Читать онлайн От язычества к христианству. Путями последней Австразии бесплатно
- Все книги автора: Александр Николаевич Иванов
Вместо предисловия Путями Изначальной Традиции
В христианстве никогда не было принято громко, вслух говорить о тайной адамической Традиции, непрерывно сохранявшейся (но отягощенной языческими искажениями) на протяжении тысячелетий до Боговоплощения и затем восстановленной Сыном Божиим во всей полноте. Величайшие символы, в которых заключено целое всеобъемлющее мировоззрение, просто, без лишних слов, изображались на палеолитических петроглифах, неолитических статуэтках и затем также без особого шума перешли в убранство христианских храмов. Время, когда эти прикровенные тайны, бережно хранимые Преданием, вышли на поверхность, наступило только в XX веке. «Почему архаическое прошлое всё настойчивее вторгается в нашу современность?» – вопрошает современный французский традиционалист Режи Дебре. Потому что приблизились сроки, дал ответ Рене Генон. Потому что только в сумерки перед концом, перед полуночью Седьмого Дня – открывается и проговаривается во всеуслышание то, что ранее было скрыто. Иначе – не сохранить цепь преемственности. А так – есть хотя бы шанс на то, что хотя бы кто-то из читателей имеет уши и услышит. Услышит то, о чем говорит Александр Иванов в своей книге «Путями последней Австразии». Великие предшественники автора на этом поприще: Юрий Стефанов, Владимир Карпец, Александр Дугин, Олег Фомин, Юрий Соловьёв – всё-таки часто ограничивались отдельными намёками, обмолвками, в лучшем случае – отдельными статьями. Появившись на горизонте русского православного традиционализма, вятский автор сразу обратил на себя внимание своим стремлением к систематичности изложения. Систематичности, направленной на то, чтобы достучаться, чтобы попытаться разбудить: и не желающих слышать о традиционализме официально-православных, и не умеющих найти выход к Солнцу Правды неоязычников, увлекшихся геноновско-эволаистским традиционализмом. Кто не проснется и не протрет глаза даже после такой побудки, как «Путями последней Австразии» – поистине уже не увидит и не услышит… Это, впрочем, даже к лучшему – тайна будет сохранена от теплохладных.
В книге Александра Иванова много моментов спорных, гипотетических. Как правило, сам автор оговаривает их спорность. Но его заслуга уже в том, что он ставит вопрос там, где остальные видели только ровное место и не усматривали вовсе никакого вопроса. Отнюдь не стремясь дать развернутый комментарий к каждому параграфу книги, остановимся на наиболее интересных моментах.
Во введении автор дает краткий, не претендующий на полноту, обзор германской «ариософии» и «ариохристианства» конца XIX – первой половины XX вв. Это тем более актуально, что популярность авторов типа Гвидо фон Листа и Ланца фон Либенфельса в России продолжает расти, и если в 90-е годы читатели узнавали об их учениях в основном из опусов Воробьевского, то в последние годы одно небезызвестное тамбовское издательство выпустило в свет целую серию книг «ариософов» на русском языке. Это означает, что спрос есть. А ответа со стороны Церкви нет. В этой ситуации Александр Иванов попал в «яблочко». Анализируя учения «ариософов» и отделяя ядро от шелухи, он показывает, что ядро – христианское, только обросшее всякой грязью. Более сильного удара по антихристианскому неоязычеству, пожалуй, нельзя нанести. Можно было бы высказать автору лишь пожелание подчеркнуть один важнейший момент, о котором в книге умалчивается. Мы имеем в виду многовековое упорное непонимание германцами учения о равночестности Пресвятой Троицы и упорное соскальзывание готской, немецкой, скандинавской, нидерландской, англо-шотландской мистики – в арианство, в антитринитаризм, а в XX веке (последователи Шпенглера, Юнгера, Хайдеггера) – в Ислам… Эта изначально «арианская» установка германо-арийского сознания, не могущая вместить в себя мысль о равенстве Сына Отцу, объясняет очень многое. В том числе и в теории Германа Вирта, глубоким знатоком которой является Александр Иванов.
Именно эту теорию вятский автор кладет в основу своих размышлений о древнейшей, палеолитической истории человечества, творчески перерабатывая её как с учетом православного Предания, так и с учетом новейших добытых наукой фактов. С конкретной реконструкцией Александром Ивановым локализации и хронологии гиперборейского человечества можно поспорить, тем более что в первой главе имеется досадный пробел, когда автор от верхнего палеолита переходит сразу к мегалитическим культурам неолита, пропуская долгий мезолитический период. Но эти погрешности вполне искупаются тем, что до читателей впервые доходит связная и скорректированная с учетом новейших данных, серьезная (а не в духе «фолк-хистори») концепция о прасимволах изначальной Традиции, связанных изначально с отображением годового круга в арктических широтах и претерпевших изменения в более южных странах в более поздние эпохи.
Такие изменения, искажения, переосмысления рассматриваются автором отчасти с привлечением материала по индийцам, калашам, грекам, скандинавам, кельтам, балтам, но в первую очередь – по славянам. Александру Иванову удалось сделать несколько важных шагов в интерпретации славянской мифологии, в отделении более древних слоев, уходящих корнями в изначальную Традицию каменного века, от более поздних языческих переосмыслений в духе многобожия. И если авторская реконструкция пантеона князя Владимира, предполагающая объединение в одно божество Хорса с Дажьбогом, в другое – Стрибога с Семарглом, вызывает вполне обоснованные вопросы (в свете давно известного разделения божеств Сьма и Ръгла), то интерпретация Александром Ивановым изображений на Збручском идоле и особенно его толкование «Голубиной книги» с попыткой реконструкции изначальной дохристианской версии её текста – поражают своей глубиной и точностью. Заслуживает всяческого одобрения и обращение к тексту Яна Длугоша и другим польским источникам первой половины XV века как к надежным источникам по славянскому язычеству – надежным в том случае, если хорошо владеть традиционалистской методологией.
Триумфом этой методологии можно назвать авторский анализ «основного мифа» славян о борьбе Перуна с Велесом и его увязку с праязыком человечества (в Традиции именуемым «сирийским»). Александр Иванов эксплицитно проговаривает то, что обычно остается на заднем плане: неслучайность звуковых совпадений в именах и названиях из новых языков с древнейшими ностратическими, бореальными, даже прачеловеческими корнями, ныне успешно реконструируемыми представителями «старостинского» направления в лингвистике. Тезис о неслучайности совпадений тех же еврейских имен Илии, Анны, Марии, Иоанна, Иисуса со сходными древнейшими индоевропейскими и ностратическими корнями не следует понимать в том смысле, будто память о значении тех корней хранилась тысячелетиями. Напротив: при наречении этих еврейских и арамейских имен о древнем северном корнесловии никто в Палестине не мог ни знать, ни помнить. Но Промысел Божий, с точки зрения православных верующих, в том и выражается, что звучание – совпало. А смыслы – «внутреннюю форму имени», по терминологии русской имяславческой школы – следует читать исходя из ностратической реконструкции, а не из буквального перевода с древнееврейского. И тогда всё станет на свои места, и не только в названных именах, но и в вопле «Или, Или, лама савахфани?» мы прочтем совсем иные смыслы… Отдельные реконструкции Александра Иванова могут быть оспорены, но сам принцип – незыблем. Этот принцип позволил автору сотворить буквально герменевтические чудеса, приоткрыв тайну имени Иммануил как иного имени Спасителя, соотношения Иисуса (Исуса) с кельтским Езусом, связь между индоевропейским «напитком богов» и Святой Евхаристией и многое другое.
Крайне важна глава о христианских святых и их предизображении в виде «языческих» божеств Европы. Выступая с позиций последовательного святоотеческого, христианского платонизма, Александр Иванов наносит в этой главе решительный удар по различным антитрадиционным «иудеохристианским» течениям. Подробное рассмотрение ирландской богини Бригитты и православной святой Бригитты в сравнении со славянским почитанием «Марии громовой», интереснейшие факты о преобразовании Перынского капища в Новгороде в православный монастырь увенчиваются рассмотрением святыни Вятской земли – чудотворного образа св. Николая и связанного с ним ежегодного Великорецкого крестного хода. Саму топографию сакрального места на реке Великой Александр Иванов рассматривает как проекцию в миниатюре географии Руси – совершенно в духе «небесных архетипов», повторяющихся в различных географическим объектах, о чем превосходно писали в свое время классики православного традиционализма о. Павел Флоренский и Мирча Элиаде. Из современных работ в один ряд с исследованием Александра Иванова по вятской сакральной топографии могут быть поставлены только замечательные статьи Виктора Кудрина «Созвучия гениев мест» (о сакральной топографии Москвы как отражения годового круга) и «И в Азии есть Европа» (о параллелях между географией Руси и Палестины, Западной Европы и Западной Руси).
Тема сакральной географии продолжается в шестой главе, где описываются точки вдоль 45-го меридиана: Иерусалим с Голгофой – Соловецкие острова со своей Голгофой – Северный полюс. Череп Адама, по мнению автора, мог физически находиться на Соловках, а символически – в соответствующей ему точке Палестины… Любопытно, но Александр Иванов как будто не замечает, что продление 45-го меридиана на юг, до экватора, приводит нас в район африканских Великих Озер, где, согласно современной академической науке, также находилась как минимум одна из прародин человечества. Если учесть этот факт, то параллель между Палестиной и Соловками станет еще более интересной и полной…
Этюды Александра Иванова о параллели между Микулой Селяниновичем и святым Николой и об Илии служат достойным завершением главы о святых, после чего автор, наконец, прямо ставит вопрос о непрерывности адамической Традиции истинного Богопочитания в период между Адамом и Моисеем и о пророках и святых из среды языков. Вслед за св. Епифанием Александр Иванов находит у апостола Павла прямое указание на четыре вида искажений истинной Религии: «эллинское» и «иудейское», «варварское» и «скифское», и объясняет их суть на примерах. В поисках индоевропейских народов, сынов Иафета, обитавших в Малой Азии и Палестине, автор обращается к истории Трои, Карии, Лидии, Митанни, прослеживает пути «народов моря» и возникновение Иеросолимы – Иерусалима как изначально индоевропейского города, с которым была связана деятельность самого Мелхиседека. Указывая на то, что эллины впали в многобожие после Троянской войны, Александр Иванов в то же время следует традиции ранних Отцов Церкви I–III вв. и иконописцев XVI–XVII вв., открывая для современного читателя полузабытые церковные тексты, служащие обоснованием изображения Платона, Аристотеля, Плутарха, Солона и других «внешних мудрецов» в православных храмах в чине пророков, предвещавших о пришествии Спасителя. Вместе с тем автор отвергает схему классического геноновского традиционализма, согласно которому все традиционные религии являются равноправными ветвями Традиции, в пользу христианского понимания: Христианская Традиция – ствол, а другие – побочные ветви; идя по ним, люди могут достичь значительного уровня духовной реализации, но для непосредственного обращения к Богу – Источнику Традиции – необходимо Крещение если не при жизни, то в момент смерти. «Пути к Богу во всех иных традициях, отличных от христианской, – это движение по окружности, направленное к точке зимнего солнцестояния, – пишет автор. – Т. е. если христианин прижизненно продвигается по пути к Царствию Небесному, то все остальные только к точке крещения, за гранью которой для них может начаться (а может и не начаться) Православие». Но точка зимнего солнцестояния и есть точка инициатической смерти, погружения в нижние воды…
Исследование пророков от языков до-Моисеева времени удачно увенчивается анализом образа святой Сивиллы и корней культа Аполлона, связанных с «яблочной землей», Аваллоном на северо-западе Европы. Александр Иванов указывает, в частности, на намеки, связанные с отмелями Северного моря и Доггер-банкой, встречающиеся в Св. Предании. К сожалению, тему Атлантиды, более чем уместную при разговоре о кельтско-британской Традиции, Александр Иванов обходит стороной. Зато многосторонний и многозначный символизм яблока он рассматривает основательно.
Большую богословскую значимость представляет исследование автора о поклонении персидских волхвов, Вифлеемской звезде и апокрифических сказаниях, которые при трезвом и осторожном подходе к ним позволяют расширить наши представления о связи ближневосточной Традиции с Традицией индоевропейской и – глубже – палеолитическим почитанием Бога-Рыбы – Сына Божьего, рождающегося на Земле в день зимнего солнцестояния. Перекликаются с этой темой и смелые рассуждения Александра Иванова о родословии праведных Иоакима и Анны в шестой главе. При всей дерзновенности вывода о принадлежности родителей Богородицы к царскому и жреческому родам Галилеи индоевропейского происхождения, обращенных в ветхозаветную иудейскую религию лишь при Хасмонеях, несомненна важность поднятого автором вопроса о промыслительном сокрытии точных путей Царского Рода в истории. Из устного Предания известно, что сей Род един и не прервется до Конца мира. Об этом долгое время не говорили – не было нужды говорить, но крушение традиционных монархий заставляет ставить этот вопрос эксплицитно. Сегодня, как и две тысячи лет назад в Галилее, представители Царского Рода, быть может, блуждают бездомные и сокрытые, голодные и неузнанные… Помнить об этом сейчас – важнее, чем когда бы то ни было.
Еще одной фигурой, которую автор рассматривает в ряду дохристианских святых и пророков, является Гермес Трисмегист. Выбранная тема позволяет Александру Иванову сделать интересный экскурс в алхимию и подчеркнуть отличие древнейшей алхимии, трактуемой им через призму святоотеческой византийской антропологии, от известной нам средневековой европейской. Констатируя, что подлинное Великое Делание не может совершиться в современном десакрализованном, «расколдованном» мире, «закрытом сверху» (по Генону), Александр Иванов приходит к выводу о существовании Священной Империи как необходимого условия для Великого Делания. Раскрывая христианское учение о Катехоне, он указывает на то, что подлинный смысл царского служения раскрывается только для христиан, другие же Традиции чтят и должны чтить сакральную фигуру Белого Царя прикровенно. Особое внимание Александр Иванов уделяет образу Александра Македонского, поистине единственного по святости своей миссии. Неслучайно «вознесение Александра», геометрически повторявшее древнейшие сюжеты северных петроглифов, так любили изображать на Руси, например, в белокаменной резьбе Дмитровского собора во Владимире. Царь возносится в окружении двух лебедей – прекраснейший северный сюжет, очень древний, слишком древний – и вечно юный…
После очерка родословия потомков троянских царей – родословия, уводящего нас и в Рим, и в Скандинавию, и в Армению – Александр Иванов подчеркивает миссию русского Царства как преемника троянской, римской и византийской монархии. Книга завершается акафистом иконе Божией Матери Державной и очерком политических форм через призму традиционализма, плавно переходящим в критику иудео-исламско-протестантского монотеизма и языческого пантеизма как двух уклонений от Царского пути православной Традиции – уклонений, ведущих к одной пропасти Модерна и Постмодерна. В последних строках книги сквозит надежда на Новое Начало Священной Традиции. Это сказано робко, намеком – как «Последний Бог» у Хайдеггера. Но так и должно быть. Ибо, в отличие от детального рассмотрения прошлых путей Священной Традиции, время открыто говорить о ее будущих путях, о Со-Бытии, имеющем свершиться в Последней Австразии – действительно еще не пришло…
Максим Медоваров, кандидат исторических наук, г. Нижний Новгород
Введение Европейская ариософия и русское Православие
«Мы тоже верим в Солнце – Солнце Правды – Христа».
Св. Патрик Ирландский (кон. 461 г. по Р. Х.)
«Зане разумное Божие, яве есть въ нихъ: Богъ бо явилъ есть имъ [язычникам – А. И.]: Невидимая бо Его, отъ создания мира твореньми помышляема, видима суть, и присносущная сила Его и Божество…»
Апостол Павел «Послание к Римлянам» (1:20)
Эту книгу можно было бы назвать «Опыт преодоления язычества», поскольку она обращена именно к той части думающего русского общества, которая захвачена эстетически и интелектуально неодолимой тягой к славянской (и индоевропейской) древности, и направлена на преодоление того неоязычества, которое вновь занимает умы и сердца наших современников. Хотя она не является ни полным сводом доводов «за» или «против», ни увещеванием в неправоте тех, кто стремится к восстановлению «веры предков», а лишь демонстрацией некоего метода или образа мысли, в который возможно вместить доктрину, которая уже веками наличествует в русском менталитете и в русском Православии, но до сих пор воспринимается скорее чувством, чем разумом. Другими словами, здесь представлена попытка сделать рационально постигаемым то, во что наши предки молчаливо верили всегда; а вернее то, что они принимали как некую исходную аксиому или парадигму своего религиозного сознания. Сегодня эта «народная теология» должна быть прояснена, осмыслена и высказана.
Следует сразу оговориться, что автор не ставил себе целью углубление в мистическое содержание Традиции, не считая себя вправе делать это, не имея ни достаточных способностей, ни личного опыта, хотя, в связи с характером поднимаемой проблематики, совершенно избежать этого не удалось. Но все же данную книгу следует считать лишь историко-культурологическим исследованием, а ни в коем случае не религиозным трактатом. Кроме того, заметим, что в связи с широтой поднимаемых вопросов и одновременно с малой известностью посвященных им исследований, приступая к рассмотрению данной проблематики, приходится, с одной стороны, ограничивать доказательную базу текстологического и научного анализа, а с другой – почти целиком излагать теории, уже довольно подробно разработанные, но все еще известные лишь в узких кругах.
То, о чем пойдет речь, некогда уже звучало, но прошло мимо нашего внимания, и все потому, что не имея легитимного культового приложения, ограничилось лишь смутным предчувствием и ниспало до уровня ностальгии и мечты. И, кроме того, будучи обильно сдобрено модным в свое время, но совершенно необязательным расизмом и прочими формами ксенофобии, вызывало недоумение и протест у здравомыслящей части человечества. Это смутное предчувствие донесли до нас немецкие мистики: Лист, Ланц, Виланд, Бюлов, Вилигут, Горслебен и многие другие, включая и академически образованных ученых, таких, как Герман Вирт. Все они в той или иной форме стремились доказать «истинное, арийское происхождение христианства».
Уже об основателе ариософии Гвидо фон Листе (1848–1919) мы не можем однозначно заявлять, что его интерес сводился только к восстановлению и реанимации языческой традиции народов Европы, хотя именно его работы легли в основание «классического неоязычества». При всей симпатии Листа к магическим практикам язычества и его отчуждении от традиционного наследия аврамических народов, он все же не считал т.н. «вотанизм» эпохи раннего германского средневековья первичной религией германцев. В его работах мы находим нечто большее, чем просто реконструкцию дохристианской традиции, свойственную современным неоязычникам. В частности, у Листа есть упоминания о праиндоевропейской монотеистической традиции, которая выступает под не совсем понятным названием «древняя Вихинай» (altertümlicher Wihinei), в которой почитался Единый Бог, творец и промыслитель вселенной. Что касается христианства, то, в мысли Листа ценностью обладает не оно само, а древнейшее учение, хранимое высшими кастами, т.н. «арманизм» (название, происходящее от элиты прагерманского общества – жрецов арманов), скрытый за его внешними формами. Сама по себе христианская религия (под которой немецкий автор подразумевает, разумеется, католицизм) – это лишь историческая форма существования арманисткой эзотерики, скрытая за заимствованными внешними формами семитической традиции. В этом смысле экзотерическая и простонародная форма германской священной традиции – «вотанизм» эпохи Эдды, выступает все же гораздо более близкой к арманизму традицией. Однако последователи Листа представили по отношению к религии Вотана и проблеме соответствия прагерманской традиции христианству широкий спектр иногда существенно отличающихся взглядов.
Яркой иллюстрацией доктрины этих авторов в целом может послужить их рунологическая концепция. Вопреки академической науке, ариософы рассматривали германские рунические ряды не как знаки примитивного письма, плохо приспособленного для передачи древнегерманского языка, но как откровение об истине над-природного, метафизического порядка.
Например, Рудольф Горслебен (1883–1930) приводит мягко говоря спорные, но очень показательные этимологические ряды, с точки зрения демонстрации того мировоззрения древних германцев, отражением которого, по мнению этого автора и являлись руны. В частности, расшифровывая символическое значение руны Хагаль (Hagal) ᛡ, он говорит следующее: «Если руна Hag-All – та, что удваивает расколотое мужское и женское, возводит все к Богу, всю вселенную, и которая является монограммой имени Христа, которая [в свою очередь] есть Christ-All, и Ger-ist-All, Krist-All; то в ней, в духовном ракурсе, должен просматриваться Jesus, Asus, Armann, который есть Aar-mann, Sonnenmann, Sohnesmann». Приведем некоторые пояснения этой краткой и несколько сумбурной, но чрезвычайно семантически насыщенной цитаты. Горслебен, считая название руны двухосновным (чему он находит подтверждение в самом ее начертании, объединяющем «мужское и женское» – ᛉ + ᛣ), проводит параллель с греческим словом κρυσταλλος («лед», «хрусталь»), в котором различимы германское обозначение Христа (Krist) и германская основа All – «Все», т.е. в трактовке Горслебена – «весь этот мир», «вселенная». Косвенное доказательство правомерности своего сопоставления он находит в сходстве начертания древнегерманской руны и Хризмы ᛡ – монограммы имени Исуса Христа. Далее он расшифровывает значение имени Христа и слова «кристалл», возводя их обоих к более древней форме, которую он видит в германской лексической формуле Ger-ist-All, что можно перевести как «Год-есть-Все». И эта мысль далее наводит его на персонификацию главного светила Вселенной – «Солнечного человека» (Sonnen-mann), как принципа, который управляет годом и миром. Как видно, это довольно натянутая этимология, за которой стоит не лингвистическая наука, а некое духовное учение, позволяющее связать воедино рунический ряд германских язычников, греческий язык и христианскую традицию. Согласно этой доктрине, эддическая традиция и германские рунические ряды являлись поздним отражением географически «атлантической» и этнически «арийской» доисторической религии Krist’а, которая была замещена и вытеснена новой проповедью Исуса Христа. Другими словами, речь идет о существовании некоего «прагерманского христианства», поздним продолжением которого являлись исторически зафиксированные языческие традиции.
Карл Мария Вилигут (1866–1946) также учил о «прагерманском христианстве», называя его «ирминистской религией», в которой главным объектом почитания был германский бог, выступающий под именами Крист (Krist) или Ирмин (Irmin). Эта религия, согласно Вилигуту, существовала с незапамятных времен, по крайней мере, со времени окончания ледникового периода, то есть с 12 500 лет до Р. Х. Священное писание, известное нам как Библия, по мнению этого автора, была написана в Германии, но позднее заимствована евреями и извращена в рамках религиозной доктрины о Спасителе, якобы рожденном на Ближнем Востоке. В отличие от Горслебена, «ирминисткое кристианство» у Вилигута противопоставляется германскому вотанизму, как прямо враждебная доктрина. Балдур-Крестос, священный пророк ирминизма, был распят последователями нового культа Вотана, в котором искажалась истинная религия германцев. Это произошло в Гоцларе, в 9600 до Р. Х. После этого события противостояние с вотанистами продолжалось вплоть до прихода ближневосточного христианства, окончательно подорвавшего изначальную священную традицию германцев [25].
Более взвешенная концепция была представлена Германом Виртом (1885–1981). Отказываясь признавать миссию Христа уникальной и исключительной, он настаивает на том, что Божественное Откровение, принесенное Христом, – это лишь «одно из вторжений северного наследия в жизнь Востока», подобное вновь явившейся вере индусов в единого бога – Дьяуса-Брахму. В соответствии с этим он считает и ирландско-шотландское христианство, использующее в своей обрядовой практике многие рунические символы европейского севера, ни чем иным, как «Священной традицией народов Севера» (тождественной той, что Вилигут называл ирминисткой религией), которая на континенте была вытеснена вотанизмом эпохи Эдды, созданной во времена германского упадка[1][1]. «Высокое и благородное ирландско-шотландское христианство» – ничто иное, как возрожденная традиция эпохи т.н. «культуры мегалитических захоронений». Ее носители (в ирландских источниках Tuatha De Danann, «Племена богини Дану») некогда пришли на «Зеленый Остров» с севера, но в последующем были покорены «Сыновьями Миля», то есть кельтами, благодаря которым на этих землях восторжествовал кровавый культ шаманов-друидов. В перспективе такой исторической концепции III в. по Р. Х. – это время ренессанса древнего учения, направленного против исторически засвидетельствованного язычества. Это объясняет особую сотериологию кельтского христинства, согласно которой Христос своим сошествием во ад, по словам «немецкого апостола» Винфрида-Бонифация, «освободил оттуда всех, кто был заключен в преисподнюю, верующих и неверующих, идолопоклонников и почитателей Бога». Разумеется, что вступив в контакт с римским христианством эта вера, повествующая об Отце, Сыне и Духе, должна была включить в себя учение Христа как частный случай проповеди той же истины, как еще одно из Откровений Мирового Духа, обращенное на этот раз к народам Востока.
При этом следует отметить, что, несмотря на всю оккультную составляющую учения Вилигута, местами доходящую до откровенно бредовых идей, более взвешенная и научно-обоснованная доктрина Вирта уступает «ирминизму» полным отсутствием культово-обрядового выражения, возможного у Вилигута благодаря инициатической линии передачи, к которой, по его собственным словам, он принадлежал, являясь потомком древних германских королей-жрецов.
Отличия концепций представленных выше авторов, касаются как отношения к первоисточникам, так методологии и личностного неприятия. Например, северогерманское собрание культовых песен – Эдда, для Горслебена – «один из самых богатых источников арийской интеллектуальной истории», а для Вирта – «лапландско-финский оккультный хлам». А одного из единомышленников Вилигута – Гюнтера Кирхгофа, ученые института «Наследие предков» (Ahnenerbe), основанного Германом Виртом, в своем официальном отчете прямо назвали «фантазером худшего толка», а его работы «вздором». Но, несмотря на все это доктрины Вирта, Вилигута и Горслебена сходятся в главном: все они считали дохристианскую традицию германцев состоящей как бы из двух противных друг другу систем – в первой из которых почитался Бог-Сын, Свет Мира и Откровение Единого Бога; а во второй – Вотан и его демоническая свита, Wildes Heer («Дикая охота»), причем именно благодаря последнему, первая и древнейшая религия находилась в упадке, а затем окончательно была уничтожена историческим христианством в неправильно истолкованной «миссии Белого Христа».
О том, что эти учения немецких авторов о двух германских традициях не являются «кабинетным мифом», говорят уже самые общие сопоставления с родственной греко-римской традицией, в которой зафиксирован миф о свергнутом с небес Боге «Золотого века» Уране-Сатурне и его сыне Аполлоне, на смену которым пришли многие божества язычества под предводительством Зевса-Юпитера.
Гораздо сложнее объяснить соотношение ариософии с христианством. Понятно, что представленные выше концепции никак нельзя признать христианскими. Но так происходит в первую очередь потому, что вся германская ариософия начала XX века развивалась в духовном вакууме «условно-христианской» западной традиции. Первая попытка православного осмысления накопленного европейскими мыслителями материала принадлежит русскому философу Александру Дугину, благодаря которому мы узнали еще об одном пути поиска духовной истины – европейском традиционализме. Именно Дугин открыл для нас имена Рене Генона, Юлиуса Эволы и многих других, включая уже упомянутого Германа Вирта. И именно он впервые применил методологию традиционализма к исследованию русской традиции. Можно смело сказать о том, что вся традиционалисткая русская мысль существует отныне только в качестве того, что было «до» и «после» Дугина[2][1].
Синтез традиционализма с ариософией, при котором последняя может быть избавлена от свойственного ей оккультизма с «прикладной магией» и обогащена идеями полярной примордиальной традиции – единого истока всех религий и культов, закономерно приближает нас к христианской метафизике – наиболее близкой нам и наименее изученной доктрине. Кроме того, признавая фундаментальную значимость инициации, традиционализм позволяет говорить о сакральной легитимности того или иного культа или учения и, в конечном итоге, об их Божественной либо демонической («контр-инициатической») инспирации[3][1].
Оставаясь на твердой почве христианской ортодоксии, мы можем сделать ряд существеннейших поправок к ариософским изысканиям западных мыслителей и увидеть представленные ими доктрины в совершенно ином свете.
Прежде всего, не отрицая наличия некоторых ренессансных течений в Индии и напряженного ожидания прихода Сына Божьего на территориях Римской империи (в т.ч. и в германских землях), выразившегося в появлении синкретических культов Богини-Матери и ее сына – Логоса, мы все же должны отметить, что возрождение и исполнение Изначальной традиции, произошло на землях северной Европы именно благодаря исключительной роли пришествия Сына Божия, который явился как Сын человеческий, с присущей нам душой и волей, на Ближнем Востоке два тысячелетия назад.
Что же касается феномена кельтской (ирландской) церкви, то она, должна рассматриваться, как поместная православная церковь. С восточной христианской традицией она непосредственно связана исторически, через своего основателя св. Патрика. Его учителями были св. Иоанн Кассиан и св. Герман Оксеррский, которые еще в юношестве вместе отправились в Палестину, а затем в египетские монастыри. В 400 г. по Р. Х. они посетили Константинополь и св. Иоанна Златоуста, который рукоположил Иоанна Кассиана в диаконы. Позднее в Галлии св. Герман Оксеррский рукоположил в дьяконы будущего «крестителя Ирландии» св. Патрика.
В Ирландии, как и на православном Востоке, очень хорошо понимали, что обожение человеческого существа не находится в необходимой связи с отречением от собственной народности. Там также помнили о том, что прародитель Адам, будучи пророком и после грехопадения, обладал некогда изначально чистым Богомировоззрением, и обетование о его возвращении потомкам первого человека, то есть «роду христианскому», о котором говорит апостол Павел, – это не только приобретение чего-то нового, но и возвращение утраченного. Отсюда проистекает независимость ирландской христианской традиции от ориентального культурного комплекса и ее насыщенность изначальным северным символизмом. Широкое распространение в среде кельтских христиан получило использование рунических знаков: ᚷᚷ – «рожденный от»,
– руна «Жизни Божией», Знак Года ᛰ; как и сама форма широко известного «кельтского креста» –
, и пр. Этим и объясняется та особая симпатия, с которой относился к ирландской христианской традиции Герман Вирт.
Разумеется, то же самое мы можем сказать и о православной традиции Русского севера. В отличие от ирландского Православия, которое было окончательно уничтожено к XII в., после уклонения в ересь и отпадения от вселенского единства самого католического Рима, русская православная традиция жива и поныне. Мы знаем, например, многочисленные поклонные кресты, установленные у дорог и на берегах рек, как правило представляющие собой расположенное в средоточии изображение распятия, от которого расходятся, расширяясь к периферии, лучи, упирающиеся в окаймляющую их окружность. Исходя уже из самой такой формы, можно сказать, что их символический смысл не ограничивается только напоминанием о смерти Христа (являющейся хоть и центральной, но только частью композиции), а расширяется до многогранного метафизического «животворящего» символа, запечатленного не только в евангельской истории, но и в циклическом устройстве вселенной, так же как и в устройстве человеческого и ангельского бытия (см. рис. 1).
Рис. 1: Крест из Софийского собора в Новгороде.
Об этом «надмирном» смысле символа распятия, говорящего не о позорной смерти «царя иудейского», как то хотел показать язычник – Пилат (Марк 15:26; Иоанн 19:19); но об искупительном страдании Бога и Спаса за человечество, возводящего всю сотворенную природу к Богообщению, говорит древнее православное начертание на верхней перекладине традиционного изображения восьмиконечного креста – «Царь Славы, Исусъ Христосъ». Об этом, в частности, увещевая отступников от «древлего благочестия», говорит автор т.н. «Выговского сочинения» (XVIII в.), в котором утверждается правота дораскольной традиции Русского севера: «Вы уже вси /ошибающиеся – А. И./ от давних времен уставляете новомудрствующе, не токмо Пилату, яко язычнику, согласная пишуще на кресте четыре литеры сия /I Н Ц I/, знаменующия Исус Назарянин, Царь Иудейский: но и латином, и лютером, и кальвином, и никоновых времен новонаставшему согласному вышеозначенным подписанию. Но Церковь древлеправославная грекороссийская и апостольская гласит боголепными написании, еже есть Царь Славы, Исус Христос, Ника: всеми старопечатными книгами, разных выходов…» [70]. Именно такое надписание, представлнное в виде монограммы – I.Х.Ц.С., соблюдалось в русской церкви вплоть до раскола XVII в., когда восторжествовала позднегреческая редакция, которая была заимствована потомками эллинов с латинского Запада: «Ιησους Ναζωραιος Bασιλευς των Ιουδαίων» из «Iesus Nazareus Rex Iudaeorum».
И сегодня путь к русскому Богосознанию открывает для нас все та же православная традиция Русского севера, который в большей степени, чем какую-либо другую область, обходили стороной и оккупация инородцами, и греко-латинское влияние эпохи Никона, и более поздние западнические реформы послепетровской эпохи. Это тем более стало возможно после поместного собора Русской Православной церкви 1971 г., когда обряды и обычаи «древлего благочестия», все еще сохраняемого в народе, были наконец полностью реабилитированы, и открыт путь к единоверию, свободный как от сектантской замкнутости и неразличения догмата и чина, свойственной старообрядческим общинам; так и от «теплохладного» вырождения постниконианской церкви.
Возвращаясь к проблематике внешних черт православной традиции, свободных от обязательной привязки к культурному наследию Востока, воспроизводящей сугубо северные (и общечеловеческие) изначальные культурные черты, следует отметить, что хотя на Руси и не сохранилось рассказов, подобных тем, что говорят об ирландском (и общеправославном) святом Колумбе (VI в. по Р. Х.), который открыто встал на защиту поэтов-филидов (чуть было не изгнанных королем Аодом из Ирландии за их «языческие симпатии»); но тем не менее мы знаем о богатой традиции русских духовных стихов, былин и волшебных сказок, от которых и не думала отказываться православная Русь.
Речь ни в коем случае не идет о создании нового христианства или новой христианской конфессии, ни даже о какой бы то ни было реформации. Напротив, разговор ведется о религиозном консерватизме – внимательном и вдумчивом отношении к нашей собственной религиозной архаике. Ведь те методологии, которые в Европе приводили к возникновению суррогатного, замутненного мистицизма, а зачастую и к «клиническому» помешательству, только попав на благодатную почву русского Православия, могут принести свои истинные, пред-уготовленные плоды.
Что же остается неоязычникам? Прежде чем перечеркивать тысячелетнюю русскую историю, уподобляясь не так давно ушедшим назад в историю последователям Энгельса, и сменившим их на этом поприще «не холодным, и не горячим» строителям «открытого общества», этим «ласковым убийцам» Традиции, им следовало бы прислушаться к опыту наиболее последовательных и ярких представителей собственного лагеря, доказавших свою приверженность т.н. «древним богам» всей своей жизнью.
Таковой была Савитри Деви, урожденная Максимилиани Партас (1905–1982). Она родилась во Франции, но ее мать была англичанкой, а отец греком. Поэтому можно сказать, что Савитри была по-национальности "арийкой"; что несомненно влияло на ее восприятие интегрального индоевропейского мистицизма, как чего-то естественного и самого по себе разумеющегося. Все основные темы разных представителей неоязычества воплотились в ее литературных трудах: экологизм, расизм и анти-христианство (понимаемое как частный случай антисемитизма). Однако среди всех ариософов и «ряженых реконструкторов» Савитри Деви выделяется своим серьезным отношением к Традиции: признавая необходимость инициации она не изобретала новых культов, а обратилась к единственной (из известных в то время европейцам) актуально существующей индоевропейской "языческой" традиции: выйдя замуж за индуисткого брахмана Шри Асит Кришна Махержи она стала легальным представителем индуизма. Именно поэтому ее высказывания заслуживают самого внимательного прочтения.
В одной из своих книг она описывает свое посещение мегалитического памятника Externsteine на востоке Вестфалии такими словами: «Я почувствовала себя странником, который проделал долгий путь из очень далекого края, имея перед собой ясную цель, и наконец обрел искомое. Теперь я достигла… наивысшей точки моего странствия по Германии, да и по жизни. И это счастье. Я достигла Источника, где могу пополнить свои духовные силы для вечной Борьбы – в ее современном обличии: Борьбы Сил Света против Сил Тьмы… с ними я сражалась и буду продолжать непримиримую борьбу. Я вглядывалась в темно-серые скалы неправильной формы, и мои глаза застилали слезы. …Поражение не сломило нас, оно лишь немного ожесточило нас и сделало немного более беспощадными. Однажды мы отомстим за вас, изувеченные Скалы, звавшие нас так долго, и за вас, наши старшие братья, воины, которые умерли, защищая подступы к этим вершинам! Где бы я ни была, когда забрезжит свет нашего Дня, пусть небесные Силы даруют мне возможность вернуться и присоединиться к делу отмщения!» [115].
Этот достаточно громозский пассаж приведен здесь только для того, чтобы проиллюстрировать типичные для неоязычника-традиционалиста интонации эсхатологизма и продолжающейся трагедии. В этом нехристианском модусе бытия, достигнув «нивысшей точки…странствия… по жизни» Савитри получает не утешение и силы для «положительного действия», а напряженное отрицание: слезы и иссушающее душу ожидание мести. И далеко неслучайно то, что незадолго до смерти, Максимилиани Партас, которая не разлядела истинного Света Мира, «просвещающего всякого, входящего в мир», ослепла в самом прямом смысле этого слова.
Она прошла мимо, едва не заметив Его, когда с восхищением писала о древней вере возрожденной в XIV в. до Р. Х. египетским фараоном Аменхотепом IV (1364–1347 до Р. Х.), прозванным Эхнатоном, «пусть неизвестной нам, но, тем не менее, превосходящей все верования, которые исповедовало человечество» [116]. Вдохновленный традицией Золотого века, Эхнатон верил в Единого Бога, скрывавшего свой незримый лик в символе Солнца, Атона-Ра. Именно с религиозной реформой Эхнатона можно связать деятельность Моисея, посвященного «во всю мудрость египетскую» и воспитанного дочерью фараона, который после падения в Египте культа Единого Бога, заставил вспомнить о вере праотцов народ к которому принадлежал он сам. О той вере, которая была также как и в Египет, принесена некогда на Ближний Восток предками «белых ливийцев», носителями культуры мегалитов. Поэтому ветхозаветная традиция Израиля доносит до нас многие символические детали, унаследованные ей от этой культуры времен царя Салима Мелхиседека, с которым столкнулся и которому воздал почести прародитель семитов Авраам.
В качестве предварительной иллюстрации можно указать на потрясающие совпадения библейской традиции с мегалитической культурой. В первую очередь следует вспомнить о кромлехе, возведенном по приказу Исуса Навина (Нав. 4:20; 5:9), который представлял собой двенадцать необработанных камней, выложенных кругом и ориентированных по сторонам света. Местное предание сохранило свидетельство о существовании в VII в. по Р. Х. христианского храма в месте, где изралитяне перешли Иордан, в абсиде алтарной части которого располагались необработанные камни, выложенные вдоль стен, шесть из которых были обращены к северу, а шесть к югу [68]. Повеление о возведении подобного памятника содержится и в книге Второзаконие (27:1–8). Согласно его тексту на этих больших, ничем необработанных, но обмазанных известью камнях, были начертаны слова Закона, полученные в Божественном Откровении пророком Моисеем. Подобный жертвенник, но дополнительно еще окруженный рвом, позднее возвел и пророк Илия, для посрамления жрецов Ваала (3 Цар. 18:30–32). И, наконец, можно вспомнить изображения дольмена на крито-микенских печатях в виде алтаря, перед которым предстоят жрицы. Сверху располагается рогатая капитель, на навершиях которой зачастую находятся две птицы. Изображения таких капителей встречаются не только на Балканах, но и в окрестностях Генисаретского озера в Галилее. Но ведь они практически повторяют Ковчег Завета, который представляется переносным вариантом, того же памятника, приспособленным к условиям кочевой жизни древних израильтян (см. рис. 2).
Рис. 2: Печать с о. Крит и изображение алтаря в Микенах
И здесь хочется повторить вопрос Р. Багдасарова, полностью созвучный основной мысли книги: «Если бы не революция, по кусочкам разметавшая причудливое здание Православной Империи, кто знает, не появились ли бы в храмах очередные иконы «внешних» мудрецов, а среди них Аменхотеп IV и его супруга Нефертити, ставшие известными лишь на рубеже столетий?» [5]. Новая религия была утверждена фараоном не без влияния своей жены – знаменитой египетской царицы Ниффертити (букв. «Красавица пришла»). Существует предположение, что Ниффертити – это митанийская принцесса по имени Тадучепа (или Тадухеппа), в пятнадцатилетнем возрасте попавшая в Египет, ко двору Аменхотепа III, а после ставшая женой его сына. Митанийское происхождение возможно имел и сам Эхнатон. Мы знаем, что «после семи прошений царь Митанни отдал свою дочь фараону Египта» – имеется в виду, восьмой царь восемнадцатой династии Тутмос IV. Его сын Аменхотеп III женился на Тиу (Гилухеппе), дочери жреца Юаа (Юй, Юа) и его жены Тиау. Юаа был выходцем из «Северной Сирии» (т.е. государства Митанни), а его жену митанийский царь Душерата в письме к Эхнатону называет «моя сестра». Сыном Аменхотепа III и Тиу (Тейе, Тии, Тия) был Эхнатон, который т.о. на 3/4 являлся митанийским арием [114].
Но что мы имеем сегодня? Наш мир по своей сути – это мир отрицания Традиции. Тезис о «смерти Бога», высказанный Ницше более ста лет назад, стал реальностью и на Западе и на Востоке. «Это значит, – поясняет Хайдеггер, – «христианский Бог» утратил свою власть над сущим и над предназначением человека. /…/ Не исключено, что в этого Бога еще долго будут верить и считать его мир «действительным» «действенным» и «определяющим». Это похоже на то явление, когда свет тысячелетия назад погасшей звезды еще виден, но при всем своем свечении оказывается чистой видимостью!» [105]. И хотя немецкий мыслитель имеет в виду итог развития специфичной европейской (читай «греко-немецкой») филосовской традиции, в которой понятие «христианского Бога» существенно отличается от его собственно христианского понимания, мы можем сказать, что с распространением европейской культуры и европейского образа мысли катастрофа Богоубийства свершилась в глобальном масштабе. Сегодня Традиция рассматривается исключительно как явление человеческой культуры – «окрошка» из случайностей и заимствований.
Отсюда проистекает отношение к русскому Православию как к одной из многих «христианских конфессий» и, что еще удивительней, как к «язычеству в христианской оболочке». При этом обращает на себя внимание совпадение взглядов на русское Православие у современных неоязычников и у последователей криптохристианских ересей как на «ариезированную» (или «о-языченную») ветвь христианства. Представляя собой, как кажется на первый взгляд, кардинально противоположные мировоззрения, они тем не менее солидаризируются в своем отношении к Православной вере как некоему ненужному и вредному компромиссу между собственными доктринами. В неспособности признать за Православием его целостность и внутреннюю логичность от них ускользает самая суть проблемы, которая заключается в наличии или отсутствии полноценной метафизики. Метафизики как учения, которое находит непосредственное подтверждение в мистическом религиозном опыте, качественно превышающем онтологический уровень мира и любые психологические состояния человеческого существа.
Апологеты «возрождения веры предков», понимаемой как исторически засвидетельствованное язычество, вольно или невольно хотят вновь втянуть нас в примитивный магизм, представляющий собой не Изначальную веру человечества, а, напротив, позднейшие ее искажения; упадок, вызванный энтропийным током истории. Но еще дальше в забвении метафизического содержания Традиции пошли квазихристианские секты: догадываясь об ущербности язычества, они сознательно отвергли всякую метафизику вообще, превратив Священную Традицию в некое подобие морально-этического учения. Поэтому и те, и другие на самом деле принадлежат одному духовному (или точнее обездушенному) полюсу, противоположному православной вере.
Что касается присутствия индоевропейских архаизмов в русском Православии, то следует в первую очередь осознать, что народ русский, славянский (и индоевропейский) по крови, от самого своего начала был предуготовлен к принятию учения Христа, обладая тем, что св. Иоанн Кронштадский называл «талантом к православной вере». В этом смысле, наличие национальных архаизмов, органично влившихся в христианство, как если бы они заняли заранее пред-уготовленное им место, обусловлено как раз этим самым «талантом», который несомненно был присущ народам Севера и до крещения. В этой связи очень точным является указание русского философа и богослова В. В. Зеньковского: «…язычество (с христианской точки зрения) есть лишь затмение – в разных сторонах, в разной степени – того изначального богосознания, которое родилось в раю, когда Бог беседовал с прародителями. В своей основе это богосознание никогда не умирает, но оно неизбежно затемнялось в историческом движении человечества, менялось, обрастало рядом мифологических дополнений. /…/ Сверхисторическое в Христианстве (т.е. Откровение) есть ключ ко всей истории религии, в том числе и к тому, как вбирало в себя христианство (на путях «рецепции») различные доктриниальные, богослужебные, аскетические положения, которые сложились в язычестве до пришествия Христа» [44]. Но сегодня и среди уважаемых в церкви людей можно встретить такое высказывание: «Изучение древних культов, реконструкция изначальных представлений, подобны копанию в куче навоза, с целью обнаружения в ней крупинки золота, тогда как рядом лежит огромный самородок чистейшего золота Православной веры». Что можно ответить на это? Достаточно даже беглого взгляда на историю церкви, чтобы увидеть, что на всем ее протяжении враг Бога и человека пытался привить пагубную ересь: Христос не был Сыном Божьим, а только человеком (пусть даже лучшим из людей!), а следовательно, нет надежды, нет обожения, нет Спасения миру, который «прах есть и в прах возвратится». Акцент на «нордических» аспектах культурологической составляющей традиции сам по себе, конечно, не является гарантией безопасности «здравой веры» и ее истины, но подрывая ложный пиетет перед "ex oriente lux", он освобождает сознание от служения чуждой (и чужой) концепции, которая является одним из условий для разложения православного учения изнутри.
Напротив, нам следует обращать внимание на утверждение собственной духовной культуры, важной особенностью которой является «всечеловечность», которая была ясно опознана Ф. М. Достоевским вместе с вытекающей из нее сверх задачей «окончательного и всечеловеческого просвещения», прежде всего народов Европы, индоевропейцев (в библейской терминологии используемой Достоевским «Афетова племени»). «В первую очередь…», но что особенно важно не только их, но и всего человечества…»[4][1].
Под этим, прежде всего, подразумевается распространение того, что Н. Я. Данилевский называл «славянским культурно-историческим типом» [28]. Хотя сам Данилевский и отрицает всякую общечеловеческую задачу в истории; но дело в том, что «славянский», а правильнее на наш взгляд говорить «русский культурный тип», хотя и назван так этим автором, не носит этнический изоляционистский характер, поскольку развившись в лоне Вселенского Православия, как основную характеристику несет в себе универсальность. В последней, и заключается его уникальность.
Что мы имеем в виду, приводя казалось бы, взаимно исключающие друг друга характеристики? Универсальность – это внутренняя, сущностная характеристика нашего культурного типа, тогда как уникальность – есть следствие отпадения мира от своих корней и забвения своей Изначальной Традиции. Поясним это на примере. Сегодня часто мы можем услышать вопрос: европейцы ли русские? Наш ответ таков: да, но такие, которые населяли Европу тысячу лет назад (разумеется с поправкой на научно-технический прогресс, который не находится ни в какой необходимой связи с эволюцией или вернее инволюцией народного характера), еще до того как распалось изначальное этническое единство Европы. Именно поэтому, как точно выразился А. Блок: «Нам внятно всё – и острый галльский смысл, / И сумрачный германский гений…».
Отсюда вытекает объединительная имперская идея России уже как государства. Естественно речь идет не о современном состоянии русских (и других коренных народов России) которое плачевно. Разговор ведется об их судьбе, предназначении и идеале. Что касается последних десятилетий нашей истории, то вспоминаются слова Достоевского: «Русский без православия – дрянь». Современные русские люди – продукт отчуждения от сакрального; внешние, которым приходится возвращаться. Вольно или невольно, но все мы несем на себе отпечаток ложного, западного восприятия христианской Традиции.
Задача русского возрождения состоит в том, что нам необходимо стать гуманистами, в изначальном римском понимании этого слова (от латинского humus, «земля», «почва»), выражаясь словами Достоевского «вернуться с Луны, к народу своему». Это значит, в первую очередь, признавать и осознавать субъектность народа, который представляет собой не совокупность атомарных индивидов и не безличную массу потребителей материальных благ, но носителя и хранителя – «катехона» Сакральной Традиции, выраженной в характере, языке и всех формах искусства – в том, что упрощенно называют «мировоззрением», и обладающего при этом собственным, независимым от человека-индивидуума правом и судьбой. И когда мы сможем осознать и удержать это, тогда раскроется вся полнота парадоксального «русского культурного типа».
Если наши предшественники опознали эти признаки в характере русского народа, то задача нас, сегодняшних, попытаться объяснить их. Понятие «всечеловека» отсылает нас к понятию об «изначальном человеке», культура которого, его мировоззрение лежит в основании всех без исключения последующих цивилизационных типов. Изначальная традиция, заключающая в себе зачатки всех возможных способов осмысления мира и места человека в мире, с необходимостью подчиняется тем же критериям истинности, которые приводит в своем высокоавтритетном сочинении «Commonitorium» св. Викентий Лиринский (V в. по Р. Х.), с целью защиты православного вероучения от возможности лжетолкования и следования по «царскому пути здравой веры». Имеются в виду: всеобщность (universitas), древность (antiqitas), согласие (consentio). Первый из этих критериев означает «то, во что верили повсюду», второй – «то, во что верили всегда», и наконец, третий – «то, во что верили все». В приложении к Изначальной традиции человечества они выступают как принципы: она по определению является Традицией Северной Прародины, то есть всей обитаемой тогда ойкумены; древнейшей и при этом единой традицией для всех живших в те времена людей.
Ценностные ориентиры именно этого мировоззрения авторы начала XX века не совсем точно называли «арийским идеалом». Если мы вспомним значение слова «арий», переданное нам арийскими же мудрецами – «риши»: «тот, кто «принадлежит к друзьям», «благородный»; то нетрудно будет заметить, что оно недалеко по смыслу от того понятия, которое Ницше определял как «аристократически-рыцарский идеал», противопоставляя его «жреческому идеалу», характризующемуся как слепая ненависть ко всему созидательному, иеархаичному, как преклонение перед слабостью и хаосом. Но этот «жреческий идеал» принадлежит, скорее, не Священной Традиции, а оккультизму и всем видам «-софий» новейшего времени и противен русскому духу не менее немецкого.
Вспомним императора Юлиана, а именно тот случай, когда он приказал устроить на улицах Константинополя процессию во славу Диониса. Но вместо воскрешения античного благородства император-отступник, вопреки своему желанию, увидел нелепый карнавал буйной пьяной толпы; и как следствие получил для себя лишь горькое разочарование. И даже ему стало ясно, что солнце язычества зашло и античный мир, наполненный низовым оккультизмом и магией, которая даже для героев Гомера выглядела бы только святотатством, не в силах возродить свою былую славу. Ведь Священная Традиция, уже по своему определению не являясь продуктом человеческой рассудочной деятельности, не может вернуться только благодаря нашему желанию. Такая попытка всегда будет оставаться только одной из множества возможных «кабинетных реконструкций» и не более того. Эта горечь утраты, прочувствованная Юлианом, была свойственна позже всем сознательным неоязычникам, вплоть до Савитри Деви.
На самом деле не «тайные учения» и не сотни различных реконструкций представляют собой ту самую искомую «аристократию Духа», а Православие, закрытое от нас атеистическим воспитанием и протестанско-рационалистическим налетом на самой русской церкви, который обязан своим возникновением многовековому западному влиянию. Поэтому не магизм язычества, эксплуатирующий самые низкие чувства и желания человека, а христианство, более всего соответствует «арийскому характеру», которому мы обязаны распространением обновленной веры, преимущественно среди народов Европейского Севера. Той веры, вместе с которой вновь вернулись имена Бога-Отца, Бога-Сына и Божьей Матери, и зазвучали в храмах, построенных потомками того пра-народа, что тысячелетия назад последним покинул Изначальную Северную Прародину.
Следует отдавать себе отчет в том, что ни одна из «языческих» традиций (будь то существующие сегодня, как например индуизм, синтоизм, и отчасти парсизм, бон или существовавшие на протяжении I тыс. после Р. Х.), взятые порознь, не могут приблизить нас к верованиям Изначальной Традиции. Поскольку сами носители народного предания зачастую не догадываются о содержащемся в нем смысле. А именно о том, что предание представляет собой скрытое послание древности об истинах над-природного, метафизического порядка. Например, знак шестиконечного креста – ᛡ или
, обозначающий Логос, «Слово неба», для белорусских крестьян XIX века, равно как и для их языческих предков в IX веке, означал только «знак Перуна», охранительный талисман, посредством которого можно защитить от удара молнией свой дом и не более того; а затем он вообще утратил всякий смысл, превратившись в орнаментальное украшение, доступное лишь неосознаваемому эстетическому чувству. Доступ к изначальному смыслу мы получаем только путем сравнительного анализа наиболее архаичных слоев традиции, привлекая материал палеоэпиграфики, компаративистики и сравнительной мифологии, о которых не имели понятия носители языческой традиции.
Речь здесь идет не о реконструкции Изначальной Традиции, как восстановления при помощи рационального мышления некогда утраченного нечто, а в обнаружении этой реконструкции в нашем настоящем, как уже свершившегося события в народной вере наших предков. И принимая ее как свершившийся факт, с помощью инструментов рационального научного метода, мы лишь уточняем ее, превращая аксиоматичную констатацию русского сознания в интеллектуально постижимую реальность.
Восприняв христианскую веру, являющуюся возрождением, и что еще более важно пре-исполнением изначального «Бого-миро-воззрения», русский народ получил возможность трансформации в народ изначальный, в котором представлены качества «адамической природы» до ее падения. Именно отсюда проистекает его «всечеловечность». Но не та, что предлагается врагами Традиции как смешение всего и вся в некоей хаотической эклектике, а как его индивидуальное и неотъемлемое внутреннее качество, его selbst («самость»), которая навсегда разделила в человеческом то, что создано «по образу и подобию Бога» от наносного животного подобия, происходящего от этого самого смешения. Акцент на народном толковании Православия, гуманизм (от лат. humus, «почва») в вопросах веры позволяет нам расширить горизонты понимания вселенского качества церкви, давая возможность рассматривать христианство как возвращение и исполнение изначального Богомировоззрения.
Подводя итог нашим предварительным размышлениям, еще раз повторимся: Россия уникальна, но эта ее уникальность в существе своем универсальна, поскольку она заключается в сохранении наиболее архаичных черт мировоззрения, свойственных некогда предкам всех народов. А потому не в пышных залах эпохи Екатерины Великой должны мы искать свою имперскую идею, а на берегах холодного Белого моря, некогда омывавшего нашу Изначальную Прародину, среди крестьян, в глубине исконного русского народа. Пусть как напоминание об этом прозвучат для нас сегодня слова Христа: «Вы есте соль земли: аще же соль обуяетъ, чимъ осолится… (Мф. 5:13)»[5][1].
Глава 1. Арктическая прародина
1.1. Антропогенез и палеогеография
Прежде чем непосредственно приступить к интересующей нас теме, а именно к реконструкции традиционных представлений изначального человечества и их сравнению с православным вероучением, мы должны остановиться на предварительном, но необходимом рассмотрении теории северного, полярного происхождения человечества, которой мы так или иначе будем касаться на протяжении всего нашего исследования. Несмотря на веские доводы, приводимые исследователями в подтверждение арктической теории происхождения человека, она по-прежнему замалчивается. Это связано, в первую очередь, с инерциальностью сознания многих «серьезных» ученых. Перефразируя слова выдающегося голландского филолога, профессора Германа Вирта, они до сих пор пребывают в психозе ex oriente lux («свет с Востока»), который владеет их умами «в качестве навязчивого гуманитарно-теологического представления».
Пожалуй, первым трудом, посвященным теории северного, арктического происхождения человека, стала книга американца Вильяма Уоррена «Найденный рай. Колыбель человечества на Северном полюсе», которая впервые увидела свет в Бостоне еще в 1885 году [117].
Автор сближает проблему изначальной прародины с вопросом о месторасположении библейского Эдема, из которого были изгнаны прародители человечества Адам и Ева. Начав с того, что ни средневековые европейские легенды о путешественниках, достигших рая, ни древние или современные автору теологи, равно как этнологи и антропологи, не приводят убедительных сведений о возможном месторасположении земного рая, Уоррен замечает: «Из прочтения предыдущих глав может создаться впечатление, что, какое бы воображаемое место Ган-Эдема из Бытия не было предложено, оно исследовано и найдено неприемлемым. Осталась, однако, одна область, которой наиболее редко уделяли внимание астрономы, физики и специалисты по исторической географии – это естественный центр единственно-исторического полушария. При обсуждении привлекательности этого сюжета, а также неисчерпаемого количества связанных с ним выдумок, замечательно, что именно завершающим годам XIX века досталась обязанность разрабатывать и серьезно испытывать суть предположения о том, что колыбель человечества, Эдем изначальной традиции, находился на северном полюсе, в области, затопленной во время всемирного потопа».
Однако при утверждении такой гипотезы Уоррен сразу столкнулся с проблемой доказательства самой возможности обитания человека на широтах, где огромные площади заняты ныне водами Северного Ледовитого океана, а немногочисленные острова скованны вечной мерзлотой. Поэтому целую главу он посвящает доказательствам того, что, во-первых, в древности арктические области представляли собой значительные по размерам участки суши, которые сегодня находятся ниже уровня океана; а во-вторых, того, что некогда климат Заполярья был намного мягче современного.
Конечно, в конце XIX века палеогеографические знания были еще крайне скудны, но уже тогда геологи не считали первоначальным современное распределение суши и моря. В частности, было известно о существовании на рассвете Третичного времени, в эпоху эоцена, обширного континента в арктических широтах. В доказательство Уоррен приводит высказывания наиболее авторитетных ученых своего времени: геолога Ч. Лайеля, Д. Гейке, А. Уоллеса, полярного исследователя барона Норденшельда и др.; из которых следует, что на рассвете Третичной эпохи в Арктике существовал древний континент, объединявщий Европу и Северную Америку; а также и то, что на этом континенте царил субтропический или умеренный климат.
Другим автором, развивавшим в своих трудах теорию арктической прародины, однако в более узком ключе, а именно в вопросе происхождения ариев (которые у него равнозначны всем индоевропейцам вообще), был индийский исследователь вед Бал Гангадхар Тилак (к его труду «Арктическая родина в ведах», посвященному как раз этой теме, мы еще не раз будем обращаться на страницах этой книги). Тилак существенно дополнил геологическую аргументацию Уоррена, за счет более точных для своего времени данных [99].
В упомянутой книге, впервые изданной в 1903 году, он говорит о ледниковом периоде уже как о доказанном факте, а также о существовании по меньшей мере двух таких оледенений. И хотя сегодня насчитывается до семи таких периодов, однако время конца последнего из них Тилак определяет примерно в 8–10 тыс. лет назад, что близко к мнению современных геологов; при этом время формирования протоарийской общности у этого автора совпадает с последним межледниковьем. Относительно же палеолитического человека вообще Тилак замечает, что его существование «можно удревнить еще более и установить, что он жил и в третичную эру». По поводу природных условий арктического региона, в которых происходило формирование человека, Тилак пишет следующее: «Конец плиоцена и весь период плейстоцена отмечены резкими изменениями климата и началом наступления ледниковья и межледниковья. Но сейчас доказательно установлено, что этому периоду предшествовало произрастание обильных лесов, подобных тем, что в наше время могут встречаться только в зонах тропического или умеренного климата, причем местом их распространения были тогда возвышенности Шпицбергена, где солнце с ноября по март скрыто за горизонтом, а это значит, что в те дни в Арктике превалировал теплый климат».
К третичному периоду относит в своей теории время происхождения человека и Герман Вирт. В своих трудах этот голландский ученый также приводит данные, полученные при исследованиях северных островов, касающиеся останков флоры доледниковой эпохи тех областей земли, которые находятся ныне за полярным кругом. Речь идет, в частности об Исландии, Гренландии, Земле Гриннелла и Шпицбергене. К примеру, отложения последнего, кроме господствующих хвойных пород (сосна, пихта, секвойя) содержат останки лиственных растений (береза, тополь, ольха, дуб, орешник, платан, ива, четыре вида клена и два вида магнолии). На месте пресноводных озер встречаются останки икры лосося, арктической нимфеи (кувшинки), осоки и болотного камыша. Такая растительность, по словам Вирта, требует среднегодового показателя температуры, по крайней мере, не ниже + 8°, в то время как сегодня он может опускаться до 20° ниже нуля. Что касается ископаемой флоры северной Гренландии, то Вирт приводит данные, согласно которым в доледниковый период она соответствовала климатическим условиям, которые мы находим ныне, к примеру, в окрестностях Женевского озера, где среднегодовая температура составляет не менее +10°, и объясняет сильные изменения климата в этой зоне перемещением полюса в Третичном и Четвертичном периодах [121].
Именно изменением положения полюсов по отношению к континентам и океанам, приводящим в свою очередь к изменению направления теплых течений и воздушных масс, многие ученые объясняли возникновение периодов оледенений. Эта теория существует на правах гипотезы и в настоящее время[6][1]. Утверждая это, Вирт ссылается на открытия немецкого метеоролога Альфреда Вегенера, который еще в 1912 году высказал идею о том, что материки перемещаются, а Атлантический океан образовался в результате раскола древнего суперконтинента. В пользу этого утверждения Вегенер привел неопровержимые аргументы: сходство береговой линии и ископаемых останков Африки и Южной Америки, а также следы великих оледенений пермского и каменноугольного периодов, расположенные ныне вблизи экватора. Т.о. этот немецкий ученый формулирует теорию «дрейфа материков» и т.н. «мобилизма» – перемещения крупных литосферных плит, признанную ныне всеми исследователями[7][2]. Но, несмотря на это, вплоть до середины 60-х годов нашего столетия большинство геологов полагало, что очертания материков и океанических бассейнов остаются неизменными.
Итак, по мнению Вегенера, южноамериканский материк отделился от африканского еще в мезозойскую эру, и стал удаляться от него по направлению к западу. Связь же между Европой и Северной Америкой сохранялась до конца Третичного – начала Четвертичного периодов, или даже до более позднего времени.
Согласно представлениям современного варианта гипотезы мобилизма – «новой глобальной тектоники», некогда все материки входили в состав единого пра-материка, получившего название Мегагея, который существовал по крайней мере с начала протерозойской эры[8][1]. К началу палеозоя Мегагея раскололась, в результате чего возникли два протоматерика – южный Гондвана и северный Лавразия[9][2]. Гондвана в течение всего палеозоя оставалась довольно стабильной областью, высоко стоящей над уровнем моря. Лавразия возникла несколько позднее, вероятно, ее образование завершилось в девоне (350–400 млн. лет назад), когда соединились Северо-Американская и Восточно-Европейская платформы. В следующем, каменноугольном периоде (345–280 млн. лет назад), в результате т.н. «тектоно-магматической эпохи герцинской складчатости» на месте Уральского моря появляется горная страна, простирающаяся до Алтая. Это вызвало слияние протоконтинентов в единый массив суши, получивший название Пангея (от греческого pan – «все» и ge, gaia – «земля»). Этот материк существовал на протяжении палеозойской и большей части мезозойской эр. Разделение могло произойти не ранее конца юрского периода, поскольку при исследованиях океанического дна Атлантики с помощью глубоководного бурения в некоторых местах были обнаружены отложения юрского возраста (190–135 млн. лет назад), но нигде не встречены более древние. Итак, к концу юрского – началу мелового периодов мезозойской эры Пангея раскололась на два огромных материка. Северный включал в себя территории, которые позднее станут Европой, Азией и Северной Америкой; а южный объединял в себе наряду с Африкой, Южной Америкой, Антарктидой и Австралией, также и отколовшийся от Африки Протоиндостан. Между этими двумя древними материками простирался мелководный палео-океан Тетис [8]. Что касается Арктической области, то определенно можно сказать о том, что на протяжении большей части мезозойской эры там располагался глубоководный залив Северной Пацифики – Южно-Анюйский океанический бассейн. Во времена юрского периода на месте залива формируется замкнутый морской бассейн, периодически соединяющийся с океаном Тетис через проходящий по территориям будущих Уральских гор Тургайский пролив; а также через мелководные морские пути, связывающие его с Атлантикой и Пацификой (Тихий океан). На западе формируется т.н. Западный внутренний морской путь, проходящий через Северо-Американский континент в район сегодняшнего Мексиканского залива. Согласно данным палеоботаники летние температуры позднего мезозоя в Арктике достигали 18–21°С, а зимние не понижались ниже +4 – +6°С.
В начале третичного времени (палеогене) Арктический бассейн представлял собой бессточное пресноводное озеро-море, временами соединявшееся с южными океанами, мелководным Западно-Сибирским морем и эпиконтинентальным Тургайским проливом; а подводный Ломоносовский хребет был частью нынешнего Сибирского хребта. В это время (около 55 млн. лет назад) в Арктике царил субтропический климат. Среднегодовая температура на полюсе была на 20 градусов выше современной. Тогда еще не существовало известных сегодня горных цепей Пиренеев, Апеннин, Альп, Карпат, Крыма, Кавказа и Гималаев. На их месте все еще простирался теплый мелководный океан, остатки которого известны нам сегодня как Средиземное, Черное, Каспийское моря, а также Персидский залив и моря Малайского архипелага. Европа соединялась с Северной Америкой и была отделена от Азии широким проливом. Максимальных размеров океан достиг около 40 млн. лет назад, после чего с началом бурных процессов горообразования, в середине третичной эры, он распался на несколько самостоятельных бассейнов, а еще позднее на его месте возникла мощная горная цепь, протяженностью тысячи километров, отделившая северную часть Евразии от Южной, что, несомненно, повлияло на ухудшение климатической обстановки. Непосредственным следствием этого стало изменение палеоботанической обстановки. На протяжении последних 25–3 млн. лет назад вечнозеленые леса тропиков и субтропиков сменили листопадные породы. Современное же положение материков в северной Атлантике, разделенных океаном, по мнению ученых, существует только со времени окончания последнего оледенения, т.е. примерно в течение 10–12 тысяч лет (см. рис. 3).
Рис. 3: Реконструкция северной полярной области (слева направо): ранний и средний мезозой (до 190 млн.л.н.), поздний мел (65 млн. лет назад), палеоген (55 млн. лет назад)
Первые, достоверно принадлежащие к роду человек (homo), высшие приматы появились только в конце плиоцена, накануне начала первой эпохи четвертичного периода – т.н. плейстоцена, который характеризуется чередованием холодных ледниковых эпох и теплых периодов межледниковья. Время начала плейстоцена определяется разными авторами в промежутке от 0,7 до 3,5 млн. лет назад. На его протяжении мощные (до 3 км.) ледовые щиты не раз покрывали северные земли Евразии и Америки. Это было временем обитания первых архантропов. Наиболее древние из них – это синантроп из Данау (Юго-Западный Китай), живший до 1,8–1,6 млн. лет назад, и питекантроп с острова Ява (Индонезия), живший около 1,7 млн. лет назад. Наряду с анатомическими признаками, сближающими архантропов с современными людьми, таким например, как прямохождение, они имели архаичные черты в строении черепа, приближающиеся к примитивным приматам – малая высота свода черепа, отсутствие выступающего подбородка и т.д. Несмотря на то, что они изготавливали грубые рубящие орудия, их вряд ли можно назвать людьми. Не имея способности к человеческой речи или каких бы то ни было признаков существования у них представлений о сакральном, их следует считать животными и предками человека только в отношение эволюционного развития морфологии тела, постепенно приближающейся к человеческой.
Во времена, непосредственно предшествовавшие наступлению плейстоцена (эоплейстоцен), Арктический океан оставался довольно ограниченным, замкнутым бассейном. Говоря о вертикальных неотектонических подвижках земной коры на протяжении этой эпохи, Г. И. Лазуков отмечает: «Особенно большими эти изменения были на севере Евразии, где огромные площади имеют шельфовые пространства, занятые ныне Баренцевым, Карским, Восточно-Сибирским и другими арктическими морями. В конце плиоцена они были сушей. Береговая линия располагалась севернее и находилась на 300–400 метров ниже современного уровня океана. Евразия и Северная Америка были огромным единым материком, береговая линия которого проходила на сотни километров севернее современной. Балтийское и Северное моря были сушей. Суша, вероятно, была и на и месте Берингова и Охотского морей» [57].
Подводя итог можно сказать, что в эпоху эоплейстоцена Арктический бассейн представлял собой внутреннее море циркумполярного континента, береговая линия которого проходила на сотни километров к северу по сравнению с ее сегодняшним расположением. На основании изучения проб взятых из массивных отложений хребта Ломоносова, можно говорить о том, что это древнее море на самом деле представляло собой огромное пресноводное озеро.
Уровень Арктического бассейна за время плейстоцена также неоднократно изменялся. «В конце плиоцена – эоплейстоцене на арктическом побережье Евразии почти повсеместно начинается морская трансгрессия, масштаб и время проявления которой имели региональные особенности» – пишет Е. И. Полякова, излагая современные палеогеографические представления [79]. Резюмируя данные приведенные в монографии этого автора, можно сказать, что на востоке Евразии (п-ов Чукотка, север Якутии, Новосибирские острова) размеры трансгрессии были относительно не велики, отложения соответствующие этому повышению уровня мирового океана обнаруживаются не везде, причем распространяются узкой полосой вдоль береговой линии, в приустьевых участках межгорных долин и низменностях. Это позволяет говорить о том, что с конца плиоцена на протяжении всего плейстоцена, уровень моря в этих областях был близок к современному. Что касается Западной Сибири и Восточной Европы, то здесь масштабы трансгрессии были намного большими.
Точное время окончания трансгрессии, определить затруднительно. Можно лишь констатировать, что отложения, обнаруженные на водоразделах в бассейне реки Печеры, содержащие в своем составе вымерший вид микроскопических морских водорослей (диатомей) Thalassiosira nidulus, по времени формирования ограничены верхним временным пределом 280 тыс. лет. В бассейне Северной Двины осадконакопление закончилось несколько позднее, по крайней мере, отложения регрессирующего бассейна, включающие в свой состав Neodenticula seminae, начали формироваться не ранее 300 тыс. лет назад.
Таким образом, это понижение уровня мирового океана охватывает весь нижний и средний плейстоцен. Что касается нижнего плейстоцена, то соответствующие начальным этапам трансгрессии отложения ледниково-морского характера связаны с окским оледенением, во время максимума которого граница ледника проходила через северные районы Украины, юг Белоруссии, нижнее течение Камы.
Начало среднего плейстоцена, которое датируется примерно в 300 тыс. лет назад (при продолжительности всего периода в 100–150 тыс. лет), на Русской равнине совпало с лихвинским межледниковьем. «Это межледниковье, – как отмечает Лазуков, – продолжительнее всех последующих, и для него характерны неоднократные смены ландшафтов. Осадконакопление в это время происходило при… высоком уровне океана. Об этом свидетельствуют мощные толщи морских отложений (до 50–100 метров). …Обычно морские отложения залегают на десятки метров ниже уровня моря. В современную сушу по древним речным долинам они вдаются широкими заливами-эстуариями на многие десятки (Прибалтика) и даже сотни километров (север Русской равнины и Западной Сибири)».
Последующее за теплым периодом максимальное среднеплейстоценовое оледенение (в Альпах определяемое как рисское, в Восточной Европе – днепровское и московское, в Сибири – самаровское) также происходило в условиях высокого уровня мирового океана. Характеризуя его, Лазуков пишет: «Наибольшие размеры ледники имели на Русской равнине. В Восточной Сибири оледенение имело в основном горный и полупокровный характер. Только на западе (Путорана) был крупный ледниковый покров. Однозначной оценки мощности льдов нет. Многими признается, что в центре ледникового питания (район Ботнического залива) она достигала 5 км. В районе Ленинграда мощности оцениваются до 3 км, в Москве – 1, 5–2 км, а в краевых частях донского и днепровского языков – в 300–500 м. …На севере Евразии максимальное оледенение развивалось в условиях обширной, трансгрессии Полярного бассейна, воды которой проникали на сотни километров в пределы суши. Уровень моря был на 100–120 м выше современного. Именно благодаря синхронному развитию с трансгрессией днепровское (самаровское) оледенение было максимальным: создались особенно благоприятные соотношения между теплом (холодом) и влажностью».
Таким образом, современные палеогеографические представления исключают возможность присутствия человека в Арктике ранее начала верхнего плейстоцена и не столько потому, что этому препятствовали климатические условия Арктического региона, сколько из-за высокого уровня Северного океанического бассейна[10][1]. Следует отметить, что основоположники арктической теории (Уоррен, Вирт, Тилак) писали свои труды в конце XIX – начале XX века, т.е. в то время, когда не была определена даже приблизительно длительность Четвертичной эратемы. Для них Третичное время – это эпоха, непосредственно предшествующая ледниковому периоду (плейстоцену), то есть двум известным на тот момент оледенениям, разделенным одним межледниковьем. Поэтому ничто не препятствовало тому, чтобы связать прародину человечества с землями, освобожденными от вод в процессе эоплейстоценовой регрессии, а процесс антропогенеза приурочить к длительной Третичной эратеме. Казалось бы, доводы, приведенные основоположниками теории северного, полярного происхождения человечества в пользу самой возможности существования человека на территориях, расположенных за полярным кругом, не могут быть приняты сегодня в силу современных палеогеографических данных: ведь известная геологам еще в начале XX века регрессия мирового океана в последующем сменилась выраженным повышением его уровня, а значит предполагаемые предки человека не могли оставаться в заполярье дольше конца эоплейстоцена. Эти заключения будут на самом деле верными только в том случае, если мы будем продолжать настаивать на теории, которая относит происхождение человека современного типа к третичному периоду. Однако если мы беспристрастно рассмотрим данные современной антропологии, то мы не найдем для этого весомых оснований.
До недавнего времени в антропологии существовали две гипотезы о происхождении неоантропа. Это теории поли- и моноцентризма. Теория полицентризма была впервые сформулирована Ф. Вайденрейхом в 1938 году. Как указывает Я. Я. Рогинский: «Он утверждал, что от синантропа произошли монголоидная и американская расы, от яванского питекантропа – австралийская раса, от родезийского человека – негрская или бушменская раса, от палеоантропов Передней Азии – европеоидная раса. Важными фактами, на которые опирается Ф. Вейденрейх, можно считать специфические черты сходства между синантропом и монголоидами – лопатообразные резцы, ореховидные вздутия на язычной поверхности альвеолярного края нижней челюсти и некоторые другие особенности зубов и скелета. При сопоставлении питекантропа и австралийской расы Ф. Вейденрейх ограничился общей особенностью их – отсутствием глубокого желоба между чешуей лобной кости и ее выступающим краем над глазницами» [57]. Что касается родства родезийца с негрской расой и ближневосточных палеоантропов с европеоидной расой, то оно не было аргументировано морфологическими фактами.
Теория моноцентризма, напротив, утвердила тезис о происхождении всех рас человечества из одного центра и дальнейшее их распространение по всей земному шару. В пользу своей точки зрения моноцентристы приводят факты, свидетельствующие о сходстве всех современных рас Homo sapiens, в тех признаках, которыми они резко отличаются от других антропоидов: у всех рас есть подбородочный выступ, обеспечивающий возможность членораздельной речи, у всех отсутствует надглазничный валик, у всех рас самый крупный коренной зуб первый, а не второй, как у палеоантропов и, наконец, соотношение ширины затылка с высотой черепа, а также длины основания черепа с его высотой сходны у всех рас и резко отличны от палеоантропа. Но наиболее веский аргумент моноцентристов заключается в данных, полученных палеогенетиками.
Впервые сравнительное исследование ДНК было предпринято профессором Калифорнийского университета в Беркли Алланом К. Уилсоном, который получил в 1987 году ДНК 147 людей разных рас. Результаты исследования были опубликованы в журнале «Science» в 1992 году. Для исследования была выбрана ДНК митохондрий – клеточных органелл, находящихся в цитоплазме, а потому наследующаяся только по материнской линии, поскольку зародыш получает цитоплазму только от яйцеклетки. По этой же причине митохондриальная ДНК не вступает в процессы скрещивания с ДНК отца, и все изменения в ее составе можно приписать нейтральным, не жизненно важным мутациям, которые, как предполагается, протекают с постоянной скоростью. Кроме того, митохондриальная ДНК обладает большей вариабельностью, что является следствием ее более высокой мутагенной активности. Было выяснено, что расхождение в нуклеотидном составе участка ДНК (названного «гипервариабельным сегментом 1») между людьми разных рас и континентов, с одной стороны, и наиболее близкими в морфологическом отношении к человеку шимпанзе – с другой, составляют около 42%. Зная, что эволюционные линии этих высших приматов и человека разошлись около 5 млн. лет назад, не составило труда определить темп мутации и вычислить время дивергенции наиболее вариабельных образцов ДНК человека и таким образом определить время жизни «праматери человечества», которое составило 200–100 тысяч лет назад, или по уточненным оценкам японского ученого Сатоси Хораи 143 тысяч лет.
В целом в генотипе шимпанзе и человека в среднем отличается каждый сотый нуклеотид, в то время как ДНК людей разных рас имеет различие только в каждом тысячном. Наибольшие различия в гипервариабельном сегменте 1 митохондриальной ДНК, достигающие внутри современного человечества 2%, наблюдаются между африканцами, живущими к югу от Сахары и представителями всех других рас. Эта бушменская раса, которая согласно археологическим данным заселяла некогда весь Африканский континент, характеризуется очень низким ростом, узким носом, более светлой кожей по сравнению с другими африканцами, наличием складки верхнего века у внутреннего угла глаза (эпикантус), характерной для монголоидной расы и довольно плоским лицом. Само ее существование, казалось бы, должно говорить в пользу полицентризма. В генотипе передающейся только по линии отца Y-хромосомы у некоторых представителей бушменской расы была найдена мутация, не обнаруженная у представителей других рас; в чем можно видеть следы генетических контактов данной расы с древними автохтонными популяциями палеоантропов.
Эти данные с позиций миграционной теории, которая одна может примирить аргументацию как моно-, так и полицентризма, указывают на большее присутствие в южно-африканской подрасе генов автохтомного населения Африки, происходившего непосредственно от палеоантропов, поскольку Центральная Африка, явилась естественным географическим тупиком, где теснимые человеком современного типа палеоантропы сохранялись в чистом виде наиболее длительное время. Факты метисации палеоантропов и людей современного типа известны, к примеру, из находок на горе Кармел в Палестине, а также из материалов более поздней Суньгирьской стоянки во Владимирской области. Таким образом, в настоящее время синтетическая миграционная теория, позволяющая связать воедино сильные стороны моноцентризма и полицентризма представляется наиболее обоснованной.
Сравнительно недавно в европейских палеоантропах видели эволюционную стадию развития человека. Несмотря на их архаические черты (малая высота свода черепа, выступающий сплошной надглазничный край лобной доли, покатый лоб, скошенные щечные поверхности скуловых костей, отсутствие подбородочного выступа, и особое строение гортани, не допускающее наличия членораздельной речи), указывалось на то, что поздние палеоантропы – неардентальцы имели довольно развитую мустьерскую культуру. Она была названа так по наименованию пещеры Ле-Мустье во Франции и характеризовалась значительно усовершенствованной техникой обработки каменных орудий (различные рубила). Также в качестве аргумента в пользу того, чтобы рассматривать палеоантропов как предковую стадию человека современного типа приводился довольно веский довод о том, что нигде не были найдены останки палеоантропов, перекрывающие слои с останками людей современного типа. Однако сейчас доказано, что неардентальцы не только сосуществовали с людьми современного типа, но и могли смешиваться с ними.
Факты одновременного сосуществования и метисации неардентальцев и людей современного типа были получены в 80-е гг. при исследовании находок из пещер Схул, Табун и Кебара на горе Кармель в Палестине, где еще в 30-е гг. XX века, были обнаружены остатки палеоантропов, обладавших многими чертами сходства с современным человеком (Схул) и собственно неардентальцев (Табун, Кебара). Первоначально, сразу после обнаружения они были отнесены ко времени 40–45 тыс. лет назад. Однако позднее эти находки были датированы в 100 и 120 тыс. лет соответственно (по исследованию зубов мамонта, найденных на уровне погребений). Подобные находки «архаичных неоантропов» были сделаны в Джебел-Кафзех возле Назарета: при их исследовании методом радиоуглеродного анализа был получен возраст в 92 тыс. лет, а методом электронно-спинового резонанса – 115 тыс. лет. Наиболее древний череп, относимый к Homo sapiens, был обнаружен в пещере Омо (Эфиопия), неподалеку от северного побережья озера Туркана в 1965 году. Отложения полевого шпата, взятого из пемзы, лежащей ниже и выше места находки методом аргонового датирования дало возраст 195 и 104 тыс. лет, что в среднем дает 150 тыс. лет. Аналогичные находки костных человеческих останков, сделанные в Танзании (Летоли-18) и в Южной Африке (пещеры Бордер и Класиес), датируются возрастом 120–150 тыс. лет. Эти находки синхронны появлению классических европейских неардентальцев, которые около 130 тыс. лет назад сменили т.н. ранних палеоантропов («пренеардентальцев»), распространенных в эпоху среднего плейстоцена.
Однако находки «раннего неоантропа» никак не связаны с «ориньяком» – древнейшей из известных сегодня культур верхнего палеолита, чьим творцом, несомненно, признается человек современного физического типа. На Ближнем Востоке, т.е. там, где обнаружены находки «архаичного неоантропа» ориньякская культура по самым смелым датировкам появляется никак не ранее 36 тыс. лет назад, и имеет европейское происхождение. Это касается и собственно людей современного типа, которые в Палестине и Ливане появляются 30–40 тыс. лет назад и не имеют остаточных черт неардентальцев.
В 1997 г. профессором Сванте Паабо были проведены работы по сравнению митохондриальной ДНК, выделенной из фрагмента позвонка неандертальца, найденного в 1856 г. в Фельдгоферовской пещере близ Дюссельдорфа в Германии (долина Неарденталь), с соответствующим генетическим материалом современного человека. В последовательности из 370 нуклеотидов отличия наблюдались по 27 позициям (7%), тогда как у современных людей самых разных рас максимальное различие наблюдается только по 8 нуклеотидам (2%). В результате удалось установить, что различия в генотипе указывают на расхождение эволюционных линий неоантропа и неардентальца около 600 тыс. лет назад, то есть еще на уровне архантропа, а, следовательно, палеоантропы не являются предками современного человека и представляют собой параллельную тупиковую ветвь эволюционного развития гоминид. Эти результаты были подтверждены в 2000 году независимым исследованием материалов митохондриальной ДНК, извлеченной из костных останков неардентальского ребенка, найденных в Мезмайской пещере на Северном Кавказе и датированных с помощью радиоуглеродного анализа возрастом в 29 тыс. лет.
Все эти данные, взятые в совокупности, могут говорить о том, что первые неоантропы несомненно вступали в гибритизацию с палеоантропами, но в последующем эти метисированные расы вытеснялись все более и более чистыми волнами современного человека.
Разрабатывая теорию о развитии технологических приемов в обработке камня и кости (которые и легли в основу подразделения палеолита на ранний, средний и поздний), ученые недостаточно внимания обращают на факт «демаркационной линии», проходящей между средним и верхним палеолитом, факт, касающийся не утилитарного только, но и религиозного значения отдельных черт культуры, свойственного верхнепалеолитическим находкам. В первую очередь это касается франко-кантабрийской наскальной живописи, известной также и на Урале в Каповой пещере (около 30 тыс. лет назад), а также несомненных свидетельств существования похоронного обряда, а именно использование красной охры – субститута крови; и погребального инвентаря (раковины, подвески, ожерелья и кремневые орудия); что уже само по себе свидетельствует о вере в загробную жизнь (хотя характер этих верований на основании археологических находок уточнить вряд ли представляется возможным). При этом достоверных свидетельств, для того чтобы мы могли говорить о наличии верований у палеоантропов, до сих пор не найдено.
Первые находки останков людей современного типа совпадают по времени с первой половиной рисс-вюрмского межледниковья Альпийского региона (известного для Восточной Европы как микулинское, а для Средней Европпы как эемское). Время рисс-вюрмского межледниковья от 130 до 70 тыс. лет назад было эпохой значительных миграций носителей мустьерской культуры (палеоантропов) к северу Русской равнины (стоянки Хотылево I, Бетово на Десне), что может косвенно свидетельствовать и о возможности подобных миграций и для биологических предков т.н. «митохондриальной Евы».
На протяжении этой эпохи было не менее трех климатических оптимумов, наиболее значительный из которых приходится на время, отстоящее от нас на 125 тыс. лет. Среднегодовые температуры были выше современных как в целом по планете (на 1–2°С), так особенно в циркумполярных районах (например, на п-ве Таймыр они превышали современные не менее чем на 10°С). Среднеянварская температура была выше современной и не опускалась ниже – 3°С. В связи с этим тундровая зона совершенно исчезла, ее место заняла тайга. На месте современных таежных лесов произрастали смешанные и широколиственные леса, а такие породы деревьев, как граб, дуб скальный и липа проникали на 500–600 км. севернее их современного ареала произрастания. Ледовитость в Арктическом бассейне полностью отсутствовала.
Большинство ученых с эпохой рисс-вюрмского (микулинского) межледниковья соотносят т.н. бореальную трансгрессию, во время которой моря покрывали обширные пространства Западно-Сибирской и Русской равнины, а Скандинавия была островом (см. рис. 4). По словам И. А. Чистяковой, «микулинское межледниковье можно рассматривать как кратковременный эпизод катастрофического изменения климата, приведший к климатическому оптимуму, в геологическом смысле мгновенному образованию обширного морского бассейна, иcчезновению перигляциальных ландшафтов и возникновению принципиально иной природной обстановки» [109].
Рис. 4: Карта распространения бореального моря
В максимум этой трансгрессии весь север Русской равнины занимало Бореальное море, которое широкими заливами, представляющими собой затопленные долины рек, далеко проникало вглубь континента. Подобная гидрологическая обстановка была и в Сибири, где простиралось т.н. Казанцевское море, заливавшее обширные пространства. Не составляли исключения и арктические области. Как отмечает М. А. Лаврова: «На Земле Франца-Иосифа на высоте около 100 м над уровнем моря отмечались находки плавника и костей тюленя, хотя позднеледниковое поднятие острова не превышало 35 м. /…/ Мощность отложений бореального моря значительна. На Кольском полуострове она достигает более 100 м, в районе Архангельска – около 80 м, в районе Енисея – значительно больше» [56]. Между тем имеются глубокие разногласия относительно атрибуции слоев т.н. «валунных суглинков», встречающихся в толще всего четвертичного разреза: часть исследователей считают их исключительно ледниковыми образованиями, а другие настаивают на их ледниково-морском характере. При этом последние указывают на то, что останки морской фауны встречаются in situ во всей позднекайнозойской толще [109]. Это позволяет рассматривать бореальную трансгрессию как завершающий этап почти непрерывной плейстоценовой трансгрессии, только усилившейся накануне своего окончания за счет интенсивного таяния ледникового покрова.
Что касается верхнеплейстоценовых регрессивных фаз развития морских бассейнов, то важно отметить, что их изучение (и особенно масштаба их распространения) значительно затрудняется тем, что в отличие от трансгрессивных отложений они залегают ниже современного уровня моря, на морском шельфе. И, в сущности, о максимумах регрессий нам известно еще довольно мало. Но мы можем с уверенностью констатировать, что в целом, большинство комплексов ископаемых диатомей, относящихся к плиоцен-плейстоценовым трансгрессиям на северном побережье Евразии содержат холодолюбивые аркто-бореальные виды; что несомненно свидетельствует о морском осадконакоплении в условиях температурного режима, близкого к современному, или более холодного. Это, в свою очередь, позволяет предполагать совпадение фаз регрессий арктического бассейна с периодами максимального потепления первой половины верхнего плейстоцена.
На протяжении рисс-вюрма произошло как минимум две регрессивные фазы развития полярного бассейна, что позволяет допустить существование в эти эпохи больших участков суши за северным полярным кругом на фоне довольно мягкого климата (см. рис. 5). Следовательно, проникновение предков человека в Арктику должно было случиться в начале верхнего плейстоцена, после окончания бореальной трансгрессии.
Рис. 5: Колебания уровня мирового океана за последние 200 тыс. лет (по Вину и Чеппелу [1981]). Дополнительно стрелками обозначены периоды интересующих нас стадий регрессии [9]
Дальнейшие колебания уровня моря, оказались тем фактором, который изолировал изначальное человечество на «островах счастливых» в климатический оптимум микулинского межледниковья, вплоть до наступления ранневалдайской эпохи, которая совпала с регрессией и поэтапным ухудшением климата.
Климатический оптимум и регрессия арктического бассейна стали тем самым «бутылочным горлышком», через которое прошла проточеловеческая популяция, о котором говорят генетики, когда пытаются объяснить ее удивительную малочисленность. Дело в том, что различие между ДНК представителей самых отдаленных (географически и морфологически) рас человека намного меньше, чем у шимпанзе в одном стаде. Поэтому если отбросить предрассудки академической науки, то под словами «митохондриальная Ева» можно понимать совершенно определенную женщину – единственную пра-матерь человечества. Таким образом, арктическая теория происхождения человека в ее современном варианте не оставляет сколь либо длительного периода для эволюции современного человека как биологического вида. Согласно Вирту и Тилаку, вслед за отделением человеческой ветви от других приматов, которое произошло в конце третичной эры, происходила ее независимая постепенная дифференциация в циркумполярном регионе на протяжении эоцена, олигоцена, миоцена и плейстоцена вплоть до появления Homo Sapiens. Однако сегодня мы вынуждены признать, что появление неоантропа в виде изначальной северной расы завершилось в несопоставимо более короткий период и укладывается в первую половину верхнего плейстоцена, когда потомки «митохондриальной Евы» впервые проникли в Арктический регион. Другими словами, на современном этапе развития антропологической науки, мы подходим к вопросу о необходимости пересмотра того, насколько вообще теория эволюционизма приложима к проблеме антропогенеза.
Как уже говорилось, во время раннего вюрма основная часть очень немногочисленных в то время представителей изначального человечества должна была еще оставаться в циркумполярном регионе, поскольку самые ранние из известных сегодня находок Homo Sapiens sapiens никак не связаны с характерной для неоантропа верхне-палеолитической культурой, которая появится в Европе лишь спустя 60 тыс. лет.
Время возникновения верхнепалеолитических памятников (особенно в этом смысле показателен нижний слой пещеры Ишталлошке, костные изделия которого имеют радиоуглеродный возраст 39.700 ± 900 и 44.300 ± 1900 лет) приходится на средневюрмское потепление и связанное с ним некоторое поднятие уровня мирового океана. Появление верхне-палеолитической культуры, характеризующейся более изящными и совершенными орудиями по сравнению с предыдущими эпохами, можно обозначить как настоящий культурный взрыв. Некоторые из этих орудий, изготовляемых из рога, кости, кремня, украшались резьбой. В рамках верхне-палеолитической культуры уже существовал развитый погребальный обряд, а также наскальная живопись, в том числе в виде линейных знаков, разбросанных между изображениями животных. За пределами Европы верхнепалеолитическая культура известна только на Ближнем Востоке, что касается Африки и Азии верхний палеолит в традиционном понимании в этих областях вообще неизвестен. По словам М. Д. Гвоздовер, «в это время вся ойкумена делится на две провинции: в одной из них верхний палеолит со всеми его характерными проявлениями, в другой – верхний палеолит как археологическая эпоха не выражен. В отложениях, соответствующих по времени верхнему палеолиту Европы, на этих территориях встречаются даже реликты примитивной культуры ашельского типа, известной еще со времен архантропов» [57]. Это, несомненно, объясняется отсутствием в Азии носителей верхнепалеолитической культуры, которые еще недалеко продвинулись от своей арктической прародины. В Европе верхнепалеолитическая культура появляется синхронно с кроманьонцами, которые были непосредственными потомками изначальной расы Арктического континента, отличавшейся высоким ростом (до 180 см.), прямым лбом, отсутствием сплошного надбровного валика, развитым подбородочным выступом, который способствовал хорошему развитию речи.
Промежуток времени между древнейшими неоантропами и внезапным появлением этой культуры вместе с крупной волной миграции кроманьонского человека занимает эпоха нового оледенения (определяемого для Восточной Европы как валдайское, в Альпах как вюрмское, в Северной Европе – вислинское, в Северной Америке – висконсинское), которая началась в Европе с похолодания около 70 тыс. лет назад.
Изменения климата протекали синхронно с поэтапным осушением шельфа северных морей. В ранневюрмскую эпоху регрессия по оценкам разных авторов достигала от 100 до 250 метров. Ледовитый океан оказался изолированным от других океанических бассейнов: на востоке Берингов пролив был осушен, а на западе прекратилось поступление атлантических вод и Гольфстрим не проникал севернее 40° с.ш., что может объясняться наличием суши между шельфовыми пространствами северо-западной Европы и Гренландии.
Пробы льда, взятые в Гренландии, говорят о многочисленных периодах резких перепадов температуры и влажности на протяжении этой эпохи, продолжавшихся от нескольких сотен до нескольких тысяч лет. Причем в наиболее теплые периоды температура приближалась к современной, в то время как при максимальных похолоданиях сравнивалась с последним ледниковым максимумом.
Перигляциальные области Русской равнины в это время покрывала таежная растительность. Для территории современной Голландии в начальную фазу ледникового периода реконструируются ландшафты субарктического типа с разреженными лесами из березы и ольхи. Ледники были лишь в Скандинавских горах, Альпах и островах Арктического океана. Летняя температура составляла около 10°С.
В период раннего вюрма (70–50 тыс. лет назад) произошло по крайней мере два потепления (интерстадиала). Особенно теплым был второй ранневюрмский интерстадиал, когда в лесах вновь появилась значительная примесь широколиственных пород: липы, ольхи, орешника, в меньшей степени – дуба, вяза. Летние температуры поднялись до 16–17°С. Позднее леса вновь исчезли, а им на смену пришла растительность тундрового типа. Летние температуры опустились до 6°С. К примеру, на западе Франции, по мере похолодания, смешанные широколиственные леса, были вытеснены сухой степью. Что касается Восточной Европы, то в перигляциальных областях западной части бассейна Днепра и среднем течении Вятки во времена максимального оледенения была распространена растительность перигляциальной лесостепи.
47–45 тыс лет назад – время неледникового и относительно теплого средневюрмского (средневалдайского) мегаинтерстадиала, и одновременно время активного заселения Евразии выходцами из Арктики. Исходя из палеоботанических данных, можно заключить, что на месте современных тундр в Восточной Европе, 47–38 тыс. л.н. существовали формации хвойных лесов. Южнее (район Петрозаводска), были распространены сосновые и березовые лесные формации с участием широколиственных пород. Уровень мирового океана после понижения в предшествующую эпоху вновь повысился. В Баренцевом море, осадконакопление происходило в условиях холодного и ледовитого морского бассейна. Отложения каргинского времени залегают на высотах +20–30 м на севере Печорской низменности, +15–20 м на п-ове Ямал и +25–30 м в низовьях Енисея, +5–7 м на Чукотке.
В это время в Центральной Европе появляются изделия, относящиеся к самой ранней ориньякской культуре, которые датируются возрастом около 40 тыс. лет, – это нижний слой пещеры Ишталлошке в Венгрии, в котором были найдены костяные орудия, датированные методом радиоуглеродного анализа 39.700 ± 900 и 44.300 ± 1900. Возрастом около 40 тыс. лет датируются и индустрии нижних слоев пещер Бачо-Киро и Темната в Болгарии. В настоящее время их относят к смешанному типу и считают «предориньякскими», поскольку в них прослеживается ярко выраженный мустьерский компонент, прямо восходящий к местным вариантам мустье. Вполне вероятно, что их творцами являются неардентальцы, по крайней мере, одновременные собственно антропологические находки (Крапина, Винча), представляют собой останки именно поздних палеоантропов. Это позволяет говорить об автохтонном характере мустье, носителями которой были неардентальцы, а также о процессах по крайней мере частичной их ассимиляции или культурного обмена с пришедшими в Европу из «археологического ниоткуда» ориньякцами. Несколько позднее – 36–32 тыс.лет назад появляется ориньякская культура в чистом виде, которая принадлежала уже собственно неоантропу. Первые, принадлежащие к ней предметы, находят в Западной Европе. Именно оттуда эта культура стала известна и получила свое название – по пещере Ориньяк (Франция, департамент Верхняя Гаронна). Однотипные ей слои в Бачо-Киро датируются 31–34 тыс. лет, а в Ишталлошке 33–35 тыс. лет.
В Восточной Европе наиболее древняя, чистая ориньякская культура, датирующаяся временем 35 тыс. лет, – это т.н. спицынская археологическая культура Костенко-Борщевского района (Воронежская область). Наиболее древняя датированная находка человеческих останков в Восточной Европе (третий левый нижний коренной зуб) относится к человеку современного типа и датируется 36,400+1700–1400. Одновременная ей ранняя стрелецкая культура того же района имеет некоторые архаические черты и одновременна перигору Франции (выделена по материалам раскопок в пещере Ла Ферраси). По времени перигор, как и стрелецкая культура, сменяют мустье и одновременны ориньяку. Следует отметить, что носители этих культур – наиболее древние люди современного типа, приближаются по своей морфологии к австралоидной расе. Это подтверждается и исследованиями ДНК по Y-хромосоме, согласно которым человеческая популяция разделяется на две больших ветви: евразийско-австралоидную и негрильско-негроидную. Первая предполагает наличие общих генетических мутаций для монголоидной, европейской (их смеси – америндской) и австралоидной рас; другая – для населения юга Африки. Т.о. древнейшие европеоиды расселялись на территориях, занятых монголоидной и австралоидной расами, частично ассимилируя их и вытесняя в географические тупики: Индонезию, Индостан и Восточную Сибирь (и т.н. «Берингию»).
К стрелецкой культуре принадлежит и более поздняя стоянка Сунгирь под Владимиром (около 25 тыс. лет назад). Все три кроманьонских скелета, найденные там, по единодушному мнению антропологов, имеют хорошо выраженные неарденталоидные признаки, что опять же говорит о фактах метисации.
Т.о. первые достоверно датированные находки кроманьонского человека, совпадают по времени с существованием относительно мягкого климата, а их внезапное появление в Европе уверенно можно связать с повышением уровня мирового океана. Эта миграция опять же коснулась только части изначального человечества, другая осталась на Арктических островах, и только во время регрессии Арктического бассейна, совпавшего с поздневюрмским оледенением, гонимое на этот раз холодами, по осушенным участкам океанического шельфа мигрировало на территории Евразии.
Это новое похолодание началось около 25 тыс. лет назад. Максимального же распространения ледник достиг около 18–20 тыс. лет назад. Под его покровом оказалась значительная часть Великобритании, Ирландии, север Германии, Польши, Белоруссиии. На Русской равнине это оледенение известно как поздневалдайское. Оно развивалось из двух центров: Скандинавского и Новоземельского. Согласно палеоклиматической реконструкции зимние температуры ледниковой эпохи были на 10–15° ниже современных, а летние на 2–3°. Среднегодовые температуры доходили до 0 градусов. На всей территории Русской равнины установилась резко континентальная климатическая обстановка. Безморозный период был на месяц-полтора короче современного. Многолетняя мерзлота распространялась до 49–50° с.ш. В максимальную стадию оледенения на западе Русской равнины (18–23 тыс. л.н.) край ледового покрова достигал 54° с.ш., а на востоке доходил до 66° (24–20 тыс. л.н), таким образом, зона вечной мерзлоты сместилась к югу примерно на 2000 км.
Среди ледников имелся лишь один обширный проход, достигавший покрытого льдами Арктического бассейна в междуречье Енисей-Лена. При этом на территориях, расположенных к западу от современного архипелага Северная Земля, даже в период максимума оледенения имелись огромные, свободные ото льда участки суши.
Уровень моря в эту эпоху, по мнению большинства ученых, опустился на 150–200 метров ниже по сравнению с современным. На изменении уровня моря отразились не только поднятие континентальных плит, но также и переход огромной массы воды в ледяной панцирь, местами достигавший толщины 2 км. По словам Е. И. Поляковой; «шельф мелководных Восточно-Арктических морей был практически повсеместно осушен и береговая линия отступила на сотни километров к северу от ее современных границ. На месте Чукотки, Аляски и прилегающего шельфа Чукотского и Берингова морей образовался обширный массив суши – Берингия, шириной до 2000 км, явившийся континентальным мостом, по которому происходил обмен наземной фауны и флоры между Северной Америкой и Северо-Восточной Азией». Подобные процессы наблюдались на всем Северном побережье Евразии. Обширные пространства шельфа Восточно-Сибирского моря и моря Лаптевых в максимум регрессии представляли собой арктическую лессово-ледовую равнину, которую пересекали палеорусла рек пра-Индигирка, пра-Колыма, пра-Лена и др. В Сибири береговая линия проходила севернее Новосибирских островов. На территории Северной Земли господствовал резко континентальный климат с тундростепными ландшафтами, и крупные млекопитающие (мамонты) без труда проникали на земли будущих островов.
Во время оледенения, около 15 тыс. лет назад, появляется наиболее развитая культура верхнего палеолита – мадленская, названная по пещере Ла-Мадлен (La Madeleine) во Франции. Она существует до окончания плейстоцена, начала голоцена, то есть начиная примерно с 8-ми тыс. лет назад. Наиболее известные ее находки происходят из пещеры Альтамира, в провинции Кантабрия на севере Испании; пещеры Ласко в Дордони (Аквитания, юго-запад Франции), пещеры Монтеспан в Пиренеях (Верхняя Гаррона, Франция). Мадленская культура характеризуется развитым изобразительным искусством: многоцветной наскальной живописью, резьбой по кости, появлением первых линейных символов. Она является завершающим этапом развития палеолита и предшествует появлению носителей культуры мегалитов.
Последними потомками этих народов были коренные жители Канарских островов – высокие светловолосые гуанчи, уничтоженные и/или ассимилированные испанцами только в XV в., которые говорили на собственном, неизвестном ныне языке[11][1]. Гуанчи не знали мореплавания и обработки железа. Жили в пещерах искусственного или естественного происхождения. От них сохранились петроглифы, как в виде рисунков, так и нерасшифрованной линейной письменности.
По всей видимости, потомками позднего кроманьонского населения Европы являются и североамериканские индейцы, в антропологическом типе которых встречаются некоторые европеоидные черты: высокий рост, отсутствие эпикантуса, сильно выступающий нос и др. Европейские первооткрыватели среди североамериканских племен встречали большое количество светловолосых индейцев, ошибочно принимая их за альбиносов. Это говорит о существовании трансатлантического пути миграции человека, по тундровой зоне обширных шельфовых пространств, протянувшихся от Бискайского залива и Ирландии, через Гренландию к Ньюфаундленской банке. Встретив на Американском материке азиатское население, попавшее на континент ранее (около 30 тыс. лет назад), через осушенный Берингов пролив, вместе они создали новую американоидную расу.
Около 10 тыс. лет назад, когда начался интенсивный распад ледникового покрова, уровень мирового океана резко повысился, а в некоторых регионах превосходил современный более чем на 100 метров. Как следствие, огромные пространства суши были затоплены приледниковыми бассейнами. В частности, именно тогда образовались удивительно плоские равнины озерного происхождения на севере Восточной Европы, такие как Приильменская, Псковская, Невская. По мнению Вирта, эти изменения уровня мирового океана, коснувшиеся и Северо-Западного сектора Атлантики, повлекли за собой новую волну миграции, и как следствие появление в Европе т.н. мегалитической культуры.
Основная масса памятников этой культуры представлена менгирами (от бретонского men – «камень» и hir – «длинный»). Это каменные стелы, иногда достигающие значительной высоты. Менгиры могут представлять собой как одиноко стоящие камни, так и распологаться в ряд или циркулярно. В последнем случае они получили название кромлехов (от бретонского crom – «круг» и lech – «камень»). Кромлехи, как например знаменитый Стоунхендж, представляют собой круглый вал (иногда со рвом) с возведенными внутри него менгирами; и т.о. имеют ту же самую форму, которая в упрощенной форме напоминает как поздние славянские капища (например Перынь), так и святилища древних евреев, например «жертвенник Господень», который возвел Илия. Наконец, третью разновидность мегалитических построек представляют дольмены (от бретонского tol – «стол» и men – «камень») – мегалитическое сооружение в виде большого каменного ящика, накрытого плоской плитой. Внутри часто находят человеческие останки. Они напоминают престол в алтаре православного храма, при освящении которого используются частицы мощей святых как носителей Святого Духа. Погребальная церемония с использованием дольмена (описание которой сохранились в Вендидаде 3, 36 и 6, 44–51, а также в традициях индейцев Северной Америки) заключается в идее временного погребения в земле (или ледяной хижине) до наступления светлого времени года и поледующего его разложения в лучах солнца. Некогда этот обряд символически демонстрировал спуск умершего в лоно матери-земли и последующее его возрождение в лучах небесного света. Позднее эта традиция была упрощена, но смысл ее остался неизменным: через круглое отверстие дольмена (ориентированное на юг – точку восхода солнца в арктических широтах, или на восток – точку восхода солнца в субарктических и более южных широтах), свет по-прежнему проникает внутрь этого мегалитического сооружения.
Современные исследования позволяют выделить несколько характерных черт носителей этой культуры. Во-первых, ее носители занимались земледелием и уже этим существенно отличались от предшествующих им на территории Евразии охотников и собирателей. Во-вторых, антропологически они принадлежали к северной (нордической) подрасе, наиболее широко распространенной сегодня среди шведов (80%). В-третьих, скромные останки их жилищ (в основном свайные постройки и землянки), не идущие ни в какое сравнение с культовыми монументами, говорят о высокой религиозности и развитости священного культа. В-четвертых, судя по наиболее высокой распространенности следов их деятельности в северо-западной Европе, имеющих при этом наиболее древние датировки (около 4500 тыс. до Р. Х.), первая их стоянка на континенте захватывала преимущественно побережья северных морей, что, вне всякого сомнения, свидетельствует о циркумполярном происхождении и знакомстве с мореплаванием. Судя по датировкам основной массы европейских памятников (V–III тыс. до Р. Х.), они могут быть соотнесены с первым путем мигрантов из циркумполярной области, распространявшейся на восток не через Альпы или Босфор с Мраморным морем, а через Гибралтар и Северную Африку, что, по всей видимости, связано с трудностями преодоления горных цепей Альп, Пиренеев, Карпат и Кавказа. Ареал древнейших мегалитических сооружений охватывает побережье Испании и Португалии, северо-запад Франции, западный берег Англии и Ирландию, и далее продолжается на восток в Данию и на южное побережье Швеции, формируя таким образом, – по терминологии Вирта, – «культурный круг народов Северного моря» (Nordseekulturkreis).
Более молодой возраст имеют мегалитические постройки Северной Африки, Корсики и Палестины (около II тыс. до Р. Х.). Первоначально их носители – это народы т.н. западной подрасы: иберийцы и известные из египетских источников tmh (темеху?), населявшие земли к западу от Египта, известные со II тыс. до Р. Х., которые отличались от остальных светлой кожей, каштановым цветом волос и бороды, обычаем украшения волос страусинными перьями, а также татуировкой тела. Эти «белые ливийцы» смешавшись с коренным населением Африки, Ближнего востока и Аравии дали начало семитскому народу амуру (букв. «люди запада») и берберам (см. рис. 6). А на позднем этапе – это носители крито-минойской и микенской культуры: этруски и представители собственно индоевропейской языковой семьи, которые известны нам как пеласги, и родственные им народы Азии: карийцы, пра-лидийцы, троянцы, палустья (филистимляне), и возможно тохары[12][1].
Рис. 6: Зарисовка из древнеегипетской гробницы, где редставлены 4 основных антропологических типа известных египтянам. Слева направо: темеху, нехьесу (негроиды), техену или а’му (семиты) и собственно египтяне
Сложнее, в силу малой изученности вопроса, обстоят дела с восточным путем миграции послепотопного человечества. О том, что он, несомненно, существовал, говорит наличие досемитской цивилизации Шумера, тесно связанной с алтайским, протоугротюрским этническим элементом. Месопотамия – область, где столкнулись западная и восточная ветви, что повлекло за собой начало интенсивного культурного обмена, известного из библейской истории как «Вавилонское столпотворение». Скорее всего, в этой восточной волне переселенцев следует видеть потомков ориньякского и кроманьонского населения Евразии, почти полностью вытесненного из Европы (исключая труднодоступные области Альп, Пиренеев и северо-восточной Скандинавии) волной «северо-атлантических» переселенцев – носителей мегалитической культуры.
На протяжении постледникового периода (голоцена), который продолжается до сих пор, климат также неоднократно изменялся, по оценкам современных ученых, амплитуда среднегодовых температурных колебаний на протяжении этой эпохи составляла не менее 8–9 градусов. При анализе палеоботанических данных в пределах постледниковья обнаруживаются два крупных отрезка. Первый, длиной 10 500–4 500 отличается повышением температур, второй характеризуется их понижением. К примеру, климатический оптимум на Северной Земле наступил 3–4 тыс. лет назад. Однако и 700–450 лет назад на этом острове, судя по заметному увеличению толщи озерных отложений, на архипелаге было относительно тепло – средняя июльская температура воздуха над островной сушей возрастала до 3–4°С. В это же время, судя по материалам скандинавских саг, и Гренландия была вполне пригодна для обитания, ее берега покрывали леса, а озера изобиловали рыбой[13][1]. Во время упомянутого температурного оптимума голоцена субарктические леса сместились примерно на 300 км. севернее их нынешней границы. Бесспорным является факт, что в те времена на Крайнем севере Европы произрастали не только хвойные, но и широколиственные леса, и только в 3-м тысячелетии до Р. Х. тундра вновь сменила леса в субарктических регионах [9]. Что касается уровня мирового океана, следует отметить, что по прошествии «потопа», вызванного таянием ледникового покрова, во время климатического оптимума он был еще значительно ниже современного.
По мере окончания оптимума наступило последнее похолодание, с которым связана и последняя волна миграции человека с изначальной прародины – циркумполярного континента. Это народы индоевропейской общности, которые были отчасти вытеснены в Европу последним оледенением, а затем, идя вслед за отступающим ледником по богато оводненным лугам и пастбищам, вновь вернулись в приарктические области, которые и населяли вплоть до III–II тыс. до Р. Х. То есть, до тех пор, пока гонимые новым ухудшением климатических условий и дальнейшим повышением уровня мирового океана не двинулись к югу.
Это движение с одной стороны проходило через Верхне-Рейнскую область и район Северного моря, где вплоть до начала нашей эры на месте современной отмели Доггера и прилегающего шельфа, существовал архипелаг островов, а несколько ранее равнина покрытая многочисленными озерами; а с другой – по территории Русского Севера.
Что касается миграции восточной группы, то она особенно четко прослеживается для предков индоиранской языковой группы по наличию специфических для нее гидронимов, распространяющихся в направлении: Русский Север – Причерноморье – Иран – Индия (см. рис. 7). Мы приведем здесь лишь некоторые названия рек, прослеживаемые на всем пути продвижения арьев. Таковы реки Кува в Кирилловском уезде, Кубала в Вельском уезде – Кубань в Причерноморье – Кабул в Афганистане – Кубха в Индии; Индега и Синдош на Русском Севере – Синдика-Тамань Причерноморья – реки Синд, Инд в Индии; река Варз в Архангельской губернии и река Варсак в Пакистане; Дан в Вологодской губернии – Дон, Днепр, Дунай в Причерноморье – Дану (река в Ригведе) и т.д. Причем наименования некоторых рек Русского Севера и Индии буквально совпадают, например Алака, Ганга, Кайласа, Лагман, Пурная, Шона [27]. Два основных пути миграции можно соотнести с данными лингвистики, согласно которым, индоевропейский языковой континуум первоначально разделился на две большие группы: носителей языков «кентум» и «сатем». Эти понятия образованы от двух прото-корней, лежащих в основе слова, обозначающего числительное «сто» в разных индоевропейских языках. Первая языковая ветвь соответствует западному, а вторая – восточному пути миграции индоевропейцев. К языкам группы «кентум» относят греческий, германские, италийские, кельтские и тохарские языки. К восточной группе, кроме индо-иранцев, хетто-лувийцев, балтов принадлежали также и праславяне. Согласно ультрасовременным исследованиям популяционной генетики с языковой группой «сатем» можно довольно уверенно связать Y-хромосомную галлогруппу R1а, которая имеет два полюса максимальной концентрации: в Европе у славянских и балтийских народов (у лужитских сербов до 63%, у русских 51%, у латышей 39%) и в Азии у высших каст индии (45% и выше). С языками «кентум» соотносится галлогруппа R1b, с максимальной концентрацией на побережье Бискайского залива (в Уэльсе, Ирландии и северной Испании – до 90%). Причем ареал максимального распространения R1b практически полностью совпадает с ареалом западноевропейских мегалитических памятников. Что касается восточной группы памятников, то это сейды и лабиринты Русского севера, которые встречаются на всем побережье Белого моря, вплоть до Прибалтики (Карелия, Кольский полуостров, Эстония, Швеция), и обычно связываются с финно-угорской народностью лапландцев (саамов); но у них также достаточно высокое распространение имеет галлогруппа R1а – до 22%. Эти данные генетики в сопоставлении с ареалом распространения памятников мегалитической культуры (которые, в отличии от западноевропейских: во-первых, располагаются дальше к северу, а во-вторых довольно узкой полосой), позволяют сделать вывод о том, что ареал первоначального расселения носителей языков «сатем» находился на территориях практически полностью покрытых ныне океаническими водами, а также о быстром заселении Русского севера финскими племенами после миграции индоевропейцев к югу. Этому способствовали особенности палеогеографии региона, замкнутого с одной стороны Скандинавским, а с другой Уральским ледниковыми щитами.
Рис. 7: Карта приледниковых рек (по А. Сейбутису). Предполагаемая локализация ригведского гидрографического комплекса Синдху: 1 – ледниковые покровы померанской (вепсовской) стадии; 2 – приледниковые водоемы (по Д. Д. Квасову); 3 – предполагаемый поток Синдху. Месторасположение современных топонимов: 4 – Индига; 5 – Инта; 6 – Индус; 7 – Кубена; 8 – Кыма
На основании сравнения индоевропейских языков и реконструкции праиндоевропейского языка можно утверждать, что предкам всех индоевропейских народов еще в период их общности были известны бук, береза, дуб и сосна, а также и лосось (немецкое lach, литовкое lasisa, тохарское laks в значении «рыба»).
Как известно, последний, не водится ни в Средиземном ни в Черном морях, а поэтому единственное море которое может обсуждаться в данном контексте – это Балтийское, входящее, как известно в акваторию Северного Ледовитого океана.
Следует обратить внимание и на совпадения в обозначении таких понятий, как «мед» (латинское mel, хеттское melit, готское melid, древнеирландское mil, литовское medus); «корова» или «бык, буйвол» (латинское bos, умбрское bue, древнеирландское bo, английское cow, латышское guovs, старославянское gov-e-do, тохарское ko, греческое bous, армянское kov, авестийское gaus и ведийское gaus), а также наименований злаковых культур, таких, как пшеница, ячмень, просо и ряда диких животных, в частности медведя, волка, кабана и выдры. Знаменательно и то, что в праиндоевропейском языке имелось общее обозначение для «снега» (английское snow, немецкое schnee, латинское nix, литовское sniegas) и «зимы» (латинское hiems, литовское ziema ведическое himas), при отсутствии общих обозначений для «лета» и «осени». Это позволяет некоторым современным исследователям помещать прародину индоевропейцев в Скандинавии, Северной Германии или в Восточной Европпе, одновременно отвергая теорию азиатской прародины, популярную в XIX веке. Действительно, среди приведенных выше наименований растений и животных, известных индоевропейцам времени их общности, мы не встречаем ни средиземноморских, ни тем более тропических видов. Но как мы показали, умеренный климат был характерен не только для Европы, но и для Арктического региона.
В современной лингвистике существует принцип «консерватизма», согласно которому ядро индоевропейской общности должно находиться там, где мы встречаем наиболее архаичные лингвистические формы. Исследователи, следующие данному подходу, указывают на Прибалтику и прилегающие районы, учитывая наибольшую близость к праиндоевропейскому балтских и славянских языков. Учитывая данные теории арктического происхождения, мы должны сделать небольшую поправку и переместить этот центр в акваторию Норвежского, Баренцева и Белого морей. Ныне скованный вечной мерзлотой, во время климатического оптимума голоцена (современного постледникового периода), а также в предшествующие эпохи интерстадиалов и последнего межледниковья, этот регион представлял собой огромные плодородные равнины, возвышенности и горные цепи которого, известны нам сегодня в качестве Новой Земли, Шпицбергена, Земли Франца-Иосифа и пр. Это хорошо согласуется с теми теориями, которые в определении прародины учитывают контакты между языковыми семьями; утверждая, что центр расхождения языков должен находиться в непосредственной близости от ареала распространения той языковой семьи, с которой обнаруживается наибольшее количество схождений. Такую близость демонстрируют индоиранская и финноугорская языковые группы. В частности, авторы приводят такие заимствования из индо-ираского в финно-угорский, как обозначения терминов: кабан, раб, свинья, пчела, мед, семь и т.д. Но ведь именно в регионах Русского севера произошел первый контакт между индо-иранцами и финскими племенами [64]. Исходя из вышесказанного, мы можем сделать вывод, что праиндоевропейцы не являясь автохтонным населением Европы, пришли на континент относительно поздно, вытесняя или ассимилируя при этом ее древних обитателей и привнося единую праиндоевропейскую культуру и свою Священную Традицию. И, именно ее свидетельства не позволяют усомниться в северном, полярном происхождении наших предков.
1.2. Свидетельства Священной Традиции
Рассмотрев вкратце историю последней геологической эры, мы можем, резумируя данные, которыми мы располагаем в настоящее время, уверенно говорить о том, что изначальное человечество пережило несколько климатических и геологических катаклизмов, которые в конце концов заставили его представителей окончательно покинуть свою изначальную северную прародину. Но память о ней потомки северного народа хранили в своих священных песнях и преданиях, передавая их изустно от поколения к поколению.
Отголоски этой памяти Тилак, а вслед за ним и Вирт, находят в повествовании священного писания зороастрийцев – «Авесте» (Вендидад, 1–3). Речь идет о месте, в котором «Добрый Господь» (Ахура Мазда) говорит Заратустре о создании Арьйана Ваэджо («Арийское семя»), рая Ариев; и о том, как «Дух Зла» (Ангра Майнью) в противоречие Богу насылает бедствия на эту священную землю: «1. Сказал Ахура Мазда Спитама Заратустре: /…/ 2. Первую наилучшую из областей и стран, я Ахура Мазда, создал Айрьяна Ваэджо у хорошей Дайтьи; в противоречие этому Ангра Майнью, воплощение смерти создал великого змея и зиму, творения демонов. 3. Там 10 зимних месяцев, и только 2 летних месяца, и они слишком холодны для воды, слишком холодны для земли, слишком холодны для деревьев; и это Середина зимы и Сердце зимы; потом, когда приходит зима, там являются многие бедствия…».
То, что первоначально в Арьяна Ваэджо царили иные климатические условия видно из другого свидетельства Авесты, в котором Ахура Мазда приказывает Йиме, владыке мира времен «Золотого века» построить убежище («Вару»), дабы спастись от гибели, когда наступит эта ужасная зима: «22. И сказал Ахура Мазда Йиме: Йима прекрасный, сын Вивахванта! На плотский мир должна прийти роковая зима и вследствие этого снег будет падать в огромном количестве вплоть до глубоких «аредви» на высочайших вершинах гор[14][1]. 23. И три вида скота погибнут, о Йима, и те, что обитают в диких местах, и те что и на вершинах гор, и те что в долинах рек, под покровом стойл.24. Ранее зимы в этой стране процветали пастбища; до этого текли воды от таяния снегов, о Йима, в этом естественном Мире Счастья, где можно было увидеть следы овец. 25. Приготовь поэтому замок, длиной в конский бег по отношению к каждой из четырех сторон; именно здесь собери семена скота меньшего и большего и людей и собак и птиц и пылающий красный огонь» [10].
Еще более определенное свидетельство о первоначальной продолжительности зимы в Арьяна Ваэджо мы находим в другом отрывке Авесты (Бундахишн, XXV, 10–14): «Со дня Ахурамазд (первый день) месяца Авана зима набирает силу и приходит в мир, а начиная со дня Атаро (Ataro) месяца Дин (Din) (девятый день десятого месяца) в Айрьяна Ваэджо приходит большой холод; и до конца в месяце Спедармад (Spendarmad) зима продвигается по всему миру. Поэтому в день Атаро месяца Дин мы везде возжигаем огни, и это указывает на то, что зима пришла». В этом отрывке точно перечислены пять зимних месяцев: Аван, Атаро, Дин, Вохуман и Спендармад, при том что в более позднюю эпоху, уже после того как арии покинули изначальную прародину, согласно тому же источнику (XXV, 20) зима включала только три последние месяца года: Дин, Вохуман, Спендармад.
Но не только иранская традиция помнит о катастрофе, постигшей изначальную прародину человечества. Согласно Вирту, который следует за Сернандерсом (Sernanders), в число свидетельств об этом несчастье входит и описание великой зимы Фимбульветр (Fimbulvetr), с которым мы встречаемся в северогерманских священных песнях, в тех местах, где описывается начало гибели богов (Рагнарека), ибо в согласии с таким толкованием мифа «лютая година», о которой идет речь, началась уже давно, еще в доисторические времена и продолжается до ныне. Вирт приводит цитаты из скандинавских дохристианских текстов, в частности, место из «Видения Гюльви» (Gylfaginning, 51) где Высокий рассказывает Ганглери о конце света: «Много важного можно о том поведать. И вот первое: наступает лютая зима, что зовется Фимбульветр. Снег валит со всех сторон, жестоки морозы, и свирепы ветры, и совсем нет солнца. Три таких зимы идут сряду, без лета. А еще раньше приходят три зимы другие…» [62]; а также строфу «Песни о Хлюндле» (Hyndluljoth, 42) в которой Рагнарек описывается как потоп:
- Ветер вздымает
- до неба валы,
- на сушу бросает их,
- небо темнеет;
- мчится буран,
- и бесятся вихри [93].
Как мы уже говорили выше, воды, образовавшиеся в результате таяния последнего ледника, вызвали повышение уровня мирового океана не менее чем на 100 метров. В результате этих изменений большие области суши оказались затопленными. Эти геологические события нашли непосредственное отражение в древнейших мифах практически всех народов земли. В качестве примера мы приведем лишь некоторые, наиболее показательные свидетельства.
Согласно древнегреческой традиции, когда Зевс решил уничтожить за грехи всех людей и наслать на землю потоп, он разрешил спастись царю Девкалиону и его жене Пирре. В частности, об этом мифе в своей «Мифологической библиотеке» упоминает Аполлодор: «Когда же Зевс захотел истребить медное поколение, Девкалион по совету Прометея сделал ковчег и, вложив в него необходимые припасы, сел туда вместе с Пиррой. Зевс разразился с небес страшным ливнем и залил водой большую часть Эллады, так что все люди погибли, за исключением немногих, которые укрылись в расположенных поблизости высоких горах. В те времена расступились горы в Фессалии и покрылись водой все те области, что расположены за Истмом и Пелопоннесом. Девкалион же носился в своем ковчеге по морю девять дней и девять ночей и причалил к Парнасу. Там, когда ливень прекратился, он вышел на берег и принес жертву Зевсу Фиксию. Зевс, послав к Девкалиону Гермеса, разрешил Девкалиону просить у него все, что ни захочет, и Девкалион пожелал возродить людской род. Тогда Зевс повелел ему бросать камни через голову. Те камни, которые бросал Девкалион, превращались в мужчин, те же, которые бросала Пирра, становились женщинами» [2]. Среди детей Девкалиона и Пиры в мифах упоминается и Эллин, родоначальник греческих племен.
В кельтских сказаниях также сохранились предания о потопе. Согласно «Книге Захватов Ирландии», к предкам ирландцев, которые зовутся там «Сыновья Миля», явилась богиня Банба и сказала о себе: «Я старше Ноя… и вот на этой горе была я во времена Потопа. Оттого и называется она Тул Туинде («Гора Волны»), что до этого холма доходили его воды» [81]. Нет необходимости специально говорить об упомянутом здесь Ное – прародителе человечества, рассказ о котором содержит Библия. Отметим только, что его «ковчег» также пристает к возвышенности, в роли которой в древнееврейской традиции выступают «горы Араратские», находящиеся к северу от земель актуальной Палестины. В русских былинах «Святые», «Араратские горы» библейской традиции (в тех местах, где рассказывается о родине богатыря Святогора), отождествляются с «Северными горами», названными так в связи с их расположением по отношению к «Святой Руси». По мнению И. Гаршина, библейское имя Ной происходит от индоевропейского *nahw, «лодка», «судно» (отсюда латинское na:uis – «судно», древнеиндийское na:u – «судно», «лодка», древнеирландское nau – «судно», «корабль», древнеисландское nor – «судно»): «…миф о Великом потопе – индоевропейский, а человека, пережившего это бедствие, звали *Nahwo, т.е. «лодочник», «корабел», «кормчий» (ср. древнеанглийское no:wend – «мореход»)» [14]. Как известно, одна немаловажная и универсальная характеристика монархического права, (наряду с первородством и наследованием по мужской линии), заключается в том, что старший сын наследует земли наиболее приближенные к историческому ядру страны, как первоначального ареала расселения племени. Учитывая старшинство Иафета (его доказательство мы приведем ниже), очень значимым является тот факт, что по завещанию Ноя, Иафету и его потомкам достаются в удел земли Севера, которые, согласно теории изначальной арктической прародины, как раз и должны быть той землей, на которой некогда жил сам Ной.
В индийской традиции миф о потопе связан с первопредком человечества Ману. Согласно Араньяпарва («Лесная») третьей книге Махабхараты, однажды в его руки попала маленькая рыбка, которая попросила Ману вырастить ее. После того как рыба стала такой большой, что помещалась только в океане, она явилась к Ману и сказала: «Скоро, о, владыка, великий судьбою, всему на земле, и живому, и неживому, придет конец: близится время потопа, очищающего миры. /…/ Ты должен соорудить крепкую лодку и привязать к ней веревку. Ты сядешь в нее, о великий отшельник, вместе с семью святыми мудрецами. В ту же лодку следует погрузить по частям надежно укрытые семена – все те, о которых я говорила прежде». Когда начался потоп, Ману строит корабль, привязывает его к рогу выращенной им рыбы, которая проводит его к одиноко возвышающейся северной горе: «Многие годы… рыба без устали тянула за собою ту лодку по водным просторам. Затем… она привела лодку туда, где высится Химават». Когда они высадились на этой горе, рыба сказала: «Я – Брахма, Владыка живущих, и нет никого превыше меня. Это я, обернувшись рыбой, избавил вас от беды» [74]. После этого Ману приносит жертву воде, опуская в нее масло, молоко и творог, и из нее появляется девушка, по имени Ила (или Ида), ставшая его женой. От союза Ману и Илы ведет свое происхождение весь человеческий род. Упомянутый в «Махабхарате» хребет Хивамат, или Гималайские горы, находящиеся к северу от Индии – это только следствие забвения традиции, и результат работы индуистских комментаторов: в тексте более древней «Шатапатха Брахманы» не содержится указания на месторасположение «этих северных гор» («этам уттарам гирим»), но говорится только об их северном расположении относительно места расселения послепотопного человечества.
Важно обратить внимание и на то, что во всех указанных мифах речь идет не о локальном, а о всемирном потопе. Где и когда он мог произойти? Это могло случиться только в одном месте земного шара – в приполярных областях. Ведь если эти области являлись прародиной человечества, то катастрофа постигшая их, действительно может расцениваться как всемирная, поскольку речь должна идти о гибели всего мира, понимаемого как гибель всей обитаемой ойкумены изначального человечества, а также всех животных и растений, населяющих ее, кроме тех одомашненных видов, которые были спасены человеком и увезены на вновь заселенные им земли[15][1]. Это станет более понятным, если мы рассмотрим семантику праславянского слова *mirъ, которое одновременно является обозначением вселенной и человеческой общины: ср. русские выражения: «мир – народ Божий», «всем миром». Катастрофа, о которой мы говорим, коснулась всего изначального человечества, «всего мира».
Обратимся теперь к рассмотрению упомянутого нами образа «Северной» или «Полярной горы» (в качестве замещения которой в поздних вариантах мифа могут выступать актуальные Парнас, Этна или Олимп у греков, Арарат у иудеев, Эльбрус у иранцев, Кайлас или Хивамат у индусов, Тул Туинде у ирландцев), к которой пристает «ковчег» со спасенным прародителем человечества. Иллюстрируя мотив «Полярной горы» в славянской традиции, В. Н. Дёмин приводит в качестве примера русскую народную сказку «Хрустальная гора» в которой рассказывается, как герой, победив «змея о двенадцати головах», «разрезал его туловище и на правой стороне нашел сундук, в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке яйцо, в яйце семечко, зажег и отнес к хрустальной горе – гора скоро растаяла» [30]. Мотив таяния «хрустальной горы» от огня указывает на свойства присущие льду, что можно истолковать как косвенное свидетельство ее северного месторасположения. Этой сказкой не исчерпываются свидетельства о полярной прародине в славянской традиции: по мнению того же автора, этимологическая близость обозначений «горы» и «города» в индоевропейских языках приводит к появлению образа «ледяного города», с которым мы сталкиваемся, например, в русской былине о Соловье Будимировиче, прибывшем на Русь «Из-за моря, моря синего, Из глухоморья зеленого, От славного города Леденца». В подобной роли может выступать и «остров». Например, один из русских заговоров начинается словами: «Стоит в подсеверной стороне ледяной остров…», а одно из обозначений горы или просто возвышенного места, в некоторых наречиях великорусского языка носит наименование «буян», который как раз обычно и обозначается в заговорах как остров (ср. «На Море-Окияне, на Острове-Буяне…»). На этом острове помимо прочего лежит «бел-горюч камень – Алатырь», а в древности славяне называли «Алатырским» Балтийское или Белое море, которые, как известно, находятся к северу от заселенных ими земель.
Предания о «белом, северном острове» в эпоху русского раскола XVII века легли в основу старообрядческой легенды о «Беловодье» – земле, где сохранилась истинная православная иерархия, неподверженная влиянию «царства антихриста». Это также райская страна изобилия, в которой согласно русским сказкам текут «молочные реки», то есть «белые воды», окрашенные в цвет снега.
Итак, славянская традиция знает «ледяной остров» или гору, находящуюся в белом, северном море. Параллель этим представлениям в ведической традиции древних арьев мы находим в образе полярной горы Меру. В подтверждение полярного расположения Меру, «царя всех гор», Тилак приводит свидетельство «Сурья Сиддханты» (X, 67): «На Меру боги видят солнце после его единственного восхода и в течение половины его вращения, начинающегося с Ари (в древнеиндийской астрономии «шестой дом» планет)»; а также цитирует «Ванапарве» – одну из книг «Махабхараты», где говорится: «На Меру Солнце и Луна ходят кругами слева направо каждый день и это же совершают все звезды», и далее: «День и ночь вместе равны году для обитателей этого места» [99]. Это, кстати, соответствует пассажу «Тайттрийя Брахманы» (III, 9, 22, 1), в которой сказано: «то, что есть год, является единым днем богов». То же сообщает иранская Авеста о «Варе» в Айрьяна Ваэджо, когда Йима спрашивает Ахура Мазду: «О, Создатель материального мира, Святейший! Какие светильники будут светить в Варе, созданной Йимой?» На что Бог отвечает Йиме: «Есть несотворенный и сотворенный свет. Звезды, луна и солнце лишь один раз в год видны восходящими и заходящими, и год кажется одним днем».
Также Меру описывается в «Тайттирийя Араньяке» (I, 7, 1) как местопребывание Адитьев, которые в свою очередь, выступают как воплощения месяцев года. Один из наиболее авторитетных исследователей русского фольклора А. Н. Афанасьев, суммируя данные русских сказок, приходит к выводу, что наиболее часто месяцы в русской сказке представляют собой двенадцать братьев, восседающих на стеклянной горе, вокруг пылающего костра – солнца. И если положение этой «стеклянной горы» из самой русской сказки строго определить не представляется возможным, то приведенные выше данные родственной ведической традиции индийских ариев не дают повода сомневаться в ее полярном расположении.
Вообще индийские веды содержат большое количество пассажей, происхождение которых нельзя объяснить без знания феноменов арктического года. Приведем лишь некоторые из ведических сюжетов, в которых мы встречаем ясные указания на арктическое расположение изначальной прародины арьев.
В Ригведе небесный свод и земная поверхность уподобляются колесам повозки, а сила удерживающая их – оси, связывающей эти колеса. Это ясно видно из пассажа X, 89, 4, где сказано, что Индра «раздельно удерживает своей силой землю и небо, как два колеса повозки удерживаются ее осью». При этом он «поворачивает широчайшее пространство, как колеса повозки (X, 89, 2)». По этому поводу Тилак замечает: «…мы, конечно, не можем говорить о небе тропиков как о своде, опирающимся на шест, потому что Северный полюс, служащий единственной точкой опоры в этом случае, не расположен в умеренной и тропической зоне столь близко к точке зенита», в то же время, очевидно, что «…речь идет только о таком движении небесной полусферы, которое можно наблюдать только на Северном полюсе». Другими словами, небесный свод вращающийся в параллельной плоскости земному диску, ограниченному линией горизонта, движется точно также, как вращаются в параллельной плоскости колеса повозки, а такое движение небесной сферы непосредственно наблюдать можно исключительно в приполярных областях.
В славянской астрономической традиции полярная звезда – альфа Малой Медведицы, по всей видимости, первоначально носила название «Стожар», что означало жердь, воткнутую в землю, вокруг которой кругами навивается сено. Позднее название «Стожары» распространилось на само созвездие Малой Медведицы, которое ранее, по мнению Б. А. Рыбакова, именовалось Лосенком, поскольку название Лось носила Большая Медведица [87].
На одном из петроглифов, обнаруженных на реке Поной Кольского полуострова, мы видим изображение лосихи с лосенком, при этом хвост последнего оканчивается знаком, представляющим из себя три окружности разного диаметра вписанные одна в другую (см. рис. 8). Этот знак, в данном случае означающий полярную звезду, практически равнозначен знаку, означающему полярную гору Меру на некоторых буддийских мандалах. И в этом нет противоречия: ведь и полярная звезда и Меру – символы Полюса.
Рис. 8: Прорисовка петроглифа, обнаруженного на р. Поной (Кольский полуостров), изображающего созвездия Большой и Малой Медведиц с Полярной звездой
Мы хотели бы также остановиться еще на одном потрясающем свидетельстве ведической традиции, позволяющем утверждать северное, полярное происхождение арьев. Речь идет о третьей строфе 76 гимна VII мандалы Ригведы, которая в подстрочном переводе Тилака звучит следующим образом: «Эти самые дни бывали многими, которые раньше восхода солнца, которыми за как к любовнику идущая Ушас была видна не снова уходящей подобная». Если мы возьмем на себя труд дать литературный перевод этой строфы, говорящей об Ушас, богине зари в ведической традиции, то результат не даст усомниться в том, что речь действительно идет о длительной заре циркумполярного региона, длящейся по многу «суток», представляющих собой полный оборот солнца, совершаемый им за 24 часа: «Дни, предшествующие восходу солнца, в течение которых постоянно («не снова уходящей подобная») была видна, как к любовнику идущая Ушас, бывали многими». Этим объясняются и другие пассажи Ригведы, где ясно говорится: «Богиня Ушас восходила в древности медленно и постепенно» (I, 113, 13) и то, что к ней прилагаются странное на первый взгляд определение шашват-тама, «наиболее затяжная» (I, 118, 11).
Имя Ушас родственно греческому Eos, латинскому Aurora, древнеанглийскому Eastre, литовскому Ausra и латышскому Austra, и восходит к праиндоевропейскому корню *Aust- со значением «рассветать». К тому же корню восходят обозначение сезонов года в русском языке: имеются в виду весна и осень. Т.о. в семантике сохраненной нашим языком весна и осень – сезоны рассвета, сезоны зари. Но заря есть и летом, и зимой, почему только весна и осень? Эта исключительная связь данных сезонов с зарей может наблюдаться только в одном поясе земного шара – циркумполярном регионе. Так русский язык сохранил память о древнейших временах, когда заря длилась помногу суток при том исключительно весной и осенью на прародине человечества – арктическом континенте.
В заключение можно сказать, что нигде не существующие ныне природные условия циркумполярного континента создавали совершенно особое восприятие мира у изначального человека: «…Нигде в нашем мире, – пишет Вирт, – опыт Света не является таким глубоким, как там, где противоположность Света и Тьмы, Дня и Ночи отчетливее всего. Только крайний Север знает Божий Год в полном единстве его противоположностей, в законе его возвращения, в бесконечном, вечном богатстве его движения, в котором постоянно возобновляется жизнь. Ни вечное лето тропических областей, ни бледные компромиссы южного, средиземноморского климата не знают этого переживания. Лишь одна единственная нордическая Зима, когда Свет Божий все глубже и глубже спускается в своем суточном пути, день укорачивается, ночь удлиняется, пока, наконец, Свет целиком не утонет в смертной тьме зимней ночи, чтобы потом снова прийти к новому подъему и пробудить от смерти всю Жизнь. Мистерия Зимнего Солнцестояния – священнейший и высочайший опыт нордический души. В нем открывается великий, божественный закон вечного возвращения. Закон, согласно которому, всякая смерть есть становление, и гибель ведет к Жизни через Свет Божий» [118].
1.3. Праязык и проторуны
Когда мы говорим об Изначальной традиции, то естественно речь идет только о более или менее верной реконструкции. Сама возможность такой реконструкции появилась в первую очередь благодаря успехам сравнительно-исторического языкознания (компаративистики). Восстановление звучания некоторых слов ностратического праязыка, относящихся к священной традиции древнейшего человечества, например личных имен персонажей, участвующих в древних мифах, культовой лексики и т.п., позволяет нам проводть их сопоставление с персонажами исторически более поздних традиций, в том числе и Православной.
Термин «ностратические языки» (от латинского nostratis, «наш, принадлежащий нам») был предложен в 1903 год датским лингвистом Х. Педерсеном для обозначения гипотетической супер-семьи, включающей в свой состав некоторые языковые семьи Евразии и Африки, связанные отдаленным языковым родством. Большой вклад в разработку этой гипотезы внес советский ученый сербского происхождения В. М. Иллич-Свитыч, который в 60-х годах прошлого века составил сравнительный словарь ностратических языков, включающий более трехсот пятидесяти слов. В качестве примера его реконструкции можно привести ностратическое определение «бури», bura «снежная буря»: семито-хамитское bwr «песчаная буря» (арабское barih «горячий ветер с песком»), индоевропейское bher «буря, бушевать»; уральское pura «мести снег» и purka «метель» (финское purku «вьюга»); алтайское bura/bora «буря, метель» (татарское buran «метель»). Причем родство между языками устанавливается только при сравнении реконструированных слов праязыков групп или даже семей. По этому поводу М. Т. Дьячок и В. В. Шаповал в одной из статей отмечают: «В истории языковых групп и языков отдельные слова претерпевали порой довольно значительные изменения, объясняемые действием законов языкового развития. Так, русское «рысь» и бурятское нохой «собака», казалось бы, не имеют ничего общего, однако этимологический анализ показывает, что на уровне праформ (индоевропейское *luk^– "рысь", ср. немецкое luchs, латинское lynx) и алтайское *loka/luka "рысь, песец, собака") эти слова обнаруживают несомненное родство» [39].
Работы Иллич-Свитыча фактически обозначили превращение гипотезы «ностратического языкового родства» в доказанную научную теорию. Трагическая гибель ученого в 1966 году оборвала его исследования, но заложенное им направление в лингвистике ныне интенсивно развивается: число обнаруженных лексических схождений между языками ностратической над-семьи составляет примерно 1200 корней и других морфологических конструкций. В настоящее время кроме ностратической языковой макросемьи (в которую включают индоевропейские, уральские, алтайские, дравидийские, картавельские и афразийские языки) и/или ее «бореальной» – урало-алтайско-индоевропейской ветви, выделяют также палеоевразийскую (сино-кавказскую) и более спорные в силу малой изученности – америндскую, палеоафриканскую и австро-тайско-австронезийскую суперсемьи; которые в свою очередь возводятся к диалектам единого человеческого праязыка (т.н. языка «турит»). В частности, американский ученый Хурен, приводит около двух десятков параллелей между ностратическими языками и языками американских индейцев, (например название собаки у американоидов и латинян: «kuni», и «canis» соответственно, или практически тождественное обозначение воды «aqua»), что по его мнению говорит о существовавшем некогда языке «Адама и Евы». Разделение этого праязыка на несколько ветвей и дальнейшее обособление языков с позиций арктической теории может быть объяснено миграцией носителей изначального полярного языка к югу, во время которой происходили не только процессы вытеснения автохтономного населения Евразии – палеоантропов, но и процессы метисации с ними, которые с необходимостью приводили к искажению изначального праязыка. В наиболее чистом виде он продолжал существовать среди рас, долго не покидавших земли циркумполярной прародины. Исходя из такого предположения, следует воспринимать понятия «общечеловеческий», «ностратический» и «праиндоевропейский язык» в какой-то мере равнозначными. С этим согласны и некоторые современные лингвисты, в частности Н. Д. Андреев подчеркивает, что «Раннеиндоевропейский язык (РИЕ) представлял собой главную ветвь бореального праязыка (БП)». Что касается грамматики, то этот праязык обладал агглютинативной структурой, и не имел флексий (окончаний). Как отмечает упомянутый автор: «Частей речи как таковых в БП не было; морфология в ее современном понимании – отсутствовала; единственным видом словообразования было корнесложение, т.е. соединение двух корневых основ в одно сложное целое… В начальном периоде своего существования, выделившись внутри БП как его самостоятельная ветвь, РИЕ праязык на протяжении долгого времени полностью сохранял эту унаследованную от БП типологию» [1]. Подобные взгляды на структуру изначального языка мы находим и у немецкого профессора Германа Вирта, который излагал их еще в первой половине XX века. Кроме того, благодаря трудам этого ученого мы узнали еще об одном источнике для реконструкции языка и Традиции изначального человечества.
Вирт исходит из того, что знак представляет собой более точный след, чем миф, так как зачастую он доступен нам в своей древнейшей форме, не претерпевшей каких-либо изменений на протяжении веков и тысячелетий, в то время как миф подвергается с течением времени многим переработкам. Подвергнув сравнительному анализу древние системы письменности, в частности германские рунические ряды, знаки крито-микенского, иберийского, берберо-ливийского, финикийского письма, буквенно-пиктографические элементы раннединастического египетского и шумерского письма, сакральные символы индейцев Южной и Северной Америки, палеоазиатских народов и др., он пришел к выводу, что в их основе лежит единый набор доисторических идеографических символов, который прослеживается в эпиграфическом материале вплоть до Каменного Века. Причем уже тогда набор этих «прото-рунических» знаков представлял собой законченную и внутренне логичную систему, хотя в дошедших до нас наскальных рисунках и орнаментальных изображениях на древних орудиях труда она представлена в искаженном и отрывочном виде. Эта фрагментарность археологических данных находит свое объяснение в ряде объективных причин. Во-первых, все находки, сделанные на территории Европы, датированные бронзовым и поздним каменным веком, относятся к отдаленной периферии изначального культурного круга (Thulekulturkreis), центром которого (Urkulturzentrum) являлся древний Арктический континент. Во-вторых, по мнению Вирта в эти древнейшие времена могла существовать традиция нанесения священных знаков на древесную основу, а в этом случае само существование палеолитических изображений в виде петроглифов объясняется не устойчивой традицией, бытовавшей среди древнейших людей, а случайными девиациями в ее рамках. Анализ настенной росписи в виде линейных знаков (известной в частности из пещеры Ла-Мадлен на юго-западе Франции), датируемых в 9–12 тыс. лет назад, позволил Вирту уже в 1928 году заявить, что «…речь идет о частях «священного ряда", алфавита, который в этот период позднего палеолита еще продолжал использоваться в своем первоначальном назначении, то есть как календарь, как знаки месяцев солярного годового цикла, общие для культур северо-атлантического типа» [118]. Причем форму древнейших идеографических символов возможно объяснить лишь феноменами движения Солнца, которые доступны для непосредственного наблюдения только в Заполярье, из чего следует их порядок, связанный, как уже указывалось, с календарным значением в рамках Арктического года (см. рис. 9). Подводя итог своим исследованиям, предпринятых в этом направлении, Вирт пишет: «В Арктике и Северной Атлантике в рамках единого прото-культурного круга удалось совместить календарную и космическую иероглифику. В ее основе лежит Бого-переживание во времени и пространстве, постижение Мироустройства – Меры всех вещей. Это Мироустройство проявляется через вечное Круговращение. Эта Мера, через которую проявляет себя Мировой Дух, Творец и Владыка Мира и через которую обнаруживает себя Миропорядок – есть Солнце» [120].
Рис. 9: Свастический орнамент на верхнепалеолитических находках
Из этих календарных знаков древнего нордического (altnordisch), «Божьего года», по мнению Вирта развились все системы письменности в мире: «Как сегодня мы передаем знания через письмо, так некогда само письмо возникло как передача высшего Знания о Божественном Откровении во Вселенной, Знания о годовом пути "Света Мира", идущего от Бога» [118].
Вирт первым из представителей академической науки заговорил об изначальном монотеизме, который был присущ Священной Традиции изначальной северной расы. Определяя его сущность, он говорит: «Северо-атлантическим Мировоззрением и его Бого-переживанием (Gotteserlebnisses) являлась вера в Бога-отца, "Великий Дух", Мировой Дух, который находится по ту сторону времени и пространства. Он обнаруживает себя во времени и пространстве в космическом вращении, великом Всемирном Законе, нравственном Миропорядке: он являет себя, как "Сын". Отец обнаруживается и действует через Сына, который в особенности проявляется, как сущность этого космического Миропорядка, вечного Возвращения, в Годе. Год – это явление Бога, Мирового Духа его Сыном» [122].
Этот «северо-атлантический» год, связывающий воедино пространство и время, может рассматриваться с двух точек зрения. Во-первых, как результат наблюдения точек восхода и заката солнца на линии горизонта. В этом случае мы можем заметить, что на пути от зимнего к летнему солнцестоянию они смещаются все дальше от точки юга по направлению к востоку и западу. Круг Коловращения, представляющий собой сочетание полукруга или дуги, которую описывает солнце на протяжении суток над горизонтом, с ее предполагаемым продолжением ниже уровня горизонта, приобретает все больший диаметр. Отсюда проявляются символы окружностей, вписанных друг в друга, лабиринта или спирали, которая иногда в стилизованном виде зооморфного рисунка предстает как извивающаяся змея (см. рис. 10).
Рис. 10: Мегалит из Южной Англии с характерными символами в виде спиралей, отображающими годовой путь солнца
Непосредственно после зимнего солнцестояния, в начале своего пути на север солнце описывает небольшую дугу над точкой юга. В изначальном мифологическом комплексе «Наименьшая дуга, описываемая Солнцем в Юле (Jul) или месяце зимнего солнцестояния (декабрь)
, – говорит Вирт, – представляет собой изгиб смертоносного "Змея". Сын Божий должен одолеть его как носитель "Света Мира" (древненорвежское landa ljуme) оживив солнечный свет, как и все живое от смертного сна» [122]. В скандинавских рунических рядах этот знак имеет огласовку Ur, что близко к наименованию Нового Года у германцев – Ule; и имени божества Ullr. Этот знак может представать в формах, графически напоминающих корни дерева
, отсюда устойчивый мотив змея, скрывающегося у корней мирового древа, известного как из праиндоевропейской, так и из библейской традиции, где оно выступает как «Древо познания добра и зла».
Во-вторых, в северных широтах можно наглядно наблюдать, что на пути от зимнего к летнему солнцестоянию точки максимального подъема солнца (зенита), поднимаясь все выше и выше над горизонтом, одновременно смещаются по направлению к северу. Наблюдение восходящего и нисходящего движения солнца на протяжении года обусловило появление знака, представляющего собой окружность, через середину которой проходит вертикальная ось, разделяющая ее на две половины. Верхняя точка пересечения этой вертикальной оси с окружностью означает север и одновременно летнее солнцестояние, где солнце достигает максимума своего подъема; в то время как нижняя, юг и зимнее солнцестояние, точку, к которой спускается солнце в осенне-зимней половине года (см. рис. 11). Вирт отмечает, что «…в старо-лопарской шаманской культовой символике Сын Божий появляется со знаками ᛰ и
как обозначениями Года и Солнца, в том же виде и значении, как они являются нам почти на 1000 лет раньше в англосаксонских и скандинавских рунических знаках времени великого переселения народов. С теми же символическими изображениями, как знаками, обозначающими Сына Божьего, мы встречаемся уже в доисторических наскальных рисунках Скандинавии, относящихся к позднему каменному и бронзовому векам. И не кто иной, как Он является нам в доисторических наскальных рисунках Северной Америки» [122] (см. рис. 12).
Рис. 11: Схемы Вирта, поясняющие происхождение и структуру изначального северного календаря
Рис. 12: Знак года в различных этно-географических изолятах [120]
Довольно часто знак «Года» предстает в «расколотой» форме. В трактовке голландского ученого знак раскалывается, поскольку его верхний и нижний полюса обозначают точки солнцестояний, в которых происходит разрыв времени: нисходящее движение солнца сменяется на восходящее и наоборот. Особенно важна точка зимнего солнцестояния: в этот момент происходит великая мистерия смерти арктического Света и следующего за ней неминуемого воскресения. Это наиболее священное время Года, – время, которое содержит в себе великую тайну вечности. Миг, в котором приоткрывается то, что находится за пределами нашего мира, где вне времени заключено все время целиком, весь Год. Поэтому часто иероглиф «Года» относится именно к точке зимнего солнцестояния, изначальному Новому Году.
Одна из частей раскола иероглифа года, взятая отдельно ᚦ, в англо-саксонском руническом ряду носит наименование Thorn, что означает «шип», а в скандинавских вариантах Младшего Футарка Thurs, и фонетически передает отсутствующий в русском языке звук [th]. От той же прото-руны происходит, в частности, и латинское D. По мнению Вирта ᚦ: «Это Thor или Thur скандинавских Рунических камней, Тор (Thor) Эдды, Сын Отца-всего-сущего (Allvater) и Земли, Бог Молота (Топора) и Года скандинавского народного календаря. Поэтому "Сын Земли" из Эдды, равно как и рожденный Матерью Землей (terra editus) Tuisco, Tiwisko, "Сын Бога" (Tiu- или Tiw-), в предшествующем ей на тысячелетие сообщении Тацита, который пересказывает древние предания народов Германии, как «Бог Года» именуется «Двойным», Tuisto» [122]. Иногда между частями раскола поставляется новый знак в форме восьмиконечной звезды или креста, как например на шумерской печати, где бог Эа сидит на троне между двумя P, а из его плеч течет вода жизни. Над ним знак в виде 8-конечного креста, в семито-аккадском варианте обозначающий ilu, «бога». Ту же самую форму раскола первоначальной идеограммы, означающей Год мы видим на наскальном рисунке из Калифорнии, где эти знаки сопровождает изображение солярного божества (см. рис. 13).
Рис. 13: «Расколотый» знак года на шумерской печати и петроглифе из Калифорнии [120]
Восьмиконечная звезда – это сочетание древнейшего прямого креста (т.е. разобранного нами изначального знака «Года» с дополнительной поперечной перекладиной, отмечающей точки весеннего и осеннего равноденствий) с косым («Андреевским») крестом, отражавшим реалии нового места обитания прото-расы, расположенного южнее изначальной прародины (по Вирту, в «северной Атлантике»), где верхние концы, указывающие на северо-восток и северо-запад, отмечают точки восхода и заката солнца во время летнего солнцестояния, а нижние, направленные на юго-восток и юго-запад, указывают на время зимнего солнцестояния. Синонимичной этому знаку является шестиконечная звезда, в которой отсутствует весенне-осенняя линия Восток-Запад, несущественная для северных широт (см. рис. 14).
Рис. 14: Восьмиконечный крест у разных народов [120]
Этот шестиконечный крест, который можно представить в другой форме в виде знака
, который в силлабическом крито-микенском письме В имеет огласовку Pa, Fa, Ba. Одна из частей расколотого варианта той же идеограммы
, с расположенными под углом поперечными линиями, наклон которых дополнительно указывает на то, что речь идет о весенней, восходящей части годового цикла, в скандинавских рунических рядах служит для обозначения звука [F] и именуется Fe. Наименования обоих знаков восходят к протосеме *Pa, которая в качестве корневой основы входит, в частности, в индоевропейское слово *Pa-ter, «Отец», понимаемое среди прочего, как эпитет Верховного Бога, а первоначально первопричины, обнаруживающей себя в годовом солярном цикле, как Сын Божий.
«…Когда он /Сын – А. И./ воскресает, возрождается в Середине ночи, Матери Года (Mitter- oder Mutternacht), в Юле или Новому году, в точке зимнего солнцестояния, – пишет Вирт, – он появляется с поднятыми руками. В германском руническом письме знак, который означает в англосаксонском man, в древнескандинавском madr, «Человек» сохранился в угловой форме ᛉ, возникшей в связи с практикой резьбы по дереву» [122]. В других формах та же прото-руна может появляться как
. Что касается огласовки знака, то по этому поводу в другой своей работе Вирт пишет: «На северо-атлантическом изначальном языке Na, также как его удвоение Nanna означало «камень» и «мать», (а затем было изменено в Ma, Mamma, а также в Da у дорийцев и Dana у иберийцев-ирландцев). Человек порожден Матерью и Камнем, которые вместе дают Ma-na, manu, mino (Minnos, men, mens, menhir, и т.д.). Как Мать, Рея Кибела именуется также Ammas, что соответствует норийскому Amma "бабушка" и что в баварском диалекте в форме Amme означает «мать» [118]. Таким образом, можно говорить о том, что семантическое поле *Ma, *Na, их удвоений или метатез, включает в себя идею материнства и человеческой природы вообще; отражая широкое понятие наиболее «плотного», «тяжелого» уровня мироздания, или другими словами, всего материального плана и его наиболее характерных классификаторов (камень, земля, низ, корни древа и т.п.). В виде корня эта прото-сема входит в индоевропейское *Ma-ter(-tra), «Мать»: «Речь идет здесь о древнем тезисе атлантической религии и ее культового языка, о том, что в «Воде», в «Материнском доме», «Земле», там где находятся корни Древа Жизни… родился "Сын Божий", «Человек». И как сам «Человек» (Mensch), так и все «Люди» (Menschen), его дети, рождаясь, получают его «Дух», «Дыхание», «Уста», способные к «Речи». [118].
Знак, обозначавший восходящее движение Сына Божьего, известен также в форме
(см. рис. 15). Он просматривается, в частности в египетском изображении «Ka», которое представляет собой человека с поднятыми и согнутыми в локтях руками, или в виде линейного знака
. Ка – часть души человека, определяющая его судьбу, с которой связана идея божественного происхождения фараона и его грядущего после смерти воскресения.
Рис. 15: Гипсовый слепок, выполненный Г. Виртом во время одной из его экспедиций в Скандинавию (Швецию)
По-видимому, идея юного народившегося Бога, «Света Мира», воскресшего в зимнем солнцестоянии, лежит и в основе реконструируемого для ностратической надсемьи уменьшительно-ласкательного суффикса -*ka, восходящего к одноименной изначальной протосеме. Иногда Ka изображается с солнечным диском,
.
Идея восходящего солнца, египетского
«Ra», является основным семантическим содержанием прото-руны
, которая послужила прообразом для знака, обозначающего звук [r] во многих алфавитных системах письменности.
Достигнув своего наивысшего положения на небе в точке летнего солнцестояния, Сын Божий, предстает с распростертыми в виде креста руками или как «безрукий» I, т.е. в виде знака, имеющего в большинстве систем письменности огласовку [i]. Его наименование в германских рунических рядах совпадает с протосемой *Is, что объясняется связью этого знака с упомянутой ранее руной
, Sol («Солнце») которая следует вслед за I [i] и передает звук [s].
В реконструкции современных лингвистов корень, *s(a)wel-, послуживший основой индоевропейским обозначениям солнца, происходит от сочетания двух прото-корней *su -*il. Первый из которых представлен в славянских словах «свет», «святость». Второй в форме *Ilma вошел в наименование обожествляемого «воздушного пространства» у финских народов, а также, послужил основой для обозначения «Бога» в хетто-хурритском (Ilim, во множественном числе Ilani) и семитских языках (Il, El, Ilu). Первоначальное значение этого ностратического пра-корня: «свет», «белизна», «огонь»; а солнце в контексте изначального языка – это «Благой Свет», исходящий от Бога.
В осенней половине года, в своем нисходящем движении на пути от летнего к зимнему солнцестоянию Сын Божий предстает с «опущенными руками» в виде знака ᛏ, в германских рунических рядах называемого Тюр (Tyr у скандинавов, Tir у англо-саксов), что соответствует имени скандинавского божества, в более архаичных вариантах германской традиции носящего имя Ziu или Tiu, которое через посредство прагерманского *Tiwas, по мнению современных лингвистов, восходит к индоевропейской основе *Deiuo, одновременно означавшей «небо» и «Бог». Вирт считал, что ту же древнейшую основу содержит название второй волны завоевателей Ирландии, пришедших с севера. Их самоназвание Tuatha De Danann, «Народ богини Дану», происходящее от сочетания *Tu – Ath, (по Вирту, «Божье Дыхание»), послужило основой для обозначения понятий «Народа» и «Страны» не только в ирландском, но также и в литовском tauta, древнесаксонском thiod, а на Севере Италии в оскском touto и умбрском tota. Позднее этот народ, «носитель Святого Духа», согласно ирландским преданиям, удалился в курганы и был прозван fir side, «люди холмов». Современной науке эти «холмы» известны как мегалитические захоронения, которые встречаются равным образом как в Ирландии, Великобритании, Скандинавии, так и на северо-западном побережье Франции, атлантическом побережье Пиренейского полуострова, и в более ограниченном масштабе вплоть до Северной Африки и Северной Палестины[16][1].
Расположив руны по ходу годового солнечного цикла, Вирт пришел к выводу, что знаки, соответствующие вершине годового круга, летнему солнцестоянию, имели огласовку, содержащую гласный [i]. Знаки середины зимы оказавшиеся внизу годового круга, имели фонетическое значение [u], и после Нового Года огласовку [a] (см. рис. 16). Вместе они дают нам фонетическую формулу *Aiu или *Iau (Jau, Yau), а в сокращенных вариантах: Iu, Ia (Ju, Yu, Ya(h), Ja). Она входит в состав теоморфных имен и важнейших метафизических определений, связанных с вечностию и неиссякаемой жизненной силой, в самых разных языках и традициях: «Круговое движение, – пишет Вирт, – начинается с [а], достигает наивысшей точки в [i] и заканчивается в [u], чтобы потом вновь возвратиться в [а]. Это a-i-u – одно из самых прекрасных слов в прарелигиозном индогерманском культовом языке, означающее жизнь, течение жизни, долгое время, вечность. Так, древнеиндийское ayu – жизнь, авестийское ayu – течение, век, древнеиндийское ayus – жизнь, время жизни, жизненные силы, греческое aion – время жизни, вечность, латинское aevum – время жизни, век, бесконечность, готское aiws – время, вечность, древневерхненемецкое, древненижнефранкское ewa – вечность» [119]. В несколько отличной и, несомненно, более искаженной форме та же протосема реконструируется современными лингвистами для алтайского праязыка, как *oje, в значении «срок жизни», «век». Шумере и Древнем Египте основа Ia появляется в значении «высокий, выдающийся, величайший».
Рис. 16: Различные варианты германских рун и их календарно-географические соответствия (слева) и схема основы древнейшего рунического ряда с примерами прорисей наскальных рисунков (справа)
У индоевропейцев, еще в период их общности, эта формула при аффикации ларингиала дала обозначение «Бога-Отца» *Deiuo (от нее, в частности, происходит имя римского верховного божества Ju:piter – вариант Jovis Pater, «Отец неба», вторично утратившее согласный в начале слова); сюда же относится и имя Бога в древнееврейской традиции, которое Климент Александрийский, святой Иероним и Ориген передают как Jao; а самаритяне, Епифаний и Феодорит – Jahe.
Особенно устойчивыми в архаичных языках оказываются сочетания звонких согласных с [i], а глухих и придыхательных с [u] и [a] соответственно (впрочем, последние две группы согласных часто смешиваются). Подобным переходом звонких согласных в глухие и наоборот, в зависимости от места занимаемого ими в годовом календарном круге объясняются различные варианты реконструкции прото-корней, имеющих сходный смысл. В качестве иллюстрации (на примере зубных согласных) можно привести сравнение бореальной протосемы *Dy (в реконструкции Н. Д. Андреева означающей «день, при дневном свете, всматриваться», от которой происходит индоевропейское наименование «Бога» и «Дневного, сияющего неба») с *T(i)u, именем Сына Божьего, в осенней нисходящей половине Года, в реконструкции, представленной у Вирта.
Что касается сонорных звуков, то такой четкой закономерности в их распределении не наблюдается, при этом носовые ([m], [n]) часто взаимно переходят друг в друга, равно как и боковые согласные ([l]) в дрожащие ([r]) и наоборот. Также ностратическое [l] в языках афразийской ветви может переходить в [nh]-[n][17][1].
Как мы показали, изначальные протосемы, согласно Вирту, представляли собой сочетание согласного с гласным (или наоборот) и отражали наиболее широкие понятия, не имеющие аналогов в современных языках, которые правильнее было бы назвать сакральными архетипами, эйдосами, лежащими в основе всех вещей, т.е. Божественной Мыслью, запечатленной как во всем мироздании, так, в частности, в календаре, звуковых комбинациях и обозначающих их линейных знаках. Фактически о том же говорит Святой Серафим Саровский: «Когда Господь повелел ему /Адаму – А. И./ нарещи имена всякой твари, то каждой твари он дал на (своем) языке такие названия, которые знаменуют вполне все качества, всю силу и все свойства твари, которые она имеет по дару Божьему, дарованному ей при ее сотворении» [4].
Отголоски памяти об этом языке сохранялись как общеиндоевропейская мифологема о «языке богов». У Гомера мы находим даже конкретный пример: он говорит о том, что греческое αιμα, «кровь» на языке богов звучит ιχορ, что близко к хеттскому обозначению крови ishar. Это, конечно, не говорит о том, что греки обожествляли хеттский язык, но слово, некогда служившее определением «крови» у индоевропейцев и утраченное в греческом языке, сохранилось в более архаичной форме у хеттов. А значит, «язык богов» – это язык предков, звучавший некогда из уст изначальных людей на далекой северной прародине.
Позднее, по мере усложнения языка, происходило забвение первоначального значения проторун. Причем в процессе распада прото-письменности с определенной долей условности можно выделить несколько наиболее важных векторов. Там, где после утраты семантики проторун, осталась память об их огласовке, появилась силлабическая (слоговая) письменность и параллельно с ней консонантная (в тех языках, где значение гласных невелико, и где они легко взаимозаменяются). А там, где в первую очередь произошла утрата фонетического значения, огласовка проторуны изменилась по принципу внешнего сходства ее начертания с изображениями животных, людей и т.п. Одновременно и само начертание знаков усложнялась за счет придания ему сходства с конкретным предметом, который он стал означать, – такое происхождение имеет иероглифическая письменность. В этом процессе большую роль сыграла и особенность древнейшей палеолитической традиции, касающаяся записи проторун: они редко комбинировались через последовательное расположение знаков в виде «строки» или «колонки», а чаще представляли собой монограммы, т.н. «вязанные руны», сохранявшиеся у скандинавов вплоть до средневековья.
Все эти процессы можно обозначить как профанизацию проторунической системы, утрату ею своего первоначального, сакрального значения. В некоторых случаях разрушение изначально четкой связи фонетики и семантики приводило к тому, что проторуны превращались, напротив, в сугубо сакральные и (по мере упадка традиции) магические знаки, использовавшиеся с целью гаданий. Это произошло, в частности, у северных индоевропейцев – германцев, балтов, славян[18][1]. К использованию рун в качестве письменных знаков германцы вернулись только в эпоху раннего средневековья под влиянием северо-италийских алфавитов. Что касается славян, то уже после крещения Кирилл и Мефодий создали азбуку, на основе греческого алфавита, оставив впрочем, в несколько измененной форме, древние названия «черт и резов», с помощью которых, – согласно сообщению черноризца Храбра, восходящего к IX веку, – древние славяне «считали и гадали»[19][2]. Ведь даже если не вдаваться в подробности, то уже при беглом взгляде на названия букв славянской азбуки мы можем уверенно констатировать, что большинство из них находит четкие параллели в наименованиях германских рун: As – Азъ, Fe(hu) – Буки, Iss(a) – Иже, Nyt – Наш, Gebo – Живете, Madr («Человек») – Мыслете (при др.инд.-евр. *man, «мысль»), Sol – Зело, Hagal – Глаголь, Rad – Рцы (т.е. r(ъ)tsi), Thurs – Твердо, и предположительно: Jera – Херъ, Pert – Фертъ. Различия между ними не превышают степени различия германских языков со славянскими и даже ненамного превосходят разницу наименований древних германских рун и рун искусственно созданного Ульфиллой (IV в.) готского (восточногерманского) алфавита.
Так вместе с забвением прото-языка и прото-письменности происходил и упадок Священной Традиции, которая все дальше удалялась от своего истока и превращалась в т.н. «язычество».
Глава 2. Русь до Христа
2.1. «Русская земля» и «русское язычество»
Прежде чем приступить к разговору о «русском язычестве» следует сделать несколько уточнений, поскольку сам этот термин не совсем корректен. Скорее речь пойдет о верованиях славянского этнического субстрата русского народа, но не его самого. Потому что до Владимира Святославича, которого прозвали «крестителем Руси», существовало государство Русь, но не существовало русского народа как такового: была северо- и восточногерманская Русь и объединенные ей в союзе с новгородскими словенами различные восточнославянские (поляне, древляне, дреговичи, полочане, северяне) и западнославянские (радимичи, вятичи) племена. Именно государство имеет в виду митрополит Илларион, когда говорит о предках Владимира и Русской земле, «что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли».
Подробное рассмотрение вопроса о «скандинавской Руси» не входит в число задач нашего исследования; но чтобы не быть абсолютно голословными, и помятуя о том, что эта тема до сих пор является полем для дискуссий, приведем наиболее значимые аргументы, позволяющие связать происхождение древнерусского государства с германцами. Наиболее последовательный рассказ о его происхождении содержится в Иоакимовской летописи, изложенной В. Н. Татищевым: «[Новгородский князь] Гостомысл имел четыре сына и три дочери. Сыновья его или на войнах убиты, или в дому умерли, и не осталось ни единого его сына, а дочери выданы были соседним князьям в жены. И была Гостомыслу и людям о сем печаль тяжкая, пошел Гостомысл в Колмогард вопросить богов о наследии и, восшедши на высокое место, принес жертвы многие и вещунов одарил. Вещуны же отвечали ему, что боги обещают дать ему наследие от утробы женщины его. Но Гостомысл не поверил сему, ибо стар был и жены его не рождали, и потому послал в Зимеголы /к земгалам в Пруссию – А. И./ за вещунами вопросить, чтобы те решили, как следует наследовать ему от его потомков. Он же, веры во все это не имея, пребывал в печали. Однако спящему ему пополудни привиделся сон, как из чрева средней дочери его Умилы произрастает дерево великое плодовитое и покрывает весь град Великий, от плодов же его насыщаются люди всей земли. Восстав же от сна, призвал вещунов, да изложил им сон сей. Они же решили: «От сынов ее следует наследовать ему, и земля обогатиться с княжением его». И все радовались тому, что не будет наследовать сын старшей дочери, ибо негож был. Гостомысл же, предчувствуя конец жизни своей, созвал всех старейшин земли от славян, руси, чуди, веси, меров, кривичей и дряговичей, поведал им сновидение и послал избранных в варяги просить князя. И пришел после смерти Гостомысла Рюрик с двумя братья и их сородичами» [97].
В другом древнейшем хронографе русской истории – «Повести временных лет», в тех местах, где описываются деяния Олега Вещего, этническая «русь» прямо противопоставляется славянам. Например, при заключении мирного договора с греками в 911 году «Повесть» приписывает Олегу слова: «Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам копринные». Да и среди послов «Олега, князя русского», мы не встречаем славянских имен: «Мы от рода русского, Карлы, Инегельд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Рюар, Актеву, Труан, Лидульфост, Стемир…».
Для того чтобы прояснить происхождение и этническую принадлежность этого «рода русского», следует рассмотреть данные, которые содержат наиболее древние предания северогерманских племен. Согласно Снорри Стурлусону («Круг Земной», «Младшая Эдда»), правящие династии ведут свое начало от сыновей Одина, правителя Трои: от Веглега происходят правители саксов; от Бельдега – Бальдра вестфальские конунги; от Скъельда происходят конунги датчан – Скельдунги; от Семинга – ярлы и конунги Норвегии; от Ингви – правители Швеции Инглинги; от Сиги, который правил Страной Франков (современные Нидерланды) происходят Вольсунги. О последних следует рассказать подробнее, поскольку они имеют некоторое отношение к истории Руси.
В «Саге о Вольсунгах» рассказывается, как Рери (или Рерир), сын Сиги, не имея детей, обратился с мольбой к своим пращурам Одину и Фригг. Один услышал мольбу Рери и через свою валькирию, которая явилась конунгу в обличии ворона, передал ему яблоко. Рери съедает яблоко и входит к своей королеве. Во время ее беременности он уходит в поход, в котором погибает от рук врагов. Тем временем королева, которая не может разродиться, приказывает вырезать ребенка из своего чрева, после чего также умирает. Сын, который у нее родился, был наречен Вольсунгом. По достижении зрелости Волсунг берет в жены Хльод, ту самую валькирию, которая прилетала к его отцу; и строит палату, внутри которой из семян плода подаренного Одином, вырастает «родовой ствол» – яблоня. У Волсунга и Хльод рождаются дети, старших из которых называют Сигмунд и Сигню. Сигню против ее желания выдают замуж за конунга готов Сиггейра. В результате из-за нее начинается вражда между Волсунгами и людьми Сиггейра, в которой выживает только Сигмунд. Сын Сигмунда, которого звали Сигурд, прославлен как величайший герой в германском эпосе.
Дочь Сигурда и Гудрун (из рода Гьюкингов, королевство которых находилось «к югу от Рейна»), звалась Сванхильд. После смерти Сигурда, Гудрун вышла замуж за конунга Иоанакра, от которого она родила трех сыновей. О том, как это случилось, рассказывается в «Саге о Вольсунгах»: «Однажды Гудрун пошла к морю… Тогда подняли ее высокие волны и понесли по морю, и поплыла она с их помощью, пока не прибыла к замку Ионакра-конунга. Он был могучий король и многодружинный. Взял он за себя Гудрун. Дети их были: Хамди, Сорли и Эрп. Там воспитали и Сванхильд» (XLI). То есть дева Сванхильд была воспитана за морем, у некого конунга по имени Ионакр, происхождение которого в саге не уточняется. Затем за Сванхильд посватался конунг готов Иормунрек, но заподозрив своего сына Рандвера в измене со своей невестой, приказал убить их обоих. За свою сводную сестру отомстили братья Хамди и Сорли, тяжко ранив Иормунрека. В «Старшей Эдде» их имена передаются как Хамдир и Серли.
Согласно готскому историку Иордану (VI в.), причиной смерти конунга готов Германариха (имя которого передается в «Саге о Вольсунгах» как Иормунрек), явились представители племени Росоманов (Rosimanorum, Rosomorum): «Одну женщину из вышеназванного племени [росомонов], по имени Сунильду (Sunilda), за изменнический уход [от короля], ее мужа, король [Германарих], движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Сар (Sarus) и Амий (Ammius), мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом» (Getica, 129).
При сопоставлении данных «Гетики» Иордана и «Саги о Вольсунгах» выясняется, что «русь», к которой принадлежал Рюрик, была тем народом, который сохранял независимость от готов Германариха и которым в конце III–IV вв. по Р. Х. правил собственный конунг по имени Иоанакр. Этно-историческая значимость событий, касающаяся междинастической связи правящей династии Страны Франков и правителей народа россомонов, была настолько велика, что оказалась запечатленной в эпосе всех германских народов. Это послужило основной причиной для упоминания руссов как «происходящих от рода франков» (εκ γενους των φραγγων) в византийских хрониках середины X века[20][1]. Саксон Грамматик (XII в.) в сочинении “Gesta Danorum” говорит о Германарихе («Ярмерикусе») как о датском короле, который провел детство в плену у короля славян Исмара. Бежав из плена и воцарившись в Дании, он мстит славянам военными набегами. Затем он берет в жены Сванхильд «из рода геллеспонтийцев», но его советник – ливский царевич Бикко, оговаривает в измене сына Ярмерикуса по имени Бродерус, после чего он и Сванхильд подвергаются жестокой казни. Бикко не останавливается в своих интригах, и геллеспонтийцы по его научению идут мстить за Сванхильд. В этом им помогает волшебница Гудрун. В конце концов, Ярмерикусу отрубают руки и ноги, после чего он умирает в страшных мучениях. В этой истории для нас представляет большое значение два факта. Во-первых, в рассказе о мести россомонов правителю готов появляются ливы, славяне и Дания, т.е. действие оказывается приуроченным к региону юго-западного побережья Балтийского моря или, говоря иначе, – Пруссии (не в этническом, а в географическом понимании этого слова). Во-вторых, род Сванхильд, также как и в «Младшей Эдде», возводится к жителям Геллеспонта, то есть к троянцам. Причину появления и значение этой «троянской родословной» мы подробно рассмотрим ниже, пока же нас интересует дальнейшая историческая судьба этой ветви германских племен.
О германском происхождении Руси говорится и в «Бертинских анналах», где рассказывается о том, как в 839 году ко двору франкского короля Людовика Благочестивого явилось посольство византийского императора Феофила, среди которого были некоторые люди «от рода свеонов (шведов)», утверждавшие, что народ их называется Рос (Rhos), а их правитель носит имя Хакан (Chacanus). Вопреки распространенному мнению, Хакан – это не тюрско-хазарский титул («каган»), а именно имя личное, некогда широко распространенное среди северных германцев и засвидетельствованное в скандинавских сагах в форме Hakon.
Исследователями давно замечено, что само слово «Русь» построено так же как и названия северных финно-угорских племен, известных восточным славянам (Ливь, Чудь, Весь, Пермь и т.п.). Это послужило основанием для предположения, что первыми о Руси узнали финно-угры и славяне заимствовали у них название этого племени. Финны до сих пор называют шведов «Руотси». Поэтому сообщение Бертинских анналов приобретает для нас особо важное значение, тем более что кроме собственно Скандинавской Швеции, согласно Снорри Стурлусону, существовала Холодная или Великая Швеция (Svithjod), границы которой в изложении Саги об Инглингах, совпадают с Восточной Европой и которая, по всей видимости, как раз и означала государство Германариха (умер в 375 или в 376 гг.) из готской династии Амалов, которые в глубокой древности покинули Скандинавию и переселились на юго-западном побережье Балтийского моря, а затем переместились на юго-восток по направлению к северному Причерноморью.
Накануне Р. Х. эти «росы» должны были занимать области в междуречье Одера и Вислы. Почему это так, будет показано ниже, пока заметим, что после разгрома государства готов они сместились по направлению к востоку, и на всем протяжении раннего средневековья граничили с упомянутыми Иорданом «гольтескифами», «тиудами» и «весина-бронками»; под которыми, как было хорошо показано Б. А. Рыбаковым, следует понимать балтийское племя «голядь», а также финно-угорские «чудь», «весь» и «пермь», которые известны нам сегодня как эсты, вепсы и пермяки[21][1]. К моменту «призвания князей», если учесть данные Иоакимовской летописи, они населяли земли южной части Русской Лапландии и западных областей древней Перми. Об этом отрезке истории руссов мы можем узнать из Иоакимовской летописи: «Князь Славен, /…/ пошел к полуночи (на север – А. И.) и град Великий создал, во свое имя Славенск нарек. /…/ После устроения Великого града умер князь Славен, а после него властвовали сыновья его и внуки много сот лет. /…/ Буривой, имея тяжкую войну с варягами, неоднократно побеждал их и стал обладать всею Бярмиею /Пермью – А. И./ до Кумени /современная река Кемь – А. И./. Наконец при оной реке побежден был, всех своих воинов погубил, едва сам спасся, пошел во град Бярмы, что на острове стоял, крепко устроенный, где князи подвластные пребывали, и, там пребывая, умер. Варяги же, тотчас пришедшие, град Великий и прочие захватили и дань тяжелую возложили на славян, русь и чудь. Люди же, терпевшие тяготу великую от варяг, послали к Буривою, испросить у него сына Гостомысла, чтобы княжил в Великом граде. И когда Гостомысл принял власть, тотчас варягов что были каких избили, каких изгнали, и дань варягам отказался платить, и, пойдя на них, победили… и заключил с варягами мир, и стала тишина по всей земле». Чуть ниже рассказывается, как «пошел Гостомысл в Колмогард вопросить богов» – и это первое упоминание известного из скандинавских саг Хольмгарда («Островного города»), обычно отождествляющегося с Новгородом. Однако из других летописей известно, что Новгород возник невдалеке от древнего Славенска, да и никаких островов в окрестностях Новгорода не было и нет. Поэтому Колмогард Иоакимовской летописи следует скорее отождествлять с «градом Перми», «что на острове стоял, крепко устроенный» и «где пребывали подвластные князья». Судя по масштабам завоеваний Буривоя его держава простиралась довольно дальше к северу и востоку, чем можно было бы предполагать, не зная Иоакимовской летописи. К примеру, упомянутая в летописи северная граница его владений, проходящая по реке Кемь, проходит на 400 км, севернее Онежского озера. О том же, где проходила восточная граница, можно только догадываться[22][2]. Наиболее раннее свидетельство о «руссах» мы находим у Тацита (I в. по Р. Х.), который упоминает их под названием – ругии (rugii). Перечисляя германские племена и места их расселения по направлению от запада к востоку, перед свионами (предками современных шведов), которые живут «среди самого Океана», римский историк размещает интересующих нас ругиев: «…у самого Океана, [живут] руги (rugii)… отличительная особенность всех этих племен – круглые щиты, короткие мечи и покорность царям» («О происхождении германцев и местоположении Германии», 44). Еще в 959 г. в «Продолжении хроники Регинона Прюмского» мы находим упоминание ругов: «…Послы Елены, королевы ругов (rugi), крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников». Речь идет о посольстве св. равноапостольной княгини Ольги (в крещении Елены), к германскому королю Отгону I и неудавшейся миссии епископа Адальберта.
Если учитывать особенности восточногерманских языков, к которым наряду с готами, бургундами (выходцами с островов Готланд и Борнхольм в Балтийском море) относились и руги (выходцы с острова Рюген), то реконструкция их самоназвания на восточногерманском диалекте, которое стало известно Тациту от западногерманских информаторов, могла бы многое прояснить. Восточногерманские языки характеризуются: во-первых, сохранением в существительных множественного числа щелевых согласных между гласными, в отличие от других германских языков, в которых они переходят в звонкие; а во-вторых, сохранением прагерманского окончания *– z, в форме –s [35]. Т.о. латинизированное западногерманское слово rugii может быть представлено в форме *ruγos, по аналогии с готским dags – «день» и daγos – «дни»[23][1]. Если учесть возможность выпадения гортанного звука и слияние двух смежных гласных в один долгий (что например, происходило в древнеанглийском до VII в.), то мы получаем форму *ruos, откуда в финской среде возникло определение «руотси», а в славянской дало «русь». Упомянутое готский историком Иорданом название племени Росоманов (в латинской передаче Rosomanorum, Rosimanorum, Rosomorum), представляет собой искажение при транскрипции на латинский язык восточногерманского двухкорневого слова Ruos-(a)-mans, что буквально можно перевести как «русские люди» или в упрощенно-литературной форме перевода – просто «русские». В трудах современных авторов, в которых рассматривается этно-философская проблематика, можно встретить множество спекуляций на тему: почему в качестве самоназвания русского народа используется прилагательное, однако никто как будто не замечает того, что например современные англичане также называют себя English (множественная собирательная форма от Englishmen), а вовсе не Angles или Engles. Точно такое же происхождение имеет слово Français («французы»), которое первоначально было не существительным, а прилагательным со значением «франкские» и обозначало коренное кельтско-романское население Галлии управлямое франкскими королями (ср. например выражение les rois français – «франкские короли», или les tributaires français – «франкские подданные»).
Именно Ruosaman’ов спустя пятсот лет ассимилировали ильменские словене и днепровские поляне, создав т.о. этнический субстрат русского народа. Теперь становится понятным, что Рус, упоминаемый вместе со Славеном в генеологической легенде, зафиксированной не менее чем в ста списках русских хронографов – это не выдумка средневековых авторов, а персонаж восточногерманского предания, первоначально принадлежащий народу, который Иордан называет росомонами. Это тот самый «могущественный Рос», который благодаря Божественному озарению, некогда избавил от несчастья свой народ, вопреки предсказаниям языческих оракулов, о котором сообщают нам византийские хронисты. Русская (уже славянская) легенда только связала его с образом Словена из независимого предания славян о собственном прародителе.
В качестве иллюстрации представим текст, в котом эта легенда излагается в своем завершенном варианте: «…Словен и Рус с роды своими отлучишася от Ексинопонта /Черного моря – А. И./, и идоша от роду своего и от братия своея, и хождаху по странам вселенныя, яко острокрилаты орли прелетаху сквозе пустыня многи, идуще себе на вселение места благопотребна. И во многих местех почиваху, мечтующе, но нигде же тогда обретше вселения по сердцу своему. 14 лет пустыя страны обхождаху, дондеже дошедше езера некое-го велика, Моикса зовомаго, последи же от Словена Илмер проименовася во имя сестры их Илмеры. И тогда волхвование повеле им быти населником места оного. И старейший, Словен, с родом своим и со всеми, иже под рукою его, седе на реце, зовомей тогда Мутная, последи ж Волхов проименовася во имя старейшаго сына Словенова, Волхова зовома. /…/ Другий же брат Словенов Рус вселися на месте некоем разстояннем Словенска Великаго, яко стадий 50 у соленого студенца, и созда град между двема рекама, и нарече его во имя свое Руса, иж и доныне именуется Руса Старая. Реку же ту сущую едину прозва во имя жены своея Порусии, другую ж реку имянова во имя дщери своея Полиста. И инии градки многи Словен и Рус поставиша. И от того времени по имяном князей своих и градов их начахуся звати людие сии словяне и руси» [78].
Нелишним будет напомнить и о тесных контактах руссов с северными германцами. Для того чтобы понять их маштаб, достаточно вспомнить фигуру Олега Вещего, который практически единолично управлял Русской землей после смерти Рюрика. Прямое указание на происхождение Олега мы находим в Иоакимовской летописи: «Имел Рюрик несколько жен, но более всех любил Ефанду, дочерь князя урманского, и когда та родила сына Ингоря, ей обещанный при море град с Ижорою в вено дал /как дар жениха за невесте/…», – и ниже, – «Рюрик… был очень болен и начал изнемогать; видя же сына Ингоря весьма юным, доверил княжение и сына своего шурину своему Олегу, чистому варягу, князю урманскому». Характерно, что именно в Норвегии была записана «Сага об Одде Стреле», в которой рассказывается о нормандском викинге, которому пророчица и колдунья по имени Хейд делает предсказание о его смерти от коня, которое сбывается так же, как и в русской легенде, где Вещий Олег умирает от укуса змеи, выползшей из черепа его собственного коня [91]. В силу этнокультурной близости народов Скандинавии и восточногерманской Руси, и те и другие часто выступают под одним собирательным именем «варягов».
Уже сами исторические обстоятельства образования древнерусского народа, как слияния славянского и германского этнических субстратов, с участием балтских и финских племен севера, предполагало появление определенных черт менталитета, связанных с понятиями традиционного универсализма, поиска интегральной индоевропейской Священной Традиции.
Это также может послужить объяснением, той неоднозначности смысла, который вкладывался в понятие «Русская Земля» летописцами, и которая была точно подмечена, но так и не понята Б. А. Рыбаковым: «В русских источниках XI-XIII вв. наблюдается непонятная на первый взгляд, но чрезвычайно важная для нас двойственность в определении этого термина: во-первых, им обозначалось все восточное славянство в целом… Во-вторых, под собственно Русью в значительно более узком смысле слова понималось историческое ядро Киевской Руси: Среднее Поднепровье и лесостепное Левобережье Днепра примерно до Курска» [86]. Академика ставит в затруднение тот факт, что источники, в которых упоминается эта «внутренняя Русь», восходят к XII–XIII вв., когда ни о каком государственном единстве на этой территории не было и речи. Это заставляет его, в поисках предполагаемого единства, обращаться к археологическому материалу, который содержат культурные слои VI-VII вв. Но они на три – четыре столетия предшествуют исторической Киевской Руси и достоверно не могут быть определены даже как славянские. Между тем это противоречие может быть объяснено и без ссылок на археологические материалы, в том случае, если мы свяжем широкое понятие с государством Русь, а узкое с нарождающимся этническим единством, которое представляло собой скорее религиозную общность, состоящую из крещенных в Православие восточных германцев (исконной Руси) и восточных славян (которые конечно представляли собой большинство), что не влекло за собой изменения образа жизни в смысле хозяйственно-бытового уклада, а следовательно, и не нашло отражения в археологических памятниках.
Таким образом, собственно русский народ появляется впервые в Среднем Поднепровье как крещеная православная часть жителей древнерусского государства, единоверная с князем и его дружиной. Поэтому можно сказать, что русские не принимали христианства, а возникли в результате его принятия восточногерманской Русью и славянскими (в меньшей мере финно-угорскими) племенами. Интуитивным предчувствием правоты именно этой исторической модели объясняется стремление неоязычников и сочувствующих им авторов (например того же Рыбакова) любой ценой доказать происхождение русского народа от славянского племени «русов» или совсем уже мифических «росов». Смутно ощущая автохтомный характер русского народа на Восточно-Европейской равнине, и несомненно зная о его поздней славянской принадледности, но не находя этому прямых летописных подтверждений, они пытаются любой ценой доказать происхождение русского народа от «кабинетного» племени славяно-русов или совсем уже мифических «росов».
Собственно русский народ со славянскими корнями появляется в эпоху Владимира Святославича и его сына Ярослава Мудрого, поскольку в это время варяги начинают восприниматься уже как чужие. Русский эпос очень точно фиксирует временную точку отсчета и причину появления этнического самосознания русских людей: подавляющее большинство историй, изложенных в былинах, происходят во времена «киевского князя Владимира», «во Святой Руси».
Если вкратце представить события конца X века, определившие на тысячу лет духовную историю русского народа, то мы получим следущую, весьма странную картину: в 980 году Владимир обновил Киевское и Новгородское капище, возобновив самое ужасное человеческое жертвоприношение, подробный рассказ о котором датирован летописью 983 годом. Спустя всего три года он принимает посольства представителей разных религий, и судя по той заинтересованности, с которой князь их выслушал, речь шла уже не о реформе или укреплении язычества, а о сознательном поиске новой веры, которую он и принял спустя два года, после чего «повелел опрокинуть идолы – одних изрубить, а других сжечь».
Рассматривая шаги Владимира по укреплению языческой традиции, которые он предпринял в 980 году, необходимо принять во внимание то обстоятельство, что Владимир с раннего детства был наслышан о Православии и от своей бабки святой княгини Ольги и от варягов из княжеского окружения, многие из которых были христианами. Совершенно прав митрополит Иоанн, когда пишет: «Религиозная самобытность рассматривалась князьями как основа государственной независимости, как форма и средство сохранения политической самостоятельности. Причем языческие гонения на зарождавшееся христианство проявлялись… в попытках противопоставить цельному церковному мировоззрению столь же цельное антихристианское видение мира. /…/ Христианское откровение о Пресвятой Троице – Боге едином в существе и троичном в Лицах, язычество переиначивало по-своему, вводя в официальный пантеон Стрибога /…/ как «бога-отца», Даждьбога как «бога сына» небесного Сварога и Семаргла, крылатое божество, как «бога святого духа». Пресвятой Богородице противопоставлялась Макошь – богиня плодородия. И надо всем этим царил кровожадный Перун – бог грома и грозы, покровитель воинов и князей» [48]. Несмотря на то, что ассоциация конкретных персонажей «пантеона» с лицами Пресвятой Троицы, представленная у митрополита Иоанна, неверна (ее мы рассмотрим ниже), однако сама идея о том, что Владимир-язычник попытался противопоставить языческие культы христианству, проводя параллели между отдельными языческими божествами и лицами Пресвятой Троицы, заслуживает самого пристального внимания.
До Владимира славяне были обычными язычниками и чтили тех божеств, культ которых был наиболее распространен в местности, где они проживали. В такой религиозной системе само понятие божества довольно расплывчато. Языческие «боги» плавно перетекают друг в друга, их персонализм иллюзорен, поскольку все они предсталяют аспекты обожествленного мироздания, живой и сознающей материи, постоянно изменяющейся экзистенциально, но остающейся само-тождественной в существе.
Этого же мировоззрения придерживались и скандинавские скальды, которые применяли в своих висах иносказания, где одно божество определялось через другое, например «Тюр победы», «Тюр асов» или «Тюр войска», означало не самого Тюра, а его отца Одина. При этом под Тюром, в поздней и искаженной Эдде, подразумевается не понятие «Бога», как оно понималось изначально, а именно конкретное божество, одно из многих. В качестве другого примера можно привести первый гимн второй мандалы Ригведы (II 1, 3–11), посвященный божеству огня, где он определяется через других богов:
- Ты, о Агни, – Индра, бык существ,
- Ты – Вишну, широко шагающий, достойный поклонения. /…/
- Ты, о Агни, – царь Варуна, чей обет крепок, /…/
- Ты, о Агни, – Тваштар, (когда даришь) почитающему (тебя)
- богатство в виде сыновей. /…/
- Ты, о Агни, – Рудра, Асура великого неба. /…/
- Ты – бог Савитар, ты наделяешь сокровищами. /…/
- Ты, о бог Агни, – Адити для поклоняющегося (тебе) [85].
На основании скудных упоминаний письменных источников или «немых» археологических свидетельств, которыми мы располагаем, почти невозожно понять, а тем более описать это мировоззрение, забытое тысячу лет назад. Единственную возможность некоторого приближения к его пониманию дает актуально существующая языческая традиция современной Индии, где говорят о 33 богах и о 3 миллионах богов и даже о 33 миллионах, что означает принипиальную неопределенность их числа. Система многочисленных языческих культов, сложившихся в Индии с глубокой древности, для конкретного последователя индуизма – понятие чисто теоретическое и виртуальное. Фактически же каждый индус – «монотеист», поскольку почитает одно (хотя и не единое!), любимое им божество, которому отправляют культ в храме той местности, где жили его предки, и где родился он сам. Поэтому в Индии говорят: «у нас столько же богов сколько деревень». Понятно, что в такой религиозной системе каждое локальное божество, при континуальности божественного начала вообще, приобретает уникальные и только ему присущие черты, что легче представить в виде подобия букету, состоящему из разных цветков, похожих и не очень, друг на друга. Если мы проведем параллели с дохристианской традицией Руси, то можно, например, сказать, что культовое почитаниие Перуна и Волоса, которым среди прочих божеств поклонялись славяне в Среднем Поднепровье, имело явные отличия; а поклонение Велесу, которого почитали в северной части Руси, и упомянутому нами Волосу, представляло собой хотя и похожие, но строго говоря тоже разные культы.
В отличие от современных неоязычников Запада, у представителей индоевропейских народов, доныне придерживающихся языческой традиции и никогда не прерывавших ее (например, у kal’as’a северного Пакистана), нет единого предмета веры, который мог бы быть сформулирован в ясных и логически стройных формулировках, а существует набор мифов, содержание которых разнится, а смысл зачастую утрачен. Калашская традиция в свете поставленного нами вопроса, – а что собственно представала собой живая языческая традиция, – представляет больший интерес по сравнению с индуизмом по нескольким причинам. Во-первых, калашская народность в большей степени сохранила фенотип, свойственный народам Европы (даже по сравнению с потомками высших варн Индии), а это говорит о меньшем количестве контактов с доарийским населением Азии, что в свою очередь позволяет предполагать и большую сохранность индоевропейского язычества в их среде. Во-вторых, и это еще более важно, калаши-язычники представляют собой очень немногочисленный изолят, численностью не более трех тысяч человек (еще три тысячи исповедуют ислам), что несомненно оказывает влияние на относительную однородность религиозных представлений. И, наконец, в третьих, будучи менее задетыми цивилизацией, они по-видимому, уже давно утратили письменность, и не имеют поэтому литературной традиции. И как следствие, мировоззрение калашей избавлено от влияния многочисленных поздних философских спекуляций и теоретических построений, которыми чрезвычайно обогащена (а вернее сказать отягощена) индуистская культура в силу тех процессов, которые не раз возникали на протяжении ее многовековой истории как попытка преодоления амбивалентности многочисленных культов и желание привести их к какому-то общему знаменателю или выстроить общую универсальную схему. Однако, несмотря на то, что традиция калашей должна была бы вызывать наибольший интерес тех, кто активно интересуется индоевропейским язычеством, мы имеем крайне мало информации об их фактических верованиях; не в последнюю очередь еще и потому, что авторы, которые пишут на данные темы, непременно пытаются дополнить их данными из других источников, в частности из близкородственной традиции нуристанских племен, которая перестала существовать в XIX веке после насильственной исламизации этих племен; а это значительно усложняет рассмотрение интересующего нас вопроса. Нас же в данном случае интересует не реконструкция, а фактическое положение дел.
Итак, калаши считают себя потомками воинов Александра Македонского, что, однако, представляет собой в горных районах Гиндукуша не исключение, а скорее правило, – то же самое говорят о себе представители памирских племен Таджикистана. Данное утверждение следует относить не к генетическим связям калашского народа, а к воспоминаниям о Греко-бактрийском царстве, одном из осколков империи великого Искандера. Тем более, что генетические исследования по Y-хромосоме не подтвердили их близости к населению Балканского полуострова.
Калаши признают верховное божество, называя его Дезау (Dezaw) или Пайдагарау (Paydagaraw), считая его не столько Небесным Отцом, сколько творцом и владыкой всего мира – и неба, и ада. Рядом с ним находится Дезалик (Dezalik) – богиня рожаница. Еще одно из особо почитаемых божеств – Махандеу (Mahandeo), возможно происходящее от *Madhyama deva, «Серединный бог». Он выступает как посредник между людьми и высшим божеством. С ним связаны мотивы демоноборчества, и как результат этого мотивы создания вполне определенных горных долин. После победы над демоном он расчленяет его тело и бросает его голову к верхней части долины, а ноги к нижней – в чем видится отражение ведических мифов о сотворении мира, в которых фигурирует Пуруша или Ману. Иногда, в силу близости к исламу (половина калашей – мусульмане), образ верховного божества Дезау типологически сближается с Аллахом. При всем этом калаши считают исламский мир нечистым. Это понятие о нечистоте – частный случай общего представления, усиленное воспоминаниями о геноциде, осуществленном в середине XIX века.
Наиболее чистыми считаются горные вершины, и вполне определенные, как например пик Тиричмира, самой высокой вершины Гиндукуша на севере Пакистана (7690 метров). Там находится излюбленное место пребывания Сучи (Suchi) и Вароти (Varoti), понимаемых как множественные женские и мужские духи, которые помогают в битве и охоте. Важно отметить, что в данном случае высокое расположение относительно уровня моря, наглядно выраженное в высоте пика, поднимающегося к небу, буквально обозначается присутствием нуминозных существ, исключая какие-либо метафоры. Нечистой считается женщина в период менструального кровотечения и родов. В это время женщина изолируется в специальном доме – «башали» (bashaly); с ней запрещено общаться, а пищу ей передают через специальное окно. Роженица попадает туда за пять дней до рождения ребенка, а выходит через десять. Также в некоторой степени по чистоте отличаются взрослые, живущие половой жизнью, по отношению к детям. По мнению калашей, в отличие от целомудренных детей им требуется очищение, для того, чтобы они могли принять участие в отправлении некоторых праздничных ритуалов. При этом среди калашей в семьях принято равноправие полов. Женщина может уйти от мужа в любой момент, но при этом, последний должен получить от нового мужа выкуп в двойном размере. Муж также волен уйти от нелюбимой жены в любой момент.
Понятие о чистоте в особенности касается праздника Чаумос (Chawmos), посвященного богу Балумайну (Balumain), «господину стад», который празднуется в течении двух недель и приурочен к зимнему солнцестоянию (с 7–22 декабря). Этот бог появляется в земле калашей незримо (чаще на своем коне с западной стороны, как поется в обращенной к нему песне) в начале декабря, перед солнцестоянием, и живет среди них еще один день после солнцестояния. Легенда говорит, как сначала люди одной из деревень избегали встречи с ним, натравливая на него своих собак, и поэтому те и другие были уничтожены. При этом, «собакой Баламэйна» зовется лиса, почти также как на Алтае медведь – «собака» бога горы. То есть ими проводится различие животных на диких – принадлежащих богу, и домашних – принадлежащих человеку.
Именно Баламэйн научил людей разжиганию очистительного священного огня из ветвей можжевельника, обрядам, сопровождающим сеяние пшеницы, которые, как и чаумос, включали принесение в жертву козла. Для его лошади приносилась часть урожая пшеницы (hushak). Балумайн явился зримо только один раз предкам калашей, в наши дни во время празднования чаумоса он присутствует незримо. На праздненстве этому божеству предлагается также испеченный хлеб, в форме священных животных (горного козла). Празднование включает в себя ритуальное шествие. Предки, роль которых исполняют молодые мальчики (onjeshta «чистые»), держатся друг за друга и формируют цепь, которая движется по деревне. Детям поклоняются и подносят хлеб. Эта цепь должна представить ведическую tantu, вереницу предков. Важность и архаичность праздника подчеркнута тем, что обычные ритуальные музыкальные инструменты шаманского культа (флейта, барабан) не используются в праздновании, а только священные песни, поющиеся живым голосом. Кроме того, что этот праздник отмечен типичными чертами, точки смерти и воскресения солнца, как например перекрестное переодевание в одежды противоположного пола, что является обрядовым отражением двойственной природы самого Балумайна. Когда он поворачивается направо, он являет себя в виде мужчины, когда поворачивается налево, он является в виде женщины. Поэтому шаман, в трансе у Священного древа (Tok), обращается не только к самому Балумайну, но и к богине изобилия Кушумай (Kushumay). Представляет особую важность название этого святилища на открытом воздухе – indrunkot, или indreyin, производное от имени ведийского Индры, который, несмотря на многочисленные, едва ли не превалирующие упоминания в Ригведе, практически отсутствует в культе современного индуизма. Но точно так же он отсутствует и у калашей, несмотря на многочисленные его отражения, в частности в названии молнии – indōcik, или в имени мифологического персонажа, связанного с дождем и грозой – Waraen, Werin или Shura Verin (от *sūra aparendra, «герой, непревзойденный Индра».).
