

– Что?

– Так почему ты остался на второй год?

Кит отвернулся и вновь уставился в окно.

– Очень много пропускал в прошлом году. – он вздрогнул и взял карандаш.

– Тот самый странный год? Не понимаю, если в седьмом классе ты учился в другом месте, то откуда миссис Позняк про все знает?

– Да какая разница. В любом случае ей никто не давал права об этом говорить. Ладно, что уж теперь.

Я на секунду задумалась.

– Когда переходишь в новую школу, то нужно предоставить все свои оценки из старой. По крайней мере я так делала в Отфилде.

Кит рассматривал свои ногти – не особо чистые. Края пальцев испачканы голубой краской.

– Ну так в какую школу ты ходил раньше?

Я взглянула на его скетчбук. Он снова рисовал дом на холме. Дверь была открыта, и кто-то только что в нее зашел. Видно было ногу и ботинок.

– Ты болел? Поэтому так много пропустил?

– Нет, – Кит вздохнул.

– Это уже хорошо. Наверное, твоя семья часто переезжает?

– Типа того. – он взглянул на меня. – А ты всегда задаешь так много вопросов?

Я кивнула:

– Ничего не могу с собой поделать, это у меня в генах. От папы.

Кит улыбнулся, но что-то в его лице подсказало мне, что на сегодня лимит исчерпан.

Мне было неважно, что он остался на второй год. Это ничегошеньки не меняло. Но для Кита это стало чем-то, перевернувшим весь мир. Думаю, мама была права: каждый слишком озабочен собственными фобиями, чтобы думать о чужих. Я уже собиралась рассказать ему об этом, но потом решила сначала загуглить слово «фобия».

С Китом разговор всегда поворачивал в неожиданном направлении. До фобий мы так и не добрались. Когда я сказала ему, что тоже люблю рисовать, он захотел увидеть мои рисунки.

Меня бросило в жар. Я хотела показать ему свои картинки, но не могла решиться. Сердце бешено колотилось.

Мы сидели в школьном дворе возле перечного дерева[5]. Я посмотрела на скетчбук, который торчал из переднего кармана моего рюкзака. Кит проследил за моим взглядом.

– Твои рисунки там?

Я кивнула, боясь, что голос меня подведет. Перед глазами стояли его идеальные картинки в рамочках. Что же он скажет о моих?

Кит положил блокнот себе на колени. Он открылся на садовом гноме и его каноэ. Рисовать воду я ненавидела почти так же сильно, как и бактерий. Кит рассматривал рисунок. Потом перелистнул на предыдущую страницу. Живая изгородь в виде гробов, деревья бругмансии с табличками «Осторожно, яд!». Он изучал рисунки целую вечность. Никому никогда не было так интересно мое творчество, никто не уделял ему столько внимания. Я притворилась, что ковыряю засохшую ссадину на коленке. Мне одновременно и нравилось, что он смотрит, и хотелось, чтобы это поскорее закончилось.

Кит вернулся к странице с каноэ, достал карандаш – 2B, я заметила – и быстро провел несколько линий. Затем вопросительно взглянул на меня, словно спрашивая, не против ли я. Там, где я провела слабую черту, он нарисовал что-то в форме почки, а затем наполнил ее небольшими волнами, бегущими к берегу.

– Что это? Озеро?

– Водохранилище Отфилда, – ответил Кит и добавил треугольный плавник, торчащий из воды.

– Боже, там что, акулы водятся?

– Ага, большие белые акулы. Чтобы крокодилов было поменьше.

Я засмеялась, хотя щеки мои горели.

– Да я просто пошутила. Разве они могут там быть? Акулы.

– Я понял. – он отложил карандаш и взглянул на меня так, как только что смотрел на мои рисунки. – Это же круто. Как Дали. Знаешь сюрреалистов? Они рисовали нечто подобное: реальные предметы, которые делают что-то нереальное. Часы, которые плавятся на ветке, человек с яблоком на лице. Они тоже были довольно мрачными. Как твои эти… гробовые изгороди.

Я уставилась на Кита. До этого он ни разу не говорил больше четырех предложений за раз. И не менял тему. Я быстро перевернула сразу несколько страниц.

Он внимательно вгляделся в рисунок.

– Это просто абстракция, – сказала я беззаботно. – Ничего не значит.

– Yersinia pestis, – медленно прочитал Кит. – Смертельно опасная бактерия, вызывающая бубонную чуму.

Блин.

Он задумчиво присвистнул и перевернул страницу.

– Стафилококк, кишечная палочка…