Читать онлайн Морок Анивы бесплатно

Автор обложки Екатерина Варжунтович

© Рудашевский Е. В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2026

Глава первая

Спешный отъезд

«Это Сахалин, – сказал проводник. – Здесь возможно всё».

Эдуард Веркин. Остров Сахалин

Почему же мне не становится радостнее в таком тихом и хорошем месте? Почему мне так одиноко?

Кэндзи Миядзава. Ночь в поезде на Серебряной реке

День своей смерти начальник и старший техник сахалинского маяка «Ани́ва» начали с будничного осмотра системы отопления. К полудню они запустили дизельный генератор и, пока жёны готовили обед, проверили аккумуляторную группу. Вечером в последний раз вышли на связь с гидрографической службой ближайшего, расположенного почти в сотне километров города, а перед ночным дежурством спустились к морю. Упав на мокрых камнях, начальник «Анивы» соскользнул в двадцатиметровый пролив между маяком и южной оконечностью Тонино-Анивского полуострова. Старший техник бросился ему на помощь. Течение унесло обоих, и они погибли в холодных водах Охотского моря. Такой была официальная версия. Что случилось на самом деле, никто не знал.

Достоверно известно, что вечером двадцать первого апреля тысяча девятьсот семьдесят первого года осветительный аппарат, прежде включавшийся по расписанию закатов с точностью до минуты, остался выключенным и не работал ещё две ночи. Жёны маячников, числившиеся техником и радистом, в действительности отвечали за готовку, уборку и прочие бытовые заботы. Подать сигнал бедствия по радио они не сумели, воспользоваться световыми ракетами и привлечь проходящие суда не догадались. Спасатели нашли одну женщину истощённой, лежащей на полу радиорубки, а вторую в беспамятстве сидящей на ступенях маячной башни. Судя по разрозненным отчётам, собранным в папке «Приложение № 27 к делу „Найтингейл. ПР–16/02РЧУК“», женщины верили, что в тот злополучный вечер их мужья маяк не покидали и к морю не спускались.

На полях отчётов красовались вопросительные знаки и восклицания вроде «Важно!» или «Уточнить!», сделанные красным карандашом – их явно оставил Паша, – а каких-либо сопроводительных комментариев его отца в папке не обнаружилось. Давлетшин-старший лишь перечислил наиболее значимые поломки на маяке, первые из которых относились к годам, когда «Аниву» ещё называли «Нака-Сиретоко-мисаки», а юг Сахалина, принадлежавший Японии, называли Карафуто. В тысяча девятьсот сорок втором году штормовой ветер разбил окна на втором и третьем этажах, в семьдесят втором вышли из строя отопительные котлы, в восемьдесят шестом антенну радиомаяка сломал тайфун, а в девяностом её повредил снегопад. Ничего интересного Соня не подметила. Вернулась к единственной записи, обведённой красным карандашом – о пропавших маячниках, – затем, измученная духотой, поднялась из-за стола и открыла окно. Сомлевший на июльской жаре воздух облегчения не принёс.

Соня замерла перед старым овальным зеркалом. Не узнала своё осунувшееся лицо. Увидев, как за спиной в отражении дрожат и змеятся узоры настенного ковра, упёрлась рукой в книжную полку. Испугалась, что от духоты упадёт в обморок, но в дверь постучали, и предобморочная слабость отступила.

– Идём пить чай.

Оксана Витальевна даже не попыталась войти. Привыкла, что комната сына заперта на задвижку. Постояла у двери и, шаркая разношенными тапками, отправилась на кухню, а когда Соня к ней присоединилась, достала из холодильника яблочный пирог.

– Бери, не стесняйся. – Оксана Витальевна налила Соне чай с бергамотом и, сев напротив, спросила: – Знаешь, что они сделали с Пашей?

Соня качнула головой. Не поняла, о ком идёт речь. Давлетшина-старшего тоже звали Пашей.

– Они его убили.

Соня сгорбилась на жёстком табурете, до боли сжала колени.

– Потом сказали, что Паша умер от лихорадки. Ну да… В джунглях Боливии. – «В джунглях Боливии» Оксана Витальевна произнесла протяжно, нараспев. Опустила взгляд на клеёнку, провела пальцем по изображённым на ней ромашкам и добавила: – Вынести Пашу не удалось. Потому что джунгли.

Речь всё-таки шла о Давлетшине-старшем. Соня знала его лишь по фотографии, где он надевает на маленького Пашу цветастую кепку с пропеллером, но слышала, что Давлетшин-старший был одним из пяти основателей антикварного магазина «Изида». Путешествовал по отдалённым странам, искал забытые предметы искусства, а в две тысячи четвёртом, когда Паше едва исполнилось три года, отправился в Боливию и на охоте заболел болотной лихорадкой, то есть малярией. Основатели «Изиды» продолжали один за другим гибнуть в разных экспедициях, и последний из них, чудом уцелевший, на восемнадцатилетие подарил Паше карту с координатами могилы, вырытой для Давлетшина-старшего где-то на диком берегу Мадре-де-Дьос. На счастье Оксаны Витальевны, воспользоваться картой Паша не захотел.

– «Изида» отняла у меня мужа. Теперь пришла за сыном. Надо было выбросить коробки… Паша любил в них копаться. Там ведь не только бумаги, там всякие штучки, картинки. Как тут выбросить? Ты видела его записку?

Соня видела, но согласилась взглянуть ещё раз. На салфетке Паша красным карандашом написал:

Уезжаю по работе. Нужно довести до ума папино дело.

Больше ни слова.

– Уезжаю по работе… – Оксана Витальевна бережно разгладила салфетку и положила возле герани на подоконник. – Хамство какое-то. И зачем «Изиде» Паша? Что он может? Отучился три курса и уже археолог? А я говорила, что вся эта археология до добра не доведёт. Это он в отца. Тоже мечтал копаться в древностях… Ну, забрали бы что нужно, хоть все коробки, и шли бы куда подальше. Пашу зачем дёргать? Ведь собирался летом на практику куда-то… Куда он собирался? А что теперь? Связался бог знает с кем. Уезжаю по работе. Какой деловой!

Оксана Витальевна распалялась от досады, покрывалась испариной, а её взгляд оставался пустым. Паша не сказал маме, что отчислен из университета. Соня и сама узнала недавно. Паша грустил, в одиночестве гулял по Ботаническому саду, сидел в Исторической библиотеке, а грустить он начал задолго до отчисления, и Соня не понимала, в чём дело. Когда в мае на Пашу вышел кто-то из «Изиды», не приставала к нему с расспросами и лишь порадовалась, что он ожил – хватался за книги и документальные фильмы о Сахалине, показывал Соне копии старинных карт, правда, «Аниву» с пропавшими маячниками не упоминал.

Соня отодвинула чашку. Её мутило от бергамота. Кожа на ладонях высохла. Руки сделались тяжёлыми, неудобными. Соня почувствовала, к чему всё идёт, и постаралась сосредоточиться на дыхании, как учил психолог, хоть и не верила, что это поможет. Раньше не помогало.

– Я одного не понимаю, – промолвила Оксана Витальевна. – Почему он не взял фотоаппарат? Он везде с ним таскался! Найдёт развалины и фотографирует каждый кирпичик, потом зовёт: вон как изящно, необычно. А тут не взял. Неужели всё настолько серьёзно?

Соня не разобрала, при чём тут фотоаппарат, и нелогичность вопроса окончательно вывела её из равновесия. На лбу и ладонях проступил холодный пот. В затылке клюнуло металлическим остриём. Запах бергамота наполнил кухню. С ним проявились другие, прежде неразличимые запахи. Они волнами накатывали от цветущей герани, от чёрной плесени на обоях возле раковины, от лежавших на микроволновке головок чеснока.

– Паша лучше бы соврал что-нибудь. Сказал бы, что едет от университета в лагерь. Неужели трудно?

Из приоткрытой посудомойки разило влажной гнилью. От халата Оксаны Витальевны несло горькими, будто прокисшими духами. Запахи окутывали Соню, душили, и худшим оставался тошнотворный запах бергамота. Она отодвинула чашку подальше и расплескала чай. Вскочила с табурета, кинулась в коридор. Сбила оранжевую сумку-тележку. Не задержалась, чтобы поставить её на колёса. Заперлась на задвижку в Пашиной комнате и рухнула на кровать. От подушки пахло Пашей. Соня представила, что обнимает его, и не шевелилась до тех пор, пока не убедилась, что приступ миновал.

Опять осмотрела комнату. Паша уехал в спешке и действительно забыл фотоаппарат. Зачехлённый, тот привычно лежал в шкафчике с коллекцией ретро-консолей, сравнительно новой «Плейстейшн» и коробкой коллекционного издания «Анчартед 4». Куда больше Соню удивило, что Паша не взял красную кнопочную раскладушку «Панасоник», которую Оксане Витальевне подарили на работе, – она предпочла и дальше пользоваться старым кирпичиком «Нокиа», а «Панасоник» отдала сыну. Раскладушка осталась на книжной полке, куда Паша складывал прочитанные за последние месяцы книги. Наверное, перед поездкой получил аванс от «Изиды», наконец купил смартфон и заодно какой-нибудь красивый номер.

Наклонив голову, Соня взглядом пробежалась по корешкам книг. Рамачандран, Сет, Гиляровский, Сакс. Распухшие от закладок «Быть собой», «Не в себе». Пара учебников по археологии. Несколько переплетённых монографий по истории Сахалина. Ничего особенного. Вернулась за стол и взялась за папки с распечатанными Пашей материалами, но больше не вчитывалась во всё подряд – лишь искала фрагменты, отмеченные красным карандашом. Убедилась, что Пашу в первую очередь интересовала давно заброшенная «Анива». Основное внимание он уделил техническим характеристикам маяка в довоенные годы, когда вместо дизельного генератора ещё использовался часовой механизм.

Почти на всю высоту девятиэтажной башни маяка тянулся трос. К нему крепилась гиря весом в двести семьдесят килограммов. Маячники при помощи рычага поднимали её наверх, как это делают, поднимая гири в напольных часах, она начинала опускаться и приводила в движение осветительный аппарат, опорный поплавок которого для более плавного хода вращался в чаше с ртутью. Паша дважды подчеркнул строчку с указанием, что в чашу заливали до трёхсот килограммов ртути. Гиря опускалась за три часа, и японцы вновь брались за рычаг. После войны «Аниву» частично перестроили, а часовой механизм убрали, что впечатлило Пашу ничуть не меньше гибели советских маячников. Видимой связи Соня тут не нашла. По-прежнему не понимала, какое отношение ко всему этому имеет антикварный магазин «Изида».

Открывая очередную папку, готовилась к новому перечню поломок на маяке или его техническим описаниям из тех лет, когда на смену дизельным пришли радиоизотопные генераторы с плутонием, однако увидела справку об иммунопрофилактике клещевого энцефалита и маршрутную квитанцию электронного авиабилета. Судя по квитанции, девятнадцатого июня, то есть месяц назад, Паша улетел в Южно-Сахалинск.

Даты обратного рейса не было.

Соня перебрала распечатанные с сайтов экскурсионные программы, заметки об экспозициях краеведческого музея, современные туристические карты, старинные карты с иероглифами и обнаружила письмо с подтверждением оплаченного проживания в двадцать седьмом номере гостиницы «Серебряная река». «Почему именно в двадцать седьмом?» – рассеянно подумала Соня.

Она осталась с единственной зацепкой – адресом гостиницы, откуда Паша, если верить изначальной брони, должен был выехать на прошлой неделе. В Москву он не вернулся. Значит, его путешествие затянулось, и Соня решила отправиться следом. Почувствовала, что Паша нуждается в ней, как никогда раньше. Даже представила, что он, раненый, лежит в лесу, зажимает рану в тщетных попытках остановить кровь и одними губами шепчет её имя.

Соня поднялась из-за стола. Схватила несколько книг. Помедлив, взяла кнопочный «Панасоник». С сомнением посмотрела в открытый шкафчик на фотоаппарат. Предпочла обойтись без него. Дёрнув задвижку, выбралась в коридор и заставила себя зайти на кухню, чтобы проститься с Оксаной Витальевной, но обнаружила, что Пашиной мамы нет. Квартира пустовала. Странно, что Оксана Витальевна не предупредила об уходе и к тому же заперла дверь на все замки, а замков было много, и пришлось с ними повозиться, прежде чем выйти на лестничную площадку. Захлопнув за собой дверь, Соня заторопилась вниз по ступеням и вскоре выбежала из подъезда на улицу.

Глава вторая

«Серебряная река»

Паша любил аэропорты. Называл их выставкой человеческого благополучия. И дело не в плакатах с лицами осчастливленных собственной красотой людей, не в эталонном мещанстве ароматов. Ему просто нравилось смотреть на пассажиров. «В отведённые перед посадкой минуты они неуязвимы. Их жизнь прозрачна, запакована в понятное и объявленное по громкой связи расписание, а если расписание вдруг меняется, это редкое препятствие всегда преодолимо, достаточно перебраться к другому выходу или обратиться к представителю авиакомпании. Пассажиры вроде бы не делают ничего важного: толпятся у стойки регистрации, закручивают в плёнку багаж или проходят досмотр, но при этом не чувствуют, что теряют время, ведь оно детально распланировано и будто бы заранее прожито. Прожито, но ещё не потеряно. Нужно лишь расслабиться и сполна им насладиться. В аэропорту человеку удаётся обхитрить саму жизнь». Так говорил Паша. Соня повторяла его слова. Проникнуться ими не могла. Мешала головная боль. Осторожно касалась затылка. Осматривала пальцы и мимолётно угадывала на их кончиках кровь, однако крови не было. От общей усталости и нервозности голова гудела весь девятичасовой перелёт.

В аэропорту Южно-Сахалинска Соня задержалась у плаката с сахалинскими маяками, по большей части построенными в довоенное время. Различила маяк на Камне опасности, на мысе Ламанон и, конечно, построенную на голой скале между Японским и Охотским морями «Аниву» – один из немногих в России маяков, жилые помещения которого располагались не снаружи, а внутри. От плаката пошла к выходу. Прилетела с ручной кладью и багажную ленту проигнорировала.

На улице встретил дождь. Соня сразу наткнулась на автобусную остановку и заскочила в удачно подошедшую тройку. Приложила к валидатору банковскую карту – заплатила двадцать шесть рублей – и заняла место возле окна. Знала, что Южно-Сахалинск зажат хребтами, готовилась высматривать их низенькие вершины, но город неприветливо накрылся влажной серостью, и ничего, кроме растущих поблизости берёз, Соня рассмотреть не смогла, а берёзы чаще попадались серые и даже чёрные, будто горелые, что ничуть не оживляло открывающийся вид.

Соня с разочарованием отвернулась от окна и поняла, что низкопольный зелёный автобус напоминает обычные московские автобусы, затем обнаружила, что на экране под потолком вместо третьего высвечен четыреста двадцать шестой маршрут. «Текущая остановка: „М. Текстильщики“». Значит, автобус когда-то действительно был московским. Достался Южно-Сахалинску и с тех пор тщился уверить пассажиров, что они попали в его салон прямиком от станции метрополитена, которого в Южно-Сахалинске никогда и не было. Сосланный на край света, отчаянно берёг кусочек привычной жизни – вновь и вновь пускал по экрану ролик о предстоящем матче московского «Спартака» в одной восьмой финала Лиги Европы, о грядущей выставке «Сокровища музеев Генуи» в Историческом музее и не догадывался, что матч с выставкой давно отменили, а подготовку к ним забыли, потому что жизнь в Москве наполнилась совсем другими заботами.

Когда автобус выкатил на проспект Мира, рассекающий Южно-Сахалинск на две неравные части, Соня отметила унылые серо-бордовые здания, между ними – заросли громадных лопухов-белокопытников. Ближе к пересечению с проспектом Победы наметился центр города, и дома теперь чаще попадались пятиэтажные, заметно подновлённые, выкрашенные в жёлтый, зелёный, бордовый, однако всё равно унылые – их панельная серость проступала даже через слой фасадной краски. Торговые центры, облицованные красным керамогранитом, тоже казались серыми. Вывески магазинов светились блекло, будто закатанные в пыль, сбить которую не удавалось ни дождю, ни ветру.

За окном промелькнули современные здания с заляпанными до непрозрачности стеклянными фасадами, пошли ряды утеплённых хрущёвок с громоздкими двухскатными крышами, а после пересечения с Коммунистическим проспектом автобус ненадолго застрял в пробке и где-то справа Соне привиделся силуэт темнеющей сопки. Обнесённая туманом, сопка вздымалась над восточными окраинами Южно-Сахалинска и представлялась настоящей горой, но быстро пропала. Автобус продвинулся дальше. Стало очевидно, что городской центр, толком не начавшись, уже заканчивается.

Выскочив на остановке, Соня не сориентировалась, куда идти. Когда рядом проезжали машины, отбегала от накатов грязной воды, высматривала номера ближайших домов. Наконец достала Пашин «Панасоник» и попробовала дозвониться до гостиницы. В трубке различила лишь тревожное шипение. Испугалась, что раскладушка сломана, потом разглядела вывеску двухэтажной «Серебряной реки» и, промчавшись по двору, спряталась от дождя в гостиничном фойе.

Администратор сказала, что двадцать седьмой номер занят. Увидев по-звериному длинные ногти женщины и её натруженное косметикой лицо, Соня побоялась выспросить имя постояльца, но приободрилась от надежды, что там до сих пор живёт Паша. Пока администратор ксерокопировала паспорт и вбивала данные в компьютер, прочитала заламинированное объявление: «Администрация вправе отказать в обслуживании гостям, находящимся в сильном алкогольном опьянении, а также агрессивно настроенным, неадекватное поведение которых может доставить дискомфорт другим». Рядом с объявлением лежали выцветшие рекламки. Одни предлагали стоматологические туры в Китай. «Путёвка 0 руб. при условии лечения!» Другие обещали доставить туристов на маяк «Анива». «Незабываемое путешествие к архитектурному наследию Миуры Синобу!»

Соня засмотрелась на чёрно-белые фотографии маяка и не сразу заметила, что администратор протягивает ей ключ от двадцать пятого номера. Поднявшись на второй этаж, растрепала мокрые волосы и принялась рассеянно тыкать ключом в скважину замка на двери соседнего, Пашиного номера. Ждала, что постоялец услышит и откроет. Приготовилась радостно обнимать Пашу или испуганно извиняться перед чужим человеком, но дверь никто не открыл.

Заселившись, Соня ещё несколько раз сходила к двадцать седьмому номеру. Больше не изображала, что ошиблась. Просто стучала. Постоялец не объявился, и Соня сдалась. Вскоре легла в кровать. Включила местный новостной канал и представила, что увидит выпуск, посвящённый Паше. Услышит, как его, пропавшего в сахалинских лесах, ищут спасатели. Ищут и не находят. Но о Паше по телевизору не сказали. Все выпуски были посвящены появлению колючих акул у юго-западного побережья Сахалина и недавнему пожару в Корса́кове. Под плашкой «Важно» в правом верхнем углу экрана всплывали заголовки других новостей, и опять – ни намёка на то, куда подевался Паша. «В Озёрском местных жителей в тумане кошмарил медведь». «В СК заявили об увеличении числа особо тяжких преступлений со стороны мигрантов». «Площадь природных пожаров в России достигла 1 млн гектаров». «Российские телеканалы зафиксировали рост спроса на эзотерику». «Грибник повстречал медведя около бывшего ГПТУ в Углегорске».

Заскучав, Соня уснула, а утром первым делом опять пошла к соседней двери. Постоялец по-прежнему не отвечал. К десяти часам в двадцать седьмой номер зашла горничная. Соня, улучив момент, скользнула следом и, пока горничная возилась в ванной, быстренько осмотрелась. Ничего особенного не заметила. Односпальная кровать, телевизор на кронштейне, тоненькая штора с бледными ромашками. Никаких личных вещей. Ни сумки, ни чемодана. Сердце колотилось. Его удары отдавались металлической болью в затылке. К глазам прилила кровь, и Соня выскочила обратно в коридор. С грохотом ввалилась к себе в номер. Захлопнула дверь. Прижавшись к ней спиной, сползла на потёртый ковролин и осознала, что в двадцать седьмом номере как-то странно пахло.

Тот запах вроде бы не пробудил конкретных воспоминаний, но увёл в неразличимые дебри памяти. Чужой и знакомый одновременно, будто составленный из множества других совершенно несовместимых ароматов, он преследовал Соню, пока она спускалась из гостиницы. Накатывал со всех сторон в супермаркете, где Соня рассматривала сахалинские ценники. Килограмм вялой черешни – шестьсот сорок девять рублей. Килограмм пожелтевшего творога – тысяча двести шестьдесят три рубля. Соня постояла у полки с незнакомыми ей корейскими прокладками, наконец пришла в себя и в соседнем отделе купила бутылку питьевого йогурта. Запах из двадцать седьмого номера её не покинул, но сделался привычным.

Возвращаясь к гостинице, она отметила, что дождь почти перестал. Из тумана проступили сиротливые дома хаотично и как-то невпопад застроенного района. Над их то плоскими, то взгорбленными крышами обозначились трубы возведённых ещё японцами, а теперь закрытых и бездействующих заводов. Отдельными громадинами из общей бетонной массы выделялись серые строения бумажного завода, тоже закрытого и бездействующего.

На крыльце гостиницы Соня заметила пустую кошачью миску и вспомнила, что у неё когда-то была кошка. Даже две кошки. Обычные, дворовые и не очень смышлёные. Соня их любила. И сама за ними ухаживала. Сейчас, подумав о них, улыбнулась и наполнила миску йогуртом. Задержалась в фойе у туристических буклетов. Листала их с притворным интересом, а сама ждала удобного момента заговорить с администратором о Паше.

За стойкой, как и вчера, суетилась неприветливая женщина, сегодня вдобавок ко всему чем-то раздражённая, удобный момент никак не наступал, и Соня уже несколько раз прочитала о музее, целиком посвящённом книге Чехова «Остров Сахалин», – сотрудники соглашались за небольшую плату заковать любого желающего в кандалы и сфотографировать с манекенами-каторжанами. В музейно-мемориальном комплексе «Победа» на проспекте Победы туристам предлагалось, пройдя через обгоревший бункер, попасть в трёхмерную панораму «Десант на Шумшу», чтобы почувствовать себя участником кровопролитного боя в августе сорок пятого. А гостям Корса́кова местный экскурсовод обещал показать памятник «Разделённых семей», посвящённый сорока тысячам рабочим из Кореи. Японцы в своё время силой завезли их на Сахалин, а увезти обратно после войны не удосужились.

Корейцы долгими зимними ночами под вой метели ждали, когда за ними приплывёт корабль. Они здесь же умирали в конце концов, кто от голода, кто от холода, кто от тоски по Родине.

Администратор начала ругаться по телефону и теперь бросала на Соню недовольные взгляды, чьё присутствие явно мешало ей выразить всю глубину своего негодования в наиболее точных словах, и Соня предпочла уйти. Поднявшись на второй этаж, встретила постояльца из двадцать седьмого номера. Он как раз вышел в коридор и закрывал за собой дверь. Дважды провернув ключ и для надёжности подёргав ручку, незнакомый мужчина зашагал к лифту. Соня с грустью проводила его взглядом. Нет, в двадцать седьмом номере жил не Паша.

Соня не представляла, как поступить дальше. Минут десять, угнетённая собственной беспомощностью, сидела на крышке унитаза, затем набросила джинсы с кофтой на полотенцесушитель, включила душ и легла в кровать. Прислушалась к тому, как в ванной льётся вода. Представила, что там моется Паша. Отдалённо различила, как он по неизменной привычке напевает, бодро перескакивая от одной мелодии к другой. Мгновениями его голос делался явственным, и Соня верила, что Паша рядом – хорошенько распарится, закрутится в полотенце, выйдет из душа и, довольный, расскажет что– нибудь занимательное.

Соня достала книги, взятые из Пашиной комнаты в Москве. Две положила на соседнюю подушку, а третью открыла. Под звуки льющейся воды наугад перелистывала страницы. Выхватывала фрагменты, которые ей зачитывал Паша. Он с воодушевлением объяснял, что раньше на Сахалине жили а́йны. Японцы назвали их «волосатыми дикарями», почти истребили, после чего занялись освоением острова, а в девятнадцатом веке разделили его с русскими и, например, в селе Хонто, современном Не́вельске, на равных с ними вошли в единую администрацию.

Строительство первой русской крепости на Сахалине адмирал Невельско́й объяснил местным айнам необходимостью защитить их от американцев. Затем японцы, получив Курильские острова, отказались от Сахалина, и он превратился в главную каторгу Российской империи. После войны тысяча девятьсот пятого года японцы прогнали русских с южной половины острова и вернулись на прежде покинутые ими земли – поселились в опустевших бревенчатых избах, принялись неуклюже топить незнакомые им большие печи, а в следующие сорок лет преобразили свою половину Сахалина: исполосовали железными дорогами, застроили храмами, заводами, мостами. После Второй мировой уже русские, прогнав японцев, заняли их опустевшие дома и удивлялись, глядя на раздвижные двери, наружные печные трубы и бумажные перегородки вместо стен.

Паша любил эту круговерть, но жаловался, что каждый новый период в пёстрой истории Сахалина отмечался приходом совершенно новых людей, и они подчистую сметали наследие чуждых им предшественников, как советские переселенцы смели и главный синтоистский храм Карафуто, и храмовый комплекс павшим воинам, от которого только и остались две каменные собаки, теперь сторожившие парадное крыльцо краеведческого музея.

Проснувшись к вечеру, Соня спустилась на первый этаж и увидела, что неприветливую женщину за стойкой ресепшен сменила улыбчивая девушка. Протянула ей распечатку Пашиной брони. Сказала, что хочет уточнить, жил ли он в «Серебряной реке». Админи-стратор сразу поняла, о ком идёт речь. Заверила Соню, что хорошо помнит Пашу, и даже описала его внешность. Пожалуй, сделала это чересчур подробно, с таким теплом, будто говорила о близком человеке. Соня смутилась. Представила Пашу и девушку-администратора вместе. Яркими вспышками увидела, как они обнимаются, как Паша целует её мягкие губы. С грустью отметила, что девушка по-своему красивая – с естественной худобой и без вычурности ухоженным лицом. Странным образом она внешне напоминала Соню. Они бы сошли за двоюродных сестёр.

Выяснив, что Паша действительно жил в «Серебряной реке», Соня разоткровенничалась. Сказала, что в последние два месяца он был сам не свой. Радовался сотрудничеству с антикварным магазином, замыка́лся и отстранялся до нового приступа радости, а потом вовсе пропал – вроде бы отправился на Сахалин по делам магазина.

– Так ты за ним прилетела? – с сочувствием спросила администратор.

Она по-дружески легко перешла на «ты» и сказала, что в «Серебряную реку» Паша заселился один. Оплатил проживание до десятого июля, но седьмого предупредил, что на несколько дней покинет Южно-Сахалинск. Заранее договорился, чтобы его вещи, если он задержится, из номера перенесли в камеру хранения.

– А куда он поехал?

– Не знаю.

– Даже не намекнул?

– Нет.

– И за вещами не вернулся?

– Нет…

Странный запах, сопровождавший Соню после посещения двадцать седьмого номера, усилился, и Соня зажала нос. Запах не отступил.

– Вот. – Администратор положила на стойку ключ и заботливо улыбнулась. Наверное, испугалась, что Соня расплачется. – Это от камеры хранения. Чемодан лежит на полке справа. На нём бирка, не ошибёшься. Только ты… сама сходи, ладно? Мне нельзя. Я вообще не должна, но раз такая ситуация. Надеюсь, что-нибудь найдёшь. Потом верни, ладно?

– Да-да, конечно. Закрою дверь и сразу верну.

– Нет, я про чемодан.

– А… Да, конечно. Всё верну на место.

Соня заторопилась к двери, на которую взглядом указала администратор, и спустя минуту уже тащила Пашины вещи на второй этаж. Не понимала, почему Паша приехал в гостиницу без сотрудников «Изиды» и куда теперь подевался. Ответы надеялась найти в чемодане. Закатив его в номер, повесила снаружи табличку «Не беспокоить» и захлопнула за собой дверь.

Глава третья

По следам Паши

Зазвонил Пашин телефон. На экране высветился незнакомый номер. Когда вибрация прекратилась, Соня вздрогнула и тут же перезвонила. Ответила пиццерия. Не произнеся ни слова, Соня захлопнула раскладушку. Озадаченно посмотрела на её красный корпус, затем перезвонила во второй раз. Паша уже месяц как перешёл на новый номер, но в интернет-заказе мог по ошибке указать старый, а значит, появился шанс выяснить, где он находится, вот только вместо пиццерии ответила заправочная станция. Соня перезвонила в третий раз и попала на чей-то личный телефон. Незнакомец, обругав Соню, положил трубку. Раскладушка явно барахлила.

Соня вернулась к чемодану. Откинула крышку и увидела уложенный поверх других вещей белый шерстяной свитер с вышитой на груди чёрной надписью «На краю, не упаду». Соня купила его в магазине, для которого вязали пожилые подопечные одного из дальневосточных психоневрологических интернатов, и подарила Паше на Новый год. Паша привёз подарок на Сахалин. Не забывал Соню. Она повалилась на кровать и прижала свитер к лицу. Глубоко вдохнула, вытягивая из шерстяной ткани едва уловимый запах Паши. Головная боль притупилась, утомительный запах из двадцать седьмого номера пропал, и Соня, умиротворённая, уснула бы, однако переборола сонливость, надела свитер и продолжила изучать содержимое чемодана.

Радовалась каждой знакомой рубашке, осматривала новые футболки и носки. Выбрала из чемодана одежду, а на дне обнаружила ворох фотографий и мятых бумаг. На дешёвых распечатках и ксерокопиях с мажущимся тонером заметила сделанные красным карандашом приписки. Взволнованная, разложила бумаги с фотографиями перед собой на кровати. Стала выхватывать их наугад, одну за другой и первым делом прочитала ксерокопию заметки, опубликованной почти сорок лет назад в сахалинском «Восходе».

Жители горняцкого посёлка Новико́во собрались на митинг солидарности с шахтёрами Англии. С глубоким возмущением говорили горняки о бесчеловечном решении британских властей закрыть ряд шахт, тем самым оставить без средств к существованию 20 тысяч рабочих.

– Мы восхищаемся мужеством наших братьев по классу, – сказал С. И. Неписалиев, мастер энерго-механического цеха. – Предлагаю оказать бастующим шахтёрам и их семьям материальную помощь. Уверен, что при всеобщей поддержке мировой общественности, всех простых людей земли английские рабочие одержат победу в своей нелёгкой борьбе.

– Я мать, и мне особенно понятно положение шахтёрских семей бастующих английских горняков, – сказала Н. В. Сахарова, машинист козлового крана. – Консервативное правительство Англии все средства направляет на расширение гонки вооружений вместо улучшения условий жизни рабочих. Пусть знают бастующие – они не одиноки.

Имя мастера энерго-механического цеха Паша обвёл дважды. Других примечаний на лицевой стороне ксерокопии не было, если не считать двух, едва различимых восклицательных знаков, относящихся не то к глубокому возмущению горняков, не то к закрытию шахт.

В резолюции, единогласно принятой участниками митинга, записано: «Мы, рабочие, инженерно-технические работники и служащие новиковского угольного разреза, клеймим позором правительство Англии. Мы не оставим в беде своих товарищей. Обязуемся в свой выходной день, 16 сентября, отработать на основном производстве и заработанные деньги перечислить в Советский фонд мира для бастующих британских горняков и их семей».

Соня усомнилась, что митинг восемьдесят четвёртого года в захолустном Новикове имеет отношение к делу Давлетшина-старшего, и подумала, что Паша сохранил заметку, потому что посчитал забавной, однако на обороте прочитала написанное им от руки: «Вряд ли совпадение. Инициалы подходят, и фамилия редкая. Это он! Наверняка там нашёл, а потом увёз на Курилы. Это многое объясняет». Соня предположила, что речь идёт о мастере Неписалиеве. Его участие в митинге многое объяснило Паше и окончательно запутало Соню.

Паша упомянул архивный отдел корсаковской администрации, где ему помогли раздобыть нужный выпуск «Восхода», а значит, он не сидел в Южно-Сахалинске и выезжал в соседние города. По крайней мере, ездил в Корсаков, расположенный в сорока километрах от Южно-Сахалинска, на берегу залива Анива. Понять остальные записи на обороте ксерокопии было сложнее. Среди них попадались даты, номера телефонов, буквенные сокращения и объединённые стрелочками имена. Соотнести их с чем-либо у Сони не получилось. Крупно выписанное и заключённое в рамку

Чт. 06:00, Пт. 17:00, Вс. 13:00

она посчитала графиком работы корсаковского архива, хотя… Едва ли архив открывался по четвергам в шесть утра.

В другую рамку, озаглавленную «Перевод», Паша заключил четыре телефонных номера. Подчеркнул последний и сопроводил припиской: «Точно поможет». Соня не поняла, какая помощь потребовалась Паше: с денежным переводом или переводом на русский язык, – но схватила раскладушку и набрала выделенный номер. Разволновавшись, не придумала, что сказать. Говорить ничего не потребовалось. Она опять попала в пиццерию и сразу захлопнула раскладушку. Забыла спросить, зачем из пиццерии звонили несколько часов назад.

– Да что такое?!

Повторно набирая выделенный номер, проверила каждую цифру. На этот раз ответили из магазина охотничьих товаров. Засунув бесполезный «Панасоник» под подушку, Соня вернулась к бумагам и вскоре узнала, что Паша изучал южносахалинский краеведческий музей – распечатывал связанные с ним новостные заметки и сопровождал их комментариями вроде «бесполезно» или «уточнить». Случай, когда воры проникли через крышу и выкрали оружие времён Великой отечественной, отметил вопросительными знаками и припиской «Теперь сигнализация», а случай, когда грабители разбили окно в кабинете главного хранителя и вытащили компьютер, назвал «тупиковым» из-за появившейся на окне решётки.

– Ох, Паша, – прошептала Соня.

На отдельном листке шёл перечень фондохранилищ музея, и Паша их поочерёдно вычёркивал. Хранилища на Сахалинской его не устроили тем, что в них держали живопись, мебель и прочие крупногабаритные экспонаты. В само́м музее на третьем этаже была собрана не интересовавшая Пашу этнография. Чучела животных из второго хранилища в административном здании на Коммунистическом проспекте он проигнорировал, а вот «Хранилище № 1» в том же здании единственное из списка не вычеркнул.

• Пока не вынесут на экспозицию или реставрацию, трудно.

• Русские и японские перемешаны. Хранят по коллекциям. Только корейские отдельно.

• Сигнализация!

• Заранее выяснить стеллаж!

• Два замка и пломба.

• Пожарный выход?

• Устроить задымление?

• Нужен хранитель или специалист по учёту.

• Из кабинета проще.

• Пьёт чай каждые 42–86 минут.

• Не перепутать с актами приёма во временное хранение.

• Найти стеллаж!

• Как узнать пароль?

• На втором этаже акты приёма в научно-вспомогательный фонд. Пятнадцатый кабинет. Бесполезно! Сейф. Четвёртый кабинет. Или шкаф?

• Проверить временные выставки.

• Ключи от всех хранилищ – в пятнадцатом. Шкафчик забывают опечатать. Дверца часто открыта или с ключом.

Стеллаж № 1, напротив двери!

Соня блуждала по лабиринту из комментариев, оставленных Пашей на полях и обороте распечаток. Иногда он торопился и кривил буквы. Иногда в задумчивости успевал аккуратно обвести их по несколько раз. Если поначалу Соне казалось, что Паша занялся обычной исследовательской работой, то теперь она убедилась: Паша готовился что-то украсть. Это подтверждали начерченные от руки планы двух этажей административного здания на Коммунистическом проспекте. Особенно подробно он расчертил сектор экспозиционно-выставочной деятельности, кабинеты отдела хранения музейных предметов и само «Хранилище № 1» со шкафчиком сигнализации, датчиком влажности и запасными рулонами микалентной бумаги.

– Ох, Паша, Паша. Что же ты натворил?..

На распечатках, посвящённых электронному Госкаталогу и музейной системе КАМИС, он перечеркнул свои пометки до того порывисто, что в нескольких местах прорезал карандашом бумагу. Кажется, подсмотрел пароль одного из сотрудников в отделе хранения музейных предметов и воспользовался его компьютером, однако ничего не добился и лишь утвердился в желании лично проникнуть в фондохранилище.

После долгих попыток ему удалось выяснить расположение нужного экспоната. Об этом свидетельствовала запись на обороте очередной распечатки:

Стеллаж № 1, секция № 3, полка № 2, коробка № 40 (7227–7401).

Рядом крупными буквами Паша вывел: «КП 7231/1». Если верить плану первого фондохранилища, речь шла о чём-то небольшом. На мобильных стеллажах у левой стены располагались всякие фотоаппараты, японские игрушки, счётные машинки, солдатские кальсоны – в общем, самые крупные и неудобные для хранения предметы. На купейном стеллаже посередине лежали фотографии, а на открытом стеллаже справа, подписанном цифрой 1, лежали документы, среди которых в картонной коробке и прятался экспонат «КП 7231/1».

В ворохе бумаг – ни единого упоминания «Изиды» и намёка на то, что Паша планировал сделать с похищенным экспонатом. Распечатанные снимки дверей, стеллажей, турникета, каких-то лестниц и кабинетов – всего, что Паша тайком сфотографировал и потом использовал при составлении поэтажного плана здания, – Соня просмотрела без интереса и только сделала вывод, что Паша взамен кнопочной раскладушки всё-таки купил смартфон с камерой. Прислушалась к тишине собственных мыслей. В затылке привычно пульсировала боль. К глазам изнутри подступала темнота, грозившая пролиться наружу, затянуть лицо, шею, грудь, затем и всю Соню целиком – превратить её в одно большое чёрное пятно на мятой гостиничной постели.

– Паша… – прошептала Соня.

Дотянулась до пульта и включила телевизор. Ждала, что в новостях расскажут о Паше. О том, как его арестовали. Или как разыскивают за кражу музейного экспоната. Вместо этого узнала, что в Японии неподалёку от аварийной станции «Фукусима–1» рыбаки поймали радиоактивного окуня, а в сахалинском Углегорске охотники отстрелили докучавшего местным жителям медведя. Следом в новостях показали фотографию пропавшего в Южно-Сахалинске мужчины. «Тёмно-русые волосы, серые глаза. Был одет в серое трико и серую толстовку». Здесь даже пропадали во всём сером, словно и не пропадали вовсе, а просто выходили на улицу и растворялись в общей городской серости.

Соня решила отправиться на Коммунистический проспект. Если Пашу пустили в административное здание, значит, он раздобыл официальное разрешение работать с документом «КП 7231/1», и Соня понадеялась хотя бы выяснить, о каком документе идёт речь. Перед уходом переложила Пашины вещи в шкаф. Кофту отдельно повесила на стул. Бритву, пену для бритья и мыло отнесла в ванную. Бумаги и фотографии разбросала по прикроватному столику. Получилась правдоподобная инсталляция. Закрыв глаза, Соня услышала, как поскрипывает стул, на котором сидит Паша. Открыв глаза, уловила, что звуки переместились в ванную. Утром пожаловалась Паше на его щетину, и вот он взялся за станок.

На улице по-прежнему моросило, но июльское солнце, пусть спрятанное за бесформенными облаками, разогрело город, и Соня могла бы пойти в одной футболке, но свитер не сняла. Выйдя из гостиницы, обратила внимание, что на крыльце теперь стоят две миски, и обе наполнены йогуртом.

На тротуаре Сахалинской встретила пьянчуг. Худые, грязные, с пропиты́ми до неисправимого безобразия лицами, они напоминали бездомных собак. Впереди шла основная группа. Отбившиеся одиночки пели песни, мочились под стенами домов и наугад приставали к случайным прохожим: просили денег, сигарет или просто донимали разговорами. Донимали походя, но по настроению могли привязаться всерьёз. Получив отпор, распалялись и начинали кричать. На их лающие голоса сбегалась вся стая, подтягивались прочие одиночки, и прохожий вынужденно спасался бегством. Отдельные пьянчуги бросались следом, но в основной группе мгновенно успокаивались и продолжали беззаботную прогулку – выглядели довольными, наслаждались и обсуждением беглеца, и своей жизнью в целом. Соню они проигнорировали. Лишь одна женщина посмотрела сквозь неё пустым взглядом, что-то буркнула себе под нос и, не задерживаясь, пошла дальше.

Соня вспомнила чёрно-белые фотографии каторжан из Пашиных книг и, перейдя на проспект Мира, теперь всматривалась в лица людей. Искала схожие каторжанские черты. Дождь обесцветил сахалинцев, опрокинул их в чёрно-белую реальность, и Соня будто шагнула с плиточного тротуара прямиком на книжную страницу. Брела сквозь плотные ряды печатных строк, затем поняла, что люди ей встречаются самые обычные, едва ли отличные от тех, что живут на материке, и чувство собственной книжности пропало.

Свернув на Коммунистический проспект, Соня добралась до трёхэтажного здания музея. Его построили в тридцать седьмом году, за два года до маяка «Анива». Не в пример другим японским зданиям Южно-Сахалинска оно сохранилось почти не тронутое и единственное всем своим видом напоминало о японском прошлом города, который до войны назывался Тоёха́рой. Окружённый деревьями, достаточно густыми, чтобы спрятать его от прочего района, Сахалинский областной краеведческий музей ощутимо выделялся из общей городской заурядности. Вся ширина его железобетонного фасада была прорезана узкими окнами, и музей, не утяжелённый архитектурными излишествами, отчасти казался деревянным. Его будто не построили, а заботливо вырастили, назначив главным украшением Южно-Сахалинска. Из загрубевших серых стен первого этажа вытягивались молодые коричневые стены второго и совсем юные кремово-белые третьего, а на плоской прогулочной крыше по центру возвышалась башенка-бутон, смотрящая в небо многоскатной кровлей черепичных лепестков.

Над парадным крыльцом, подступы к которому сторожили две львиноголовые собаки кома-ину, виднелись сложные шестилистники металлических хризантем, и они представились Соне оттисками императорской печати, заверяющей японское происхождение самого́ здания, да и всего города. Соня решила бы, что видит храм или летний императорский дворец, но из Пашиных распечаток знала, что музей изначально задумывался именно как музей и назначения не менял. Под козырьком крыльца местный краевед торговал книгами, задорно твердил туристам, что Южно-Сахалинск – «самый большой город самого большого острова самой большой страны», и заученным до мельчайших интонаций текстом рассказывал о гранитных кома-ину. По его словам, они до сорок пятого года успешно охраняли храмовый комплекс павшим воинам, затем перебрались к советскому Дому офицеров, и комплекс без их защиты рухнул. Когда же собаки перебрались сюда, ко входу в музей, сгорел Дом офицеров.

– Не сразу, конечно, но сгорел, – улыбался краевед. – А музей стоит. В пятидесятые обком уничтожал следы японщины и почти все уничтожил, а музей уцелел. Под больницу его не отдали, в серую коробку не переделали. Скажете: чудо? Везение? Нет. Каменные стражи были на месте. Вот, можете с ними сфотографироваться.

Соня пошла по дорожке через музейный сад, и вскоре добралась до двухэтажного административного здания. О его принадлежности музею говорила лишь табличка. Охранник, встретив Соню внутри, у турникета с гостеприимно опущенной лопастью, согласился позвонить Нине Константиновне, главному хранителю музейных предметов, и сказал, что та сейчас подойдёт. Соня хотела заранее сформулировать вопросы к хранителю, но бездумно смотрела на Г-образный стол охранника, на стоящий рядом холодильник, на старинный комод слева, на такой же старинный и весь потёртый платяной шкаф впереди. Комод и шкаф не вписывались в офисную обстановку и на бетонно-мозаичном полу смотрелись нелепо. Они сошли бы за музейные экспонаты, а может, экспонатами и были, просто своё место в переполненном фондохранилище уступили более ценным предметам и теперь обосновались на проходной.

Соня достаточно изучила Пашины чертежи, чтобы в точности понять, где находится. Обшитая вагонкой дверь в «Хранилище № 1» открывалась за проходом у платяного шкафа, и Соня захотела как бы невзначай к ней прогуляться, однако запретила себе выдавать свою заинтересованность фондохранилищем до тех пор, пока не узнает, совершил ли Паша задуманное преступление. Судя по тому, как спокойно Нина Константиновна отреагировала на его имя, в действительности Паша ничего страшного не сделал. По крайней мере, возмущаться и вызывать полицию главный хранитель не стала.

– Да, был такой, – кивнула она. – А что случилось?

– Это мой молодой человек. Мы с Пашей уже… много лет вместе.

– Я за вас рада. И что?

– Нет, вы не понимаете. То есть… Я хочу спросить, над чем он работал. Паша столько всего говорил, а тему не упоминал, и… Четыре года! Мы вместе четыре года.

– Послушайте. – Нина Константиновна бросила на охранника укоризненный взгляд. – Я всё ещё не понимаю, зачем вы меня позвали.

– Я хочу спросить, над чем Паша работал.

– Ну, если вы четыре года вместе, почему бы не спросить об этом самого́ Пашу?

– Я не знаю, где он.

Нина Константиновна развела руками, показывая, что помочь бессильна.

– Мне бы только название темы.

– Нет, моя милая, тему чужого исследования я не назову.

– Паша мне не чужой.

– И всё же. У вас ещё вопросы?

– А я могу как-то оформиться?

– Оформиться?

– Чтобы поработать с материалами Паши.

Нина Константиновна, вздохнув, объяснила, что для работы с экспонатами из фондохранилища нужно отправить запрос на имя директора и ждать официального ответа.

– Долго? – спросила Соня.

– Что долго?

– Ждать ответа.

– До десяти дней. Обычно быстрее. Два-три дня. Если директор одобрит, мы с вами свяжемся и договоримся, когда вы к нам придёте.

– А Паша?

– Не могу ничего сказать.

– Вы его давно видели?

– И этого сказать не могу.

Соня вышла на улицу. Потерянная, встала у металлической двери. Простояла не меньше получаса, и к ней вышел охранник:

– Вам что-то ещё?

– Нет-нет, спасибо. Простите.

Соня выбралась на Коммунистический проспект и слилась с прохожими. Завидев мигающий светофор, поспешила к зебре, словно у неё была цель, простая житейская цель, делающая человека полнокровным, и со стороны наверняка казалась именно такой – житейски полнокровной, реальной. Никто бы не догадался, что она идёт наугад, подгоняемая единственным желанием избавиться от удушающей тревоги, и в этой гонке без правил, финиша и малейшего шанса на победу Соня неожиданно прониклась к Южно-Сахалинску симпатией. Глядя на деревца в квадратах стриженой травы и узорчатую плитку тротуаров, почувствовала, что город изо всех сил вытягивает себя из им же порождённой серости, но, слишком грузный, вытягивает безрезультатно.

Даже на центральных улицах во всём красивом и жизнерадостном угадывалась какая-то натуга. Пока рабочие ремонтировали одно здание, где-нибудь неподалёку успевало обветшать другое, и они торопились к нему, а следом куда-нибудь ещё, а потом неизменно возвращались сюда, ведь только что отремонтированное вновь ветшало. Глядя на новостройки, Соня не могла отделаться от мысли, что их изначально возводят ветхими, требующими ремонта. Едва раскатанный асфальт мгновенно истирался, проваливался. Едва уложенная плитка горбилась и шла волнами. Рабочие кочевали по улицам. Латали, укрепляли, перестилали. Казалось, пропусти они одну смену, и весь город опрокинется в такую глубину серости, откуда уже не выбраться. Это предчувствие бесконечно отсроченного и всё же неизбежного падения было нестерпимо созвучно тому, что сейчас испытывала Соня, будто Южно-Сахалинск не существовал сам по себе, а лишь воплощал её переживания и страхи.

Пропал тойтерьер.

 В районе Владимировки. «Спутник», бывший боулинг-центр.

Окрас тёмно-рыжий, с длинными лапками и хвостом, похож на оленёнка. Кличка Барон. Возможно, вывезли в другой город.

Нашедшим вознаграждение пятьдесят тысяч.

– Похож на оленёнка…

Соня зачем-то несколько раз прочитала это расклеенное по городу объявление. Потом увидела красно-белую мачту телевышки и догадалась, что ходит кругами. Вроде бы пошла наугад, а от музея не отдалилась. В следующее мгновение перенеслась к надземному переходу через проспект Мира. Взглянула на пробитую кабинку лифта, подумала, до чего нелепо на ржавом каркасе содранной кровли смотрится новенькая электрическая гирлянда, и очутилась у витрин с чучелами животных. Разжав кулак, увидела смятый билет. Поняла, что забрела прямиком в краеведческий музей. Откуда-то узнала, что витрины в зале растительного и животного мира спроектировал японец, по проекту которого построен весь музей. Наверное, прочитала на табличке. Или услышала в разговоре двух стоявших неподалёку мужчин.

Один был темнобородый, вальяжный и говорил, что выставленная здесь огромная черепаха к берегам Сахалина прибилась случайно и к местной фауне не относится, как не относятся к ней волки – на остров они перебрались по ошибке с материка. Второй мужчина, рыжебородый, в очках с тонкой оправой, ссутулившись, старательно записывал что-то в блокнот. Неожиданно оторвался от записей и посмотрел на Соню, словно давно за ней наблюдал и только ждал, когда она, вынырнув из отрешения, очнётся. Соня поторопилась выйти из зала.

Неприкаянная, металась по музею. Всматривалась в прореза́вшие пол окошки из зеленоватых стеклоблоков. Спускалась на цокольный этаж к скелету утконосого динозавра, возвращалась на первый этаж к ткацкому станку айнов, на втором этаже разглядывала уже знакомые фотографии каторжных времён. Пробежав весь в общем-то небольшой музей, вновь спустилась бы к динозавру, но замерла у скромной витрины, посвящённой периоду губернаторства Карафу́то. Увидела фотографию маяка. Круглая тридцатиметровая башня с овальной пристройкой своей симметричностью облагораживала и в то же время разрушала хаотичный вид скалы, со всех сторон окружённой морем. Соне не потребовалось читать табличку. Волны отчаяния гнали её по этажам музея лишь для того, чтобы выбросить к маяку «Нака-Сиретоко-мисаки», теперь названному «Анивой», и Соня почувствовала на щеках слёзы.

Недавняя усталость сменилась возбуждением. Захотелось прыгать, махать руками, но одеревеневшее тело не подчинялось. Сквозь губы просачивался едва различимый стон. Возбуждение постепенно переродилось в глубинный страх, для которого вроде бы не было причин. Если бы приступ настиг Соню раньше, в зале растительного мира, она бы заставила себя поверить, что волки, сбросив вековое оцепенение, спускаются на пол и скалятся, готовятся её разодрать, – привязала бы страх к понятной причине, а значит, сделала бы преодолимым, однако ни волка, ни медведя, ни утконосого динозавра поблизости не нашлось, и Соня сконцентрировалась на фотографии «Анивы». Представила, как Паша штурмует растрескавшиеся стены маяка, проникает в его заброшенные помещения и, одержимый загадками Давлетшина-старшего, готовится повторить участь погибших в семьдесят первом году советских маячников. Но что вообще можно найти на «Аниве», где после закрытия побывали тысячи людей, ведь Паша сам указывал в записях, что они растащили всё, имевшее хоть какую-то ценность?

Приступ миновал. Соню разморило. Обмякнув, она опустилась на пол. Насторожённо прислушалась к себе. Ловила малейший намёк на возобновление приступа, затем решила вернуться в административное здание и теперь в разговоре с главным хранителем действовать более напористо. Только что, обессиленная, сидела на полу, а в следующее мгновение вскочила на ноги и понеслась к выходу из музея. В дверях столкнулась с двумя мужчинами из зала растительного мира. Едва не сбила рыжебородого. Тот вовремя отшатнулся, а темнобородый, проигнорировав Соню, посмотрел на него с таким недоумением, будто рыжебородый оступился на ровном месте.

– Простите, – выдохнула Соня и, не оборачиваясь, помчалась по дорожке через сад.

Охранник в административном здании встретил её не слишком приветливо, но согласился опять позвать хранителя.

– Я вас слушаю.

Нина Константиновна вышла нарочито твёрдой походкой, встала поодаль от Сони и скрестила на груди руки. Всем своим видом показала, что уделит ей секунд десять, а затем прогонит. Не прогнала. И слушала, пока Соня, горячась и сбиваясь, не рассказала о Пашином отчислении из университета, поспешном отлёте на Сахалин и загадочном отъезде из Южно-Сахалинска. Бумаги и фотографии с детально расписанным планом хранилища Соня не упомянула. Нина Константиновна вроде бы не разомкнула рук и не изменилась в лице, но, помолчав и помяв губы, призналась, что об «Изиде» Паша не говорил.

– А про маяк?

– У нас по «Аниве» ничего нет. Маяк – на балансе Тихоокеанского флота, все материалы – там. Отдавать его Министерство обороны никому не хочет.

– Он ведь заброшенный!

– Ну и что? – Нина Константиновна пожала плечами. – Вы, Соня, поймите главное: я не представляю, куда и зачем поехал Павел. Ничем таким сверхъестественным он не занимался. И, кстати, про отчисление не сказал. И это интересно, потому что, если я правильно помню, его запрос был на бланке Университета гуманитарных наук, а я помню правильно. Думала, его отправили писать курсовую. Мне эта история сразу показалась странной. Студенты из Москвы писать курсовые к нам обычно не прилетают. Ну да ладно. Бог с ним. В любом случае я очень сомневаюсь, что вы найдёте нечто нужное.

– Да мне бы только…

– Я вас поняла. Поняла. Хорошо. Я покажу, над чем работал Павел. С одним условием.

– Да?

– Вы всё посмо́трите. Поймёте, что искать тут нечего. И пойдёте в полицию. Если Павел действительно пропал, напишете заявление, а его мама пусть напишет заявление в Москве. Хорошо?

– Так я могу сейчас посмотреть?

– Милая моя, во-первых, уже поздно. Во-вторых, вы для начала составите запрос на имя директора.

– И буду ждать десять дней?!

– Нет, десять дней ждать не надо. Придёте завтра к полудню, и я вам всё покажу. До завтра подождать можете? Вам есть где ночевать?

– Да, я в гостинице.

– Отлично. Паспорт с собой?

Соня растерялась. Не вспомнила, когда в последний раз видела паспорт. Хлопнула по джинсам и с облегчением поняла, что он лежит в заднем кармане.

– Да, вот!

– Сейчас найдём вам лист бумаги.

Глава четвёртая

«КП 7231/1»

Всю ночь лил дождь. От грома выли машины, им подвывали дворовые собаки, и в рваных снах Соне представлялось, что она лежит в палатке, а вокруг рыщут вырвавшиеся из краеведческого музея волки. По́лы тента хлопали о мокрую землю, скрипели деревья. Проснувшись, Соня понимала, что в действительности хлопают шторы – их то затягивало в приоткрытое окно, то выталкивало обратно, – а скрипит каркас дешёвой кровати. Засыпая вновь, возвращалась в палатку, и волки уже подкапывались под тамбур, зубами рвали верёвочные оттяжки тента. К утру дождь прекратился. Машины и собаки замолчали, капли больше не барабанили по стеклу, лишь неугомонный ветер продолжал трепать шторы, и в щель между ними заглядывал мутный глаз единственного уличного фонаря.

Соня спустилась с кровати и выглянула в окно. Отметила, что разрозненные лужи перекинулись через ломаные берега выбоин, слились в одну большую дворовую лужу. Задёрнув шторы, включила общий свет. Обнаружила, что кровать застелена, а подушки и покрывало разглажены с таким тщанием, словно горничные, пока Соня смотрела во двор, за её спиной подготовили номер для новых постояльцев. Полотенца лежали аккуратной стопкой. Пашины вещи вернулись в чемодан. Сама Соня почему-то стояла в джинсах и свитере, хотя перед сном, разумеется, разделась.

Достала телефон. Убедилась, что сейчас раннее утро. Включила телевизор и сверилась с часами на новостном канале. Двадцать семь минут шестого. Всё в порядке. Измотанная кошмарами, выпала из времени, но лишь на полчаса. Или час. Кажется, с ней уже случалось нечто подобное. Да! Паша даже посоветовал сходить к врачу. И не просто посоветовал, а сам отвёз в поликлинику! Из глубин Сониной памяти до мельчайших деталей вырисовался тот день. В душном коридоре сидели понурые пациенты. Над бровями у Паши выступили капельки пота. Терапевт отлучился из кабинета и не до конца прикрыл дверь – её толкнуло сквозняком, и в коридор из настежь распахнутого окна хлынул тополиный пух. Занавески затрепыхались, на столе встопорщились, зашелестели листы бумаги. С потоком пуха в коридор проникла уличная свежесть. Вокруг все оживились, зашептались. Потом терапевт вернулся, завёл к себе пациента и наглухо закрыл дверь. Пух постепенно улёгся. В коридоре опять стало душно. Люди притихли, поскучнели. Да, Соня запомнила тот день. И терапевт сказал, что особого повода беспокоиться нет. Посоветовал сменить подушку, чтобы лучше спать. Запретил тревожиться по пустякам.

– Четыре сельдевые акулы подошли к Садовникам в Холмском районе, – пробубнил ведущий новостей. – Местным жителям рекомендовано отказаться от попыток поймать или покормить опасного хищника.

Подушка в гостинице в самом деле неудобная, но поделать с этим Соня ничего не могла, как не могла ничего поделать с тревогой – Пашино исчезновение пустяком не назовёшь.

– Медведь на берегу озера Изменчивое подрал палатку и разжился консервами. На крик людей и брошенное в него полено не отреагировал. В областном агентстве лесного и охотничьего хозяйства сообщили, что бесстрашного косолапого в ближайшее время отстрелят.

Вздохнув, Соня поставила в телефоне будильник на одиннадцать часов, чтобы не пропустить полуденную встречу с главным хранителем.

– Грибники, отправившись за груздями, наткнулись на гадюку и сумели самостоятельно умертвить угрожавшее им пресмыкающееся.

– Один из крупнейших производителей яичной продукции в регионе объявил о повышении цен на свою продукцию из-за недавнего пожара на предприятии.

– В Южно-Сахалинске во время ливня поплыли дороги. На проспекте Мира возле областной больницы правая полоса целиком ушла под воду.

Ведущий теперь кричал на весь этаж и каждую следующую новость будто нарочно зачитывал всё громче. Соня без толку нажимала на кнопки пульта. Не могла ни сменить канал, ни выключить телевизор. Почувствовала, как усиливается головная боль, и выдернула шнур из розетки. Экран погас. Помассировав виски, села за книгу по истории Сахалина, но быстро заскучала и решила прогуляться. Выйдя в коридор, заставила себя услышать, как в опустевшем номере заскрипела кровать. Паша наконец проснулся. Не стала ему мешать и тихонько закрыла дверь на ключ.

За стойкой ресепшен суетилась вчерашняя девушка. Соня предпочла бы увидеть другого администратора. Не хотела возвращать чемодан. Возвращать его не потребовалось. Заметив Соню, девушка улыбнулась приветливо, но без живого узнавания, словно забыла о вчерашнем разговоре. Про чемодан не спросила. Лишь пожелала хорошего дня.

Город с натугой вытягивал себя из снов. На его залитых дождём улицах всплывали тела заспанных людей. Они толкались в обход луж, по сигналу светофора опрокидывались на замытые полосы зебры и угрюмо набивались под крыши автобусных остановок. Соня мельком наблюдала за ними, всматривалась в их по-утреннему серые лица. Понимала, что заблудиться в Южно-Сахалинске, расчерченном параллельными улицами, трудно, и не переживала из-за того, что идёт наугад. На ходу подмечала вёдра из-под теплоизоляционного покрытия, поставленные взамен обычных урн. Подмечала другие незначительные детали и читала расклеенные по городу объявления, чтобы коротать и вместе с тем контролировать время. «На лососёвую путину требуются наладчики рыбной линии. Не пьющие». «На постоянную работу требуется вахтенный помощник капитана с соответствующими документами. Не пьющий». «На рыбзавод требуются рабочие для чистки трубача. Не пьющие». Отмеряла прогулку по часам в телефоне. Уточняла время у прохожих, потому что телефон то лихо проматывал полчаса, то растягивал пару минут, и Соня ему не доверяла, хотя прохожие подтверждали, что Пашина раскладушка, в отличие от Сони, во времени не теряется и отмеряет его с неизменной точностью.

На улице Емельянова, неподалёку от «Орбиты», почти не было луж, и Соня не опасалась, что очередная машина окатит её грязной волной. За тротуаром в ряд стояли магазинчики всяких птицефабрик и совхозов. Неподалёку так же в ряд стояли булочные и кофейные палатки. Аромат поджаристого хлеба привлёк Соню, и она купила сэндвич с курицей и соусом тонкацу. Расплачиваясь, забыла спросить, что такое «тонкацу», потом ароматы кофейных палаток остались позади, и Соню опять душили влажные запахи подтопленного города. Мимо проносились машины с загнутой трубой-шноркелем у капота. На обводнённой дороге они смотрелись спортивными катерами, торопящимися обогнать куда более грузные посудины автобусов и грузовиков. За недавно покрашенной и уже облупившейся изгородью два газонокосильщика в зелёной спецодежде рыскали в поисках ещё не заболоченной травы. Сбривали её под корень, и вместе с травой кругом разлетались липкие ошмётки грунта. Соня совсем забыла про сэндвич. Подняв руку, обнаружила, что бумажный конверт пуст, и только масляные пятна на внутренних стенках говорили, что сэндвич вообще существовал. Соня заподозрила, что тот выпал по дороге, однако выпасть он никак не мог, и Соня, конечно, его съела, но вкус тонкацу не почувствовала.

Зашла в торговый центр. Ухоженных и красиво одетых людей здесь было больше, чем на улице, словно они только для того и нарядились, чтобы прогуляться по торговому центру. Заскочила в магазин электротоваров. Подыскала простенький смартфон на замену барахлившей раскладушке, но денег осталось мало – на обратный билет в Москву уже не хватит, – и от покупки Соня отказалась. «Панасоник» попытался доказать, что на помойку его отправлять рано, и зазвонил как никогда громко. Когда Соня ответила на звонок, из телефона раздалось шипение. Чем дольше она прислушивалась, тем отчётливее проступал чей-то стон, и Соня предпочла захлопнуть раскладушку. Выйдя на улицу, вскоре добралась до многокупольного храма вроде тех, что стоят во Владимире или Суздале.

Храм выглядел довольно странно в городе, не знавшем древнерусского зодчества. Как и краеведческий музей, он казался вырванным из городской заурядности, и Соня полюбовалась им, прежде чем двинуться дальше. Старалась идти медленно, задерживалась, чтобы в бесчисленный раз прочитать объявление о пропавшем тойтерьере, но к двери административного здания всё равно пришла за двадцать минут до назначенного часа. Открыв раскладушку, вспомнила, что в одиннадцать должен был сработать будильник. Если не считать странного звонка с шипением, раскладушка весь день молчала. Не зная, чем ещё заняться перед встречей, Соня полезла в меню. Функции будильника не нашла. Долго возилась с телефоном, забыла о времени и чуть не опоздала.

Нина Константиновна ждала на проходной. Одетая в полосатый джемпер и чёрную юбку, она стояла спиной к турникету и рассматривала себя в овальном зеркале платяного шкафа. Соня, поймав в отражении взгляд главного хранителя, улыбнулась.

Нина Константиновна улыбнулась в ответ и, отвернувшись от шкафа, задумчиво промолвила:

– В каждом зеркале очень много хитрости.

– Это тоже экспонат?

– Ну что, Павел не объявился? – Нина Константиновна будто не услышала вопрос.

– Нет.

– В полицию не обращались?

– Нет ещё.

– Ну смотрите. Ладно, нам сюда.

Соня поторопилась за Ниной Константиновной. Они миновали лестницу на второй этаж, редакционный отдел, свернули по коридору и оказались у двери четвёртого кабинета. Толкнув дверь, Нина Константиновна пропустила Соню вперёд.

Тесный и захламлённый кабинет главного хранителя был вразнобой заставлен старой офисной мебелью. По синим стенам, огибая полки и простенькие репродукции, тянулись белые кабель-каналы внешней проводки. На глубоком подоконнике между цветочными горшками вперемешку стояли какие-то тюбики, чашки, упаковка растворимого кофе, пачка зефира и рулон туалетной бумаги, которую, должно быть, использовали вместо салфеток. Если верить Пашиному чертежу, в шкафу справа от двери хранились акты приёма предметов на постоянное хранение основного фонда, а в белом сейфе слева – инвентарные книги. За сейфом, втиснутые в угол, друг на друге стояли маленький холодильник, микроволновка и электрический чайник. На чертёж они тоже попали.

Оглядевшись, Соня узнала магнитики к грядущему столетию Кнорозова, всякие планы-графики, таблицы археологических периодов и прочее, что тайком сфотографировал Паша, и ей показалось, что в четвёртом кабинете она уже бывала прежде.

– Берите стул.

Тот самый стул. Простой, с низкой спинкой и потёртым сиденьем.

– Вот сюда.

Тот самый стол. С выдвижной подставкой для клавиатуры.

– Павел брал только документы. – Нина Константиновна опустилась на более внушительный стул с подлокотниками и, подёргав мышку, оживила монитор. – Его интересовало всё, что связано с жизнью, скажем так, простых людей Сахалина. Я ему советовала ограничиться конкретным периодом, но Павел, если не ошибаюсь, брал всё подряд. Говорите, его отчислили? Значит, курсовую он не писал. Тогда не понятно, что он тут делал. Ну да ладно.

Нина Константиновна вошла в музейную программу КАМИС. Что-то торопливо вбивала в строку поиска, переходила из категории в категорию и громко клацала мышкой, пока на экране не появились снимки документа с розовыми страницами и до черноты проржавевшими скрепками.

– Это переселенческий билет пятьдесят второго года. Такие выдавали на Сахалине. Вы же хотели выяснить, с чем работал Павел? Вот, любуйтесь.

Соня прочитала имена главы́, жены и двух дочерей, входивших в «состав семьи переселенца», узнала, что они приехали из села в Полтавской области и получили «единовременное денежное пособие» в две тысячи семьсот рублей.

– Почему именно этот билет?

– А почему бы и нет? Павел много таких изучил. Я вам для примера показала.

– Он работал в хранилище?

– Нет, моя милая, там не работают. Павел заказывал, что нужно, и я приносила.

– Сюда?

– Или к историкам на второй этаж. У них большой стол и вообще места побольше. Мы стараемся выдавать электронную копию, если что-то отсканировано, но Павел хотел всё увидеть вживую. Вам ещё переселенческий билет или достаточно?

– Достаточно.

– Как вы узнали, что Павел ходил к нам?

– Я… догадалась.

– Просто догадались?

– Паша много говорил про краеведческий музей, и я подумала, что он сюда обязательно пойдёт.

– Ну хорошо. Двигаемся дальше.

Нина Константиновна вновь защёлкала мышкой. Продемонстрировала документы, о которых спрашивал Паша. В их карточках иногда попадались сканы, но чаще всё ограничивалось текстовым описанием, и Соня не слишком вникала в то, что видит и слышит. Изредка поддакивала Нине Константиновне и взглядом выхватывала отдельные графы. «Текущая сохранность». «Сдатчик». «Мотивировка приобретения». «Значимые надписи». «Легенда». «Бытование». «Место находки-сбора». «Данные экспертизы». Десятки граф совершенно не впечатлили Соню. Она уже не сомневалась, что свои истинные цели Паша никому не назвал. Брал эти старинные документы лишь для отвода глаз, а сам готовился проникнуть в «Хранилище № 1». Мог бы просто заказать нужный документ, изучить его, отсканировать, но почему-то не сделал этого.

– …взял в последний день, – сказала Нина Константиновна. – Больше Павел у нас не появлялся.

Соня заставила себя сосредоточиться на экране. В последний день Паше выдали документ тысяча девятьсот шестого года. «Подписка крестьянки с. Рыковское Тымского округа Марии Матвеевны Романовской о переходе её из римско-католического вероисповедания в православную веру». Соня присмотрелась к скану пожелтелой бумаги и не разобрала ни слова.

– «За неграмотную М. М. Романовскую написал и расписался полицейский надзиратель села Рыковского М. П. Иванов», – вслух прочитала Нина Константиновна. – Любопытная вещица, правда?

Она свернула программу и повернулась к Соне:

– Как видите, тут ничего. Может, Павел в Москве? Вы с его мамой давно говорили? В любом случае… Ещё раз: если он действительно пропал, обратитесь в полицию. Понимаете?

– И все документы лежат тут?

Нина Константиновна протяжно вздохнула и ненадолго прикрыла глаза:

– Они лежат в хранилище.

– А вот этот документ?

Схватив карандаш, Соня написала на первом попавшемся листке: «КП 7231/1».

– Что это? – Нина Константиновна не слишком обрадовалась, что Соня распоряжается за её столом.

– Не знаю.

– Вы не знаете, что написали?

– Паша искал этот документ.

– И почему?

– Это я и хочу понять.

– Ладно. Давайте посмотрим.

Нина Константиновна вернулась к музейной программе и быстро нашла карточку экспоната «КП 7231/1». Увидев название документа, Соня вся подалась к монитору. «Личный дневник работавшего на маяке Нака-Сиретоко-мисаки маячника Такаши Ямамото».

– Интересно, – промолвила Нина Константиновна. – Маяк «Анива». Как вы и говорили.

Соня жадно всматривалась в каждую графу. Торопилась разобрать, что в дневнике особенного и как он связан с гибелью советских маячников, если вообще связан, однако почти все графы попадались пустые или едва заполненные. Нина Константиновна последовательно открывала вкладки «Предмет», «Физические характеристики», «Учёт», «Описание», «История», «Изучение», а Соня лишь узнала, что дневник был написан на японском языке и найден в две тысячи втором году на острове Итуруп. «Материал: бумага, чернила». «Техника: рукописный текст». «Размеры: 22 × 18». «Сохранность текущая: пятна, подтёки, частичные утраты». И ничего больше. Во вкладке «Описание» дублировалось название документа, а во вкладке «Изображения» лежала одна бестолковая фотография покоробившейся кожаной обложки. Ни намёка на содержание дневника.

– Неужели это всё? – воскликнула Соня.

– Не успели заполнить. – Нина Константиновна пожала плечами. – У нас хватает неразобранного. Мы даже архив этнографа Крейновича не весь разобрали, а с японскими документами ещё переводчик нужен. И тут какой? Две тысячи второй год. Тогда другая программа стояла. «Раритет». Мы в КАМИС всё сами переносили. В процессе что-нибудь да потерялось.

– А можно что-то ещё про дневник?

– Послушайте. Моя милая. Вы же не думаете, что…

– Я вас очень прошу! Обещаю, это последнее. И больше никаких вопросов. Я уйду. И обращусь в полицию! Обещаю!

– Ну хорошо.

Соня понадеялась, что Нина Константиновна отправится с ней в хранилище. Снимет пломбу, отключит сигнализацию. Обшитая вагонкой дверь выведет прямиком к торцу открытого металлического стеллажа, и Соня с Ниной Константиновной устремятся в тесный проход справа. Пройдя между стеной и стеллажом, доберутся до его третьей секции. На второй полке найдут сороковую коробку, откинут крышку и достанут конверт с дневником японского маячника. Начнут листать его ветхие, проложенные микалентной бумагой страницы и без всяких переводчиков догадаются, куда отправился Паша. Но в хранилище Нина Константиновна не пошла. Она лишь поднялась со стула и, лязгнув ключами, открыла верхнюю дверцу сейфа.

Внутри под высокой полкой с какими-то коробочками, свёртками, пакетиками стояли инвентарные книги. Нина Константиновна провела указательным пальцем по их разноцветным корешкам. Остановилась на синем, и Соня обратила внимание, что его цвет в точности совпадает с цветом маникюра Нины Константиновны. Прежде не замечала, что у неё накрашены ногти, а теперь вдруг увидела, что и помадой она пользуется того же оттенка. Нина Константиновна уверенно потянула за верхнюю кромку корешка, и вскоре Соня прочитала на обложке: «Книга поступления основного фонда № 9». На первой странице было указано, что книга велась с марта две тысячи второго по декабрь две тысячи шестого. Дальше шли разлинованные под таблицу развороты. Нужная запись ждала в начале, и Нина Константиновна вздрогнула – Соня в предвкушении вся прильнула к её плечу.

– Простите, – отстранившись, прошептала Соня.

Пробежавшись взглядом по малоинтересным столбцам с номерами актов и протоколов, она сосредоточилась на столбце с описанием предмета. Узнала, что личный дневник маячника Такаши Ямамото привлёк одного из сотрудников музея во время экспедиции, отправленной в бывшее японское селение на перешейке Ветровом острова Итуруп, и был получен в дар от Сергея Ивановича Неписалиева, на тот момент проживавшего в общежитии № 5 посёлка Рейдовое Курильского района.

– Неписалиев, – одними губами произнесла Соня.

Не смогла вспомнить, где встречала эту фамилию прежде.

Судя по записи в книге поступления, Ямамото работал на маяке Нака-Сиретоко-мисаки вплоть до сорок пятого года, затем перебрался в город Корсаков, тогда называвшийся Оодома́ри, и жил там, пока в сорок седьмом не уехал в Японию.

– Получается, на два года задержался в Советском Союзе? – удивилась Соня.

– Они ведь не все уехали сразу, – ответила Нина Константиновна. – Их тут было много. Четыреста тысяч. Нам остались семьсот или около того предприятий, я уж не говорю про всё прочее. Заводы с собой не заберёшь, и после войны японцы продолжали работать. Скажем так, готовили сменщиков. У нас в городском парке даже висели портреты японцев – передовиков производства. Официально репатриация закончилась в сорок восьмом, так что неудивительно, что ваш Ямамото два года жил в Корсакове. Наверное, помогал освоиться на «Аниве».

– А почему дневник не забрал?

– Да кто же его знает. В один прекрасный день сказали: собирай вещички и до свидания. Уезжал в спешке. И были ограничения по весу. Много не возьмёшь. Кто-то заранее отправлял всё ценное в Японию, если не успели конфисковать.

– А как дневник оказался на Итурупе?

– Соседи растащили кто что смог, и дневник кочевал с места на место, пока не попал на Курилы. Хорошо, что вообще сохранился. Тогда ведь комиссия была по уничтожению японского наследия. Памятники и храмы взрывали. Сейчас мало что осталось. Вон, пойдите к больнице Анкудинова. В зарослях торчит постамент от каменного фонаря – почти всё, что уцелело от храмового комплекса. Вот и вся память.

За кратким описанием дневника в книге поступления шло такое же краткое описание японского солдатского медальона, бронзовой гарды, форменной школьной пряжки, застёжек для обуви, коллекции монет и прочего, что сотрудникам музея удалось во время той экспедиции раздобыть на Итурупе. Дневник в записях больше не упоминался, и Нина Константиновна убрала книгу в сейф. Закрыла его на ключ, повернулась к Соне и, кажется, приготовилась прощаться, но Соня не дала ей ничего сказать – ухватившись за последнюю надежду, попросила принести дневник из хранилища.

– Нет. На этом мы с вами остановимся.

– Ну почему?! – Сдерживая головную боль, Соня хмурилась и напрягала лоб. – Почему?!

– Потому что хватит.

– Но ведь дневник там! Совсем близко, у са́мой двери, даже далеко идти не надо. Что вам стоит?

– Так, милая моя, послушайте…

Нина Константиновна осеклась. Посмотрела на Соню до того пристально, что Соня похолодела. Пульсация в висках усилилась. В затылок впились ледяные иглы, из-за чего пришлось втянуть в плечи и чуть запрокинуть голову.

– С чего вы взяли, что у двери?

– Предположила, и… Это ведь несложно! Пожалуйста! Я подожду у турникета. В хранилище не зайду.

– В хранилище вас никто и не пустит.

Соня заметила, что помада на губах Нины Константиновны сменила оттенок и теперь была скорее зелёной, чем синей. Оттенок маникюра тоже сменился. Наверное, они и раньше были зелёные и только с определённого ракурса при искусственном освещении показались синими. Взгляд Нины Константиновны рассеялся, лицо сделалось таким пустым, словно она забыла и свою должность, и причину, по которой очутилась здесь, в четвёртом кабинете административного здания. Прошло не меньше минуты, прежде чем её взгляд вновь сфокусировался.

– Знаете что? Вы постойте. Я ненадолго.

– Может, я подожду у турникета? – оживившись, спросила Соня.

– Нет-нет. Стойте тут. Я кое-что проверю и сразу обратно.

Хранитель вышла. Её шаги в пустом коридоре зазвучали чересчур громко и часто. Утомившись от встречи, она поторопилась принести дневник, чтобы наконец избавиться от надоедливого посетителя. Даже забыла ключ в замке сейфа, и Соня могла бы пролистать книгу поступления без надзора, но поняла, что ничего нового не найдёт. Не зная, чем заняться, переступала с ноги на ногу, массировала виски, смотрела на зарешечённое окно, гадая, сумеет ли протиснуться между фигурными прутьями и выбраться во двор. То подходила к компьютеру с развёрнутой программой КАМИС, то нарочно вставала на порог кабинета, чтобы Нина Константиновна, вернувшись, её ни в чём не заподозрила, а когда Нина Константиновна вернулась, Соня пожалела, что не воспользовалась возможностью убежать. Дневника у хранителя не было. На Соню она посмотрела с нескрываемым раздражением. Вдохнув, приоткрыла рот, да так и застыла. Не произнесла ни слова. Резко выдохнула, перевела взгляд на сейф и ещё немного помолчала.

– Вам, девушка, лучше уйти. Хотя нет! Стойте! Стойте здесь. Я сейчас. – Нина Константиновна опять выскочила из кабинета.

Цокая по бетонно-мозаичному полу каблуками, свернула за угол, однако направилась не к хранилищу, а вверх по лестнице. Соня отчётливо услышала, как поднимаются и отдаляются её шаги.

Значит, Паша совершил задуманное. Притворился студентом с исторического факультета и заверил всех, что пишет курсовую. Получил доступ в административное здание. Приходил сюда чуть ли не каждый день и на равных с краеведами и научными сотрудниками изучал экспонаты, умело скрывая своё безразличие к ним. Думал о дневнике японского маячника, но в разговоре с главным хранителем его не упоминал, а при первой возможности добрался до шкафа в пятнадцатом кабинете на втором этаже. С разочарованием узнал, что там лежат инвентарные книги научно-вспомогательного фонда, в то время как дневник относится к основному фонду и записан в одну из инвентарных книг здесь, на первом этаже. Разочарование быстро сменилось ликованием – в пятнадцатом кабинете Паша увидел шкафчик с ключами от всех фондохранилищ и сообразил, как поступить. Подсмотрел пароль хранителя, зашёл в программу КАМИС. Из карточки дневника выписал главное: где и в какой коробке лежит документ «КП 7231/1».

Соня не представляла, как Паша проник в хранилище, однако ему это удалось, причём дважды. В первый раз он сделал фотографии. Во второй раз выкрал дневник. И выкрал так, что никто из сотрудников ничего не заподозрил. Пропажа открылась бы не скоро, если бы вообще открылась – в музее дневником явно не интересовались, – но тут появилась Соня. Вместо того чтобы помочь Паше, она его выдала и теперь, ошеломлённая, стояла в кабинете Нины Константиновны, жадно вслушивалась в коридорную тишину. Шаги, поднявшись на второй этаж, стихли, пока не возвращались. Соня была уверена, что они вернутся в сопровождении других шагов. Её заставят дождаться полиции, и через какое-то время шагами наполнится всё административное здание.

Убедившись, что поблизости никого нет, Соня рванула из кабинета. Промчалась мимо лестницы. Краем глаза уловила, что над дверью в первое хранилище горит красно-белое световое табло «Автоматика отключена», затем увидела, как на стуле, вскинув руки, барахтается охранник – он не совладал с собственным весом и не успел броситься ей наперерез. Соня выскочила из двери навстречу ветру и дождю. Они вернулись в город и бушевали с прежней силой. Соня им обрадовалась. Понадеялась, что непогода спрячет её от погони.

Глава пятая

Надёжная зацепка

Мокрый свитер давил на плечи. Потяжелевшие от влаги кроссовки норовили соскочить. Соня мчалась по лужам. Осыпа́ла прохожих грязными брызгами и слышала, как в спину летят недовольные возгласы. В дождевой завесе замечала угрожающе налитой красный глаз светофора и успевала свернуть. Боялась, пробежав круг, вернуться к музею, затем дважды проскочила на зелёный свет, миновала несколько угрюмых зданий и, вымотанная, замедлилась. Оглянувшись, никого не увидела. Возможно, её никто и не преследовал.

Свернула во двор. Наклонилась туже затянуть шнурки и поняла, что не запыхалась. Да и вообще не дышит. Ждала, что тело запротестует, отзовётся болью или головокружением, однако оно молчало, и Соня заставила себя сделать первый вдох. Вдохнула с такой натугой, будто никогда прежде не дышала. Лёгкие наполнились воздухом. По груди растеклось невыносимое жжение. Соня глотала воздух, задыхалась, и жжение успокоилось. Дошла до остановки. Не сориентировалась по расписанию автобусов. Табличек с названием улицы поблизости не приметила. Обращаться к прохожим не захотела и просто пошла вперёд.

Дождь ослаб. Соню укутал туман. Он густел, скрывал и здания, и машины. Битый асфальт под ногами пропал. Обласканная редкими проблесками солнечного света, Соня парила в тёплых облаках, но мысль о том, что Паше нужна помощь, вернула её обратно на хмурые улицы Южно-Сахалинска. Туман расступился, и Соня увидела перекинутый через Рогатку бетонный мост – один из тысячи, возведённых японцами на Сахалине. Из Пашиных книг знала, что с моста когда-то открывался вид на русскую Владимировку. Тоёхару, будущий Южно-Сахалинск, японцы отстроили южнее, а Владимировку превратили в промзону и почти извели – советские переселенцы обнаружили в ней лишь два десятка уцелевших русских домов.

После Второй мировой по мосту ещё какое-то время катились велосипеды с прицепными тележками, пароконные экипажи, праворульные грузовики «Шевроле» и мотоциклы с полицейскими в белоснежных перчатках. Сейчас он обветшал, и улица Ленина, бывшая Оо-дори – главная улица Тоёхары, – брезгливо проходила мимо, чуть левее. С бетонного парапета пропали шарообразные фонари. Сам парапет сохранился, и мост теперь считался пешеходным. Въезд на него преградили бетонными блоками. За ним просматривались билборды с изорванными полотнами баннерной ткани, покосившиеся заборы из профнастила, электрические столбы. Продолжив путь на север, Соня утонула бы в безликой городской окраине, где ничто не напоминало о старой Владимировке. Предпочла вернуться до пересечения с Сахалинской.

Насквозь промокшая, не побоялась двинуться к «Серебряной реке» напрямик через дворовую лужу. Перед тем как зайти в фойе, сняла кроссовки. Всё равно оставляла грязные следы. Чтобы не попадаться на глаза администратору, свернула к лифту. Двери кабины вроде бы отре́зали Соню от недавних событий, но тревога усилилась. Соня гадала, ждать ли полицию. Понимала, что её найдут по паспортным данным, и не знала, нужно ли избавиться от Пашиных бумаг. Озадаченная, прислушалась к гулу двигателя. Убедилась, что лифт движется, только не сумела определить: вверх или вниз. Без толку потыкала в кнопки и вдруг обнаружила, что двери открыты с противоположной стороны. Была уверена, что там – глухая стена с овальным зеркалом, даже вспомнила, как в отражении увидела свой свитер. Наверное, увидела не здесь, а где-нибудь в фойе. Между тем за дверями царила темнота. Соня не разглядела ни пола, ни стен. По ошибке нажала не ту кнопку и спустилась в подвал…

Поднявшись на второй этаж, заторопилась к двадцать пятому номеру. Набросила одежду и кроссовки на полотенцесушитель, сполоснулась и запрыгнула в кровать. С головой спряталась под одеяло. Сказала себе, что лежит у Паши в Москве. Почти заставила себя поверить, что поездка на Сахалин ей приснилась. Откинув одеяло, простонала от бессилия. По-прежнему была в гостинице «Серебряная река». И по-прежнему не знала, где искать Пашу.

Как назло, горничная опять сложила его вещи в чемодан. Восстанавливать инсталляцию и создавать жалкую видимость того, что Паша живёт с ней в одном номере, Соня поленилась. Ждала, что в новостях расскажут об ограблении музея, и включила телевизор. Понадеялась услышать, как «в последний раз Павла Давлетшина, подозреваемого в краже редкого экспоната, видели в таком-то городе» или как «по сведениям полиции, он, скрываясь от правосудия, уехал из Южно-Сахалинска туда-то». Однако в новостях ни Паша, ни краеведческий музей не появились, и Соня безучастно слушала о пьяной драке в кафе на улице Дзержинского, грядущем отключении горячей воды, нападении компасных медуз на жителей Корсаковского района и браконьерах-кошатниках, мешающих горбуше зайти на нерест в реку Очепуху.

На экране появился маяк «Анива». На общих кадрах он выглядел естественным продолжением морской скалы и представал во всём своём запустении. Следом пошли кадры, где спасатели поисково-спасательного отряда МЧС поднимают на оранжевых пластиковых носилках женщину с перебинтованной головой. Приплыв с друзьями и поскользнувшись на влажных камнях, женщина расшиблась и потеряла сознание. Закадровый голос посетовал, что степень физического износа «Анивы» превышает семьдесят процентов – при сильном землетрясении она неминуемо рухнет.

– Туроператоров не смущает угроза обрушения. Они наживаются на тех, кто рвётся посетить один из самых узнаваемых объектов Сахалинской области, и ежегодно переправляют на скалу Сивучью до четырёх тысяч туристов. При этом капитаны лодок от высадки благоразумно воздерживаются и посылают своих пассажиров штурмовать «Аниву» самостоятельно.

Ведущий новостей напомнил телезрителям, как в мае прошлого года на маяке пропал Михаил Тюрин – профессор Иркутского университета, известный по написанной им истории Александровского централа и научным экспедициям в Саяны и Монголию. Тюрин не захотел плыть в составе группы и нанял частного лодочника, чтобы попасть на маяк ранним утром, за несколько часов до того, когда там начнётся столпотворение. Воспользовавшись страховочными верёвками, он успешно поднялся к основанию «Анивы», зашёл в помещение первого этажа, и больше лодочник его не видел. Предполагается, что напоследок пятидесятитрёхлетний профессор решил осмотреть пролив, отделяющий скалу Сивучью от мыса Анива, и упал в море. Его унесло течением.

– Поиски Тюрина успехом не увенчались, – сказал ведущий, – а нам остаётся гадать, сколько ещё несчастий принесёт бывшее чудо японской инженерной мысли, прежде чем землетрясение или цунами разрушит его окончательно.

Паша мог повторить судьбу иркутского профессора. Отправился на маяк в ненастный день, чтобы избежать толпы, сорвался и утонул. Впрочем, без лодки до «Анивы» не добраться, а значит, исчезнуть там без свидетелей трудно и Пашино имя наверняка прозвучало бы в выпуске новостей. От мысли, что нанятому им лодочнику было бы выгоднее промолчать о случившемся, Соня отмахнулась. Выключила телевизор. Перебрала всё, что знала о личном дневнике Такаши Ямамото. Не поняла, за что зацепиться. Вряд ли Паша сейчас полетел на Итуруп. Дневник туда попал случайно. Поехал в Корсаков на поиски дома, где Ямамото жил в послевоенные годы? Тоже вряд ли. Паша работал в корсаковском архиве до отъезда из «Серебряной реки» и мог заняться домом Ямамото раньше. Главное, Соня не представляла, что такого ценного скрыто в дневнике обычного маячника.

– Карта сокровищ? – Соня усмехнулась и тут же посерьёзнела.

Что мешало каким-нибудь японцам спрятать свои реликвии, монеты, антиквариат – всё, что не удалось увезти в Японию, – в тайнике, о существовании которого знал Ямамото? Спрятать до лучших дней, когда Сахалин вновь превратится в Карафуто. Но почему на маяке? Не проще закопать под сопкой? На юге Сахалина хватало необжитых уголков. Хотя вариант с сокровищами отчасти объяснил бы, зачем Паша выкрал дневник – побоялся привлечь внимание главного хранителя к позабытым записям Ямамото и запросить их официально не рискнул. Соперничать с краеведческим музеем в «Изиде», конечно, не захотели, а примерное содержание дневника каким-то образом выяснил ещё Давлетшин-старший. Только почему он не отправился на маяк тогда же, двадцать лет назад, ведь к тому времени «Анива» уже пустовала?

Поскольку Паша интересовался судьбой двух советских маячников, Соня предположила, что они наткнулись на тайник, не поделили сокровища, переругались и поубивали друг друга. Объяснить Пашин интерес к ртути и часовому механизму, вращавшему осветительный аппарат, было сложнее. Соня лишь допустила, что механизм с его рычагом, тросом и почти трёхсоткилограммовой гирей каким-то образом поднимали потайной люк.

– Ох, Паша… Зачем ты в это ввязался?!

Открыв чемодан, Соня достала и разложила перед собой Пашины бумаги. Постаралась взглянуть на них по-новому, используя всё, что выведала в кабинете главного хранителя. Поняла, что в рамке, озаглавленной «Перевод», собраны переводчики с японского языка. Паша искал того, кто без лишних вопросов переведёт дневник. Значит, действовал тайком от «Изиды». Назвал сокровища «Анивы» своим законным наследством и на их поиски отправился один, без сопровождения. Или список с номерами телефонов получил как раз от «Изиды»?

Соня прочитала имена из прочих записей и встретила фамилию женщины, в две тысячи втором году создавшей карточку экспоната «КП 7231/1», а чуть позже добавившей туда инвентарное описание. В скобочках Паша указал, что женщина теперь работает в детской библиотеке на проспекте Мира, и отметил её фамилию галочкой – кажется, понадеялся узнать что-нибудь о дневнике и успел поговорить с ней до того, как пробраться в фондохранилище. Других знакомых имён, с галочкой или без, Соня не нашла. Значения большинства чисел и буквенных сокращений не поняла, да и заподозрила, что они относятся лишь к подготовке уже состоявшегося ограбления.

В записях не было ни намёка на то, куда Паша, выкрав дневник, отправился, и Соня переключилась на фотографии. Лишний раз убедилась, что они бесполезны. Вернулась к бумагам. Изучила информацию о краеведческом музее, об административном здании, о каталоге музейных предметов. Заново читать о митинге солидарности не стала, но выхватила дважды обведённое имя мастера энерго-механического цеха, который так страстно восхищался мужеством своих британских братьев по классу. Неписалиев! На обороте Паша написал: «Вряд ли совпадение. Инициалы подходят, и фамилия редкая. Это он! Наверняка там нашёл, а потом увёз на Курилы», – и Соня уже не сомневалась, что Паша имел в виду Неписалиева из заметки. Фамилия действительно редкая. Она была в инвентарной книге из сейфа Нины Константиновны, и Соня сразу обратила на неё внимание, только не вспомнила, где встречала раньше, а ведь именно Неписалиев, тогда живший на острове Итуруп, передал экспонат «КП 7231/1» сотрудникам музея. Добравшись до инвентарной книги, Паша ухватился за него. В корсаковском архиве узнал, что до переезда на Курилы Неписалиев жил в селе Новиково, понадеялся найти там вещи японского маячника и отправился туда.

– Звучит правдоподобно, – прошептала Соня.

В одной из Пашиных книг она отыскала разворот с картой и увидела, что юг Сахалина напоминает протянутую к Японии клешню из Тонино-Анивского полуострова и полуострова Крильон. С запада её омывали воды Японского моря, с востока – Охотского, а внутри, зажатый клешнёй, держался залив Анива, и на берегу залива располагалось то самое Новиково. Построенное примерно на полпути от Корсакова до «Анивы», оно было ближайшим к маяку населённым пунктом, а значит, у Сони появилась надёжная зацепка. Она предчувствовала, что Новиково окажется захолустным уголком, однако от Южно-Сахалинска его отделяли скромные восемьдесят километров, и трудностей поездка не предвещала.

Соню ждало путешествие в глубь Тонино-Анивского полуострова, отделённого от основной части Сахалина цепочкой лагунных озёр и почти целиком занятого горной грядой. Соня гадала, сумеет ли при необходимости из Новикова выдвинуться напрямик к мысу Анива, сумеет ли договориться с местными рыбаками, чтобы они забросили её на маяк. С таким тщанием изучала в общем-то бесполезную из-за мелкого масштаба карту, словно надеялась разглядеть точку, в режиме реального времени отображающую Пашины перемещения, и чуть южнее Новико́ва в самом деле поймала красную пульсирующую метку. Потом ещё одну. Метки множились, хаотично двигались, и Соня, зажмурившись, отложила книгу.

Женщина-администратор за стойкой ресепшен нехотя отвлеклась от телефонного разговора и отыскала в интернете расписание новиковских автобусов. Они отправлялись из Корсакова три раза в неделю, и ближайший рейс ожидался в четверг, то есть завтра.

– В шесть утра.

– В шесть утра? – обрадовалась Соня.

– Ну да. – Администратор явно не нашла тут повода для радости. – Послезавтра будет в пять вечера.

– А в воскресенье будет в час дня.

– Зачем спрашивать, если знаете?

– Я ещё не знала, что знаю.

Администратор посмотрела на Соню с недоумением, и Соня не сдержала улыбки. Уже видела расписание автобуса в записях Паши, но тогда решила, что «Чт. 06:00, Пт. 17:00, Вс. 13:00» – это график работы корсаковского архива. Теперь окончательно убедилась в правильности своего выбора и сказала, что хочет вернуть Пашины вещи в камеру хранения. Администратор, заглянув в компьютер, пробурчала, что постоялец из двадцать седьмого номера вещей не оставлял.

– Точно? То есть… Может, вы не того постояльца смотрите?

– Ни один постоялец из двадцать седьмого номера не оставлял.

– Но…

– Вы хотите оставить чемодан?

– Хочу.

– Ну так в чём проблема?

– И на нём будет бирка двадцать седьмого номера?

– Нет. На нём будет бирка вашего номера.

Соня сообразила, что вчерашний администратор на всякий случай удалила запись о Пашиных вещах, и притихла. Сбегала за чемоданом, подождала, пока администратор закроет камеру на ключ, попросила её заказать такси на четыре утра и, довольная, вернулась в номер.

Больше ворочалась, чем спала. Не доверяла телефону и оставила телевизор включённым. Просыпаясь, сверялась с экранными часами. Они иногда успевали отсчитать только две-три минуты, и ночь разбилась на множество коротких промежутков, наполненных суетливыми снами, которые Соня, открыв глаза, мгновенно забывала. К назначенному времени вышла из гостиницы и не меньше получаса простояла на крыльце. Такси опоздало. Водитель заверил Соню, что она не пропустит автобус, более того, приедет заранее, и не было никакой необходимости дёргать его в такую рань. Когда они выкатились на Сахалинскую, Соня взглянула на навигатор и успокоилась – до Корсакова их ждала свободная дорога.

Редкие машины проносились мимо по проспекту Мира, и Соня ещё долго слышала звук их отдаляющегося двигателя. По обе стороны проспекта из глубины сумрачных дворов собаки вели затяжную перекличку, затем их лай утонул в размеренном бите включённой водителем музыки. Иван Валеев пел: «Моя новелла в музыке молодела. В танце ты холодела. Ты так давно хотела», – и нагонял тоску не меньше, чем морось за окном машины. Откинувшись на подголовник, Соня смотрела, как мигают светофоры на пустых переходах, ловила редкие, словно украдкой зажжённые окна серых домов, а колонки надрывались: «Я самый молодой, чувствую своей душой. Я самый-самый молодой, музыка, давай накрой».

До поворота на Инженерную по навигатору вела ярко-зелёная полоса. После поворота вроде бы ничего не изменилось – Южно-Сахалинск продолжился, – но полоса перекрасилась в серый, будто Соня, выехав за границу предсказуемой территории, устремилась в полнейшую неизвестность. Чуть позже городскую застройку в самом деле сменил ночной лес. Уличные фонари пропали, и к обочине дороги подступила утомляющая однообразием тьма. Убаюканная ровным ходом машины, Соня задремала.

Неподалёку от села Дачное водитель приоткрыл окно. В салоне ощутимо запахло морем, и сонливость уступила место предвкушению. Доверившись навигатору, Соня ждала справа залив Анива. Искала малейший просвет в полосе чёрных кустов. Не находила и расстраивалась. Потом кусты расступились. За ними открылся туманный простор. Соня всё равно не увидела залив, но ощутила его присутствие. Облизнула губы и уловила вкус соли. Попробовала вспомнить, когда в последний раз была на море. Осознала, что на море ей бывать не доводилось, затем вернулась к мысли о том, зачем едет в Корсаков, и на неё навалилась тревога. Залив больше не радовал. Его во́ды унесли не одну жизнь. Возможно, и Пашину тоже.

Соня едва разглядела погружённую в сон, будто заброшенную Третью Падь, а Вторую и Первую Падь не увидела вовсе – дорога повела в сторону от побережья, и об их существовании Соня узнала лишь по высвеченным фарами указателям. Следом заметила указатель «Корсаков», но сам город начался не сразу, да и начался как-то урывками, неуверенно. Ближе к железнодорожному вокзалу появились уличные фонари, в домах проклюнулись огоньки зажжённых ламп, и Соня наконец почувствовала, что действительно едет по городу. Дорога по-прежнему пустовала. Соня уточнила, правда ли автобус до Новикова отправляется с автовокзала.

Водитель долго молчал и, казалось, готовился подробно объяснить, где ждать автобус, но в итоге пожал плечами:

– Надо местных спрашивать. Но помню, где тут хорошие пянсе с капустой.

Чуть позже добавил:

– Их быстро сметают. Вкусные, собака. По девяносто рублей.

Потом спросил:

– Показать? Это на Гвардейской.

Соня отказалась и, рассчитавшись с водителем, вышла из машины. Ждала полноценный автовокзал с перронами и кассой, но встретила сиротливую остановку и обшитую белым сайдингом контору с табличкой «Корсаковский автокомбинат». Контора была закрыта. Соня стояла на усыпанном тополиными серёжками тротуаре и всматривалась в жёлтый туман. Пуская первые отблески зари, он ослаб, и неподалёку Соня разглядела светящийся знак «Я люблю Корсаков». За ним возвышалось двухэтажное здание. Кажется, торговый центр. Хорошо хоть, дождь перестал.

В расписании на остановке значился маршрут, не имевший никакого отношения к Новикову. Соня не нашла ни намёка на нужный пятьсот двадцать первый автобус и только выяснила, где купить тёплые полы из Южной Кореи, куда обратиться за юридической консультацией призывникам и кто поможет бездомным «нарко-алкозависимым людям, а также людям, попавшим в трудную жизненную ситуацию и освободившимся из мест лишения свободы».

Уличные фонари погасли. Жёлтый ночной туман стал бледно-серым утренним туманом. Обеспокоенные этой переменой, закричали вороны. Соня удивилась, как насмешливо звучат их голоса. Увидела на заборе чайку и поняла, что кричат не вороны, а чайки. До отправления автобуса оставалось меньше получаса, и Соня пошла к торговому центру в надежде кого-нибудь найти, пусть даже бездомного и нарко-алкозависимого.

Торговый центр был закрыт. Людей поблизости не оказалось. Соня заметила ещё две остановки у дорожного кармана и поторопилась к ним. Табличек и расписания маршрутов не отыскала. Так и металась между тремя остановками, не зная, к какой прибиться, а к шести часам из арки автокомбината начали выезжать автобусы. Соня пугала себя тем, что таксист ошибся адресом. С ужасом думала, что на сутки застрянет в Корсакове – скучном городке на тридцать тысяч жителей. Ловила первых прохожих, и каждый говорил, что про новиковский автобус не слышал. Ругала себя за то, что не вошла в арку автокомбината и не попыталась поймать сторожа, когда для этого ещё было время, а потом различила, как из тумана выезжает белый пазик «Вектор». Он не спеша подъехал к остановке у дорожного кармана и продемонстрировал простенькую табличку «Новиково» под лобовым стеклом.

Соня заплатила за проезд триста пятьдесят семь рублей, получила горсть монет на сдачу и поспешила к окну на первый ряд. Через пару минут автобус покатил по городу собирать других пассажиров. Соня увидела, что центр Корсакова расчерчен прямыми линиями улиц и отчасти напоминает Южно-Сахалинск, а его холмистые окраины хаотично обвязаны путаным кружевом дорог. Соня быстро в них запуталась. Не понимала, выезжает автобус из города или продолжает колесить по окраинным районам. Смотрела на покрытые травяным будыльём откосы, на подступившие к домам заросли огромного белокопытника. От резких поворотов её немного укачало. К тому же асфальт стелился битый, и салон потряхивало.

Последние дома пропали. Автобус, заполнившись едва наполовину, наконец выкатил из города. Теперь за окном угадывались лишь тёмно-зелёные поля, и в тумане не удавалось разобрать, засеяны они до тучности или безнадёжно заброшены. Навстречу ехали внедорожники, пустые трубовозы. Старенький трактор вместо обычного прицепа тащил за собой пазик, лишённый передних колёс и целиком переделанный под баню. Боковая лестница вела на крышу, где крепились жестяной бак и труба, из которой валил дым. Возможно, в передвижной бане сейчас кто-то парился, но заглянуть внутрь помешали затемнённые окна.

Дорога пошла чуть более прямая. Автобус, как старый курильщик, бодро хрипел и хорохорился, грозился с лёгкостью одолеть любую вершину, но выдыхался даже на малых подъёмах. Казалось, потрёпанный двигатель заглохнет от напряжения, и его не реанимирует никакой автомеханик. Салон дребезжал от нутряного гула, запах бензина усиливался. Следом начинался спуск, и автобус оживал. Вновь хорохорился, весело пыхтел и бросался вниз с такой скоростью, что у Сони захватывало дух.

Она подмечала закатанные тушки лис и зверьков поменьше. На обочине попадались бабушки с тазиками креветок и ведёрками красной икры. Дорогу по-прежнему обступал скудный лес, а потом он расступился, и автобус выехал на побережье. Вот теперь, несмотря на туман, Соня действительно увидела открывшийся справа залив. Крутила головой, в противоположных окнах высматривала прибойную полосу, рыбацкие лодки-кунгасы. Когда же автобус затормозил, к Соне подсел неприятный тучный мужчина, и залив от неё спрятался. Мужчина долго возился, расстёгивал куртку, кофту, шарил по карманам и распространял кислый запах перегара, затем успокоился и уставился на Соню. Отвернувшись к окну, она всё равно почувствовала его взгляд.

– Как тебе наша кишкотряска?

Соня не ответила. Смотрела на красноватые сыпучие яры, на зачёсанные ломовым ветром деревья.

– Каждый год едут ремонтировать, да никак не доедут, зато в уши чешут – заслушаешься. У них то срачка, то болячка – всегда найдут причину, а деньги текут. Хорошо устроились!

Помолчав, мужчина сказал, что его зовут Хайдар. Соня опять не ответила, и тогда он, чтобы уж наверняка привлечь внимание, взял её за предплечье. Соня вздрогнула. Мясистая ладонь прожгла кожу даже через рукав свитера.

– Издалёка?

Соня кивнула и осторожно вытянула руку из-под ладони Хайдара. Вся прижалась к окну и пожалела, что сиденья в автобусе не разделены подлокотниками.

– Туристка?

– Да.

– Далеко собралась?

– В Новиково.

– В Новиково?! И чего тебя несёт в такие чигиря́?

Соня постаралась сесть к Хайдару вполоборота, чтобы не провоцировать на новые прикосновения, но и не слишком располагать к разговору. Заметила в заливе неподвижный танкер с выступами громадных сферических резервуаров. Автобус пошёл в объезд какого– то завода, построенного на берегу и обнесённого сетчатым забором. За мотками колючей проволоки работали десятки прожекторов, фонарей, лампочек и торчала высоченная труба факела, бросавшего в небо ошмётки рвущегося пламени. Пламя отражалось, множилось в окнах автобуса, и казалось, что за забором вся территория уставлена факелами – большими или маленькими, но неизменно огнедышащими. Хайдар сказал, что там производят сжиженный природный газ, а раньше была хорошая песчаная полоса, на которую в тысяча девятьсот пятом высадились японцы, да так легко высадились, что потом в сороковые испугались такой же лёгкой высадки американцев и понатыкали по долине огневые точки.

– Ты не думай, мы на кочке все немножко краеведы. Надо помнить, откуда что взялось.

Хайдар причмокивал мятыми губами, расчёсывал загрубевшую щетину и не переживал из-за того, что Соня молчит. Добавил, что сам родом из Муравьёвки, где в детстве лазил по остаткам японского противодесантного ротного узла.

– У нас живенько было. К нам и новиковцы, когда строились, ездили в школу. Ну или почифанить вечерком. Кто на телеге, кто пешком. Один мальчишка в метель на лыжах пошёл. Не по дороге, а напрямик. Места в общем пропускные, а он пуржил себе кое-как и замёрз. Теперь в Муравьёвку и автобус не заедет. Всё заросло – домов не разглядеть. Просто холмики. Никто не живёт. Только ходят на деляну за черемшой. И за морошкой на болота. Сопки там синие от голубики, веришь?

Автобус вернулся к берегу. Завод остался позади. Факел ещё долго пускал по окнам отблески огня, а танкер и заводские корпуса мгновенно растворились в тумане. За обочиной белела то ли россыпь цветов, похожих на раскрошенный пенопласт, то ли крошка пенопласта, похожая на цветы. Под камнями росла фиолетовая горечавка, и Соня не сомневалась, что видит именно горечавку. Пугалась затаённости чёрного леса, лишь отчасти укрощённого рубцами серых просек, и думала о Паше. Хайдар продолжал говорить и вроде бы не требовал реакции, но в то же время давил своим присутствием, не позволял целиком уйти в мысли. Всё твердил о противодесантных узлах сопротивления, повторял, что на Юноне, под склонами которой они сейчас проезжали, спрятан пулемётный полукапонир.

Асфальт резко сменился гравием, и по днищу автобуса ударили мелкие камни – с таким звуком, словно автобус оказался под обстрелом. Водитель не сбрасывал скорости, потому что дорога шла ровная, без выбоин. Грохот обстрела не прекращался, и в лесной мгле Соне рисовались раскалённые дула пулемётов. Хайдар говорил о «разворованном бюджете», о несчастных «легковушках-пузотёрках», и Соня чувствовала, что головная боль становится невыносимой. В новостях вчера показали женщину, которой в голодном сорок втором году нарочно ввели в ещё не закрывшийся родничок трёхсантиметровую иголку. Она прожила с иголкой почти восемьдесят лет и лишь после недавнего осмотра в сахалинской поликлинике узнала, что родители пытались её убить. Вспомнив ту женщину, Соня представила, как ей самой вводят в затылок длинные стальные иглы. Медленно, одну за другой. Из-за глубокой тянущей боли хотелось сорвать с затылка клок волос, в кровь расчесать кожу, но автобус, миновав ржавые ангары, въехал в Озёрское, гравий сменился асфальтом, и боль притихла.

В морочном небе, словно уголь под слоем золы, тлел красный шар утреннего солнца. Соня отрешённо рассматривала высвеченные им панельные пятиэтажки, деревянные дома. Видела заборы из круглых дощатых щёк от кабельных барабанов и выкорчеванные из земли ржавые трубы. Слушала, как на остановке заходят и выходят пассажиры. Потом Озёрское закончилось. С ним закончился асфальт. Опять началась гравийка. Асфальт ещё возвращался редкими разбитыми участками, но дорога совсем запаршивела, гравийный обстрел уже не прекращался, и Соня едва сдерживала накатывавшую тошноту, а Хайдар бодро рассказывал о ротном узле сопротивления в Озёрском, откуда по лагунам, протокам и узким перешейкам несложно выбраться к восточному берегу Тонино-Анивского полуострова, то есть в Охотское море. Предупреждал, что скоро они подъедут к лагуне Буссе, давно загаженной, но всё равно замечательной.

– Гадят и наши, и материковцы. Я думал, и ты туда. Ловить чилима. А что? Он в затишке копошится, голыми руками хватай из травы – и вот тебе креветка. Сразу жарь и ешь. Устрицы, гребешки, крабы. Что хочешь. И там моя Муравьёвка. А ты в Новикове где будешь-то?

Хайдар предложил погостить у него. Развеселившись, пообещал кормить крабами и всячески оберегать. Соня промолвила, что её встретят друзья.

– Ну, смотри, – хмыкнул Хайдар. – Друзья-то хорошие? Доверяешь им?

Соня не ответила. Вокруг всё слиплось, смазалось до неразличимости. В то же время случайные детали обособились. Соню тошнило от грязного пятна на собственных джинсах, крупных и небрежно подстриженных ногтей Хайдара, лысины водителя, сидевшего перед Соней и отделённого от неё прозрачной перегородкой, да и вид самой перегородки, заляпанной, будто заплёванной, вызывал глубинную всепоглощающую тошноту. Соня дрожащими руками подняла ворот свитера. Спрятала в нём лицо, закрыла ладонями уши. Отстранилась от Хайдара и дороги. Погрузившись в пустоту, тонула, растворялась и сама становилась пустой.

Темнота озарилась вспышками. Свет ранил прежде незрячие глаза. Смех и музыка ввинчивались в прежде глухие уши. Соня наслаждалась болью, доказывающей, что она по-настоящему жива. Увидела, что сидит в бежевом сарафане с ромашками. Сразу поняла, где находится. Они с Пашей, ещё толком не знакомые, пришли на день рождения общего друга и оказались рядом на одном диване. О чём-то говорили, смеялись и случайно положили руки так, что их мизинцы соприкоснулись. Едва ощутимое прикосновение. В нём было больше щекотки, чем тепла, и всё же оно их связало. Паша крутился, доставал фотоаппарат и фотографировал, вёл себя совершенно естественно, но всякий раз возвращал руку на место и ждал от Сони того же. Они весь вечер возобновляли прерванную связь и ничем не выдавали, что придают ей значение, словно не замечали её вовсе.

Значительно позже были первое свидание, первый поцелуй и долгие разговоры, спасавшие Соню от утомительных приступов несуществования, но почему-то воспоминание о том невинном прикосновении осталось самым ярким и важным. Во сне она могла всё переиначить: обнять Пашу и не выпускать из объятий, – но продолжала беззаботно болтать с другими гостями и украдкой прислушиваться к тому, как зарождается её любовь. Проснувшись, окунулась в неизменный гул двигателя. Камни гравийной дороги бились о днище автобуса, но больше не беспокоили. Их удары теперь напоминали не обстрел, а хлопки брошенных в раскалённый котёл кукурузных зёрен. Представив, как на дорогу сыплется горячий попкорн, Соня улыбнулась. Приступ миновал. Металлические иглы в затылок не впивались. Хайдар задремал и не порывался схватить Соню, чтобы рассказать об очередном полукапонире.

За окном не было ни залива, ни лагунных озёр. К дороге с обеих сторон подступили заросшие борщевиком откосы. Соня догадалась, что автобус обогнул лагуну Буссе и, петляя по распадкам, приближается к Новикову. Распадки то расширялись, то сужались. Их пересекали полноводные речки, и автобус притормаживал, прежде чем въехать на бетонный мост. На вершинах сопок горбились одинокие деревья. Южный ветер Матасабуро скручивал их в узлы, а с деревьями, вставшими плотным строем, справиться не мог и лишь отчасти приминал их макушки.

Высматривая в небе парящих птиц, Соня вдруг сообразила, что туман рассеялся. Солнце высвободилось из облаков. Лес наполнился густыми красками, и в приоткрытое окно водителя проник по-летнему терпкий аромат цветения. Гравийка закончилась. Хлопки раскрывающихся кукурузных зёрен прекратились. Колёса теперь мягко шелестели по чёрной глади асфальта. Мелькнула сопка, похожая на слоновий лоб и утыканная сухими елями, затем распадок вывел в просторную долину, и на обрамляющих её холмах Соня увидела синие оградки яблоневых садов.

На речных берегах возвышались бревенчатые беседки, под их ярко-красными крышами отдыхали туристы. Дети, бегая на лужайке, пускали воздушного змея. По мощёной тропе в сопровождении собаки неторопливо прогуливалась пожилая пара. Когда автобус проезжал неподалёку, старик остановился, чтобы помахать рукой, и в его приветствии угадывалось столько радушия, что Соня, не сдержавшись, помахала в ответ. Проводила пожилую пару взглядом и заметила увитый цветочными гирляндами стенд с крупной надписью «Добро пожаловать в Новиково», под которой виднелась надпись поменьше: «Село муниципального образования „Корсаковский городской округ“. Бывший Яман, центр уезда Сиретоко».

Глава шестая

Новико^́во

Водитель по громкой связи объявил о скором прибытии в Новиково, и пассажиры оживились. Соня обнаружила, что они набились в автобус до отказа. Ей даже показалось, что салон увеличился, вместив больше пассажиров, чем мог изначально. Из багажных полок, которых она раньше не замечала, торчали силой втиснутые сумки, в проходе плотно стояли цветастые чемоданы. Наверное, автобус наполнился у Буссе. Не зря Хайдар говорил, что лагуна привлекает туристов. Соня с улыбкой наблюдала, как пассажиры перекидываются от одного окна к другому, готовят фотоаппараты, гадают, откуда откроется вид на залив, и удивлялась, до чего крепко спала, если не проснулась при появлении такой толпы.

Водитель предупредил, что в ближайшие дни лучше не рассчитывать на морские прогулки. Катерам и паромам запретили покидать новиковский порт. По салону пронеслись разочарованные вздохи. Соня тоже немного расстроилась, хотя не планировала морских прогулок и даже не знала, что в Новикове есть порт. Водитель пояснил, что причиной всему – землетрясение на территории японской префектуры Хоккайдо. Для южного побережья Сахалина объявили тревогу цунами. Разочарованные вздохи сменились тревожным перешёптыванием. Водитель поспешил добавить, что причин для беспокойства нет. Основной удар ожидался по побережью Татарского пролива, а в заливе Анива удара не ожидалось вовсе. Запрет на морские прогулки был обыкновенной предосторожностью, и в распоряжении пассажиров оставались главные достопримечательности Тонино-Анивского полуострова: от Голубых озёр на месте бывшего разреза «Новиковский» до мыса Евстафия с его оборудованной стоянкой для наблюдения за колонией тихоокеанской чайки. Перешёптывание мгновенно стихло.

Когда автобус проехал по мосту через реку Чиркова, впереди открылся вид на безмятежные воды залива. Туристы, огласив его появление радостным возгласом, взялись за фотоаппараты. Прозрачный, не замутнённый туманом воздух распахнул Аниву во всю ширь, и вдалеке на западе различимой полосой протянулся полуостров Крильон. По выглаженной синеве неба, словно нарисованные, беззаботно скользили птицы. Доверившись их беззаботности, Соня почувствовала себя как никогда хорошо и порадовалась, что заняла место в первом ряду. Ей не пришлось ни с кем толкаться, чтобы разглядеть белоснежные громадины ветряных трёхлопастных турбин и зелёный прибрежный вал, на котором слабо покачивались цветные флаги. Здание энергоблока и примыкающие к нему хозяйственные постройки были выкрашены в коричневые и зелёные полосы, отчего казались естественным продолжением вала. Южнее начинались деревянные домики с поднятыми над пляжем дощатыми верандами. Между домиками угадывались купола палаток, а на пляже просматривались выставленные солнцу лежаки.

Автобус миновал ухоженное русло безымянного ручья и свернул на улицу Пограничную, ровной асфальтовой полосой отделяющую туристическое побережье от жилых построек Новикова. Соня расстроилась, потому что залив остался с противоположной стороны, но затем увидела у дороги бетонное строение, отчасти напоминающее маленький синтоистский храм. Это был школьный павильон, который иначе называли «хранилищем духовных сокровищ», – один из нескольких сотен, оставленных японцами на Сахалине. Внутри павильонов хранились портреты императора, его семьи и кодекс нравственности со вступительным словом императора. «Будьте хорошими сыновьями по отношению к родителям, добрыми братьями, верными мужьями и преданными друзьями. Будьте строги к себе и снисходительны к другим. Любите других, как самих себя. Работайте, учитесь, думайте и развивайте в себе чувства морали» и так далее. В торжественные дни директора школ приводили учеников к императорскому портрету и зачитывали им кодекс.

Соня знала об этом из Пашиных книг, а первый павильон – ободранный и выпотрошенный – встретила в саду краеведческого музея. Посчитала, что прочие сахалинские павильоны выглядят не лучше. В советское время их сносили. Или использовали под голубятни, а потом всё равно сносили. Однако в Новикове «хранилище духовных сокровищ» не просто уцелело. Отреставрированное, оно превратилось в миниатюрный музей. Японская школа, откуда некогда приводили учеников, давно исчезла, но сиротливость павильона скрасили белые и розовые флоксы устроенного за ним сквера. Чуть дальше виднелись дачные участки, над которыми возвышался глинистый откос, заботливо покрытый металлической сеткой.

Дачи остались позади, автобус выехал на мост через Новиковку, бывшую Ямангаву, и Соня наконец увидела сам посёлок, лежащий в распадке между двумя лесистыми сопками и насчитывающий с полсотни разноэтажных домов – их крыши все как одна были выкрашены в светло-зелёный, стены пестрили красным и синим, отчего распадок казался цветущей долиной. Миновав туристический центр и повернув налево, автобус устремился по Советской улице.

Соня вспомнила о Хайдаре. Испугалась, что он схватит за руку, опять позовёт в гости со всей доступной подвыпившему человеку настойчивостью, однако Хайдар протрезвел. Явно воспользовался остановкой у лагуны Буссе, чтобы привести себя в порядок. Причесался, промыл глаза. Его лицо помолодело, приобрело более правильные черты. Перегар сменился приятным запахом мяты.

– Вот мы и дома, – приветливо сказал Хайдар.

В семь тридцать семь автобус остановился в Новикове. Водитель по громкой связи пожелал всем хорошего дня, и передняя дверь, пыхнув пневматическим приводом, отползла в сторону.

Смена погоды пошла Соне на пользу. Ни тошноты, ни головной боли, ни дурных предчувствий. Захотелось скорее размять ноги, но в салоне началось столпотворение, и Соня предпочла подождать, пока самые нетерпеливые разберутся со своей поклажей. С улыбкой наблюдала за суетой, а потом увидела, что женщина выносит Пашин чемодан. Подумала, что утром по рассеянности забрала его из южносахалинской гостиницы, но быстро сообразила, что чемодан лишь в точности похож на Пашин. Оранжевый, ребристый, с дополнительной ручкой на боку. Популярная модель. С таким приехал каждый третий пассажир. И всё же Соня не успокоилась, пока не восстановила в памяти, как заносит Пашины вещи в камеру хранения, как администратор «Серебряной реки» наклеивает бирку двадцать пятого номера и запирает камеру на ключ. Выйдя наружу, заподозрила, что в Новиково помимо обычного рейсового ходят и частные туристические автобусы, слишком уж много людей собралось на остановке. Они толпились у магазина «Луч» и кабинок биотуалета, изучали плакаты с достопримечательностями и двигались хаотично, как покинутое пастухом стадо овец. Ждали своего запаздывающего гида.

Внимание Сони привлёк один из местных жителей. В кедах, спортивном костюме и наушниках, он едва ли походил на туриста. Наушники у него были строительные – такие надевают, прежде чем взяться за отбойный молоток, – а из ноздрей торчали толстые ватные тампоны, делавшие нос непропорционально раздутым. Мужчина уверенно рассекал толпу. Отпихивал встречных и вроде бы куда-то торопился, потом замирал, исподлобья глядел по сторонам. Постояв секунду-другую, опять углублялся в толпу. Соня не удивилась бы, узнав, что своим поведением он уже нарвался на драку, в которой ему разбили нос. Это объяснило бы ватные тампоны. Но туристы, отшатываясь, даже не смотрели на обидчика. Иногда вовсе извинялись перед ним, будто сами были виноваты в том, что очутились у него на пути. Мужчина хватал их, что-то говорил, отпускал и шёл дальше. Порой ограничивался тем, что хлопал по карманам, словно искал чем поживиться.

Когда мужчина проходил неподалёку, Соня уловила в его глазах неподдельную грусть. Он действовал без злобы, без одержимости, будто выполнял обычную работу. Кажется, сам утомился от происходящего и ждал, когда нелепый спектакль с его участием завершится. Перехватив Сонин взгляд, заторопился к ней. Уставился на неё с кошачьим любопытством. Даже по-кошачьи наклонил голову и повёл носом. Если бы не ватные тампоны, Соня сказала бы, что он принюхивается.

– Давно здесь? – громко спросил мужчина.

– Где? – уточнила Соня.

Заметила, что карманы его спортивной куртки набиты чем-то тяжёлым. Ему было лет тридцать, но из-за общей нелепости внешнего вида он казался совсем молодым, чуть ли не ровесником Сони.

– Говори громче! – потребовал мужчина.

– На Сахалине или в Новикове?

– На остановке.

– На остановке? Я только вышла.

– Да громче, я тебя не слышу!

– Зачем вам наушники?

– Затем, что надо.

Соня испугалась, что мужчина схватит её за ворот, как хватал других, а он лишь сдёрнул с головы наушники. Помедлив, вынул из ноздрей тампоны. Чистые, без следов крови. Нос ему никто не разбивал.

– Ладно… – вздохнул мужчина. – Ты в Новикове первый раз?

– Да.

– Уверена?

Соня задумалась, хотя думать, собственно, было не о чем. Ещё несколько дней назад она даже не подозревала о существовании этого посёлка.

– Уверена. Я и на Сахалине впервые.

– А почему задумалась? Должна знать точно.

– Я точно знаю, что не была.

– Но задумалась.

– Просто растерялась.

– А чего теряться? Я не из полиции. Тут не таможня. Простой вопрос.

Мужчина ущипнул Соню за предплечье. Ущипнул несильно, больше зацепив свитер, чем кожу, но Соня отдёрнула руку и возмутилась:

– Эй!

Мужчина остался доволен её реакцией и улыбнулся, показав ровные зубы с щербинкой. Такая же была у Паши.

– Помнишь, как меня зовут? – спросил мужчина.

– Мы раньше не встречались.

– Я Вадим. И я тебя уже видел.

– Если только в Южно-Сахалинске.

– Ну да, наверное. Хотя я давненько не ездил в Южный. Как там сейчас?

– Дождливо.

Вадим ущипнул проходившую рядом женщину. Она вздрогнула и молча пошла дальше.

– Вы местный? – уточнила Соня.

– А что?

– Может, подскажете…

– Не подскажу. Но могу дать совет. Дать? Если Земляков полезет целоваться, сразу пинай в колено. Не стесняйся. Бери и – в колено. Ему полезно.

Соня кивнула. Не поинтересовалась, кто такой Земляков и почему он полезет к ней целоваться. Хотела спросить, не встречал ли Вадим Пашу, но Вадим отвернулся. Не прощаясь, зашагал прочь, у магазина заговорил с мужчиной в инвалидной коляске, а туристы как по команде подхватили вещи и по тротуару выдвинулись к зданию трёхэтажной гостиницы, расположенной неподалёку от остановки, ближе к заливу. Наверное, последовали за припозднившимся гидом. Соня пожалела, что не заселилась в гостиницу первая. Бежать вперёд и по примеру Вадима расталкивать всех локтями она не собиралась. Предпочла задержаться у туристических плакатов и, конечно, осмотрела плакат, посвящённый маяку «Анива». Узнала, что к нему можно добраться по суше.

От Новикова к мысу Анива вдоль берега тянулась асфальтированная дорога. Для путешествия к маяку Новиковский туристический центр предлагал арендовать современный двухместный электрокар. «Дисковые тормоза с гидравлическим приводом не дадут вам повода волноваться даже на самых крутых склонах, а редуктор с понижающей передачей позволит с лёгкостью подняться на обзорные вершины и с высоты насладиться живописными видами». Дорога выводила на парковку у мыса. Дальше предстояло идти по двухсотметровой выбитой в камне карнизной тропе и тридцатиметровому висячему мосту, перекинутому прямиком на Сивучью скалу. «Пока вы осматриваете чудо японской инженерной мысли, ваш электрокар подзарядится для обратного пути, и ничто не помешает вам увезти с собой наилучшие воспоминания о путешествии к архитектурному наследию прославленного Миуры Синобу».

В объявлении говорилось, что «Анива» – самый красивый из всех двадцати пяти маяков и створных знаков, установленных на Сахалине в период губернаторства Карафуто. О семидесятипроцентном износе «Анивы» туристический центр умолчал и фотографии обработал так, что она предстала чуть ли не отреставрированной, превращённой в полноценный музей. Из окон фонарного сооружения вырывался яркий луч света, стены девятиэтажной башни и трёхэтажной пристройки были стянуты широкими полосами чёрной и белой краски. Всё было изображено настолько правдоподобно, что Соня засомневалась, так ли уж «Анива» запущена. Местные турагентства вполне могли подсуетиться с покраской стен, но вряд ли восстановили внутренние помещения – печатать их фотографии на плакате никто не захотел. В любом случае аренда электрокаров и посещение маяка были под запретом из-за угрозы цунами. На плакате висел красный листок Главного управления МЧС России по Сахалинской области. «Силы и средства, предназначенные для ликвидации последствий прохождения волн цунами, готовы к реагированию». «Просим сохранять спокойствие и следить за сообщениями, поступающими по громкоговорящей связи, а также от представителей органов власти».

– А вы знали, что название маяка правильно произносить «Нака́-Ширето́ко-миса́ки»?

Голос раздался из-за спины. Обернувшись, Соня увидела мужчину в инвалидной коляске.

– Знаете? – повторил он.

– Нет, – призналась Соня.

– Они даже гостиницу назвали «Сиретоко», а это неправильно. Глупо, правда?

Мужчине было лет шестьдесят. Грозно одетый в тельняшку, брюки цвета хаки и чёрные, плотно зашнурованные берцы, он всё же выглядел довольно безобидно.

– Вообще, «ширетоко» – айнское слово. Они тут жили задолго до японцев. Переводится как «выдающийся мыс» или «мыс, похожий на клюв птицы». Мне больше нравится второй вариант. А вам?

Соня пожала плечами.

– Японцы этим словом назвали сразу три мыса. Потом у себя на Хоккайдо оставили просто Ширетоко, а на Сахалине добавили пояснение, чтобы не путаться: северный и средний. Вот наш мыс Анива – Нака-Ширетоко, то есть Средний Ширетоко. «Мисаки» по-японски – «мыс». Получается, «Средний из мысов, похожих на клюв птицы». Интересно, правда?

– Интересно, – согласилась Соня.

Положив руки на колени и чуть подавшись вперёд, мужчина продолжил говорить об айнской топонимике Сахалина, а Соня вдруг представила, как Паша срывается с маяка, падает на скалы и, покалеченный, садится в инвалидную коляску. Она бы порадовалась, что теперь может заботиться о нём. Помогала бы ему переодеваться, мыться, укладываться в кровать. Разумеется, у неё бы и мысли не возникло, например, нарочно столкнуть Пашу с обрыва! Соня лишь подумала, что, увидев его в инвалидной коляске, не слишком огорчится.

– Федя! Федя, хватит приставать к гостям!

От магазина к плакатам шла женщина в домашнем халате. Мужчина что-то раздражённо пробубнил себе под нос, и Соня догадалась, что женщина обращается к нему. Присмотревшись к незнакомке, поняла, что видит Нину Константиновну, главного хранителя музейных предметов. Не представляла, как та очутилась в Новикове и почему разгуливает в халате. Испугалась, что Нина Константиновна заставит оправдываться за побег из административного здания на Коммунистическом проспекте, начнёт задавать вопросы о Паше и дневнике Ямамото, но женщина приблизилась, и Соня обнаружила, что на главного хранителя она совершенно не похожа.

– Опять к гостям пристаёшь! – Женщина подбоченилась и с укоризной посмотрела на Федю.

– Я не пристаю.

– Он не пристаёт, – подтвердила Соня.

– Не переживай, милая моя. – Повернувшись к Соне, женщина утратила озабоченный вид и улыбнулась. – С ним всегда так. Он тебя уже позвал в свой музей? Скажу по секрету: никакого музея нет.

Женщине, как и Феде, было лет шестьдесят. Благодаря ухоженному лицу и общей бодрости она выглядела значительно моложе, но не так молодо, как главный хранитель.

– Курица безмозглая, – буркнул Федя.

Женщина притворилась, что не услышала:

– Он у нас считает себя потомком айнов, представляешь? И всем говорит, что открыл музей айнской культуры, а там не музей – листочки одни! Ты его не слушай. Музеев здесь хватает и настоящих.

– Только ничего настоящего у них нет! – выкрикнул Федя. Крутанув колёса в разные стороны, развернул коляску и покатил прочь от плакатов.

– Меня зовут Тамара Филипповна, и я знаю, что тебе нужно!

Женщина безошибочно вычислила, что Соне негде остановиться на ночь, и сказала, что сдаёт квартиру. Добавила, что на гостиницу и туристические домики у залива лучше не рассчитывать.

– Высокий сезон, сама понимаешь. Но ты не расстраивайся. У меня поуютнее, чем в гостинице. И простыни посвежее! Идём, я покажу.

Соня пошла за Тамарой Филипповной и заметила, что пятьсот двадцать первый автобус по-прежнему стоит на месте. Желающих отправиться в Корсаков не нашлось. Салон пустовал, но водитель сидел за рулём такой бодрый, улыбчивый, словно ждал, пока пассажиры рассядутся, и готовился приветствовать их по громкой связи. Тамара Филипповна на ходу рассказывала о жизни посёлка. Обутая в плюшевые тапки, шла на удивление быстро, и Соня вынужденно торопилась следом. Лишь мельком успевала взглянуть на баскетбольную площадку возле здания фельдшерско-акушерского пункта, на припаркованный возле него автобус оперативной стоматологической службы, на двухэтажный, обшитый синим сайдингом сельский клуб «Шахтёр».

Тамара Филипповна нарочно пошла через сквер у здания местной администрации, чтобы Соня полюбовалась памятником крейсеру второго ранга «Нови́к», в честь которого посёлок получил своё имя. Чугунный крейсер тяжело вздымался на гранитных волнах постамента и был проработан до того детально, что Соня разглядела матросов, спускающих спасательные шлюпки. Тамара Филипповна скороговоркой выдала, что в начале прошлого века бронепалубный «Новик» считался самым быстроходным крейсером российского флота. Во время Русско-японской войны он сражался в составе эскадры Порт-Артура и, чтобы преградить путь японским судам к Корсакову, был затоплен своей же командой в заливе Анива. Правда, японцы, одержав победу, подняли «Новик», отремонтировали, назвали «Судзуей» и отправили служить в Порт-Артур, к тому времени переименованный в Рёдзюнко.

На тротуаре у здания администрации висел плакат с чёрно-белой фотографией Ямана, и Соня увидела, что век назад, в период губернаторства Карафуто, на Советской улице не было тротуара. Вдоль земляной дороги теснились низенькие деревянные дома с иероглифами на вывесках и длинными лентами каких-то флагов. Сейчас о старом Ямане в Новикове ничто не напоминало, а вот советская застройка сохранилась. Слева по улице стояли двухэтажные «деревяшки» из бруса, построенные в шестидесятых, справа – двухэтажные «каменушки» из шлакоблока, построенные в восьмидесятых. Недавняя реставрация подчеркнула их внешнее отличие: деревяшки с печными трубами спрятались под толстым слоем штукатурки, а каменушки с балконами укрылись керамогранитом, – но благодаря красочным граффити-муралам на торцах и зелёным крышам они сохранили единство, усиленное одинаковыми клумбами и палисадниками по обе стороны дороги.

Улучив момент, Соня спросила о Паше. Тамара Филипповна ответила, что постояльца с фамилией Давлетшин не помнит. Пообещала расспросить о нём других новиковцев и свернула во двор сорок второго дома, отмеченного муралом с изображением маяка «Анива». Соня не знала, считать мурал хорошим или скверным знаком. Отмахнулась от ненужных мыслей и только обратила внимание, что после соседнего, сорок четвёртого дома на улице ещё виднелись опрятные сараи и гаражи, а дальше дорога пересекала восточный мост через Новиковку, миновала водонапорно-насосную станцию и, судя по указателям, устремлялась к берегу Охотского моря на восточном краю Тонино-Анивского полуострова.

В подъезде Соня разулась и по ступеням, покрытым ковровой дорожкой, поднялась на второй этаж. Ждала, что Тамара Филипповна передаст ей ключи от квартиры.

– Ключи? Ну что ты, милая моя. У нас не запираются. У нас и замков не ставят.

Соня посмотрела на тонкую входную дверь. Убедилась, что замка в ней нет.

– Кого тебе бояться? Если не хочешь гостей, просто захлопни на защёлку. Никто не вломится.

Зайдя в прихожую, Соня услышала музыку и приглушённые всхлипы. Прошла за Тамарой Филипповной по Г-образному коридору в гостиную. Увидела, что на диване перед включённым телевизором сидят двое: мальчик лет семи и пожилой мужчина. Мальчик в тёмно-рыжих шортах и рубашке посмотрел на Соню с какой-то взрослой грустью, но слёз в его глазах не было. Всхлипывал мужчина, одетый в майку и растянутое на коленях трико. Повернувшись к телевизору, Соня узнала финал «Ноттинг Хилла». За кадром Элвис Костелло пел, что «всегда будет с ней, потому что она смысл его жизни». В кадре умиротворённый Хью Грант сидел на скамейке и читал «Мандолину капитана Корелли», рядом лежала беременная и такая же умиротворённая Джулия Робертс. Они держались за руки, и всё говорило о том, что их тревоги остались позади. Камера отдалилась. По экрану поползли титры.

– Ну чего ты? – спросила Тамара Филипповна.

Мужчина выглядел необычно. У него была непропорционально маленькая голова. Запавшая, будто уменьшенная нижняя челюсть делала её совсем крохотной. Из-за короткой стрижки казалось, что щетина перекидывается от щёк к низкому лбу и покрывает голову почти целиком, оставляя свободными лишь нос, уши и участки вокруг глаз. Соня подумала, что мужчину тронуло экранное счастье молодых Хью Гранта и Джулии Робертс, а он сказал, что плачет из-за их неминуемой смерти.

– Чего? – не поняла Тамара Филипповна.

– У всих нё хорошо. Берна онеменна. Но уми онрут. Чтотому по уме всирают. А ластливые счюди не умолжны дирать. Настье сче залжно доканчиваться. Тучше логда не счать быстливым.

– Ну вот ещё придумал! – возмутилась Тамара Филипповна. – Ты постель заправил?

Мужчина, растирая слёзы по морщинистому лицу, кивнул.

– Это наш Ваня. – Тамара Филипповна улыбнулась Соне. – Помогает по хозяйству. Всё для тебя подготовил.

– Спасибо, – прошептала Соня.

– Так! – Тамара Филипповна выключила телевизор. – Иди давай, не смущай девушку.

Ваня поднялся с дивана и поплёлся в коридор. Мальчик, не проронив ни слова, последовал за ним. Когда дверь закрылась, Тамара Филипповна сказала, что Ваня живёт в соседней квартире.

– Если что понадобится, обращайся.

Соне было неловко называть пожилого мужчину по имени. Она сказала об этом в надежде узнать отчество Вани, а Тамара Филипповна, хмыкнув, предложила называть его Башкой.

– Башкой?

– Ну да. Его так пол-Новикова зовёт. Можно Лысой башкой.

– А ему не обидно?

– Не-е. Вот назови Маленькой лысой башкой, тогда обидно. А кто виноват, что у него башка маленькая и лысая? – Тамара Филипповна посмотрела на Соню, будто ждала ответа. – А всё потому что работал в усольском «Химпроме». Это потом к нам перебрался. Его на энергопоезд взяли сливщиком дизтоплива, а в Усолье у них там делали каустическую соду и… Они, чтобы соду сделать, брали ртуть. Много ртути! Неудивительно, что Ваня теперь такой.

– Из-за ртути уменьшается голова?

Тамара Филипповна задумалась. Думала долго, словно спускалась в необозримые глубины памяти и тщилась выудить из них свои познания о воздействии ртути на человеческий организм.

– Ну ладно. – Соне захотелось поскорее избавиться от хозяйки и заняться поиском Паши.

– Да кто его знает! – очнулась Тамара Филипповна. – Может, уменьшается. Я только про градусник слышала, что, если разбил, главное не пылесосить и в унитаз не смывать. Поняла? Лучше, вон, Ваню зови.

– У вас здесь ртутный градусник?

– Нет, электронный. Зачем? Чтобы кто-то разбил и смыл в унитаз? Если нужен градусник, он на кухне. Пойдём, покажу.

Тамара Филипповна повела Соню по квартире. Объяснила, как пользоваться плитой, микроволновкой, стиральной машиной и прочей техникой. Экскурсия по спальне, гостиной, двум кладовкам, санузлу, балкону и кухне затянулась. Соня подумывала извиниться и, не дожидаясь новых инструкций, убежать на улицу, но Тамара Филипповна показала, где лежит запасное бельё, и на этом распрощалась. Напоследок добавила, что кровать застелена на двоих.

– Когда твой парень объявится, тесно не будет.

– Хорошо.

– Объявится-объявится. Я тебя как увидела, сразу поняла, что ты не одна. У нас такие всегда с кем-то.

Соня не уточнила, о каких «таких» говорит Тамара Филипповна. Проводив её, вернулась в спальню и бросилась на кровать. Долго смотрела в белёный потолок, затем повернулась на бок и представила, что за её спиной лежит Паша. Прислушалась и уловила, как он посапывает.

– Где же тебя искать? – прошептала Соня.

Гадала, куда Паша, выйдя из корсаковского автобуса, пошёл в первую очередь. Из Южно-Сахалинска в Новиково он, раздобыв дневник японского маячника, сорвался почти так же резко, как из Москвы в Южно-Сахалинск, а значит, не мог заранее забронировать домик на берегу или номер в гостинице. Логично предположить, что Паша снял квартиру. Или предпочёл без промедления отправиться на маяк, а поиск дома, где жил Неписалиев, отложил на обратный путь. Вот только Неписалиев давно перебрался на Курилы. Вряд ли тут сохранилось что-то из найденных им вещей Ямамото. Может, Паша метнулся на «Аниву» и, не задерживаясь в Новикове, отбыл на Итуруп? На автобусной остановке Соня видела расписание местного порта, и там упоминались два или три курильских острова… Размякнув от собственного бессилия, она хотела закрыть глаза и уснуть, но заставила себя подняться.

Спустившись во двор, дошла до парковки поселковых велосипедов. Увидела, как от палисадника рукой призывно машет Федя, и выхватила ближайший велосипед из парковочной скобы. Федя покатил коляску через детскую площадку, украшенную скульптурами из разноцветных покрышек, и даже что-то прокричал, но Соня выскочила на тротуар Советской прежде, чем он приблизился. Наслаждаясь морским ветром и августовским солнцем, быстро проехала по уже знакомому пути. Миновала сквер с чугунным крейсером «Новик», магазин «Луч», обклеенные красными листками плакаты, опустевшую автобусную остановку и добралась до трёхэтажной гостиницы «Сиретоко».

Ждала, что будет толкаться с туристами, недавно прибывшими в Новиково, но фойе «Сиретоко» пустовало. По словам девушки-администратора в форменной жилетке, кто-то из туристов отправился в порт, чтобы узнать, когда возобновятся морские рейсы на Курилы и в Японию, но большинство, заселившись, сразу перебрались на песчаные пляжи возле устья Новиковки. Администратор без лишних вопросов согласилась поискать Пашу в базе. Пока она вбивала его фамилию в компьютер, Соня заметила, что на стене за стойкой в ряд висят часы, подписанные разными городами России и мира. Все они почему-то показывали одно время – новиковское.

– Сожалею. Постоялец с такой фамилией у нас никогда не значился.

Выйдя из гостиницы, Соня поехала дальше к заливу. До вечера побывала в туристическом центре на пересечении с Пограничной, в администрации туристических домов на съезде к метеостанции, в администрации кемпинговой зоны неподалёку от рыбацкого стана и в справочной службе порта у восстановленной японской эстакады, которую в период губернаторства Карафуто использовали для погрузки угля на баржи, а теперь превратили в пристань для прогулочных катеров. В очереди к окошку справочной службы простояла не меньше получаса. Всё это время туристы один за другим спрашивали, когда порт возобновит работу, получали повторяющийся ответ о непредсказуемости погоды и, удовлетворённые, отходили в сторону. Соню принимали с улыбкой, везде откликались на её просьбу поискать Давлетшина и везде с неподдельным сочувствием говорили, что Пашиной фамилии в их базах нет.

Значит, Паша, приехав в Новиково, не заселился в «Сиретоко», туристический домик или палатку, не приобрёл билет на паром, не арендовал электрокар, чтобы добраться до маяка по суше, и не купил тур на прогулочном катере, чтобы добраться туда по морю. О том, что Паша не снял квартиру, Соня узнала вечером, когда нашла на кухонном столе записку от Тамары Филипповны. Хозяйка заверила, что никто из сдающих жильё о Давлетшине не слышал, но порекомендовала не отчаиваться и не убирать вторую подушку в шкаф. Соня бросила записку в мусорное ведро.

Рухнув в гостиной на диван, включила телевизор. Безучастно послушала, как в новостях рассказывают о ремонте узкоколейной железной дороги от Новикова до Голубых озёр. Ведущий пообещал, что на днях туристический вагончик возобновит прерванное недавним оползнем движение, затем перешёл к репортажу из сельского клуба «Шахтёр», где на днях состоялась премьера спектакля по мотивам «Рощи Кэндзю» японского писателя Кэндзи Миядзавы. Соня выключила телевизор. Вымотавшись и за весь день ничего не добившись, она была на грани отчаяния. Не сомневалась, что две последние зацепки – дом Неписалиева и, собственно, маяк «Анива» – приведут к очередному тупику, поэтому обрадовалась, когда перед сном получила от Вани-Башки дополнительную зацепку.

Сосед заглянул, чтобы угостить яблочным пирогом. Одетый в фартук поверх майки и спортивных штанов, поставил круглую форму для выпечки на стол, бережно снял полотенце и, обнажив карамельную корочку, уставился на неё с улыбкой, словно увидел впервые. Его морщины углубились, прорисовались ещё более отчётливо, и показалось, что он улыбается всем лицом сразу – от подбородка до темени. Подсуетившись, Ваня-Башка достал из серванта тарелку, нож, чайную ложечку. Сбросив фартук, сел за стол с таким видом, будто пирог испекла Соня, а он лишь учуял запах и прибежал в надежде урвать кусочек.

– Яблоки из сашего нада?

Соня пожала плечами. Подумала, что вполне могла бы испечь пирог сама. Вспомнила, как раньше пекла для Паши булочки-синнабоны с корицей и сливочным кремом.

– Закой капах! – протянул Ваня-Башка.

Соня надела фартук. Опрокинув пирог на блюдо с ромашками, разрезала. Положила на тарелку кусок побольше. Ваня-Башка взялся за угощение. Причмокивал от удовольствия в точности, как улыбался, то есть углубляя морщины по всему лицу. Громко чавкал, ронял на стол крошки. Положив ему второй кусок, Соня села рядом и порадовалась, что пирог получился вкусный. Ваня-Башка спросил, как прошёл её первый день.

– Ведь это дервый пень?

– Да.

– А чажется, кто ты дась здевно.

– Нет, я только утром приехала.

– И как? Видо многела?

Соня сказала, что ищет Пашу.

– В «Лопытный куг» ходила? – глядя, как на тарелку отправляется очередной кусок, поинтересовался Ваня-Башка.

– Где это? – удивилась Соня.

Ваня-Башка замер с ложкой. Посмотрел на блюдо с остатками пирога, словно испугался собственных слов и предпочёл бы уйти, но отказывался уходить прежде, чем закончится пирог. Отложил ложку и пояснил, что «Копытный луг» – это гостиница на мараловой ферме.

– Здесь есть мараловая ферма?

– Ещё как! На гто солов! Но бучше лы не было.

– Там разводят оленей-маралов?

– Нам с тих рожут рега. Ну то есть па́нты. И туристы ванимают принну с пантом из отваров. Сежат лебе, омолаживаются.

– Вы тоже там омолаживаетесь? – Соня видела, что Ваня-Башка говорит нехотя, и постаралась его развеселить, но лишь заставила окончательно помрачнеть.

– Раньше теня муда пе нускали. Пуйчас сескают, но я пручше локачусь парасиков корыбачить.

Заговорив о карасях, Ваня-Башка расслабился и с прежним аппетитом взялся за пирог.

– Скуму одночно, – продолжил он. – Но я Бедю-айна феру. Незу ва моей свашине. Ни с мым карасисты, то есть каротники на охася.

Ваня-Башка остался доволен шуткой.

– А где она? – спросила Соня. – Мараловая ферма.

Ваня-Башка нарочно давился пирогом, всячески показывал, что лучше обсудить карасиков, но в итоге сказал:

– Недалеко.

– Где?

– Если чойти перез моверный сест к поликлинике, сво нернуть га Норную и идти ссерх на вопку, но ты хе ноди.

– Почему?

– На недо.

– Почему?!

– В «Лопытный куг» дуристов тавно пе нускают. Я и сам скабе тежу, что твам тоего Наши пет. И лебе тучше не соваться. Теобенно осбе.

– А что во мне такого особенного?

– Торошая хы. Талко жебя.

На блюде остался последний кусок. Ваня-Башка тяжело дышал и руками подпирал раздутый живот, но с блюда глаз не сводил. Прикидывал свои силы. Кажется, подозревал, что после очередной ложки весь пирог полезет наружу и придётся бежать до туалета, а бежать с таким животом трудно. Соня пришла ему на выручку. Вспомнив мальчика в тёмно-рыжих шортах, накрыла блюдо полотенцем и сказала:

– Это вашему внуку.

– Внуку? – удивился Ваня-Башка. – А… Нет, муков у вненя нет. Мавка слой сын.

– Сын?

– Не знаю, где он, по нередам. Плавка сорадуется. Ме уня он пибит люроги!

Соня проводила соседа. Вернула ему одолженный фартук, пообещала не соваться на мараловую ферму, а сама легла спать и решила, что завтра первым делом отправится туда.

Глава седьмая

Грязный бродяга

Ночью Соня говорила с Пашей. Не понимала, где они находятся. Могла с точностью восстановить в памяти, как задёрнула шторы-блэкаут и порадовалась, что свет уличных фонарей не проникает в спальню съёмной новиковской квартиры. Легла на кровать, укрылась одеялом и отметила, до чего на улице тихо – в приоткрытое окно проникали лишь приглушённый шелест листвы и редкое поскрипывание веток, – затем уснула, а когда проснулась, обнаружила, что говорит с Пашей. Звуки листвы и веток приблизились, стали более выразительными. Матрас затвердел, от него потянуло холодом, и Соня заподозрила, что лежит на земле. Паша лежал рядом. Над ними сомкнулись кроны деревьев, кругом держался непоколебимый мрак.

– Я люблю себя, – сказал Паша.

– Я люблю тебя, – отозвалась Соня.

– Помню, как лет в десять поехал с мамой в национальный парк «Алханай». Утром мы пошли на гору, и я на вершине понял, что оставил в гостинице свой новенький фотоаппарат. Сейчас такое невозможно. Я забуду что угодно, только не фотоаппарат, паспорт и таблетки от головы.

– Почему ты не взял фотоаппарат на Сахалин?

– Помню, как по телевизору шёл чемпионат России по футболу. Матч между «Рубином» и «Спартаком». «Спартак» выигрывал, а я хотел, чтобы они пропустили, потому что летом смотрел чемпионат мира и решил, что после ничьих всегда бьют пенальти. «Спартак» на последних секундах пропустил, но матч просто закончился ничьёй – никаких пенальти, и я расстроился, и это был единственный раз, когда я болел против «Спартака», а потом он стал моим любимым клубом.

– Ты уже давно не ходил на стадион. Почему?

– Помню, как бежал на школьных соревнованиях. Плохо бежал. Выдохся. Грудь горела от одышки. А на финише рванул и пришёл вторым. Теперь знаю, что к любому финишу найду силы ускориться – неважно, о чём идёт речь, – а тогда это было впервые. Мне нравится вспоминать себя и видеть, с чего всё началось. Я не лучше и не хуже других, но люблю себя, потому что знаю. По-настоящему любишь то, что действительно знаешь.

– Ох, Паша…

– Помню, как меня побили в третьем классе. И как однажды сам ударил человека. Сильно ударил, а мог не бить. Теперь такое себе не позволю. В драку не полезу, если только в крайнем случае…

– Тебе больно? Я слышу, что тебе больно.

– Помню, как на первом курсе курил, поэтому сейчас особенно приятно подняться в гору и не задохнуться. Помню, как злился и раздражался из-за пустяков, как кричал на маму, а теперь почти не злюсь, даже если провоцируют. Я меняюсь, и мне это нравится. Я люблю жить, и эту любовь не измерить ни деньгами, ни успехом, ни вниманием людей.

– Паша, как тебе помочь?!

Разволновавшись, Соня проснулась. Поняла, что прижимает к уху открытый «Панасоник» и слышит рвущийся из динамика шум. Наверное, ночью непроизвольно ответила на звонок. Шум, вливаясь в сон, превратился в Пашин голос. Сердце колотилось. Соня захлопнула телефон. Спустилась с кровати, подбежала к шторам и, отдёрнув их, увидела, что на улице светло. Хотела сразу отправиться на мараловую ферму, но задержалась привести себя в порядок. Наполнила и включила чайник, забросила в чашку пакетик чёрного чая с бергамотом, подготовила два кубика тростникового сахара – и тут в дверь постучали.

Приехал Федя. Соня приоткрыла дверь, а он бесцеремонно распахнул её целиком и, помучавшись на пороге, вкатился в коридор. Его не смутило, что Соня вышла в ночнушке. Он и сам заявился в одних трусах. Ну и в чёрных перчатках без пальцев. Даже вчерашнюю тельняшку поленился надеть. Соня увидела на его груди выцветшие и расплывшиеся татуировки. Федя небрежно поприветствовал её, как приветствуют старого друга, и с ходу пожаловался на инвалидную коляску.

– Это же форменное издевательство! С подушкой кое-как достаю до колёс, а без подушки у меня зад треснет! Они сами пробовали? Вот подлокотники мягкие – это спасибо. Но короткие. Это плохо. Зато мягкие.

Федя покатился по коридору, оставляя на ковре тонкие борозды, свернул за угол и, добравшись до гостиной, позвал Соню:

– Идём, покажу. Я доделал!

Соня отправилась в спальню. Натянув джинсы и свитер, проскочила мимо гостиной и, пока Федя разворачивал на журнальном столике какой-то ватман, зашла на кухню. Обнаружила, что чайник пустой, а упаковка чайных пакетиков лежит невскрытая. Сахарница вовсе пропала. Наверное, её тут никогда и не было, но Соня не расстроилась. В отличие от Паши пила чай без сахара. Повторно наполнила и включила чайник.

Задумалась о том, как Федя в коляске поднялся на второй этаж. Вспомнила, что к балконам каменушек пристроены лифтовые шахты. Почему тогда Федя оказался на лестничной площадке? Нет, Соня всё перепутала. Не было никаких шахт. Их только собирались установить, но решили не портить внешний вид домов и оборудовали в подъездах открытые платформы, скользящие по вделанным в лестницу рельсам. По словам Тамары Филипповны, новиковцы использовали их для поднятия мебели и прочих тяжестей, потому что на весь посёлок нашёлся один колясочник, а среди туристов инвалиды попадались редко.

– Ну ты где? – крикнул Федя.

Соня пошла к нему. На журнальном столике лежала нарисованная от руки карта Сахалина. Отчасти искажённые контуры острова сделали его похожим на акулу с Тонино-Анивским полуостровом вместо верхней лопасти хвостового плавника.

– Ну как? – спросил Федя.

– Простите, – осторожно обратилась к нему Соня.

– Чего?

– Как вас по отчеству?

– Отчеству? С каких пор ты ко мне по отчеству? И почему на «вы»?

– Просто…

– Ну, Фёдор Никифорович я, и дальше что? Назовёшь по отчеству – обижусь и уеду, поняла? Ладно. – Он примирительно махнул рукой. – Называй как хочешь. Главное, смотри. Я же говорил, у меня получится!

– Что это?

– Айнские названия. Исконные! Так всё называлось задолго до наших и японцев.

Федя объяснил, что айны вкладывали в названия точную характеристику места и так запоминали, чем оно отличается от других похожих мест.

– Спросила ты: «Что там?» Тебе сказали: «Ёсинай». И ты уже знаешь, что там медведи и лучше пойти в обход, потому что «Ёсинай» переводится как «Место, где много медвежьих следов». Здорово, правда? Или вот Яроманай – «Река, на берегу которой собирают кору для кровли крыш». Или Томоунай – «Река с водопадом, под которым скапливается столько рыбы, что её можно ловить мешком». Вот она.

Подавшись к журнальному столику, Федя ткнул в Томоунай:

– Удобно до жути! Услышала, что река протекает через Уэнкотан, и насторожилась. Кому захочется попасть в «Плохую деревню, где прошла болезнь, от которой все умерли»? Это не топонимика, а настоящая летопись! Исторические события, выточенные в топонимах. И не только события! Мы по айнским названиям видим, как изменился Сахалин. Вот ка́к айны называли долину, где сейчас Южно-Сахалинск, знаешь?

– Нет.

– Хасэкуси. Знаешь, как переводится?

– Нет.

– «Место, где деревья растут до того густо, что через них трудно пробраться». Интересно, правда? Жаль, с годами летопись исчезает. Было айнское Байкасякуси, то есть «Место, где весной ловят сельдь». Японцы его упростили до Байка – а чего бы и нет? – а мы следом превратили в Байково, и теперь все спорят, что это в честь адмирала Байкова. Он, конечно, воевал с японцами и большой молодец, но при чём тут «Место, где весной ловят сельдь»?

Соня воспользовалась паузой, чтобы спросить о Неписалиеве, некогда проживавшем в Новикове и раздобывшем здесь дневник Ямамото. Федя откинулся на спинку, постучал пальцами по подлокотникам коляски и сказал, что какой-то Неписалиев ему попадался в публикациях, связанных с разрезовским прошлым Новикова, но детали он позабыл.

– Фамилия редкая.

– Да, – кивнула Соня. – А Ямамото?

– Нет, такого не встречал. Японец?

– Японец.

Федя о дневнике Ямамото не слышал, как не слышал о событиях семьдесят первого года, когда на «Аниве» погибли два советских маячника.

– Жаль, – вздохнула Соня.

– Зато я знаю, как переводится «Анива».

– Тоже айнское слово?

– Ну конечно! «Находящийся среди гор». Хотя это глупо. Маяк никак не среди гор. Он за ними. Старое название мне нравится больше. «Маяк у мыса, похожего на клюв птицы». Точное и ясное.

Соня сказала, что должна уйти. Мараловую ферму не упомянула. Оставила Федю в гостиной и заглянула на кухню. Обнаружила, что в чайнике опять нет воды. Теперь и чайные пакетики пропали. Убедившись, что Федя увлечён изучением собственной карты, отправилась в прихожую. На стене увидела овальное зеркало. Раньше не обращала на него внимания. Ну или Тамара Филипповна повесила зеркало, пока Соня с Федей болтали в гостиной. Странно, что не зашла к ним поздороваться. Наверное, торопилась.

Соня опустила ручку. Дверь не поддалась. Что-то помешало снаружи. Соня подумала, что на лестничной площадке стоит кто-нибудь из соседей. Прислушалась. Уловила лишь странный звук, отдалённо напоминающий храп. Навалилась на дверь, но едва приоткрыла узкую щель. Выглянуть толком не получилось. Соня пожалела, что в двери нет глазка. В растерянности сделала шаг назад и заметила, что глазок всё-таки имеется, просто его крышечка сливается с дверью. Отвела крышечку и прижалась лицом к деревянному полотну. Различила две чёрные замызганные двери соседних квартир, облупленную штукатурку стен, разбитый электрический щит, проржавевшие прутья перил с наброшенным на них грязным половиком, серый бетон лестничной площадки и протянутые от Сониной квартиры ноги в чёрных мятых брюках.

На правой ноге незнакомца красовался наполовину стянутый носок. На левой держался расшнурованный ботинок, и Соня вспомнила, где видела его прежде. В корсаковском автобусе. Тогда зацепилась взглядом за эту неряшливо подклеенную подошву. Полоса от белёсого клея выделялась на фоне чёрной кожи. Ботинок принадлежал Хайдару, почти всю дорогу до Новикова сидевшему с Соней и донимавшему её разговорами о японских полукапонирах. Значит, на лестничной площадке лежал именно Хайдар. Соня испугалась, что ещё не скоро выберется на улицу. Не знала, как поступить. Даже прикинула, сумеет ли спуститься с балкона, но представила, как летит вверх тормашками в растущий у дома куст крыжовника, и предпочла обратиться за помощью к Феде.

– Хочешь сказать, там богодул? – удивился Федя.

– Кто?

– Что?

Соня тряхнула головой. Повторила историю о докучавшем ей попутчике.

– Да я понял. И говорю: то есть там лежит богодул.

– Его зовут Хайдар.

– Знаем такого. Кто ж не знает Джемантаева? Только он не пьёт с тех пор, как… – Федя задумался. – В общем, давно не пьёт. В Новикове богодулы как-то вывелись.