Читать онлайн Рюкзак, блокнот и старые ботинки бесплатно

Рюкзак, блокнот и старые ботинки (рассказ вместо предисловия).

В детстве одной из моих любимых игрушек был компас. А ещё топографическая карта нашего района. Я и сам рисовал карту бабушкиной деревни, от раза к разу стараясь сделать её как можно более подробной. Потом фантазировал о том, как хорошо было бы отправиться за реку и за дремучий лес. Узнать, что там. Наверняка ведь там скрыто что-то интересное.

В детской библиотеке я прочитал всё, что каким-то образом касалось туризма и путешествий. В основном это были старые справочники, из которых я конспектировал в тетрадку наиболее важную (на взгляд десятилетнего пацана) информацию. Я делал аварийный запас спичек в старой охотничьей гильзе, набивал берестой полиэтиленовый пакетик и, пока мама не видит, герметично запечатывал его утюгом, чтобы у меня всегда была сухая растопка для костра. Во флакончике от бабушкиных таблеток у меня была припасена соль, а в обмотанных скотчем спичечных коробках лежали поплавки, крючки и леска. Для этих драгоценностей я даже сшил из куска старых джинсов довольно кривую, но прочную поясную сумку, чтобы носить это богатство с собой. Я готовился путешествовать.

Когда мне исполнилось одиннадцать, тётя Катя взяла меня в эколого-краеведческую экспедицию для школьников. Мы жили в палатках, готовили пищу на костре и исследовали заброшенные дворянские усадьбы в окрестностях нашего палаточного лагеря. Там я полюбил эту простую походную жизнь, и после экспедиции ещё сильнее начал мечтать о дальних странствиях. Но я был ещё мал, одного меня никто никуда бы не отпустил, и поэтому я просто ждал следующего лета и следующей экспедиции. Ждал, мечтал и читал туристические справочники.

Шли годы. Скучная взрослая рациональность на какое-то время сменила юношеский азарт, и я поступил в медицинский. Путешествовать во время учёбы оказалось некогда и не на что, но во время летнего отдыха мы с друзьями умудрялись организовывать сплавы по реке на надувных лодках и иногда выбирались в какие-то ближайшие города и места. Учёба продолжалась долгие восемь лет, но всё это время я не переставал думать о странствиях и приключениях. После получения диплома возник вопрос: «Что делать дальше?» Конечно же, путешествовать! И я решил пойти учиться на инструктора туризма, чтобы путешествиями зарабатывать себе на жизнь. Детская мечта понемногу начинала сбываться.

Прошло ещё два года. К тому моменту я уже выучился на инструктора, провёл несколько походов и даже дважды побывал на вершине Эльбруса. В один из дней я собирал рюкзак для предстоящего путешествия по Европе. Я не знал, на какой срок затянется путешествие и улетал без обратного билета. Мне нужно было лишь к концу июня вернуться в Россию, чтобы водить походы на Кавказе, а до июня я был совершенно свободен. Все свои вещи, которые не нужны в путешествии, я упаковал в коробки и раздал друзьям на хранение. Сам остался только с одним рюкзаком. «Интересно, – подумал я тогда, взглянув на рюкзак, – пять коробок вещей за всю жизнь собрал, но незаменимого оказалось не так уж и много».

Тогда же я подумал, что в дороге стоит вести какой-то путевой дневник, чтобы писать туда свои заметки и размышления. Я на самом деле ещё с детства хотел писать рассказы, только путешествий в жизни почти не было и писать было не о чем. И поскольку мы всё-таки в двадцать первом веке живём, часть заметок я решил вести публично на странице в интернете. Вот только название для той страницы я не сразу смог придумать. Хотелось, чтобы название отражало жажду странствий и в то же время напоминало о каких-то важных для меня вещах. В какой-то момент, взглянув на собранные в дорогу вещи, я вздрогнул и улыбнулся: «Рюкзак, блокнот и старые ботинки! Точно! Этот нехитрый список самых важных в дороге вещей полностью передаёт всю суть моих путешествий! Так свои заметки и назову». И хотя разные очерки я писал чуть ли не со школьных времён, но всё же кажется, что именно с того дня всё по-настоящему и началось.

Для себя я решил, что писать буду честно. О том, что со мной происходило, как на это реагировал и что при этом чувствовал. Иногда, конечно, мне что-то не нравилось, порой я на что-то злился или над чем-то насмехался (это было зря), но тем не менее весь свой опыт путешествий я всегда оцениваю как радостный и положительный. Ведь главное в путешествии – это не новые места, не новые эмоции и даже не новые друзья. Главное – это то, как мы в путешествиях меняемся и какими становимся. И конечная цель путешествий, как давно известно, не какая-то точка на карте, а новый взгляд на мир. И мир этот совсем не такой, каким его показывают по телевизору.

Становятся ли люди счастливее в путешествиях – вопрос спорный и риторический, но для меня очевидно одно: если выйти за порог, ступить на дорогу и дать волю ногам, то в один прекрасный день мы повстречаем на пути сами себя. Эта встреча с самим собой дорогого стоит. И именно благодаря путешествиям мне стало понятно, что я – живой человек, для которого открыт целый мир, огромный и интересный, полный красоты и радости. В дороге я собрал много разных историй, много разных частичек этого удивительного мира, и теперь хочу ими поделиться со всеми людьми.

Хибины.

Серёгины штаны.

В самом начале нашего второго похода по Хибинам несколько дней шёл дождь. Холодный, горизонтальный, с пронизывающим ветром, обжигающим руки и лицо. Обувь и одежда были мокрыми насквозь. Я шёл и думал о Сванетии. Звали же в июне в Грузию поехать, но нет, я снова выбрал север. Под моросящим дождём в тумане поднялись на Безымянный перевал, стуча зубами от холода. На озеро Академическое пришли уже к утру. Ноги и руки не слушались, а из каждого ботинка можно было вылить по стакану воды. Усталые и продрогшие, мы спали в спальниках прямо в шерстяных носках.

Ближе к обеду следующего дня проснулись. Хибины решили побаловать нас солнечной погодой, и мы надеялись, что дождь остался позади. До самого вечера нас сопровождало почти чистое небо. Был прекрасный полярный день с малиновыми закатно-рассветными облаками. Они отражались в каплях воды на еловых ветках, и казалось, что всемирному потопу настал конец. Вот только к ночи холодный дождь пошёл снова. Мы шли вверх, потом шли вниз, потом через небольшую речушку, потом снова вверх. Хотелось высушить одежду и согреться. Из всех желаний, которые возникали в походе, осталось одно: баня. Горячая баня с парилкой, натопленная жаркими дровами. Хотелось париться берёзовым веником и вдыхать обеими ноздрями его свежий аромат. Казалось, что время от времени я ощущал пряный запах берёзы и дыма, а спина чувствовала тепло. Но был у нас только дождь, рюкзаки и карта с нарисованным на ней маршрутом. Усталые и мокрые, мы встали лагерем в перелеске, снова согревая мокрые ноги колючими шерстяными носками.

На следующее утро дождя не было. Мы шли к очередному перевалу, как вдруг Серёга сказал с небольшой досадой:

– Стоило надеть мембранные штаны, как дождь закончился. До этого не надевал, берёг. В магазине мне их продали как лучшие штаны от дождя.

– А тебе не объяснили, как они работают? Может быть, чтобы не было дождя, ты должен как раз ходить в них?

Посмеялись. Забавно, да.

После обеда вдруг небо снова стало затягивать облаками. Огляделись по сторонам: Серёга наш уже переоделся, стоял в обычных лёгких штанах.

– Серёга, – сказали ему, – может быть, штаны свои волшебные наденешь-таки обратно?

Он посмеялся, но надел.

Дождя не было весь день. На следующее утро уговорили его надеть штаны с самого утра, чтоб уж наверняка прийти к ночёвке сухими. А если дождя не будет, то можно пойти чуть быстрее и на ночёвку встать возле базы МЧС. У них как раз баня есть, можно денёк отдохнуть. Должны же сбываться простые желания. С погодой в тот день, как ни странно, нам повезло, и к вечеру мы уже были на месте. То ли Серёгины штаны сработали, то ли просто совпало так.

Утром следующего дня все просыпались, кто во сколько хотел. Те, кто встал пораньше сварить кофе, рассказали остальным, что пока все спали, к лагерю приходила лиса. Очень упитанная. Искала что-то в тех кустах, куда туристы недоеденную кашу выбрасывают. Нашего, думаю, не нашла ничего. Замёрзшие, мы съедали всё без остатка.

К вечеру как раз была готова наша баня. Парились мы долго и с удовольствием. Из парилки выбегали на улицу и погружались в ледяную речку Кунийок. К железной лестнице, по которой нужно залезать в воду, была привязана крепкая верёвка. Прежде чем погрузиться, нужно было намотать свободный конец себе на руку, чтобы бурлящая вода не утащила за собой. Нырять там некуда: одни камни. После горячего пара и ледяной воды наступило такое расслабленное и созерцательное состояние, что даже мир казался совсем другим. Вспоминалось, как годом раньше мы парились в крошечной баньке на берегу Ловозера. Сделанная из рубероида и досок, она, однако, топилась по-белому, и каменка была сложена на металлической печке. Горячий пар той баньки и прозрачная холодная вода Ловозера добавили красок нашему осеннему походу. Говорят, той баньки на берегу уже несколько лет как нет, но баня на базе МЧС стоит и радует туристов до сих пор.

От базы к перевалу Петрелиуса шли в предпоследний день. Петрелиус – последний из относительно серьёзных перевалов в том походе, а там уже ночёвка и через ущелье Рамзая выход почти к самой цивилизации. Облака вокруг ходили суровые, низкие, но дождя не было. Солнце иногда хоть и пыталось пробиваться через тучки, но как-то неубедительно. Смотрим: Серёга в обычных штанах идёт. Не то, чтобы мы слишком суеверными были, но вдруг это и правда работает? Подошли к Петрелиусу. Восточный или Западный – не помню уже, давно дело было. Но их там два. Один другого не легче. Довольно крутой подъём, осыпи, живые камни. Неспроста перевал категорийный. Лезли вверх не спеша, смотрели под ноги и иногда ругались вполголоса. Вдруг откуда-то сверху упала крупная тяжёлая капля. За ней ещё одна, затем ещё. Со всех сторон начали доноситься крики:

– Серёга! Быстро надень свои штаны!

Он остановился, развязал рюкзак. Пока натягивал штаны, дождь уже припустил всерьёз. Но после того, как он их надел, дождь начал понемногу утихать, а через пять минут и вовсе закончился. Наверное, в «Декатлоне» продавцы знали что-то особенное, но всех секретов выдать не могли. Коммерческая тайна. И после похода мы над этой историей ещё долго потешались. Ну правда же забавно: штаны от дождя, и ведь работают!

Ближе к августу Серёга подарил те штаны нашему другу Эдику. С Эдиком мы собирались на Эльбрус идти. Он основным инструктором, а я – его помощником. А на Кавказе погода обычно хорошая только часть дня: или утром дождь, или вечером. Бывает и иначе, конечно, но в том году было так. И как-то раз утром, когда по ущельям ползали туманы, а по небу проплывали синие тучи, я рассказал группе про штаны.

– Ребята, сказал я, – если увидите, что дождь начинается, кричите в сторону Эдика фразу: «Эдик, надень штаны!» Он поймёт.

Все, конечно, посмеялись. Но когда он те штаны надел, а дождь почти сразу закончился, поверили даже они. И ещё несколько раз за поход штаны берегли нас от дождя тем же самым, хотя и довольно неочевидным способом.

Годом позже Эдик где-то в Кыргызстане съехал в этих штанах по снежному склону. Задница у штанов от такой бесцеремонной эксплуатации тут же оторвалась, пришлось приклеивать её к штанам армированным скотчем. Со стороны смотрелось забавно: огромное серое пятно размером с весь зад. Но случилось страшное: штаны перестали работать. И с того самого дня даже если Эдик их надевал, дождь больше не заканчивался.

«Декатлон» по-прежнему хранит свои фирменные секреты. Мы до сих пор достоверно не знаем, как работали те чудесные штаны. Но есть, однако, предположение: в какой их части была заключена та сила, что защищала нас в горах от дождя.

Сейдозеро.

В один из дней мы пришли к Сейдозеру.

Накануне ночью был сильный ветер. Он прижимал палатки к земле, и всё вокруг гудело так, будто рядом взлетал самолёт. В темноте висело тяжёлое ожидание дождя, однако за всю ночь не пролилось ни капли. К утру ветер немного утих, но днём из низкого серого неба на нас несколько раз лилась вода. Мокрые до нитки, мы ставили палатки, разводили задубевшими руками костёр и готовили ужин.

– Нет, ну совершенно невозможно так жить, – бубнил под нос Вован, пытаясь развязать рюкзак окоченевшими пальцами. – Что это в самом деле такое?..

Из развязанного рюкзака появилась бутылка «Егермайстера». Вован отхлебнул и дал отхлебнуть мне. Приятное тепло волной разошлось по телу.

– А вот так уже даже жить можно, – сказал после этого Вован немного веселее.

Дождь наконец закончился, и на небе появились небольшие просветы. Кто-то остался греться у костра и петь под гитару, но несколько человек ушли на берег. Ушёл на берег и я. На одной из скал на противоположном берегу озера виднелся тёмный силуэт, похожий на огромного человека. Сейдозеро или Сейдъявврь, как называют его саамы, означает «священное озеро». А огромный человек на скале – Куйва. По легенде, которую я услышал двумя днями раньше, великан был наказан богами за свои злодеяния и превращён в скалу. Никто уже не помнит, в какие стародавние времена это было, но до сих пор саамы считают его хозяином озера и верят, что без его разрешения ловить в озере рыбу нельзя. Иначе он рассердится и пошлёт плохую погоду.

От воды медленно поднимался пар. Где-то вдали у горизонта его было не отличить уже от низких облаков, которые приобняли разлапистые скалы и висели на них. Ближе к скале Куйвы из тумана вырисовывался небольшой остров.

– Это Линдимсуол, остров мёртвых. На нём хоронили шаманов. Говорят, если человек доплывет до него и ступит на остров, его жизнь сильно изменится.

– Сильно изменится в какую сторону?

– Об этом в легенде не сказано.

Я почему-то сразу подумал, что жизнь может сильно измениться как в лучшую сторону, так и в худшую. Иногда люди думают, что у них всё плохо, а потом происходит нечто, после чего они осознают, что жили-то на самом деле хорошо. Интересно… Кто-то наверняка испытывал судьбу и доплывал до острова, но спросить его про то, как жизнь сложилась дальше, не представляется возможным. Неизвестность привлекает не всех, и среди нас в тот день желающих рискнуть не нашлось. А в таких таинственных местах, как Хибины, почему-то любые легенды кажутся правдой.

По зеркальной спокойной поверхности озера тут и там расходились ровные круги. Рыба, которой в озере немало, вышла на охоту. За деревьями, у костра, кто-то с кем-то беседовал и время от времени бренчал на гитаре, а мы сидели с железными кружками на мокром песке. Рядом лежала полупустая бутылка «Егермайстера». После холодного и сырого дня хотелось греться изнутри, и по телу с каждым глотком разливалось приятное тепло. Я зачерпнул пустой кружкой холодную воду прямо из озера. Она была такая же прозрачная и чистая, как в ледниковом ручье. Будто не было там ни рыб, ни прочей озёрной живности. Такая же холодная и вкусная, как вся вода северных гор.

Сумерки сгущались всё сильнее и сильнее, и еле ощутимый ветер медленно гонял по небу закатные облака.

Туман и топор.

Ужин давно съели. Мы стояли всей группой на небольшой площадке, любовались видом. Вниз вместе с ручьём уходила небольшая долина, по сторонам которой высились голые скалы. Туман переваливался через вершины невысоких гор и неслышно кубарем катился по склону вниз. Можно было представить, будто бы мы стоим в ожидании грандиозного концерта, а сцену начинает заполнять дым. Стоял холодный, но необычайно красивый северный вечер.

Чуть в стороне от нашей стоянки виднелось много крупных обломков скал. Настоящий сад камней, созданный природой рядом с местом нашей ночёвки.

– Пройдусь до тех камней, – сказал Вован и ушёл.

Мы продолжали смотреть на долину. Туман падал всё ниже и ниже, достиг дна и начал заполнять долину снизу, подступая постепенно к нам.

– Пройдусь и я, – сказал Егор.

– Туман же, сейчас затянет всё. Вот вы все в туалет собрались, а в лагерь-то вернётесь? – сказали мы Егору.

– Да у меня компас есть, – ответил он.

Мы вернулись к палаткам. Деревья на месте нашей стоянки не росли, поэтому костра у нас не было: готовили на газовых горелках. Мы сидели просто вокруг котла с горячим чаем, разговаривали и доедали шоколад.

Прошло несколько минут, туман накрыл нас и всё вокруг. Через некоторое время Егор с компасом вернулся и сел пить чай с нами. А Вована всё не было.

– Заблудится, – сказал я. – Не найдёт дорогу сам.

– Заблудится, но сам выйдет! Это ж Вован! – ответил Илья.

Мы ждали и пили чай. Уже и спать пора было идти, а его всё не было и не было. Собрались с Ильёй надеть налобные фонари и идти искать его в тумане. Вышли по направлению к камням, но налетевший внезапно ветер за пару секунд сдул весь туман прочь, и от камней нам навстречу вышел Вован со ржавым топором в руках. Нашёл, говорит, прямо под ногами, пока кружил среди камней и пытался найти лагерь, ну и захватил с собой на всякий случай. Минут сорок он кружил там, но к лагерю нашему так и не вышел, а наши голоса, видимо, полностью заглушались шумом горного ручья.

С той поры в горах или в лесу я стараюсь не ходить в туалет без компаса. Фонарь и зажигалку тоже на всякий случай держу при себе. Всякое на свете бывает. Топор, правда, с собой пока не беру. Но, кажется, это только потому, что я до сих пор свой топор не нашёл. Но ничего, камней на свете много. Где-нибудь он точно лежит.

Паста с соусом песто.

В том походе Серёга был завхозом и постоянно нас удивлял. К своим обязанностям он подошёл с любовью и выдумкой, от чего наш руководитель Алексей то и дело выпучивал глаза на лоб. В первый день похода, например, на ужин у нас внезапно возник салат из свежей капусты и помидоров.

– Блин, мужики, вы серьёзно? – озадаченно говорил Алексей. – Я всякое, конечно, в своей жизни видел, но чтобы в спортивный поход люди с собой кочан капусты пёрли?! Ладно б ещё водный поход был, но пешком… Вы чего?

Ради справедливости скажу, что значительную часть своих кулинарных тяжестей Серёга сам и нёс. И время от времени из его рюкзака появлялись какие-то совершенно неожиданные вещи: то он доставал упаковку пахлавы со словами «трудный день был, ребята, надо вас побаловать», то запаянную в вакууматоре домашняя заправка-зажарка для солянки. Сказать нечего: кормил нас Серёга вкусно.

Вместе с нашей группой шло второе пешее отделение школы инструкторов. Их руководитель по состоянию здоровья поехать не смог, поэтому обе группы по Хибинам водил наш Алексей. Маршрут-то у нас был общим, но общественное снаряжение и меню у второй группы были совершенно другими.

– А что мы, жрать что ли идём?! – слышал я возгласы от второй группы в поезде.

Там же, вооружившись весами, они переделывали и облегчали своё меню. Конечно, всё было подготовлено и упаковано заранее, но несколько людей в последний момент от похода отказались, а значит оставались лишние продукты. Пакетики с крупами и сушёными овощами безжалостно вскрывались, содержимое тщательно взвешивалось и раскладывалось обратно строго в соответствии с количеством человек в группе. Лишнее выбрасывали. Ребята подходили к делу, кажется, излишне серьёзно, и мы шутили, что однажды они начнут считать количество крупинок на человека.

– Вы просто в настоящих походах не были, – говорил нам на занятиях один из горных туристов, разве что не назвав при этом салагами. – В настоящих походах шнурки из низа курток выдёргивают, карманы с одежды отпарывают, зубная щётка и ложка тоже обрезаются так, что только двумя пальцами можно держать, каша на ужин накладывается ложкой, и количество ложек все считают вслух! Вот это – настоящий поход! А не то, что там… На всю группу на ужин получается один маленький пакетик продуктов. В карман влезет. Вот так должно быть! Всё ровно по калориям.

В Хибинах я тот разговор вспомнил и порадовался, что завхоз у нас Серёга, а не тот турист. Желудок, кажется, калории считать не умеет, а вот если привык к определенному объёму еды в городе, то будет просить такой же объём и в походе. К тому же нагрузки совсем не городские, а воздух круглосуточно свежий, и на третий день уже почти все начинают добавлять сахар в чай.

В последний вечер похода, накануне дня отъезда, волшебник Серёжа готовил пасту с соусом песто. Из его рюкзака возникла маленькая тёрка, на которой он натирал кешью, чеснок и сыр, смешивая всё в миске с сушёным базиликом. Алексей к тому времени удивляться устал, просто молча смотрел. Радовался, вероятно, скорому окончанию нашего неправильного похода. Сергей готовил медленно и с наслаждением, в то время как участники второй группы уже успели своей гречки поесть и разливали взявшийся откуда-то «Егермайстер». Мы же, уставшие после перевала, просто ходили кругами вокруг котла и ждали, когда же наконец настанет ужин.

– Паша! Иди сюда! Илью тоже позови! – внезапно окликнула нас Таня из второй группы.

– Что такое?

– Не поверишь, у нас немного гречки осталось. Жалко выбрасывать. Наши не хотят.

– Слушай, там же Серёжа песто готовит. Неудобно получается, он старается для нас…

– Паш, будто я тебя не знаю! Ты сначала поешь гречки, а потом Серёжин песто!

Эх, Таня. Мудрая ты женщина.

Тот вечер был, пожалуй, самым сытным за весь поход. Серёгина паста была как десерт: вкусно, но мало. Очень кстати Танина гречка пришлась. И всё же у разных людей цели походов могут быть разными, а я хожу в том числе и чтобы поесть. С видом на горы даже самый простой ужин прекрасен, а с добавлением всяких соусов он и вовсе способен стать праздничным. А ходить голодному и довольствоваться тремя-четырьмя ложками каши я не согласен. Лично мне натощак ни в одних горах не красиво. Любители отрезать у одежды карманы, вероятно, до сих пор ходят по горам полуголодными. Но, думаю, Серёга смог бы их перевоспитать, попади они к нему в поход.

Путешествие в Иран.

Надо ехать.

Однажды вечером я пришел домой после любопытной лекции. Мой друг Вован, с которым мы в ту пору вместе снимали жильё, лежал на своем диване и что-то читал.

– Вован, надо ехать!

– Куда?

– В Иран!..

Лекция, с которой я пришёл, была про самостоятельные путешествия по Ирану. Две девушки, ездившие туда независимо друг от друга, рассказывали довольно просто, и фотографии их были простыми. Но впечатление, однако, они произвели сильное. Годом ранее в Иране побывали наши друзья Сергей с Алёной, а после рассказывали всем об удивительном иранском гостеприимстве. Я смотрел фотографии и статьи про Иран в разных местах, читал заметки путешественников и всё больше вдохновлялся. А та незатейливая лекция просто стала поворотной точкой. Я понял, что нужно ехать.

– Надо ехать!

– Надо ехать.

Билеты купили через несколько дней. Наудачу начали их искать и нашли удивительно дешёвые, за пять тысяч рублей на человека туда-обратно. Обсуждали помимо прочего, будем ли звать кого-нибудь с собой или нет. Пришли к выводу, что нет. Так и жильё искать проще, и планы строить легче. К тому же большие компании – это, как правило, всегда какой-то шумный базар-вокзал, общение только на родном языке и толком никакого погружения в местную культуру. Компаниями нужно ходить в горы.

Потом я уехал в Европу, потом в Грузию, дальше были походы на Эльбрус, в Кыргызстан и на Камчатку, и многие встреченные мною за те полгода люди спрашивали о планах. Я им рассказывал, что помимо всего прочего осенью лечу в Иран. Услышавшие, как правило, делились на два лагеря: первые делали очень круглые глаза и восклицали что-то вроде «Иран?! Это же очень опасно!», а вторые делали круглые глаза и восторженно произносили «Иран!!! Возьми и меня с собой!» Кажется, некоторые путают Иран и Ирак, да и вообще настороженно относятся к Ближнему Востоку. А другим наоборот увидеть восточную сказку хочется. Пообещал тем, кому было интересно, что буду делиться с ними своими впечатлениями, фотографиями и дорожными заметками.

Наступила осень, и за несколько дней до вылета в телефонном разговоре с мамой я как бы невзначай упомянул:

– Да, мама, я скоро снова уезжаю.

– Куда на этот раз? – мама почти привыкла к этому.

– На этот раз в Иран. С Вованом. Ты только представь! Это же древняя Персия! Дворцы, храмы огня, древние города!

– Да-а? – с недоверием спросила мама.

– Там всё благополучно, многие мои друзья уже туда съездили и очень рекомендуют. Тегеран посмотрим, древний Персеполис, в Шираз поедем!

– Шираз?.. Я тоже хочу в Шираз… Но ведь «он не лучше рязанских раздолий», да?

Мама – учитель русского языка и литературы, и Есенина знает хорошо. Я же давно пришел к выводу, что никакое место не лучше и не хуже, оно просто есть. Все места разные. Рязань есть Рязань, а Шираз есть Шираз.

– Да-да, он самый. А вернусь как раз в твой день рождения. Что-нибудь тебе привезу.

– Вези. Ты мне еще грузинского вина не привез, между прочим.

– Привезу и вино. Оно в Питере лежит. И сам приеду вместе с вином.

Парой дней позже она звонила и говорила, что её коллеги с работы причитали на все лады: «Куда он поехал! Какой Иран? Это же опасно! Ни в коем случае не отпускай!»

Но как можно меня не отпустить? Я уже давно сам себе всё разрешил и во все страны отпустил.

Тегеран.

В иллюминаторе промелькнули пустынные долины, дороги и дома. Всё одинакового цвета песчаной пыли. Мы приземлились в Тегеране. После холодных Москвы и Питера стало снова тепло и солнечно. Необычное бросалось в глаза сразу. В обменнике я протянул сотруднику 400 евро. Он вопросительно посмотрел на меня, покачал головой, нырнул под стол, а затем вынырнул и выдал мне две с половиной пачки местных денег. Знакомые предупреждали перед поездкой, мол, деноминация иранским деньгам нужна, но я не думал, что до такой степени. В карман такое было не спрятать, пришлось убрать этот ворох в рюкзак. Там же, в аэропорту, мы сразу купили сим-карты. И пока выбирали тариф, сзади подошёл достаточно молодой мужчина.

– Добрый день! Из какой страны вы прилетели?

– Мы? Из России!

– О, Россия! Прекрасно! Возьмите это.

И протянул нам рекламный буклет.

– Это мой хостел в Йезде. Всего восемь долларов с человека! Очень дешево, находится в самом центре. А в Йезд вы все равно поедете. Все туристы едут.

К предложению мы отнеслись скептически, но буклет взяли. Мало ли понадобится.

В Тегеране есть метро, и прямо из аэропорта можно достаточно легко уехать. Я обратил внимание, что на перроне была комната вроде маленького зала ожидания с прозрачными дверями и надписью «women only». На дверях первых вагонов были такие же надписи. «Вот ещё одна особенность», – подумали мы. Женщины в метро ездят отдельно. В вагоне мы рассматривали бумажку с подтверждением бронирования из хостела и пытались выяснить адрес. Очень своевременно, да. Похоже, мы в той поездке хотели ухватить максимум приключений, поэтому и не готовились совсем. Даже на карте ничего не отметили и куда ехать не уточнили. Адрес был довольно странным. Указано только пересечение каких-то улиц, но не номер дома. С помощью карты в навигаторе почему-то тоже ничего толкового не находилось. Минут через десять нами заинтересовался средних лет мужичок, который сидел рядом. На ломаном английском он попросил посмотреть бумажку, чтобы нам помочь.

– Отель Мер! Здесь написано «Отель Мер».

– Прекрасно! А где это находится?

Мужичок снова начал рассматривать бумажку и думать.

– Мер! Нужно посмотреть карту.

Я достал телефон и открыл карту в навигаторе.

– Это… Это где-то здесь. Вам нужно приехать вот на эту станцию метро, и от неё идти пешком.

Наконец мы вышли на поверхность. К тому моменту в подобных местах я ни разу не бывал. Вокруг нас было множество машин и сотни мотоциклов, сновавших тут и там даже по тротуарам. На самих же тротуарах между припаркованными мотоциклами сидели люди, лежали автозапчасти или стояли выносные столики разных лавочек. По обе стороны улицы высились дома с необычными узорами. Увиденное было настолько необычным, что я подумал даже, что оказался в какой-то сказке из сборника «Тысяча и одна ночь». Вот только с тех пор много веков прошло, и вместо ковров-самолетов теперь повсюду мотоциклы. Аладдины ездят на них верхом по узким улочкам, пропахшим смесью выхлопа, специй, выпечки, кебаба и парфюма.

Теперь по этим улочкам шли мы. Отыскали ближайшую площадь на карте и пробирались к ней. Приближалось время обеда, и мы хотели найти какое-нибудь кафе. Внезапно здания перед нами расступились, и мы оказались на площади. На ней стояли ракеты, привезённые очень странными глазастыми тягачами «Мерседес» образца шестидесятых, а между ракетами висел огромный портрет Хомейни. На уходящем в небо древке в центре площади развевался гигантских размеров чёрный флаг. Было большое желание зайти в интернет и выяснить, не ввязался ли Иран случайно в какую-либо войну. Люди, однако, гуляли непринуждённо, а некоторые даже о чем-то шутили и смеялись. Воспринимать эту картину как реальность мозг не хотел, и, несмотря на неоднозначную атмосферу той площади, мы успокоились и почувствовали себя безопасно. В конце концов, мы были в гостях, а главное, что нам при этом было ещё и очень интересно. Так начиналось наше двухнедельное путешествие в Иран.

Кашан.

– Кашан! Кашан! – громко зазывал на остановке усатый полноватый мужчина.

Нам туда и нужно было, вроде это не очень далеко. Мужчина провёл нас к автобусу и жестом пригласил зайти внутрь. На вопрос: «Тикет?», он махнул рукой в дверь автобуса, мол, всё там.

– Кашан? – спросили у водителя.

– Кашан! – утвердительно кивал он.

– Тикет?

Водитель тоже махнул рукой в салон. Садитесь, мол, остальное потом. Для меня в ту пору такой порядок действий был непривычен, но оказалось, что он во многих восточных странах распространён. Сначала садишься, а потом платишь. Автобус оказался очень комфортным, почти люксовым. С просторными широкими сиденьями, кондиционером, зарядными устройствами для телефонов и коврами на полу. Жаль только туалета не было, как в европейских.

Мы ехали и думали, где бы остановиться на ночлег. Наши друзья годом ранее много раз останавливались в гостях у иранцев по каучсёрфингу, и мне тоже не терпелось этот сервис попробовать. Каучсёрфинг – это сайт, где можно договориться с местными жителями и остановиться у них в гостях бесплатно. Кто-то смотрит на это как на способ сэкономить, но в первую очередь всё же тот сайт придуман не ради выгоды, а ради интереса и культурного обмена, поскольку проживание в отеле и проживание в семье у местных жителей – совсем не одно и то же. Днём раньше мы разместили там запрос и получили несколько приглашений. Одним из них решили воспользоваться. Интуитивно выбрали молодую пару, которая жила в Кашане в своём доме. Выбрали, как оказалось, очень удачно. Фарзане и её муж Алиреза встретили нас на автобусной остановке, привезли к себе, а затем показали город.

В центре Кашана есть старый базар, где мы рассматривали многочисленные лавочки и магазинчики, пили прохладный шербет и удивлённо таращились на обилие самоваров вокруг. Оказалось, что в Иране тоже называют самовар самоваром, и даже знают, что слово русское. В стародавние времена, когда купцы путешествовали побольше, чем мы сейчас, они привозили в Персию в том числе и самовары из Российской Империи. Доподлинно неизвестно, знали ли персы о самоварах до русских купцов или нет, однако название прижилось именно русское. Внешне они очень похожи на наши, разве что сделаны тут. «А электрические чайники, – сказали ребята, – для чая вообще не годятся. То ли дело самовар».

– Do you know what means «Samovar»?

– We are not sure. What does this really mean?

– It means «Self-boilng» or something like «boils itself».

– Okay…

После базара мы бродили по шумным улочкам, украшенным чёрно-красными драпировками и гирляндами. Как выяснилось, начался Мухаррам – священный месяц для иранцев. На первый взгляд, как будто бы праздник, но на самом деле это месяц траура по имаму Хусейну, убитому больше семи сотен лет назад. От него, наверное, уже и в земле ничего не осталось, но персы траур блюдут исправно, и ежегодно целый месяц по всей стране города раскрашиваются в траурные цвета, из мечетей доносятся заунывные траурные песнопения, а по улицам городов вечерами маршируют траурные процессии самоистязателей. Фарзане сказала, что в этот месяц даже детские мультфильмы по телевидению идут не весёлые, а грустные. Странные, по моему мнению, дела, но такова сила местных традиций.

Вечером Фарзане приготовила кашк-о-бадемжан – национальное иранское блюдо. Это жареные баклажаны со специфической пастой из кисло-солёного перетёртого творога, похожего на среднеазиатский курут. Собственно, эта паста и называется «кашк». В каждом городе это блюдо готовят по-разному, но в исполнении Фарзане оно было самым вкусным. Я даже попросил у неё рецепт, которым она охотно поделилась. А после ужина нас позвали на крышу дома, куда к тому времени уже пришла большая компания друзей и братьев Алирезы. Они раскурили одновременно три кальяна на всех, которыми мы время от времени менялись, и вытащили какой-то старый телевизор с такой же старой игровой приставкой из эпохи девяностых. Кажется, эти взрослые мужики таким образом ностальгировали по своим школьным временам.

– Вот так мы в основном и отдыхаем, – сказал мне один из молодых иранцев. – Часто так собираемся.

Было шумно и весело, и казалось, что собравшиеся совершенно счастливы.

На следующее утро нас разбудила Фарзане. Ребята, кажется, решили показать нам максимум интересного и повезли в старинную деревню Абьяне. Ей больше двух с половиной тысяч лет, и это с трудом укладывалось в моей голове. Вёз нас Хамзе, друг Фарзане и Алирезы с весьма пижонской причёской и подкрученными пышными усами. Сам Алиреза поехать не смог, он в тот день работал. Путь был неблизким, но время пролетело быстро. Мы ехали, а под весёлую персидскую музыку мимо нас пролетали пустынные горы и холмы.

Деревня впечатлила. Дома, конечно, несколько раз перестраивались и реставрировались, но постройкам на вид явно было больше двух сотен лет. Некоторые здания построены из камня и обмазаны глиной, но многие просто из самана – смеси глины и соломы с деревянной арматурой внутри. Дожди в этих краях бывают нечасто, а зимы не очень холодные, поэтому дома стоят себе и стоят. На узких улочках, напоминавших испанские деревни, крыша к крыше стояли домики. В некоторых жили люди, в одном была старая мечеть, а ещё в одном – храм огнепоклонников. Даже монастырь дервишей был, хотя, конечно, он давно уже закрыт. А неподалёку от деревни оказался древний храм митраистов. Мы об этом узнали совершенно случайно, и нам прямо на месте предложили арендовать джип с водителем, чтобы добраться туда. Старая часть храма высечена в скале, ей больше четырёх тысяч лет. Водитель джипа, он же проводник, рассказал, что митраизм – одна из древнейших религий, и ныне существующие религии многое из него позаимствовали. Древность и современность в Иране ходят рука об руку, и сравнительно новая пристройка к храму (лет двести ей, кажется) пострадала от последователей ислама. Барельефам ангелов отбили лица, а кольцо, символ митраистов, заменили на письмена убористой вязью.

Темнело. Мы возвращались к ребятам домой.

– Как вы смотрите на то, чтобы вечером поесть кебаб из курицы? – спросили нас.

– Всё, что предложите. Мы ко всему готовы и нам всё интересно.

– Отлично. Тогда заедем к нашему другу на ферму, а потом поедем смотреть на звёзды в пустыню.

– В пустыню? Никогда не был в пустыне…

– О, мой друг, там такие звёзды… Увидишь. Только должно стемнеть.

На ферме гладили коров по мокрым носам, пили чай и угощались кебабом. Хамзе оказался мастером кебаба, у них с отцом даже есть небольшая кебабная лавочка. Семейный бизнес.

– Это для наших гостей из России, – приговаривал отец их друга-фермера, имя которого я забыл.

Протягивая нам несколько расколотых орехов, он добавил:

– Мы не террористы (переведи им, переведи).

Последнее было сказано с улыбкой и под дружный смех. Разумеется, они прекрасные люди. Разве мы могли в этом сомневаться? А уже глубоко в ночи вся наша большая компания приехала на окраину пустыни на двух машинах, где мы смотрели на россыпи звёзд над нами. «Ехать дальше, – сказали нам, – опасно. Там военная база, да и вообще в пустыне легко заблудиться». Решили смотреть на звёзды здесь. А после мы танцевали при свете фар автомобиля, и, хоть у нас с Вованом восточные танцы получались плохо, всё равно было весело.

– Гость для иранцев священен. Кто знает, может быть, это посланник Аллаха? И в любом случае, мы очень рады вам. Обязательно дайте знать, если будете здесь снова.

– И вы приезжайте как-нибудь в Россию. А мы, наверное, завтра дальше поедем.

И мы уехали дальше. На пути были Исфахан, Шираз, Персеполис и Йезд. Но кто знал, вдруг бы нашлось что-то ещё? Иранское гостеприимство очаровало меня, и ощущение восторга и сказки переполняло меня в те дни.

Через четыре года я встретил Фарзане в Турции. Она увидела мои фотографии из Антальи, и сказала, что теперь живёт там. Договорились встретиться. А когда встретились, поняли, что поговорить-то нам особо и не о чем. Символически попили чаю, поболтали обо всякой ерунде, сфотографировались и разошлись. Примерно так же в фильме Джимми Джармуша попили кофе Игги Поп и Том Уэйтс. В Иране было интересно и весело, но всё волшебное, что было в Иране, так в Иране и осталось. Попытки повторить что-либо в поисках тех же эмоций обычно обречены на провал. «Каждым приключениям, – подумал я тогда, – своё время и своё место». Ну и хорошо. Пусть так и будет.

Исфахан.

– Вы какие места уже успели посетить?

– Тегеран, Кашан и вот сюда вчера приехали. А ночью в Шираз поедем.

– Всего два дня на Исфахан?! – удивлённо и немного обиженно воскликнул наш случайный собеседник на улице.

Да, всего два дня. Мы с Вованом уже поняли к тому моменту, что на Иран двух недель маловато, но старались заглянуть в каждое интересное место хоть на час-другой.

От армянского квартала мы пошли в сторону центра. На карте был обозначен некий «Мост тридцати трёх арок», и мы свернули к нему. Река под ним пересохла и, вероятно, существует только весной, когда в горах идут дожди. Мост был особенно прекрасен ночью, когда его сказочные восточные арки подсвечивались мягким оранжевым светом. По отполированной ногами брусчатке гуляли пары и компании друзей. Местами играли музыканты. Некоторые прохожие фотографировались на фоне арок, но большинство людей просто не спеша гуляли по мосту туда и обратно.

Не менее чарующей была площадь Имама – огромное пространство с фонтанами и мечетями. Там гуляют, собираются на намаз, назначают встречи и просто валяются на траве все, кому захочется. Мы решили посетить мечеть шейха Лотфоллы, пока по этой самой площади ходили. Естественное освещение хорошо прорисовывало фрактальную роспись купола и стен. Тогда же нам стало понятно, откуда берут своё начало замысловатые узоры знаменитых персидских ковров. Кто-то называл эту мечеть самой красивой в мире, и в тот день мы были готовы поверить тому человеку на слово.

Площадь была окружена старым базаром. Но там не было нагромождения лавок с дешёвой китайской одеждой и прочим скучным хламом. Лавочки аккуратно располагались в старинных арочных павильонах, проходы были просторны, и лишь редкие велосипедисты или мотоциклисты проезжали среди людей. Там можно было найти ковры, медную посуду, расписную керамику или плитку. Изрядная часть товаров ручной работы, и, что особенно интересно, многое изготавливалось прямо на базаре. Среди самоваров и кастрюль, к примеру, можно было увидеть сидящего мастера, который неторопливо выстукивал чеканом из медного листа очередную сковороду. А рядом с ним, в соседней лавочке, что-то могло выпекаться, распространяя привлекательные ароматы хлеба и специй повсюду. И всё окружающее нас было таким красивым и таким сказочным, но в то же время абсолютно настоящим. Удивительный он всё же, Восток этот.

Ближе к вечеру мы решили подняться на гору Софе. Там можно было сидеть на скале, свесив ноги, и смотреть, как солнце садится в серую дымку и как начинают загораться огни в Исфахане. С высоты город выглядел очень большим, хоть и поменьше Парижа, наверное. И что такое два дня для подобного места? Конечно, этого было очень мало. Но всё же я был рад, что мы всё-таки туда заехали, а не оставили его в стороне. «Исфахан – город любви», – было написано на стенке вагона в метро. И, как ни странно, именно такое впечатление город на нас и произвёл.

Ленивый Шираз.

Мы приехали в Шираз на ночном автобусе. Про город ничего не знали, кроме того, что там когда-то бывал Есенин и того, что там есть вкусное местное мороженое. Про мороженое мы от Фарзане узнали. А ещё неподалеку от Шираза есть развалины Персеполиса – одного из древнейших в мире городов. Про него я слышал от других путешественников. В исторические подробности они не вдавались, суть рассказов сводилась к двум словам: «Надо ехать». А я и сам не стремлюсь читать никакие путеводители и статьи в интернете, предпочитаю ездить с минимумом информации и смотреть, как оно есть на самом деле здесь и сейчас. Конечно, есть вероятность, что при таком подходе я пройду в пяти шагах мимо чего-то ошеломительного и не замечу, но это меня не печалит. Лучше сосредоточиться на своих собственных впечатлениях, чем пытаться повторить и понять чужие. Так во всяком случае мне на момент поездки казалось, и до сих пор я думаю так же.

Персеполис встречал гостей большой каменной лестницей. По ней, вероятно, ходил ранее Дарий Великий, а теперь шли мы. По тем же самым камням, аккуратно обтёсанным человеческими руками. После лестницы мы попали к воротам, которые украшают резные львы с крыльями и бородатыми человеческими лицами. Их часто рисуют в учебниках истории Древнего мира. Лица у львов отбиты, вероятно, относительно недавно и тоже любителями оскорбляться реалистичными изображениями человека. При прекрасной сохранности самих львов очевидно, что это дело рук людей, а не времени. За воротами диковинных вещей стало больше. Там стояли и фигуры двухголовых грифонов, и такие же фигуры с двумя конскими головами. Головы смотрели из туловища в разные стороны и с разных концов, и было понятно, откуда детские писатели взяли идею Тяни-Толкая ещё до Чуковского.

Этот древний город был раскопан археологами в двадцатом веке. Здания, разумеется, никто не строил заново, но все найденные развалины стоят на своих местах. Множество барельефов отлично сохранилось, и по ним можно что-то понять про древних персов. Даже без расшифровки клинописных текстов, хотя они тоже есть в изобилии. На многих сооружениях можно было найти фаравахар – символ зороастризма, но ещё чаще в барельефах повторялся сюжет, где лев кусал быка за задницу. С тех пор прошло много времени, и зороастризм теперь мало где сохранился, а вот пищевые повадки львов, кажется, и по сей день не изменились. Но недавно я узнал, что этот сюжет имеет отношение к празднованию Новруза, Нового года. Вечная борьба быка и льва символизировала вечную борьбу Луны и Солнца, Зимы и Лета. И, по всей видимости, большинство изображённых на стенах сюжетов были созданы не просто так, а несли определённую информацию и имели какой-то смысл. Я шёл и смотрел на барельефы с воинами, крестьянами и королями, выбитые на стенах и воротах. Казалось, что вот-вот из-за угла появится колесница и застучит колёсами по мостовой. Удивительным местом оказался Персеполис. Развалин я, наверное, видел немало, но эти стали одними из самых интересных.

Водитель привез нас из Персеполиса прямо в центр Шираза, в парк Азади, как было на карте написано.

– Велькамь то Щи-раз! – поприветствовал нас какой-то беззубый мужик, не слезая с велосипеда.

Куда пойти, мы не знали. На карте отыскали несколько интересных мест, но вроде бы, далековато до них идти пешком. К тому же жарко было и душно, да и машин на улицах очень уж много. Пошли по городу без всякой цели, куда глаза глядят. Авось повезёт.

Я достал из кармана телефон, чтобы проверить, как там наши запросы на каучсёрфинге поживают. Там оказалось новое сообщение. Кажется, кто-то готов был принять нас к себе в гости. Ответила нам снова девушка. Созвонились, договорились приехать к ней вечером.

– А как насчёт вечеринки с моими друзьями?

– О, это прекрасно! Мы любим общение и новые знакомства.

– А что хотите выпить? Пиво будете, например?

– Будем, если его где-то можно купить. Мы вообще-то слышали, что в Иране нельзя…

– Да ты что, это же Иран, здесь всё можно. Просто иногда дорого. Ладно, до вечера!

– До встречи!

Вечера мы дожидались в ботаническом саду, а потом в сквере Саади. Мавзолей поэта меня не впечатлил, но стало интересно почитать однажды его стихи. В тот день, правда, мне было очень лень, но я решил, что когда-нибудь до этих стихов доберусь. Правда уже несколько лет прошло, а я так и не добрался.

– Привет!

– Привет! Рада познакомиться!

– И мы рады! Меня зовут Павел, а это Владимир. Можно просто Вова.

– Вула?

– Нет, Вова.

– Сложно.

Дружно над этим посмеялись. Девушка была в платке, и в темноте я особо не понимал, на кого она похожа. Но её лицо мне явно кого-то напоминало.

– Сейчас сначала поедем ко мне домой, а потом уже к друзьям. Оставите вещи, примете душ, так удобнее будет.

– Так и правда лучше. Поехали.

– А ещё есть предложение завтра пойти на ближайшую гору и устроить барбекю. Оттуда вид на Шираз хороший. Что думаете?

– Конечно хотим! Это же гора, как можно не хотеть?

– Значит ещё по дороге зайдём и мяса купим.

Пока Вован принимал душ, мы с ней сходили за курицей в мясную лавку. Через два дня должен был быть десятый день Мухаррама, он же день похорон имама Хусейна. А в такие дни ожидаемо ничего нигде не работает. И накануне тоже не будет работать, поэтому курицу стоило купить заранее. Дома, когда я увидел нашу загадочную N без платка, я понял: она похожа на Уму Турман. Причёской и вообще. Мне эта мысль понравилась, и в разговорах с Вованом я дальше её только так и называл.

Друзья Умы, к которым мы приехали совсем уже вечером, оказались весёлыми и интересными людьми. Оба друга – айтишники с довольно прогрессивными взглядами. Местная молодежь любит свободу и с позицией правительства не соглашается. Говорят, что если закручивать гайки постоянно, то рано или поздно сорвётся резьба и режиму настанет конец. Их позицию я понимаю очень хорошо. Нельзя уж слишком сурово обходиться с народом. Правда, к большому сожалению, всё это тянется уже десятилетиями, гайки закручиваются, и режим на месте.

– Ребята, а как вы купили пиво? Вроде бы, не продают нигде.

– Это контрабандное филиппинское. (Контрабанда! Мы почти пираты!) После революции здесь действительно всё запретили. Ты когда-нибудь слышал про сорт винограда «Шираз»?

– Конечно слышал.

– Он как раз отсюда. Здесь были знаменитые виноградники, которые вырубили все до единого. Всё, нет больше никакого «Шираза». Французы-то что-то там у себя выращивают, но ты же понимаешь, насколько сильно отличается там климат? Это всё не то… Так-то для поедания тут виноград выращивают, конечно. Многие тайком сбраживают его, делают вино домашнее. Хочешь попробовать?

– Хочу конечно, это очень любопытно.

Вино было похоже на испортившийся сок и отдавало брагой. Возможно, таковы на вкус слёзы местных загубленных виноградников. Как говаривал один преподаватель фармакологии: «Дома плохо получаются настойки. Дома хорошо получаются наливки». Наверное, и с вином такая же история. Технология нужна. Ума тем временем раскуривала кальян и была особенно похожа на жену Марселласа Уоллеса из «Криминального чтива».

– Али, ты смотрел «Криминальное чтиво»?

– Неа.

– Посмотри. Думаю, тебе понравится.

Пиво было очень средним, но осознание запретности придавало ему особый вкус, и в целом оно неплохо подошло к неспешным разговорам нашего долгого вечера. Потом между делом у ребят на столе появилась какая-то домашняя самогонка. Наши новые знакомые решили пить её после пива (напрасно), я же не стал даже пробовать. Вообще крепкий алкоголь я никогда толком и не пил, а с некоторых пор перестал пить вообще любой. Что и всем советую.

– Конечно, здесь это запрещено. Но найти можно всё, что захочешь. Почти всё. Мы же в Ширазе! И, кстати, это самый ленивый город в Иране. Здесь живут самые ленивые люди.

– Интересно с вами, ребята, – сказал я. – Но нам, кажется, пора везти нашу Уму домой. Вы уж проводите нас и поговорите с таксистом. Объясните, куда ехать. Будет очень неприятно, если он нас троих за непристойное поведение в полицию отвезёт.

Утро наступило ближе к полудню. У Умы ожидаемо болела голова. Но после домашнего шербета со льдом ей немного полегчало. Первая заповедь вечеринок: не смешивай. Она позвонила другу, ещё одному Али, и уже через полчаса мы ехали к подножию какой-то ближайшей горы. Вещи из моего рюкзака были вытряхнуты и разбросаны у неё по всему дому, а вместо них в рюкзаке лежала ледяная кола, овощи и замаринованная курица, соблазнявшая своими ароматами.

На вершину решили не идти. Кажется, если бы попробовали, то кому-то было бы весьма тяжело. Мы нашли приятное место с красивым видом на Шираз и остались там до темноты. Здорово было сидеть с видом на город, не спеша угощаясь курицей и пытаясь бросить кость в луну. Она, конечно, не долетела, но попробовать стоило. Возвращались в город уже в ночи, пытаясь по дороге прикормить жареным мясом больного бездомного кота. На полупустых улицах были только коты да цикады, и тёплая ночь прямо-таки располагала к прогулке.

Дома разговаривали обо всём на свете. Выяснилось, что наша Ума – давний завсегдатай каучсёрфинга, и за восемь лет приняла не одну сотню гостей. Да и сама путешествовала не меньше. Однажды, как она нам рассказала, у неё останавливались два француза. И, пока они гостили, ей позвонили из местного иранского агентства национальной безопасности (я не знаю, как оно правильно называется) и сообщили, что те два человека – шпионы, и за ними наблюдает полиция. Попросили помочь взять их отпечатки пальцев, предложив каждому по стакану воды. За стаканами, говорит, потом полицейские заехали. А после их отъезда через несколько дней ей позвонили и сказали, что шпионов задержали-таки в аэропорту. Такие дела. Хотите – верьте, как говорится. Мы с Вованом проверить это никак не могли, но история была слишком своеобразной, и я до самой ночи пытался вспомнить, не предлагала ли нам Ума воды и не пропадали ли после этого стаканы.

Тем же вечером Ума обратилась к нам:

– Парни, а научите чему-нибудь по-русски?

– А чему? Учителя из нас, наверное, не очень хорошие, ничего не обещаем…

– Да нет, хоть чему-нибудь. Просто для веселья

Для веселья, конечно, все учат иностранцев ругательствам. Во всяком случае лично мы так думали.

– Ну а например? Всё ж так с ходу придумать сложно.

– Например, как по-русски будет «Я тебя люблю»?

Мы озвучили ей.

– Йа тэбя луболуу, – пыталась произнести Ума.

– Ну, можно чуть более официально для начала. Например, «Я люблю Вас». Это будет звучать почти так же, как Yellow-blue bus.

Такая фраза далась Уме легко. Она несколько раз потренировалась, а потом попросила:

– А как сказать про человека что-нибудь нехорошее?

Вот! Мы же сразу знали, что знакомство с языком нужно с ругательств начинать! Через несколько часов Ума отлично выучила фразу «Я люблю тебя, ты тупой мудак», и многократно её отрепетировала. Думаю, имелся в Ширазе некий человек, которому предстояло это услышать. Для полноты разговорника, конечно, мы ещё Уму научили как по-русски на х** посылать. Вот такой культурный обмен. Но мы не ханжи и догадываемся, что везде так.

Прощание следующим утром было довольно скомканным и непонятным. И ладно, всё равно я прощания не люблю. «Жаль, – сказала она, – но я ни с кем из гостей после их отъезда так ни разу и не виделась». И с нами, вероятно, не увидится тоже. «Но жизнь, – подумал я, – штука интересная, лучше бы ей не зарекаться. Мало ли как жизнь повернётся».

Мы уехали в Йезд, толком не посмотрев Шираз, но с наилучшими о нём впечатлениями. Утром в Йезде я включил телефон и увидел, что от Умы пришло сообщение.

– Hi! I'm on the way! Coming to Yazd!

– Wow! We can meet tomorrow!

– Of course we will! See you! My aunt lives here in Yazd! And you can stay in her house.

Прошел всего один день, и лёгкая на подъём Ума решила-таки нас догнать. А с ней весело, и, значит, наши приключения продолжались.

– Вот тебе и вторая встреча с твоими гостями будет.

– Хаха, нееет, это так не работает!

Как знать, дорогая Ума, как знать…

Йезд.

В Йезде мы вышли из автобуса неизвестно где. Было темно, навигатор показывал восемь километров до центра. Куда конкретно идти, мы не знали, жильё не бронировали, и в гости нас никто не ждал. Пошли пешком наобум в сторону центра. Авось что-нибудь придумается. Где-то внутри рюкзака лежала бумажка с адресом хостела, которую нам мужик в аэропорту в первый день дал. «Если ничего не придумаем другого, – решили мы, – будем искать тот хостел».

В придорожном магазине решили купить какой-нибудь газировки. На витрине стояли две визуально одинаковые банки «Колы», но по разной цене. Мы не поняли, в чём дело, и с помощью Гугл-переводчика спросили продавца, чем они отличаются. Оказалось, что одна была местная, а вторая привезена из ОАЭ. Взяли обе, чтобы сравнить. Кухня Ирана, на самом деле, держится на двух китах: на шафране и на розовой воде. И то, и другое кажется любопытным только в первый день. На второй оно уже начинает надоедать (потому что добавлено буквально в каждое блюдо), а на третий и дальше хочется уже на стену лезть от этого опротивевшего цветочного привкуса. И даже в иранской «Коле» проступали нотки этой самой розовой воды. Арабская «Кола» на контрасте с иранской выглядела привычной и нормальной, и даже Вован, поначалу не замечавший привкус розовой воды в иранской «Коле», наконец его смог почувствовать.

За два часа прогулки, конечно, мы так ничего с ночлегом и не придумали. Глубоко за полночь мы пришли примерно в то место, где на карте был обозначен хостел. Фонарей на весь переулок было примерно полтора, и мы подсвечивали дорогу вспышкой телефона. Глупо было надеяться, что в столь поздний час хостел открыт и ждёт гостей, но ночлег найти уже хотелось. С какой стороны искать, правда, было непонятно, потому что вокруг теснились одни лишь глинобитные стены старого города. Тишину ночи внезапно прервал треск двух мотоциклов, которые подъехали к нам и заглохли. С них сошли трое парней с прилизанными волосами и сильным запахом парфюма. «Не хулиганы, – подумал я, – и то хорошо. Наверное, какие-то тусовщики».

– Эй, чуваки! Вы что здесь ищете?

– Где-то тут должен быть хостел, но мы никак не можем найти.

Тусовщики покрутили в руках бумажку с куском карты.

– Да точно эта улица! А вот и номер телефона есть, давай позвоним!

– Поздно уже, вдруг спят?

– Не думай об этом. Звони.

Вован набрал номер и передал трубку одному из парней. Через минуту в каком-то потайном закоулке загорелся свет, открылась дверь, и на пороге появился заспанный мужчина.

– Заходите, заходите сюда. Это хостел, да. Места есть.

Мы попрощались с мотоциклистами-тусовщиками и зашли внутрь. Неизвестно, сколько бы мы гадали без их помощи, можно ли звонить в такой час или нет.

Заспанный мужчина тем временем гостеприимно налил два стакана сока.

– Это вам. Откуда вы, кстати?

– Мы из России.

– Ооооо!

Его лицо расплылось в улыбке.

– Мы с Россией друзья! Добро пожаловать в Йезд! Кстати, как вы вообще про мой хостел узнали? Как нашли?

Я протянул ему нашу смятую бумажку, и он прямо просиял:

– Так это ж я её вам в аэропорту дал! Я вспомнил вас!

Пригляделся к нему повнимательнее. И правда он. Без костюма и со следами от подушки на лице он выглядел не так солидно, как при первой встрече. Хостел – их с женой бизнес, они открыли его недавно. Гостей было мало, и они рады принять кого угодно в любое время. Да и место, как выяснилось, здесь очень хорошее. Прямо в сердце старого глинобитного города, рядом с базаром и большой мечетью Амир-Чагмаг.

На мечети мы к тому моменту насмотрелись уже прилично, но вот чего не видели раньше никогда, так это храмов зороастрийцев. Кажется, в мире вообще не так много мест, где их можно встретить. Мы пошли в главный зороастрийский храм Йезда, туда, где горит священный огонь. Сам храм относительно новый, но вот огню храма уже больше полутора тысяч лет. Как я понял, раньше он хранился у какой-то семьи жрецов и тайно передавался из поколения в поколение. Огромная чаша с медленно горящими поленьями стояла за стеклом, чтобы никто не осквернил огонь своим дыханием. Сами же служители храма, когда это нужно, ухаживают за огнём в белых одеждах и масках. Кроме огня в храме ничего не было. На стенах были лишь несколько пояснительных надписей, некоторые выдержки из «Авесты» и рисунок Заратустры, несущего благую весть. Рисунок висел в сторонке. Ему никто не поклоняется. В тот момент хотелось разузнать про зороастризм побольше, но спросить было некого.

Ума, как и собиралась, догнала нас через день. У неё в Йезде родственники живут, и она договорилась с ними, чтобы те приняли нас в гости. Вместе с Умой мы продолжили знакомиться с зороастризмом и поехали смотреть Башни Молчания на окраине города. По зороастрийской традиции хоронить в землю умерших запрещено, и сейчас, кажется, людей хоронят в бетонных герметичных склепах. А раньше тела относили на вершину башни и раскладывали там по кругу. Их съедали птицы, а кости затем сбрасывались в небольшой колодец внутри башни. Но в последние пятьдесят лет таким образом уже никого не хоронят, а башни просто открыты как музей для всех желающих. Теперь это популярное место для любования закатами.

– Добро пожаловать в Йезд, друзья! Откуда вы? – подошёл к нам усатый мужчина в годах.

– Мы из России! Путешествуем.

– О, Россию я знаю хорошо. Я работаю с Россией. Моя компания выращивает помидоры, мы отправляем их через Каспийское море в Астрахань и дальше. Сам вот в России несколько раз бывал и немного русский язык знаю.

– А я тоже немного русский язык знаю, – решила похвастаться неугомонная Ума. – Они (кивнула на нас) научили меня нескольким словам.

Мы с Вованом переглянулись. Мы-то знали, каким словам её учили, и ими явно хвастаться не стоило.

Солнце к тому моменту зашло, и цвет наших лиц было не разобрать, надеюсь.

– Ну, скажи тогда, как по-русски будет «Здравствуйте»?

Ума молчала.

– Это будет «Страствуйтэ», – произнёс с сильным акцентом, но всё же довольно разборчиво наш новый знакомый. – А как будет «Добрый вечер»?

Она, конечно, этого тоже не знала.

– Это будет «Тобрый фэйчер». Чему же тогда они тебя научили?

Ума, кажется, в тот момент догадалась, что сболтнула лишнего. Но, к счастью, нас позорить не стала, и как-то ловко смогла сменить тему.

Мужчина прошёлся с нами до самого выхода с территории башен, попрощался и ушёл. Пока спускались, он успел о чём-то поговорить с Умой на фарси, а потом напоследок спел нам песню на стихи Саади.

– Ума! Зачем ты ему сказала вообще, что мы тебя чему-то учили?

– Так получилось.

– А о чём вы с ним говорили сейчас?

– Да я попросилась к нему на работу. Интересная, кажется, у них фирма. Он сказал, что без проблем возьмёт меня, но только если я выйду замуж за его племянника.

– А ты?

– Отказалась. Откуда я знаю, что у него за племянник? Ну и он тогда сказал, что никакой работы в его фирме мне не светит.

Теперь молчали мы. А что тут скажешь? Иран такой, и больше никакой. Что для нас выглядело дикостью, для них было обычным деловым предложением.

Йезд – очень религиозное место. Об этом нам говорили все, кого мы встречали в Иране. Это же напомнила Ума, да и сами мы в этом на каждом шагу убеждались. Поэтому не слишком удивились тому, что песнопения на десятый день мухаррама не просто продолжились, но к ним ещё и присоединились разного рода шествия самоистязателей. Это когда вполне себе успешные и как будто бы даже психически здоровые взрослые люди синхронно под речитативы бьют себя. В лучшем случае просто рукой в грудь. В худшем они могут хлестать себя цепями по спине или вообще лупить себя клинками по голове до крови. Мы гуляли по городу с Умой и её родными, когда вдруг увидели, что во дворе одной мечети что-то подобное намечается. Вовану очень хотелось посмотреть на это, а мне не хотелось совсем.

– Это же массовый транс! Потеря собственной идентичности, становление частью толпы, частью одного организма! – говорил он.

– Слушай, пока я учился в академии, у нас там строевая подготовка была. Цепями мы себя не лупили, но, по сути, это тот же массовый транс, тоже с целью полной потери идентичности.

– Во, отличное сравнение! Наверное, это делается с теми же самыми целями! Пойдём, пойдём! Немножко посмотрим.

– Я на подобное в своей жизни насмотрелся и даже в парадах участвовал, смотреть на это ещё раз у меня нет никакого желания. Не пойду. Наоборот бы идентичность найти и её развивать, а тут…

Вмешалась Ума:

– Слушай, ты оставайся и жди нас здесь, а мы с Вовой быстро сходим, посмотрим и вернёмся.

Я остался стоять на оживлённой улице с родственниками Умы. Они тоже не захотели туда идти. Они в этом городе живут и им, думаю, подобное совсем не интересно. После достаточно скорого возвращения Вован сказал, что зрелище хоть и мощное, но пяти минут просмотра оказалось вполне достаточно. Хотя, вроде бы, цепями и ножами в тот раз никто себя не бил.

Наутро мы отправились подальше от всех процессий и песнопений и поехали в пустыню. Недалеко от Йезда нашлось довольно дикое место с дюнами и горами на горизонте. Рядом со стоянкой для машин там ютились несколько домиков для туристов, и к столбу был привязан одинокий верблюд. На горизонте виднелись горы. И хотя до города оттуда было меньше часа езды, это всё равно была самая настоящая пустыня, где мы ходили по песку босыми ногами и задумчиво смотрели на закат.

Солнце опустилось за гору буквально за минуту. Только лишь успело коснуться горы – и вот уже исчезло, и сумерки сгустились.

– Ни с кем из моих гостей я никогда не встречалась дважды, – сказала Ума.

И в ее голосе была слышна грусть. Она и в Ширазе нам об этом продолжала говорить.

– Да ты чего, с нами-то уже второй раз видишься!

– Я имела в виду, где-то за пределами Ирана… Вы же, считай, ещё и уехать никуда не успели.

Выбирались из пустыни на такси. Мы планировали сойти у вокзала, а Ума направлялась дальше, в город. Почти всю дорогу ехали молча, но казалось, что час пути пролетел за десять минут. Наконец перед нами показался вокзал.

– До встречи! Мы обязательно ещё встретимся!

– В следующей жизни, может быть…

– Нет, в этой.

Она оставила это без ответа. Мы вышли из машины. В самом деле, откуда нам знать, где и когда с кем-то увидимся снова.

Ума собиралась уехать в Лондон, но, насколько я знаю, не уехала. Годом позже, когда я снова был в Иране и проезжал Шираз, я предлагал ей встретиться. Она поначалу даже соглашалась, но потом просто исчезла и перестала отвечать до тех пор, пока я не уехал. Может быть, не встречаться ни с кем из гостей дважды – это её традиция. А может быть, у неё просто настроения не было. Однако зарекаться я бы на её месте не стал. Мало ли, как оно повернётся.

Снова Тегеран.

После всех наших приключений мы вернулись в Тегеран. Шёл дождь. Первый дождь за всю поездку. До этого было сухо и жарко. Ощутимо похолодало, и изо рта шел пар.

– Куда вам нужно? – вежливо поинтересовался мужчина в возрасте.

– Хотим на базар попасть.

Мы удивительным образом проигнорировали грандиозный базар в Исфахане. Вернее, мы его исходили вдоль и поперёк, но ничего не купили там. Теперь же хотели исправиться и купить разные подарки друзьям из России.

– А, на базар. Вам нужно проехать на такую-то станцию, на ней пересадка, а потом…

Он достал из кармана ручку и подробно расписал на листе бумаги, как и куда нам нужно было ехать. С этим листом мы стояли в вагоне метро, когда к нам подошёл молодой парень с тем же вопросом. Иностранцев в нас видели безошибочно с первого дня, и многие стремились помочь. Убедившись, что мы действительно знаем, куда нам нужно ехать, парень сказал:

– Берегите деньги и документы. Это важно.

Про тегеранский базар примерно то же самое ещё в начале поездки говорила нам Фарзане. На всякий случай паспорт я переложил из кармана в рюкзак, денег в кармане оставил всего несколько полтинников, а телефон убрал в куртку.

Ничего интересного для путешественников на нём толком не найти. Мы ходили среди бытовой техники, обуви, одежды китайского производства и решительно не могли найти никаких сувениров. Роскошное великолепие Исфахана с его чеканной посудой и расписными тарелками осталось позади. Единственными людьми, выбивавшимися из общей картины азиатского рынка, были продавцы ковров. Казалось, что они – особая каста в Иране. Чинные и импозантные, они зазывали нас на улицах ненавязчивым словом «карпет», сказанным вполголоса. Многие из них, думаю, знают английский язык. Одного из них мы спросили, где нам найти уже наконец что-нибудь красивое ручной ремесленной работы, керамику или медные тарелки. Он нам достаточно понятно объяснил, куда идти и что спрашивать. Место на рынке называлось «Тем-чи». «Спросите любого, – говорил он, – вам покажут дорогу».

«Тем-чи» мы нашли. Правда, из ремесленной красоты там осталась всего одна довольно скучная лавка, остальные же торговали заводским фарфором или хрусталём.

– Где мы можем найти расписные тарелки? Или, например, керамическую плитку?

– Вы путешественники? Когда вы поедете в Исфахан, там будет большой базар…

– Да мы уже были в Исфахане…

– А почему там не купили?

Сложно сказать почему. Думали, что в Тегеране можно найти всё. Продавец покачал головой, а затем объяснил нам, куда ехать и что искать. «Но, – сказал он, – вероятность найти мала, а цена наверняка высока». Если вы поедете куда-нибудь, покупайте понравившиеся вещи сразу и не повторяйте наших ошибок.

Накануне возвращения мы познакомились с одним парнем на каучсёрфинге. В гости принять он не смог, но город показать обещал. Договорились встретиться как раз после нашего похода на базар. Новый знакомый оказался интересным собеседником. И он показал нам город таким, каким мы в первый день его не видели. В начале поездки Вован где-то вычитал, что северный и южный Тегеран не просто разные части города, а буквально два разных мира. Юг – бедные кварталы, много торговли чем попало и где попало, толпы людей, машин, мотоциклов и почти полное отсутствие зелени. Именно в таком месте мы жили в первый день после прилёта в Иран. Север порадовал нас зеленью, замысловатой архитектурой и чистыми улицами. Тегеран северный, как узнали мы тогда, это территория парков, университетов, дорогого жилья и состоятельных жильцов. Приятное место. Базар, к слову, был на юге. В конце нашей прогулки решили подняться на телебашню Милад, чтобы взглянуть на город с высоты. Сверху виды чем-то напомнили мне Париж, только лишь горы на горизонте из этой картины выбивались.

Вечером нас ждала новая встреча с девушкой по имени Мона. В очередной раз мы останавливались на ночлег, используя каучсёрфинг. Мы приехали к нашей новой подруге домой. Из всех встреченных в Иране Мона показалась мне наиболее свободолюбивой и наиболее внутренне свободной, максимально европейской по взглядам да ещё и внешне довольно привлекательной. Она сказала, что снимает короткометражные фильмы, любит Кустурицу, знает Сокурова и читает много книг. А ещё у нее очень интересные и прогрессивные друзья, с которыми нас, конечно, в тот же вечер познакомили. Один парень оказался известным в Стамбуле уличным фотографом, другая её подруга пишет образовательные статьи, читает лекции на TED и готовится полететь на Марс с миссией Mars One. На момент нашей встречи она прошла все отборочные этапы просто ждала, когда же этот полёт состоится. Ещё один друг Моны объездил автостопом почти весь Прикаспийский регион, да и в целом он много путешествует. Кажется, его фотографии публиковались в «National Geographic», а в Тегеране проходили его персональные фотовыставки.

Жили они все, как и положено творческой богеме, на севере города. После знакомства и ужина мы всей компанией, кроме автостопщика, ездили смотреть на Тегеран с холма. Мона была за рулём и катала нас по ночному Терегану на высокой скорости, с дрифтами и молодецкой удалью. «Коня на скаку…» – это про неё. Да и вообще рядом с такими людьми сам себе начинаешь нравиться.

Тегеран, как мне показалось в тот вечер, намного меньше подвержен влиянию религий и традиций, и намного более свободный город, чем тот же Исфахан. И тем более, чем Йезд. Возможно, я заблуждался, потому что был среди творческих и свободных людей. Окружение многое определяет в нашей жизни. Тегеран, конечно, очень разный, найти там, думаю, можно многое. И контраст Юга и Севера – лучшее тому подтверждение.

Мы прощались с Тегераном и Ираном вообще. Мона отвезла нас в неприметный ресторанчик, который предназначается только для своих, где мы угощались перед полётом ароматным дизи и не менее ароматным кальяном. Там к нам подошёл довольно старый и очень харизматичный дедушка, работник ресторана. Он долго тряс нам руки, гладил по плечу и говорил, как любит Россию. Сами мы, конечно, фарси не понимаем, а наша подруга смогла перевести в лучшем случае половину. И было очень трудно уйти, но самолёт ждать не умеет. Тяжело прощаться с каждым встреченным человеком. Особенно если проводил в их компании действительно незабываемые и насыщенные дни. Не люблю прощаться. И, конечно, было трудно прощаться с Ираном. Двух недель оказалось очень мало на страну, где с первого дня мы почувствовали себя дорогими и желанными гостями. Где прохожие здороваются и желают хорошего дня просто так. Где тепло и уютно, а главное, где живут такие свободные люди среди миллиона запретов. Я знал, что в тот вечер где-то в лучах закатного солнца кто-то поёт песню на на стихи Саади, в пустыне дремлет одинокий верблюд, а над городом стоит неизменный запах шафрана и розовой воды. Я говорил Ирану: «До встречи!», чтобы через год снова вернуться туда.

Открытка из Ирана.

Дома у мамы лежит много моего хлама. В детстве я почему-то занимался коллекционированием всевозможной ерунды: открыток, монет, морских камней, спичечных коробков… Когда я повзрослел, эти увлечения сошли на нет, но вот открытки время от времени мне кто-то да присылает. Я и сам себе присылаю, если вижу открытку красивую или необычную. Однажды, если мне захочется открыть собственный хостел или бар, эта разноцветная макулатура займёт подходящее место в оформлении. А пока пусть просто полежит в шкафу.

Со многими открытками связаны какие-то истории. Что-то напоминает о посещённых местах, что-то об отправивших открытку людях. Но самой забавной кажется история про открытку из Ирана.

В один из последних дней нашего путешествия мы с Вованом ходили по старому Йезду и искали, где тут можно купить открытки. Я хотел отправить одну в Россию, он хотел отправить одну в Америку. Через некоторое время купили две весьма приличные открытки с изображениями Заратустры. Выглядели они достаточно персидскими и достаточно оригинальными. Такое не стыдно было отправить. Встал вопрос, где бы нам найти почту или хотя бы марки. Не помню точно, сколько мест мы обошли тогда и скольких людей опросили, но в тот день никакой почты и марок так и не нашли. А в последний день (по-моему, в последний), в одном местечке состоялся замечательный диалог:

– Мы бы хотели отправить открытки в Россию.

– Погоди, так вы и сами же из России?

– Да, из России.

– Так сами их туда и отвезите…

– Нет, вы не понимаете! Мы хотим именно чтобы открытки были отправлены отсюда. Почтой.

– Но зачем? Вы завтра уже будете в России! Возьмите да и отправьте там, будет быстро и выгодно.

Диалог глухого с немым. Мы друг друга явно не понимали. «К вопросу, – подумал я, – нужно подойти с другой стороны».

– А в Америку открытку отправить можно?

Я поймал очень странный взгляд. Покачивание головы означало, что нет, в Америку нельзя. Попробовали спрашивать дальше.

– Ну а вообще, сколько марка стоит?

– Зачем вам иранская марка?

– Чтобы можно было открытку отправить…

И тут выяснилось самое интересное.

– Открытку отправить можно только внутри Ирана. С Иранской маркой. Если вам нужно, чтобы открытка оказалась в другой стране, вам придётся доставить её туда самостоятельно. Иран не участвует в международных почтовых соглашениях, и отправить что-то за рубеж у вас не выйдет.

В итоге открытка с Заратустрой оказалась в России. В доме с тем адресом, который мною на ней и написан. Сам её туда и привёз. Быстро и достаточно надёжно. Могу рекомендовать всем. Одна лишь жалость: без марок и штампов. Но при большом желании, наверное, можно было что-то и от руки нарисовать. Сам же доставил.

Ничего не видел в Ширазе.

Через год я снова вернулся в Иран в качестве гида для небольшой группы из трёх человек. И хотя очень приятно было прогуливаться по уже знакомым местам, какие-то изменения в стране чувствовались. Впрочем, наверное, это я изменился, или же другую атмосферу создавал сам факт коммерческого тура. Конечно, я не мог годом раньше узнать и изучить весь Иран целиком, поэтому показывал в основном знакомые мне места такими, какими их увидел и запомнил сам. Истории, которые происходили со мной там, я тоже старался рассказывать, поэтому про мои приключения участники кое-что знали.

В один из дней мы бродили вчетвером по вечернему Ширазу. Ребята изучали списки достопримечательностей в интернете, а я просто шёл, гулял. Может и стоило побольше почитать про Шираз перед поездкой, в особенности про те места, в которые не заходил, но выбирать достопримечательности по рейтингу и отзывам я до сих пор не люблю.

Бывает и так, что мимо некоторых очень достойных мест я прохожу мимо. Что ж, таков мой опыт путешественника. Все мы разные.

Но от отзывов и путеводителей, конечно, польза тоже есть, и ребята нашли Зеркальную мечеть именно по отзывам в интернете. Мы зашли внутрь, и она оказалась одной из самых впечатляющих мечетей Ирана.

– Паша! Ты здесь, конечно же, уже был?

– Нет, в этой мечети я впервые.

– Да лаааадно? Не был в прошлом году? Как так?! А в розовой мечети?

– Не был тоже.

– Наренжестан?

– Нет.

– Крепость Карим-Хана?

– Нет.

– А что же ты тогда делал в Ширазе целых три дня?! Только пил с местными?..

Эх, друзья… Как бы вам объяснить?.. Те три дня были чуть ли не самыми насыщенными и интересными за всю поездку. Просто в двух словах про них не расскажешь.

В крепость Карим-Хана мы в итоге зашли. Она оказалась совершенно скучным строением, да и в Наренжестане ребята, как мне показалось, ходили по залам без особого интереса. Что толку, в самом деле, несколько раз подряд рассматривать однотипные дворцы зажиточных вельмож? А узнать, на что похожа страна сейчас, можно только как следует познакомившись с местными.

Я совершенно не музейный человек. И очень этому рад.

Честные иранцы.

«Иранцы – народ исключительно честный». Не помню кто такое сказал, но где-то слышал об этом. В первую поездку в Иран у меня сложилось точно такое же впечатление. Люди были вежливыми и приветливыми, везде нам пытались что-то подсказать и чем-то помочь. Поэтому, когда Саша разменял в аэропорту деньги по курсу в три раза хуже нашего, поверить в это было сложно.

Он прилетел поздно ночью. Обменник по какой-то причине не работал, и незнакомый вежливый иранец радушно обменял его доллары на риалы по курсу, который указан в интернете. Саша сам в интернете этот курс проверил и ничего подозрительного не заметил. Однако график колебаний курса был совершенно прямым, как кардиограмма покойника, и это должно было его насторожить. Дело в том, что правительство Ирана установило на доллар фиксированный валютный курс, который имеет мало общего с реальностью. И так вышло, что Саша заплатил за риалы в три раза больше, чем они на самом деле стоят. Незнакомец ещё заботливо предупредил его, чтобы он в аэропорту симку не подключал, а то дорого и невыгодно.

Иранец Хамед, который помогал нам с транспортом, потом за голову хватался: как, мол, так? Тот тип из аэропорта получил за свой грабительский обмен прибыли больше, чем получит водитель нашего микроавтобуса за неделю. Но что сделано, то сделано. Зачем теперь сожалеть?

Симки в городе и вправду дешевле, чем в аэропорту. На то он и аэропорт. Даже не слишком обидно. А в магазинах иногда у продавца не находилось лишних пары тысяч риалов, и он округлял чек. В большую, естественно, сторону. Это тоже не обидно, ибо это копейки, и с такой инфляцией мелких денег в стране уже почти нет. В лавочках, если что-то нужно купить, начальная цена будет раза в два выше окончательной. Это тоже не обман, это торговля. Священный процесс торговли может длиться часами, и неясно даже, расстроится или обрадуется лавочник, если кто-то сразу заплатит ему полную названную цену. Вроде бы выгодно, а вроде бы и не поторговались. Как так?

Но однажды с нами произошло нечто интересное. Мы ехали из Исфахана в Йезд. По пути водитель завёз нас в маленький городок, где расположены большие мастерские. Там работают с глиной и керамикой. Красиво работают. Мы долго бродили по помещениям, смотрели сырые заготовки и готовые горшки, вазы и пиалы. В конце концов решили что-то на подарки купить.

Вечером, уже в Йезде, увидели лавку с похожим ассортиментом.

– Как думаешь, намного тут дороже?

– Так давай спросим.

В Йезде, в самом сердце туристической части города, точно такая же глиняная вазочка, какую я купил в мастерской, стоила почти в два раза дешевле. Это без учёта того, что можно и нужно торговаться и можно было сбить цену ещё. Остаток вечера смеялись над собой и над честными иранцами: в мастерской, в маленьком городишке около хайвея с нас взяли денег в два раза больше. Что ж, получили немного полезного опыта. Иранцы такие же, как и все люди.

Ближе к отъезду покупали в лавке профитроли. Из всех сладостей нам понравились только они. Такие же как у нас, со сливками и без привкуса розовой воды.

– Здесь двадцать, да? – Саша внимательно всматривался в содержимое коробки.

– Саш, ты что, пересчитывать будешь? Думаешь, обманет и меньше положит?

– Вот знаешь, после всего, что тут было лично со мной, я бы уже так не верил иранцам.

Такой вот восточный восток. Если ты приехал один, то ты путешественник, и отношение к тебе как к божьему страннику. Но если вас четверо, значит вы – туристы, а к туристам какое отношение? Они приехали в страну деньги тратить, на что же им тогда обижаться?

Вот и мы обижаться не стали.

Непал

Холи.

Вспоминалась еще дорога,

Где тебе говорит любой:

«Я приветствую в тебе Бога,

Повстречавшегося со мной!»

Олег Митяев

Это о непальском и индийском приветствии «Намасте». Говорящий это слово сообщает, что божественное начало внутри него приветствует божественное начало внутри его собеседника. Руки при этом приветствии складываются в характерный жест. Этот же жест демонстрирует всем прилетающим в Непал статуя Гаруды ещё в аэропорту. И вот наконец я прилетел туда. Приветствую тебя, Непал! Намасте!

После долгого перелёта я оказался в шумном Катманду. Про поездку в Непал я мечтал к тому моменту уже долго, а сильные мечты имеют свойство сбываться. Чуть раньше, во время поездки в Иран, мы нежданно-негаданно оказались в самой гуще событий священного месяца Мухаррам. В Непале же я сразу оказался в центре празднования Холи. Целую неделю до приезда я тут и там встречал фотографии фестиваля Холи в Индии, но даже не представлял, что празднование это ещё не закончилось. Более того, основные события происходили как раз в день моего приезда. Оставаться в стороне, когда повсюду праздник и веселье, было просто неприлично, и буквально через несколько минут прогулки я с ног до головы стал разноцветным. Почти все шедшие навстречу радостно кричали: «Хеппи Холи», норовили измазать моё лицо и одежду каким-то новым цветом, кидались красками в меня и друг в друга и очень задорно смеялись при этом. Давно хотел почувствовать Холи изнутри, и вот это произошло. Даже собаку, которая жила рядом с моей гостиницей, изрядно измазали красками, и она ходила довольная и разноцветная.

– Ну, одежда-то вся сразу на выброс, – предупреждал меня один знакомый. – Краски, которыми они бросаются, не отстирываются.

Знакомый тот в каком-то году застал Холи в Индии, и в этом вопросе считался достаточно опытным. Выбрасывать я, правда, ничего не собирался, просто был морально готов ходить дальше в разноцветной одежде.

Остановился я в Тамеле, туристическом районе Катманду. Все приезжие останавливаются там. Район считается нетипичным для Непала и непохожим на остальную часть города. Как минимум он менее грязный. При этом для меня всё было абсолютно новым и непохожим ни на что. Город этот был каким-то особенным. На улицах было много пыли и пёстрой рекламы, а на дорогах было много машин и очень сложное движение, но это был не Тегеран. Ветер перебирал молитвенные флажки, детвора кидалась во всех разноцветной пудрой, а на балкон соседнего дома проникла обезьяна и ела там цветы из горшка. Местные вороны её за это ругали, но она не реагировала. По оживлённой дороге на окраине Тамеля неспешно прошагала корова, а затем пожилой непалец прогнал отару овец. Тут же рядом, в узких обветшалых переулках нашего туристического района, стоял запах местных пельменей момо и свежезаваренной ароматной масалы. В какой ещё столице можно было такое встретить? А в Тамеле каждая улица одновременно и бар, и базар, и место для прогулок. А ещё на каждом шагу продавцы из маленьких лавочек говорили мне: «Намасте». Вы ведь уже знаете, что это слово значит?

Холи закончился, и утром следующего дня о нём уже ничего не напоминало. Вещи отстирались, собаку отмыли. День нужно было целиком посвятить получению разрешений на посещение национального парка Аннапурны и решению разных транспортных вопросов. Священные места, коих в Катманду немало, были отложены на потом. Ближе к вечеру я гулял снова по улочкам Тамеля среди машин, мотоциклов и людей, обходя кучи мусора и встречая тут и там алтари с подношениями разным божествам. В тот момент я вдруг понял, что потрясение первого дня уже прошло. В целом происходящее вокруг, как оказалось, вполне нормально и естественно. Перед поездкой слышал, что обычно люди делятся на тех, кто с первого взгляда влюбляется в Азию, и тех, кого она с первого взгляда отвращает. Ни того ни другого с первого взгляда со мной не произошло. Было, конечно, необычно, но при этом достаточно комфортно и безопасно. А ещё было очень интересно. И, пожалуй, для меня это главное в таких поездках.

Храмы Катманду.

Непал – очень религиозная страна. Разные ступы и святилища можно встретить в любом месте. И маленькие, и большие. Мы жили в Тамеле, на соседней от маленького святилища улице, и каждый день, проходя мимо, наблюдали там горящие свечи и дымящиеся благовония. Однако есть в Катманду три главных священных места, которые обычно все посещают.

Ступы Боднатх и Сваямбунатх находятся довольно далеко друг от друга. Первая – главная ступа тибетского буддизма в Катманду. Паломники приходят к ней уже больше полутора тысяч лет. Под присмотром огромных нарисованных глаз Будды, заглядывающих прямо в самую душу, мы обошли ступу несколько раз. Вторая, Сваямбунатх, известна ещё как Обезьяний храм. Обезьян там действительно много. Паломники и туристы кормят их мороженым и печеньем, а монахи выстрелами из рогаток прогоняют с главной ступы. Сверху от её основания открывается вид на громадный Катманду. Несомненно, обе ступы стоит посетить, если доведётся побывать в Непале. В подходящем настроении можно почувствовать как величественность, так и святость этих мест. Однако самым ярким, хоть и совсем не радостным зрелищем для меня стало третье священное место – храм Пашупатинатх.

Мы пришли туда пешком после Боднатха. Этот храм уже индуистский, а не буддистский. Там находится один из главных и знаменитых храмов Шивы, и в центральную часть иностранцам вход запрещён. В 14 веке, как сказал набивавшийся в экскурсоводы непалец, мусульмане разрушили храм, с тех пор его отстроили заново и иноверцев больше не пускают. Тем не менее, купив билет, можно ходить по остальной территории и даже наблюдать ритуальные сожжения трупов на берегу Багмати. Эта река впадает в Ганг и является священной для индуистов, а сам храмовый комплекс по своему значению сопоставим с храмами города Варанаси в Индии.

Там, в Пашупатинатхе, мы невольно стали свидетелями как раз такого сожжения, вернее, подготовки к нему.

Мы стояли на противоположном берегу от мест погребальных костров и видели всё как на ладони. Вначале тело в специальном месте проходило обряд очищения. Его ритуально омыли водой из Багмати. Умерший, как мы видели, был человеком совсем не старым. Видели, как безутешно рыдала находившаяся рядом молодая женщина. Возможно, она приходилась ему женой. В тот момент я чувствовал себя очень неловко и считал, что оказался там не к месту. Было не по себе оттого, что на нашем берегу со скучающим видом сидело множество туристов, будто зрители в кинотеатре. Для полноты образа некоторым не хватало лишь попкорна, ибо они фотографировали всё вокруг и даже делали селфи на фоне горящих костров. Не знаю, как им, но мне некомфортно видеть чужое горе и понимать, что я ничем помочь не могу. В тот момент я даже чувствовал себя как будто виноватым, потому что оказался не в том месте в неподходящее время. В итоге мы решили уйти, самого сожжения дожидаться не стали. Ни одной фотографии в том месте я делать не захотел.

Несколько раз в жизни я бывал на выставках конкурса World Press Photo. Многие кадры оттуда были откровенно пропитаны разного рода человеческим горем. Как правило, войной в разных местах, природными катастрофами и подобными ужасными вещами. Для кого-то такие фотографии – призыв к человечности. И за это им большое спасибо. Для фотожурналистов такие фотографии – хлеб, а для кого-то просто обычное шоу, которое можно посмотреть и пойти дальше. Возможно, фотография плачущей женщины и горящих погребальных костров, сделанная неким фотографом, имела бы шанс быть замеченной на таком конкурсе. Но именно в тот день я подумал, что такие фотографии ничего в мире ровным счётом не меняют и количество человеческого горя не уменьшают. А хотелось бы, чтобы всё было наоборот.

После Пашупатинатха я на подобные выставки ходить перестал. Да и от мест, подобных тому храму, тоже предпочитаю держаться на расстоянии. Чужое горе – не развлечение. И хлеб фотожурналистов насквозь пропитан чьими-то слезами. Конечно, они по-своему влияют на людей. Заставляют задуматься, проявить сострадание. Удержаться от причинения боли другим людям. Не проходить мимо. Но я никак не могу забыть как ту безутешную женщину на берегу реки, так и равнодушно глазеющих с другого берега зевак.

Пун Хилл.

Тому, кто хочет увидеть рассвет, следует проснуться рано. Но тому, кто хочет встретить рассвет на Пун-Хилле, нужно проснуться ещё раньше. Мы вышли в пять утра и поднимались почти час. По пути обогнали множество других туристов, но пришли не первыми. Кто-то проснулся раньше нас. Темнота уже рассеивалась, звёзды стали еле различимыми, а луна, поначалу освещавшая тропу, к концу подъёма уже не освещала ничего. Наконец, тропа закончилась. Мы оказались на грандиознейшей смотровой площадке.

По сторонам возвышались сахарные белые шапки Аннапурны-1, Южной Аннапурны, глыбой высился массив восьмитысячника Даулагири и застенчиво показывал среди вершин свой небольшой, но очень узнаваемый «рыбий хвост» Мачапучаре. Горы поражали величием и спокойствием, подпирая своими вершинами предрассветное небо, и выглядели лучше, чем на любой открытке.

Народу прибывало, всем ведь хотелось встретить рассвет в горах. Для кого-то, возможно, это было вообще впервые. Через какое-то время немногочисленные облака у вершины Южной Аннапурны начали розоветь. Прошла ещё минута, и толпа воскликнула: «Оооооооо!», как на футбольном стадионе. Вершины Даулагири коснулись первые солнечные лучи. Вскоре они заскользили по шапкам Аннапурны, и стало совсем светло.

Предприимчивые непальцы, зная о количестве туристов и популярности места, открыли на вершине Пун Хилла лавочку с горячим чаем. Мы грели руки, пили чай, слушали шелест молитвенных флажков на ветру и любовались. Ниже уровня наших глаз по ущелью пролетали маленькие самолёты местных авиалиний «Будда Эйр». В тот момент мне захотелось тоже пролететь по этому ущелью на рассвете на таком же самолёте среди высоких многокилометровых стен, глядя на вершины в лучах утреннего солнца. Мы смотрели и молчали. Розово-оранжево-золотые снежные горы, фиолетовые скалы, розовые облака и блики от крыльев пролетавших внизу самолётов окружали нас со всех сторон в рассветной, по-весеннему свежей дымке. Поход только начинался, но красоты и впечатлений была масса уже от одного лишь этого утра. За вход на рассветный Пун-Хилл непальцы, конечно, тоже брали деньги. Но вид, который открывался перед нами в то утро, воистину стоил не меньше миллиона долларов. Хорошо, что непальцы пока что просят за билет меньше.

Невозмутимый Непал.

Гостевой дом в Непале называется Lodge. Лодж или, как порой называли встреченные нами соотечественники, лоджия. На тропе, по которой мы шли, лоджи эти встречались достаточно часто, и именно в них мы останавливались на ночлег. Там можно было переночевать и поесть, а при должном везении ещё зарядить телефон и помыться.

Во многих лоджах для нагревания воды была газовая колонка. Автомобильной дороги здесь почти нигде нет, и газ в баллонах доставляли на ишаках и небольших лошадках. Они понуро ходили вверх и вниз по горным тропам, навьюченные продуктами, клетками с курами, тяжёлыми баллонами и прочими необходимыми вещами. На крышах этих же лоджей обычно стоит большая чёрная бочка, в которой в тёплое время года от солнца нагревается вода.

В один из дней, измождённые пыльной дорогой, мы с Антоном пришли в какой-то посёлок и искали себе место на ночлег. При этом по возможности ещё и от пыли отмыться хотелось.

– Do you have hot water? – спросил я хозяина.

– Yes sir! Hot water! Very good! – с сильным непальским акцентом ответил хозяин лоджа.

Почти все жители Непала по-английски довольно сносно говорят. Сказывается колониальное прошлое и обилие туристов. Понадеявшись на слова хозяина, мы заселились к нему. Вот только как я ни пытался настроить воду в душе, так ничего и не вышло: из одного крана текла холодная вода, а из другого же текла просто ледяная. Стуча зубами и дрожа всем телом, я кое-как ополоснулся. В марте в горах нежарко, как я заметил. Потом разыскал хозяина, чтобы сообщить, что с его горячей водой есть какие-то проблемы.

– Понимаешь, – по-отечески снисходительно начал он мне объяснять, – солнечные лучи гораздо лучше нагревают то, что окрашено в чёрный цвет. Вот поэтому и красят в чёрный цвет бочки, что на крыше стоят.

– Когда мы только сюда заселялись, я спросил, есть ли горячая вода. И мне сказали, что она есть.

В самом деле, я же не о цвете бочки спрашивал.

– Так вот же, левый кран! – удивлённо сказал хозяин.

– Но ведь вода течёт холодная!

– Солнце нагревает бочку, – начал он снова объяснять, но уже менее терпеливо.

– Вода холодная! Холодная! А я про горячую спрашивал!

Непалец посмотрел на меня как на неразумное дитя.

– Но ведь солнца сегодня нет!

С его точки зрения, наверное, всё было логично. Для него «hot water» – это не про температуру. Это про то, что труба к солнечной бочке подключена. А там уж как Бог солнце пошлёт. Ну или не пошлёт, как сегодня.

В поселке, где мы остановились, не было электричества, а значит, не было и интернета. В тех краях он, как мы поняли, спутниковый, а с электричеством с давних времён проблемы, которые никто не решает. Иногда включают ночью ненадолго, а днём по непонятным причинам его снова нет. Телефон тоже не ловил, потому что со всех сторон нас окружали высокие щетинистые стены гор. Зато из нашего окна была видна белая вершина Нилгири, которая в лучах закатного солнца выглядела очень живописно. Отсутствие горячей воды компенсировалось красотой места. Ужинали мы при свете газового светильника, накрученного сверху на большой баллон. Наверное, газовую колонку для воды тоже было бы можно сделать, просто хозяин не захотел.

За ужином общались с парой иностранцев. Парень из Франции и девушка из Италии познакомились где-то здесь, в Непале, и теперь вместе путешествуют. Они шли по кольцу Аннапурны в правильном, общепринятом направлении, то есть навстречу нам. Через сложный и высокий перевал Торонг-ла они прошли с помощью местного гида и используя кошки. Идти через перевал в том направлении, которым шли мы, они очень не советовали. Зима там на тот момент ещё не закончилась, морозы до минус двадцати, сильный ветер и скользкий лёд. Они были не первыми, кто нам это говорил, и мы обещали к их мнению прислушаться.

Погода на следующее утро была замечательная. Видели и Нилгири, которая вечером лишь показывалась из-за более низких гор, и заснеженный массив Даулагири, теперь уже очень близкий. С каждым шагом вид становился всё живописнее и, наконец, мы попали в такую точку, из которой куда ни посмотри, везде сказка. Рядом с тропой, к тому же, был сосновый лес, который добавлял запаха свежей смолы в горный воздух. Мы долго шли по ущелью вдоль реки Кали-Гандаки, а виды вокруг менялась, как картинка в калейдоскопе. К вечеру облака затянули небо, и начал накрапывать дождь. Погода в горах может поменяться за час, а то и быстрее. Откуда-то с гор слышались раскаты грома. Мы решили остановиться в Ларджунге. Это небольшая деревня в стороне от основной тропы. Хозяин лоджа подкупил словами: «Иногда бывает вайфай». Но на тот момент не было даже электричества. «Отключилось около часа назад», – говорил он. Как и от чего это зависит я так и не понял. Всё решает воля случая, не иначе.

– А электричество тут от солнца? – спросил я хозяина.

– Нет, солнцем только воду для душа нагреваем.

«Понятно, – подумал я, – значит вода тоже только холодная».

– А электричество?

– Гидроэлектростанция. Вода крутит турбину, – сказал он и совершил крутящие движения рукой.

Почему-то объяснял это он так же снисходительно, как и хозяин предыдущего лоджа. Видимо, для них эти бытовые мелочи не представляют особой ценности. Есть солнце и электричество – хорошо. Нет – ну и ничего страшного.

– А сегодня с турбиной что?

– Иногда вода её не крутит.

– Бывает, – ответил я ему.

– Да, бывает, – засмеялся он и похлопал меня по плечу.

Здесь всё бывает. Это же Непал.

Муктинатх.

Посёлок Муктинатх был конечной точкой нашего похода. Это место является одинаково священным как для буддистов, так и для индуистов. Много людей из самых разных стран приезжают туда на всех возможных видах транспорта, чтобы окунуться в священные пруды и пройти под струями ста восьми источников главного храма. Сто восемь – священное и в буддизме, и в индуизме число, и источников в храме, из которых по трубам льётся вода, ровно сто восемь. Там же, в храмовом комплексе, есть большая черная статуя Будды. За год до нашего приезда, говорят, она была выкрашена в белый, а затем её перекрасили. Дальше, за Буддой, стоит ещё один знаменитый храм, в котором в воде горит огонь (везде так сформулировано). Нам позже рассказали, что горит там газ, который выходит прямо из источника. Но храм был построен ещё до того, как в источнике обнаружился газ, и верующие утверждают, что огонь зажёгся благодаря молитвам. Словом, горящий у источника огонь – это одно из чудес, ради которых туда едут буддисты и индуисты. А сам Муктинатх называют местом пяти стихий: огня, воды, земли, воздуха и неба. Хотя подозреваю, что мне попался неправильный перевод, потому что пятой стихией индуисты считают не небо, а «акаш» – особую всеобъемлющую и всепронизывающую силу.

Мы остановились в так называемом русском гестхаусе. Тогда ещё он был расположен в очень старом здании, а сейчас вроде бы переехал в новое. Руководили гестхаусом Майтрейя и Нира. Майтрейя от рождения украинец, в процессе духовного поиска переселившийся в горы Непала и взявший себе наиболее подходящее для новой жизни имя. Нира – его подруга из Казахстана. Русским тот гестхаус можно было называть весьма условно и по языковому признаку, однако для простоты все называют его так. Сами хозяева здания так и вовсе жили где-то далеко, а Майтрейя и Нира лишь играли роль управляющих. Несмотря на внушительную высоту (а было там почти четыре тысячи метров), Майтрейя построил возле гестхауса русскую парную баню на дровах. Она даже попала в книгу рекордов Гиннеса как самая высокогорная русская баня. Когда я пришёл в Муктинатх во второй раз уже с туристической группой, мы даже парились в этой бане при свете тусклого электрического фонарика. Пар держался очень недолго: видимо, сказывались высота и разрежённый воздух. Но даже само осознание того, что мы паримся в настоящей русской бане где-то далеко и высоко в горах Непала, вызывало какую-то необъяснимую радость: «Мы дома».

По центральной улице Муктинатха верхом ехали паломники. Просто кто-то был уже довольно старым, чтобы идти пешком, и после автобусов и джипов таких людей пересаживали на лошадей. На этой же улице всюду были лавочки с сувенирами, и из каждой нам кричали «Намастееее!» В данном случае это означало: «Купи что-нибудь, я сделаю хорошую скидку». Рядом с некоторыми лавочками стояли узенькие ткацкие станки, на которых женщины что-то пряли. Они тоже кричали: «Купи что-нибудь или хотя бы посмотри». При этом во всех лавочках лежали примерно одинаковые шарфы и большие шали.

– Из чего эта фигурка Будды?

– Это кость яка! – гордо сообщала торговка.

Как раз внизу под холмом виднелся небольшой загон, где были видны сами маленькие детёныши яка. Маленькие – значит размером где-то с полуторагодовалую корову. Это был специальный питомник, куда помещали отловленных осиротевших детёнышей, чтобы их в горах не съели снежные барсы.

Вечером, сидя в столовой у обогревателя, мы расспрашивали Ниру насчёт правдивости продавцов. Нира жила там уже около десяти лет. Сначала она занималась бизнесом в Катманду, а после решила перебраться в Муктинатх, в горы.

– Нира, а это правда была кость яка?

– Конечно, нет. Это отливка из специального крашеного каучука. Яков здесь не убивают. А если вам предлагают яка попробовать, то это, конечно же, буйволятина. Як – слишком ценное животное. Его едят обычно в тех случаях, если он случайно с обрыва где-нибудь упадёт.

– А носки из шерсти яка? Я маме купить хотел.

– Это, скорее всего, акрил, и связано в Китае рабочими за три копейки. Шерсть, правда, какую-то туда тоже добавляют, чтобы было тепло. Такие изделия продаются в Непале на каждом углу, но яков в таком количестве здесь просто нет.

В Катманду всё так и было: повсюду стояли лавочки с носками и шалями, и на каждой висела бумажка с надписью «Baby yak wool».

Ещё Нира рассказывала, что яка приручить можно только в детстве, и он привязывается как собака к своему хозяину. От остальных он даже не принимает еду и уж точно не будет их слушаться.

– А всё же, может быть, получится найти здесь что-то настоящее?

Есть хорошие шали из настоящей шерсти. Вроде не як, но какая-то коза. Только стоить дёшево они никак не могут и не будут.

Те шарфы, которые ткут на улицах, действительно сделаны здесь, но не в том количестве, что продают. А все крупные шали привезены из Катманду.

Всё оказалось обманом. Я был очень разочарован и расстроен. Всё только ради того, чтобы продать как можно больше товаров доверчивым туристам. Насчёт походного снаряжения и одежды я это ещё в Катманду заметил: не может оно быть таким дешёвым. И там же, в Тамеле, очень бросалось в глаза количество людей в одежде бренда «The North Face». Сама эта надпись была вышита обычно достаточно криво и из неё торчали нитки. Учитывая реальную цену вещей этой фирмы, а также зная про реальные доходы местных жителей, это, конечно, был North Fake, а не North Face. У меня уже давно пропало желание покупать всякий хлам, особенно некачественный, но на всякий случай я тогда спросил:

– Нира, ну а где же тогда лучше покупать всякое разное?

– В Катманду. Там найдёте всё то же, что и здесь, но намного дешевле. И в любом случае, везде и всегда торгуйтесь. Обязательно.

Мы стояли на террасе-балконе и смотрели на вид, который открывался перед нами. Тут и там возвышались горы и простирались ущелья, а по ним тоненькими ниточками шли разные тропинки и дорожки. Одна из них – на перевал Торонг-ла. В этом же гестхаусе мы познакомились ещё с одним замечательным человеком по имени Александр. Сам он с Камчатки, известен и как гид, и как организатор традиционной на Камчатке гонки на собаках «Берингия». В Непале он бывает часто и начал ездить сюда довольно давно. Мы первоначально думали на перевал Торонг-ла пойти, но отказались от этой идеи из-за снега и, конечно, расспросили Александра про тот самый перевал. «Проще всего, – сказал он нам, – через него ходить осенью (как мне и говорили раньше)». А в марте там действительно лежит много снега, и по ночам очень холодно. Почти все идут через него в обратном направлении (то есть в Муктинатх, а не из него), и склон раскатан неумелыми спусками как ледовая горка. Кажется, мы правильно решили отменить ту часть маршрута.

Ещё одна тропа из Муктинатха идёт мимо старого монастыря Джонг через перевал прямо в королевство Верхний Мустанг. Официально посещение королевства платное и очень дорогое (пятьдесят долларов в день). Стоит оно того или нет – не знаю, да и лишних денег на это у нас не было. «А вот до перевала, – сказал Александр, – можно дойти бесплатно и посмотреть, какие оттуда открываются виды».

Двумя неделями позже я на этом перевале побывал. Про виды могучих гор, от которых одновременно чувствуешь и восторг, и тревогу, я рассказать при помощи слов не смогу. Скажу лишь, что самые величественные и невообразимые виды за время той поездки я видел там. А ещё на том же перевале можно найти шалаграмы – окаменелости аммонита, для вайшнавов являющиеся одним из воплощений бога Вишну. Кто-то из участников, вроде бы, что-то нашёл, я же не нашёл ничего.

Следующая тропа вела через перевал высотой 3800 метров в старую и колоритную деревню Лупра. Или Лубра, как на некоторых указателях пишут. Через неё можно было спуститься в Джомсом, и это гораздо красивее, чем идти по асфальтовой дороге. Собственно, так мы и решили сделать. На асфальтированный участок выделила деньги тибетско-непальская диаспора, живущая в Америке. Денег, видимо, не хватило всё равно, поэтому асфальтом были покрыты только последние 10 километров до Муктинатха. Может быть сейчас, за прошедшие годы, уже и изменилось что-то в тех путях-дорогах, кто знает? Может быть, там уже везде асфальт. Может быть, и наоборот: асфальт растаял, а вместо него там снова лежит пыльная непальская грунтовка. Меняется мир, меняются места, и только горы остаются стоять на месте. Так же величественно и непоколебимо, как и сотни лет назад.

После второго посещения Муктинатха, когда я уже в качестве гида был там с группой туристов, мы возвращались в Покхару из Джомсома на маленьком самолётике. Он вмещал в себя девятнадцать пассажиров и одну стюардессу. Наша группа как раз заняла весь самолёт целиком. До этого, когда мы встречали рассвет на Пун-Хилле, такие самолёты летали в лучах солнца прямо под нашим холмом. Тогда мне было очень интересно, каково это лететь в самолёте по ущелью среди высоких гор, которые двумя стенами возвышаются слева и справа. По правде говоря, лететь оказалось несколько боязно: маленький самолёт сильно трясло и качало ветром. Но к счастью, полёт продлился всего пятнадцать минут, поэтому всерьёз испугаться никто не успел.

Многое после возвращения из Непала забылось, но Муктинатх занял в памяти особое место. И даже спустя шесть лет я часто его вспоминаю и думаю о том, что однажды должен вернуться туда, пройти под струями ста восьми источников, найти на перевале аммонит-шалаграм и отправиться по малоизвестной тропе в горы смотреть на пасущихся диких яков.

Локал бас.

Про непальские локальные автобусы ходят легенды. Истории про людей, которые ездят верхом на крыше пыльного автобуса, я слышал ещё задолго до того, как в Непал приехал. Такого аттракциона, признаться, мне совсем не хотелось, потому что дело это я считал достаточно опасным. К моменту моей поездки так же посчитало правительство Непала и запретило возить людей на крышах автобусов. Отныне крыша предназначалась только для багажа, и такое положение дел меня вполне устраивало.

В один прекрасный день моя поездка на непальском автобусе состоялась-таки. Мы с товарищем оказались в Джомсоме, и оттуда нужно было возвращаться в Катманду. А если не самолётом, то кроме автобуса других вариантов нам и не оставалось. Поездка оказалась для меня тогда удовольствием своеобразным. Она мне понравилась и не понравилась одновременно. Комфорта в ней не было совсем (это и не понравилось), зато я получил уникальный и интересный опыт погружения в жизнь реального, нетуристического Непала.

Комфорт автобуса, как мне показалось, был ниже среднего. Хотя вопрос, конечно, что считать средним? Я раньше за отправную точку брал обычный российский междугородний автобус типа старого большого «Икаруса» с потёртыми сиденьями и без туалета. Но в Непале всё оказалось совсем другим, и мою шкалу оценок пришлось выбросить. Сиденья были рассчитаны, кажется, на детей. Оконные стёкла были заключены в деревянные рамы. Про общую обшарпанность и отсутствие туалета, думаю, упоминать излишне. На крыше теперь никто не ездил, на крыше ехал наш багаж. Люди же теснились внутри, и в каждой деревне число пассажиров только увеличивалось. Вскоре все сиденья оказались занятыми, и новые пассажиры ехали в проходе стоя. Некоторые из них оказались особо шумными и крикливыми. Там же, в проходе автобуса, появились постепенно и коробки, и мешки не то с крупой, не то с цементом.

У водителя был юноша-помощник, который постоянно лазил на крышу с багажом и помогал автобусу разъезжаться со встречным транспортом на узких участках. Когда было совсем круто и опасно, он выходил из автобуса и шёл рядом, хлопая ладонью по кузову. Видимо, была некоторая договорённость с водителем, сколько хлопков обозначает то или иное.

Сама поездка была совершенно ожидаемым аттракционом вроде американских горок, потому что дорогу ещё только делали, асфальта не было, и вообще стоило радоваться, что хотя бы такая дорога есть. Едешь и ладно, лишь бы не пешком. А внутри автобуса тем временем царило волшебство. Ехал какой-то садху, чья палка каталась под сиденьями по всему салону. Когда садху обнаружил пропажу, он в темноте ползал на четвереньках среди сумок и коленок, пытаясь её найти. Нашёл. Примерно там же под сиденьями каталась взад и вперёд железная монтировка, которой мужики сталкивали камни с дороги. Дорогу, как я сказал, в тот момент ещё только делали, и многие экскаваторщики недолго думая скидывали камни сверху прямо на проезжую часть. Что с камнями будут делать водители, это уже их, водителей, дело. И пассажиров, если они очень хотят уехать. В расталкивании одного такого завала нам пришлось принять участие, а то так и не уехали бы никуда. В проходе автобуса толпились индуисты с красными метками на лбу, время от времени толкая свои локти сидящим людям в область лица. А что делать? Тесно! Сидящим людям, правда, было немногим слаще, потому что узенькие сдвоенные сиденья напоминали сиденья для детских каруселей. Взрослым европейцам в них места было маловато.

Когда ночью в одном городке автобус наполовину опустел, мой попутчик Антон отсел назад в надежде немного поспать. Ко мне тотчас же сел небольшого роста непалец, невероятно широко расставив ноги. Как будто у него в штанах было нечто такое, что мешало ему сидеть по-человечески. С границами личного пространства в Непале, как я тогда понял, всё очень хорошо: нет пространства, нет и границ. Автобус, правда, к тому моменту был уже полупустым. Видимо, непальцу просто холодно было, и он хотел посидеть с кем-то тёплым рядом.

Днём, пока ещё ехали по ущелью в тесноте и без обид, за окном проплывали горы и камни, облака и бурлящая река Кали-Гандаки. Вниз особо впечатлительным смотреть не следовало, потому что автобус ехал по самой кромке дороги, только что выкопанной в склоне ущелья, а под нами высоты до дна местами было метров сто. Если лететь, то можно вспомнить всю жизнь, а некоторые моменты даже по два раза, так что лучше смотреть вдаль. Сам я, впрочем, смотрел и вниз. Вроде бы, прочно дорогу построили: должна стоять.

Если смотреть в окно достаточно долго, то можно было увидеть проплывающие за окном деревни, кур, коз и коров. Одна из коров внезапно решила помочиться, а вторая пристроилась сзади и жадно пила разливное нефильтрованное прямо, если можно так сказать, из-под крана.

– Ooh, it's really National Geographic, – простонал с заднего сиденья американец Харли. Он заехал высоко в горы без акклиматизации, там заболел и теперь спускался вниз, чтобы лечиться.

– Well, well… Enjoy your cola…

На следующий день обсуждали это с Антоном.

– Какая кола, Паша? – спрашивал меня Антон, – он же сказал «German porn»!

– Да? А мне про колу послышалось…

Через десять метров после коровы стояла на задних лапах коза и ела листья с какого-то куста, но это Харли уже не впечатлило.

Водителю в какой-то момент показалось, что ему скучно, а заодно скучно и всем нам, и он включил какие-то индийские песни. Подвох заключался в том, что единственный на весь автобус большой динамик располагался прямо напротив нашего сиденья. Остальные динамики, судя по всему, не работали, и водителю пришлось сделать погромче, чтобы слышать музыку самому. Индийские мотивы были очень однообразными, с их неизменными напевами «Трали-вали-халииииииииииии» с очень долгим и высоким «и». Поначалу было даже как-то забавно и атмосферно. И всяко лучше песен про тюрьму, которые так любят российские водители «Газелей». Прошёл час, потом ещё один. Потом ещё… Песни про тюрьму в какой-то момент стали казаться не такой плохой альтернативой этому вечному «халииииииииии», но у водителя на этот счёт было своё мнение. Пару раз он включал что-то из англоязычной старой попсы, и весь автобус наполнялся задорными «Boom-boom-boom-boom! I want you in my room!», но после этого исправлялся и включал своё, родное. Длилась индийская дискотека часов семь, после чего водитель внезапно вспомнил, что в кабине существует персональный динамик, и переключил музыку на него.

С духотой в автобусе проблемы были только тогда, когда он стоял. Когда же он ехал, через достаточное количество щелей в деревянных окнах и полу осуществлялась хорошая вентиляция. Иногда даже избыточная, так что мне пришлось закутаться во флисовую кофту и надеть потом куртку сверху. Попытки закрыть окна плотнее успехом не увенчались, пришлось ехать так. Побочным эффектом вентиляции оказалось довольно большое количество пыли, дорога же грунтовая. «Любопытно, – думал я, – если раньше люди ездили и на крыше тоже, видели ли они в такой пыли дорогу или нет?» Правда после прибытия с крыши спустили мой рюкзак, я с трудом его опознал и понял, что на крыше ехать точно не нужно.

Эксперимент по поездке в локал басе получился успешным и очень показательным. Мне он показал некоторые черты в моем характере, о которых раньше я только догадывался. Можно ли на таком автобусе ездить? Конечно можно, особенно если альтернатив нет или дело упирается в деньги. Если же вам хочется поехать чуть более комфортно (рекомендую!), не упираясь коленками в соседнее кресло и не ощущая давление чужого локтя на своем затылке, выбирайте туристический автобус, джип или самолёт. Это, правда, дороже и скучнее, но тут уж каждому своё.

После похода с группой мы возвращались из Джомсома в Покхару как раз на самолётике, и участники похода так ничего и не узнали про местные автобусы. Даже как-то жаль. Опыт-то интересный.

Извинение перед Непалом.

Вот уже много лет прошло после поездки в Непал. И вроде бы, поездка была достаточно хорошей, но кое-что беспокоит меня до сих пор. Причина беспокойства – чувство вины перед страной.

Страна, конечно, очень необычная. Многие люди едут в Непал, ожидая ощутить духовно-возвышенные переживания. Некоторые после возвращения восторженно рассказывают, что в Непале нужно быть осторожным со своими мыслями, потому что подуманное очень быстро сбывается. В самом Непале религиозность и почтение ко всему духовному чувствуются повсеместно: на улицах тут и там слышны мантры, висят молитвенные флажки, дымятся благовония и лежат подношения у каменных святилищ. Каждый день видишь паломников, идущих к буддистским или индуистским святым местам, периодически встречаешь садху – людей, отрёкшихся от мирских благ и живущих на подаяния, и они уже при жизни считаются святыми. Но больше всего бросалась в глаза непринуждённость и легкость в глазах большинства встреченных людей. Они живут очень тяжело и трудно по нашим меркам. Не слишком разнообразно питаются, мало спят, переносят на собственной спине тяжёлые грузы. Женщины и дети делают щебень для строительства дорог с помощью своих рук и молотка, разбивая большие валуны на мелкие камешки. Крестьяне возделывают каменистую, малопригодную для хозяйства землю с помощью примитивных деревянных плугов и мотыг, которые мы с вами видели лишь на страницах учебников истории. При этом от людей исходит лёгкость, жизнелюбие и какой-то необычный оптимизм. Возможно, дело в физическом труде. Разные исследователи пишут, что больше всего радости от жизни получают именно те люди, которые делают что-то своими руками и тут же видят результаты своих действий. Может быть, значение имеет и та возвышенная красота Гималаев, которая их окружает. Но, думаю, многое в их менталитет добавляет вера.

Так получилось, что отправляясь в Непал, я был в силу разных причин настроен достаточно цинично. Многое вызывало у меня снисходительную усмешку, что-то из увиденного казалось дикостью и средневековым мракобесием. Не скрою, я никогда не отличался религиозностью, но всё же обычно старался по возможности сохранять беспристрастность и созерцать окружающий мир не оценивая. В Непале я, увы, многое находил забавным. Нет смысла искать причины этого и оправдывать себя тем, что в ту пору много общался с убеждёнными циниками и материалистами. Они, конечно, могли каким-то образом на меня повлиять, да и становиться верующим я тоже не был обязан, но циничное отношение и снисходительная усмешка были тогда моим осознанным выбором. И в этом я, конечно, был довольно сильно не прав. Многие, думаю, читали в ту пору мои заметки в блоге и наверняка удивлялись написанному. Усмешка была видна, и притом достаточно сильная.

Религий я видел достаточное количество. Верующих людей, конечно, тоже видел немало. Сейчас, как и раньше, ни одно из учений меня не привлекает. Некоторые так и вовсе отталкивают. Но вот атеистом я себя назвать тоже никак не могу. Да и буддизм (не индуизм) всегда вызывал интерес. Зная это, мне сейчас особенно непонятно, почему именно в Непале, где буддистской культуры довольно много, я позволил себе смотреть на всё сверху вниз, как колонизатор в пробковом шлеме.

Практически сразу после возвращения я стал понимать, что что-то делал не так. Уже столько лет прошло, а это ощущение так со мной и остаётся. Более того, есть сильное желание побывать в Непале снова, как только представится возможность. Посетить снова те же самые места и посмотреть на мир непредвзято, как и подобает путешественнику, а не колонизатору. С уважением к людям, их культуре и их мировоззрению.

Прошу прощения у Непала и его жителей. И очень надеюсь, что Непал однажды меня простит.

Путь Сантьяго

Путь Сантьяго.

Однажды в России мы собрались небольшой компанией в избушке лесника. Был очень морозный зимний вечер, мы только что попарились в бане, а теперь пили ароматный иван-чай. Некоторых людей из той компании я знал, а некоторых видел впервые. Так получилось, что кто-то позвал своих друзей, а кто-то позвал меня, и вот мы все собрались в лесу, в гостях у лесника. Ложиться спать было рановато, и мы беседовали на разные темы. Часть собравшихся за столом людей была инструкторами туризма, и речь зашла о походах. Помимо прочего обсуждали, кто как давно занялся туризмом. Одна девушка тогда сказала, что изначально она вообще ходить в походы не собиралась, но её привлекала мысль пройти путь Сантьяго. Для начала она решила сходить в один поход чтобы потренироваться, потом сходила в другой, в итоге усомнилась в своих силах и на путь Сантьяго не пошла.

«Любопытное название, – подумал я тогда. – Какой-то путь Сантьяго. Наверное, это где-то в Южной Америке? В Бразилии или в Чили?» Та девушка ничего толком про него не рассказала, сказала лишь, что про этот путь она прочитала у Пауло Коэльо. Но я ничего из Коэльо не читал, те слова для меня ровным счётом ничего не прояснили, и про Сантьяго я благополучно забыл.

Через некоторое время я познакомился ещё с одной девушкой. Она довольно много путешествовала и много куда планировала поехать ещё. Упомянула и про путь Сантьяго.

– Что это за путь такой? – спрашивал я. – За несколько месяцев уже второго человека встречаю, который хочет туда пойти.

– А ты в интернете найди и почитай.

Странно, что я не додумался сразу там поискать. Однако после разговора я ничего искать не стал, о пути Сантьяго снова забыл и вспомнил только следующей зимой. Выяснилось, что это древний паломнический путь, и ни в какую Южную Америку лететь не надо. Достаточно всего лишь добраться до Испании или Франции, а оттуда уже можно стартовать. Путь Сантьяго – это не единственная дорога, а несколько разных вариантов маршрутов, которые ведут в город Сантьяго-де-Компостелла. Некоторые маршруты начинаются во Франции, в том числе и самый знаменитый французский (потому он, собственно, так и назван).

На принятие решения у меня ушло несколько минут. Поделившись мыслями с Вованом, моим хорошим другом, я начал прикидывать, как бы туда поудачнее добраться. Вспомнил, что в Лионе одна давняя знакомая живёт. А ещё подумал, что хорошо бы по дороге заодно и Париж посмотреть. Двумя днями позже у меня уже был билет из Хельсинки в Париж, а ещё билет на автобус из Парижа в Лион. Дальше я планировал добираться либо до Тулузы, либо до Сен-Жан-Пье-де-Пор, а оттуда уже идти пешком к Атлантическому океану.

Путь Сантьяго, или попросту Камино (El Camino De Santiago), это очень старый паломнический путь. Сантьяго, он же апостол Иаков Старший или Зеведеев, проповедовал в тех местах. Там же, в городе Сантьяго-Де-Компостелла, в соборе, хранятся его мощи. Собственно, к этому собору все дороги Пути Сантьяго и ведут. Но лично я не преследовал никаких религиозных целей. В дорогу я отправился исключительно из любопытства, ничего особенного не ожидая, и был готов практически к чему угодно. Никакого твёрдого плана у меня не было, импровизировать собирался на месте. Кто же знал, что эта импровизация окажется одним из самых интересных и вдохновляющих путешествий в моей жизни? И уж тем более никто не знал, сколько встреч, открытий, событий и случайных совпадений будет меня ждать на этом пути. Впрочем, я уже не до конца уверен, были ли простыми совпадениями некоторые события.

Семья Камино.

Начать свой путь я решил всё-таки из маленького французского городка Сен-Жан-Пье-де-Пор, который уютно расположился в предгорьях Пиренеев. Я приехал туда на автобусе из Байонны, без труда отыскал самый большой альберг и пошёл прямиком туда: заселяться и получать паспорт паломника (креденсиаль). Альберг – это такой дешёвый приют наподобие хостела, созданный специально для паломников. Ночевать в нём может только тот, кто идёт по пути Сантьяго (что и удостоверяется паспортом паломника). Сен-Жан-Пье-де-Пор – одна из самых популярных точек старта, поэтому в альберге скопилось огромное количество людей со всего мира. Разумеется, никого из них я не знал.

Первым моим знакомым стал Дэвид – итальянец из Бергамо, лет на десять старше меня, улыбчивый и любопытный. Его, как и меня, после заселения выгнали из альберга погулять. Мы пошли с ним бродить по старой крепости, смотрели на Сен-Жан сверху вниз и обсуждали, как ни странно, французское вино. Позже выяснилось, что тема вина на пути Сантьяго – чуть ли не основа основ, но в первый день я этого ещё не знал.

– Лучшее вино, – говорил Дэвид, – без сомнения, итальянское. Французские и испанские хороши, но итальянские лучше всех. А другие страны и вовсе никакого вина делать не умеют.

Дэвид напевал песенку Боба Дилана «Blowin’ In The Wind», и так вышло, что затем эта песенка сопровождала меня в течение всего пути Сантьяго практически каждый день в самых неожиданных местах. Этого я в первый день, разумеется, тоже не мог предвидеть.

На следующий день утром, когда было ещё темно, мы с Дэвидом вышли в путь. С нами на улицу вышла невысокая девушка.

– Можно я с вами пойду? Мне страшно заблудиться.

Девушка оказалась мексиканкой по имени Ара. Она тогда, конечно, сказала и своё полное длинное имя, но я его тут же забыл. Мы вышли на дорогу и пошли в направлении, которое указывала жёлтая стрелка на ближайшем указательном столбике. Такими жёлтыми указательными стрелками, как я узнал позже, размечен весь путь Сантьяго. Благодаря ним, заблудиться там или сбиться с пути очень сложно. Впрочем, в первый день действительно не хотелось идти поодиночке, тем более через горы.

Солнце показалось из-за деревьев и осветило поля, холмы и глубокие ложбинки, заполненные молочным туманом. Было свежо и очень красиво. Дорога уходила вверх мимо пастбищ, с которых на нас во все глаза смотрели любопытные лошади с длинными чёлками, ночевавшие прямо там, в поле. По мере того, как мы поднимались вверх, туман не рассеивался, а наоборот становился всё гуще и гуще, поднимался снизу вверх и превращался в плотные облака. В какой-то момент нашу дорогу пересекли овечьи выгородки из колючей проволоки, и нам пришлось очень аккуратно преодолевать узкий лаз, проделанный между столбиками. Выгородки располагались буквально на перевале между вершинами, и через несколько минут мы увидели камень с надписью «Добро пожаловать в Наварру». Мы поняли, что попали наконец в Испанию. Очень удобно, когда между странами границы такие символические.

Во второй половине дня мы спустились в Ронсесваль и заселились там в старый монастырь, где кроме нас было ещё не менее сотни паломников. Многие начинают свой путь оттуда, а не из Франции. Мы оставили свои вещи в огромном спальном помещении с высокими сводами и вышли в ближайшее кафе, чтобы символически отпраздновать наш первый успешный переход на пути Сантьяго.

– Ты знаешь, что на Камино многие находят себе семью? – спросил меня Дэвид, как следует отхлебнув из запотевшей бутылки.

– Нет, не знаю. Имеешь в виду, что я отсюда с девушкой уеду? – попытался отшутиться я.

– Нет, другую семью. Настоящую. Ты встретишь тех, с кем будешь идти по этому пути, постоянно останавливаться в одних местах, делить кусок хлеба, а после возвращения домой – безумно скучать по всем тем людям.

Звучало любопытно, но на тот момент я не слишком в это верил. Возможно, потому что до прибытия во Францию я морально настраивался пройти этот путь в одиночестве и молчании. Но жизнь распорядилась иначе: молчания и одиночества не случилось, и Ара с Дэвидом стали первыми членами моей семьи Камино. Вернее даже первыми членами первой семьи, поскольку за долгое время путешествия я успел обзавестись множеством друзей со всего света. Сейчас уже много времени прошло, и мы ни с кем из этих людей не общаемся, однако в целом Дэвид оказался прав: всех этих людей я до сих пор помню и по всем скучаю.

Five-all.

Интереснее всех про Памплону написал, наверное, Хемингуэй (хотя признаться, я больше нигде и ничего про Памплону не читал). Я оторвался от Дэвида и Ары и специально постарался прийти туда пораньше, чтобы подольше по этому древнему городу погулять. Город действительно прекрасен и за свою долгую историю много всякого успел повидать. Там проходит коррида, а также фестиваль Сан-Фермин с забегом от быков по улицам города. В одном месте я даже увидел скульптуру с быками и понял, что именно по той самой улице они и бегут за толпой людей, старающихся от них как можно быстрее убежать. По отношению к корриде современные испанцы настроены неоднозначно, многие это кровавое развлечение не поддерживают. Я, признаться, тоже. Но в тот день, когда я туда пришёл, никакой корриды не намечалось. Я гулял по площади, любовался аккуратными улочками и с любопытством рассматривал подъёмное устройство моста городских ворот.

Перед поездкой отец предупреждал меня: «Не ходи туда, где баски живут». Он слышал о давнем вооружённом конфликте между басками и властями Испании, но не знал, что к тому времени конфликт был уже практически урегулирован. Многие жители Наварры действительно хотели, чтобы их регион из состава Испании вышел (и до сих пор хотят), но вооружённых нападений на представителей государства к тому моменту уже давно никто не совершал, а паломников так и вовсе никто не собирался трогать. На улицах Памплоны, правда, встречалось много националистических граффити и флагов. Я несколько раз видел надпись на английском языке «Вы не в Испании и не во Франции, вы в Стране Басков», но на момент похода меня их внутренние дела совершенно не интересовали. Идущих по пути Сантьяго людей баски гостеприимно принимают уже больше тысячи лет. Город был заботливо размечен жёлтыми стрелками, указывающими дорогу, а также густо усеян альбергами, где все желающие могли бы остановиться. Я чувствовал себя в полной безопасности и думал, что отец переживал совсем напрасно: у басков в гостях достаточно хорошо.

В те дни как раз в городе проходил некий фестиваль вина. Улицы были полны весёлых людей, перемещавшихся от бара к бару. Некоторые кучковались на остановках, а некоторые толпились в сквериках и на площадях. Было видно, что с собой у собравшихся бутылки вина и какие-то лёгкие закуски. Повсюду пахло сиренью и багетом (кажется, в Испании его едят не меньше, чем во Франции). Я шёл и ощущал дух праздника, той самой фиесты, ради которой приезжал в Памплону сам Хемингуэй. Незнакомые люди шли по улицам и приветливо улыбались друг другу, и мне, глядя на них, тоже постоянно хотелось улыбаться. В Испании такая лёгкость и жизнерадостность в порядке вещей. Я шёл по городу со своим большим рюкзаком за плечами, и идущие мне навстречу люди то и дело махали мне рукой и говорили «Buen camino», что с испанского переводится как «хорошей дороги». Паломников в этих краях любят. Хотя, как мне показалось, в Испании любят вообще всех. Тёплый климат, вкусная еда и недорогое вино делают испанцев удивительно расслабленной и жизнерадостной нацией. И хорошо.

Вечером в альберге за ужином мы собрались за одним столом с итальянцами, немцами, австралийцами и прочими представителями планеты Земля. Как обычно, как и в любой другой день. То да сё, начали знакомиться.

– And what is your name? – спросил меня какой-то австралиец.

– Just call me Paul. It's easier for English-speakers.

– But what is your full name?

– Pavel.

– Five-all?

– No, Pavel.

– Pa-vie-owl?

– No.

– Ok, I will call you Paul.

Мост королевы.

По утрам обычно я никого не ждал. Просто собирался и выходил за дверь в предрассветные сумерки. Приятно идти одному, вдыхая запах полевых цветов и разогретой солнцем травы, прислушиваться к плеску воды в ручьях и пению птиц на деревьях. Зелёные пшеничные поля сменялись жёлтыми рапсовыми, изредка попадались деревеньки и длинные вереницы ветряков, а я всё шёл и шёл. Кто-то совершенно не переносит уединения и старается окружить себя людьми, или же во время ходьбы слушает музыку, но мне нравилось идти одному в тишине. Прогулка для меня – что-то сродни медитации. Через несколько километров после выхода за порог у меня пропадало ощущение времени и расстояния, и дальше ноги просто несли меня сами. Глаза осматривали всё вокруг, но мозг эту информацию никак не оценивал и не интерпретировал. Работал лишь какой-то автопилот, который вёл меня по дороге и изредка отмечал наличие на ней указательных столбов с жёлтыми стрелками.

Время от времени я догонял уже знакомых мне людей, а иногда другие знакомые догоняли меня. С кем-то я лишь здоровался и желал хорошего пути, с кем-то перекидывался несколькими фразами, но даже у тех, кого регулярно встречал уже несколько дней, я обычно не спрашивал имён. Действительно, так ли это было важно, если назавтра мы снова могли встретиться? И уж тем более, если наши дороги разойдутся, и мы больше не встретимся никогда. Такое тоже было возможно. Знакомился с людьми я, как правило, не на ходу, а при каких-либо более интересных обстоятельствах. Например, за общим столом.

Я пришёл в городок Puente La Reina. Это значит «Мост королевы». Назвали его так в честь моста, который тысячу лет назад был построен по приказу королевы Наварры специально для тех, кто шёл по пути Сантьяго. С тех пор вокруг моста выстроили целый небольшой город, через который постоянно проходят пилигримы со всего света. Вот, наконец, и моя очередь настала.

После открытия альберга я был чуть ли не первым, кто в него вошёл, но вскоре его заполнили и другие паломники. На скамейке перед альбергом с гитарой расположился беззубый француз Оливер: ему места в нашем альберге уже не хватило, и он собирался пойти дальше. Рядом с ним на скамейке видел и пил пиво с немцем-растаман по имени Патрик, которого я встречал где-то парой дней ранее, а внутри альберга суетливо бегал невысокий японец. Накануне мы с тем японцем виделись в Памплоне, он сидел за столом и восклицал: «Джапан! Хоккайдо» и «Русья! Сахарин!» (то есть Сахалин), показывая рукой сначала на себя, потом на меня. Увидев меня через дверь, он замахал руками, подбежал и начал что-то жестами объяснять. Он не говорил ни по-английски, ни по-испански, а значит и в моём гугл-переводчике ничего набрать не мог. Языковой пакет японского, а также японскую клавиатуру я тогда скачать не догадался. Не подумал даже о том, что такая возможность у современных смартфонов в принципе существует. Японец же, несмотря на технологическую продвинутость собственной родины, о таких возможностях тоже не догадывался, и вместо современных благ цивилизации носил с собой в рюкзаке увесистый бумажный японско-испанский словарь. В нем он показал мне два слова на испанском, гугл их перевел как «вещи» и «забыл». Если я его правильно понял, он забыл какие-то вещи двумя днями ранее в одном альберге, но возвращаться почти на 50 километров совсем не хотел. Языковой барьер не позволил мне понять ничего больше. К сожалению, помочь ему я ничем не смог, и японец пошёл пытаться решить свой вопрос через оспитальеро (администратора альберга). Паломники же между собой общались в основном на английском, и даже местные испанцы его немного понимают. Надеюсь, оспитальеро смог этому незадачливому японцу помочь.

Вечером меня поймала на кухне большая компания итальянцев и усадила к себе за стол. Я собирался готовить себе ужин, но они меня за руки увели от плиты, посадили за стол и положили полную тарелку пасты. Forchetta, то есть вилки, закончились, поэтому мне предложили поесть ложкой и торжественно вручили стаканчик с вином. Большие стаканы, видимо, тоже закончились, поэтому мне налили вина в стаканчик из-под детского питания «Данон». Пью я вино или нет, они меня даже спрашивать не стали: у итальянцев, кажется, даже и мысли не возникает, что кто-то может не пить вино. Я подумал и решил, что отказываться не буду. Задорные и шумные, как табор цыган, они поймали и посадили за свой стол всех, кого сумели найти. На столе стояли огромная кастрюля макарон и много бутылок вина. А за столом образовалась огромная компания из немцев, итальянцев, австралийцев, а также одной американки, испанца, японца и одного русского (меня). После того, как кастрюля опустела и бутылки исчезли под столом, итальянец Алессио достал тетрадку, в которую записал имена всех своих новых знакомых. Он вёл что-то наподобие дневника своего шествия по пути, и вносил туда имена буквально всех, с кем перекинулся хотя бы парой слов, а также писал, из какой страны приехали встреченные им пилигримы. Алессио сказал нам, что для него это очень важно, и что он будет вспоминать и нас, и этот день ещё очень много лет. Я рассказал ему, кто я и откуда, и поблагодарил за прекрасный ужин, на что он не преминул заявить: «Мы приготовили итальянское блюдо, но из испанских продуктов. Это совершенно не то! Приезжай в Италию, и вот там ты поймёшь, какой должна быть итальянская кухня на самом деле!» Итальянцы были задорными и шумными, однако очень гостеприимными и открытыми, они мне понравились сразу. «Обязательно нужно съездить к ним при случае в гости», – подумал я.

После ужина мы переместились на улицу. Американка Мари с гитарой сидела на подоконнике и пела песни, а разношёрстная публика со всего света подпевала и аплодировала. Даже японец, потерявший вещи, не унывал, хлопал в такт и улыбался во весь рот. А под конец, прежде чем все ушли спать, Мари неожиданно сыграла песню «Blowin’ in the wind» Боба Дилана. Ту самую, которую в первый день напевал Дэвид.

«Неужели второй раз за два дня мне встретилась одна и та же старая, давно уже не модная песня? – думал я, лёжа в кровати вечером – Странно это. И очень необычно».

Ждислав.

В один из дней я остановился в городке Эстелья-Лизарра. Пришёл в альберг где-то в самом начале сиесты, то есть одним из первых после его открытия, оставил вещи внутри и не спеша обедал хлебом и сыром, сидя во дворе. Через некоторое время в альберг начали постепенно приходить и заселяться другие паломники, и рядом со мной на скамейку сел крепкого вида пожилой мужчина с довольно тяжёлым на вид рюкзаком.

– Ждислав, – представился он. – Я из Польши. А ты откуда?

– Павел, из России, – ответил я.

Павел и в Польше, и в России звучит одинаково. У них это имя тоже есть. Мы с ним разговорились.

В юности Ждислав играл в небольшой польской рок-группе. Он даже включил на телефоне несколько записей, чтобы я послушал. Потом он долгое время работал инженером по голосу (это почти как по звуку, только по голосу) в каком-то крупном концертном зале. Был лично знаком с Ричи Блэкмором и многими другими знаменитыми музыкантами, время от времени играл с ними на небольших джем-сейшенах, а с развитием технологий видеосвязи музицировал с ними онлайн. Кроме этого в молодости он занимался альпинизмом и взошёл на несколько семитысячников в Гималаях, а также предпринимал попытку зимнего восхождения на К-2, но их группа на штурм вершины так и не вышла из-за погоды. Это и к лучшему. Его рюкзак на пути Сантьяго весил почти 40 кг, что было вдвое тяжелее моего. Он, как старый альпинист, привык носить всё своё с собой. При этом Ждислав был очень бодр, постоянно что-то напевал и выстукивал ритм по столу. Одним словом, производил впечатление крепкого мужчины в годах, полного жизни и энергии.

Постепенно в ходе беседы он сказал мне, что болен неким онкологическим заболеванием крови. По мнению врачей, жить ему оставалось семь-восемь месяцев максимум, но ему хотелось бы побольше. От медленного умирания в больнице он отказался, собрал рюкзак и отправился в путь.

– Лучше пусть я умру в дороге, но счастливым, – сказал он мне. – К чему эти месяцы в больнице? Всё равно же скоро это закончится.

У него есть дочка. Живёт она где-то далеко за границей. В Канаде, кажется, я уже забыл где. Но о своей болезни Ждислав ей не сообщил ничего.

– Не хочу её беспокоить. У неё всё хорошо, своя жизнь. Я ей скажу, но когда совсем уже умирать буду. Пусть пока не нервничает понапрасну.

В момент нашего знакомства Ждислав направлялся в Сантьяго, затем хотел пройти немного по португальскому пути в сторону Лиссабона, а после – поехать в Ватикан. Надеялся всё успеть.

На прощание он подарил мне ракушку, символ Камино, со словами «From Poland to Russia». Было приятно, и эту ракушку я до сих пор храню.

Примерно через месяц после нашего с ним знакомства, когда я уже завершал маршрут, мне написала девушка по имени Эльмира. По моим рассказам в интернете меня тогда многие находили и задавали разные вопросы. Нашла вот и она. Со дня на день она выдвигалась на путь Сантьяго, собиралась идти той же дорогой, что и я, и поэтому спрашивала меня о некоторых деталях. А ещё через месяц, когда я был уже в России, она завершала свой маршрут, и я увидел у неё фотографию со Ждиславом. По-прежнему бодрым и жизнерадостным. Как минимум до Сантьяго к тому моменту он уже дошёл. Но, хоть он и выглядел сильным, шёл он всё же намного медленнее нас. Обрадованный, я написал ему небольшое письмо на электронный адрес, который он мне оставил в день нашего знакомства. Сказал, что видел их на фотографии с Эльмирой и был очень рад снова про него вспомнить. Но в ответном письме он совершенно неожиданно написал мне что-то нехорошее, мол, мы с Эльмирой – русские шпионы, следим за ним и докладываем о нём прямо в Кремль. Вот прямо так, да.

– Какая тебе разница, как я? – писал он. – Путину привет передавай!

Похоже, за те два месяца с нашей встречи его болезнь усилилась, и препараты, которые он принимал, начали пагубно действовать на мозг. Обижаться, разумеется, я не стал. Жаль только было, что болезнь очень быстро пожирала этого сильного и волевого человека. Интересно, хватило ли ему сил добраться до Ватикана, успел ли? Он очень хотел.

Вроде бы грустный рассказ вышел, но Ждислав не унывал, и нам не следует. Мне кажется, что его жизнь была удивительным и интересным приключением с хорошей музыкой, высокими горами и вдохновляющими путешествиями. Я это сказал ему в день нашего знакомства, и он согласился, но при этом говорил: «Нет, я обычный. Самый обычный человек».

Но на мой взгляд – необычный.

Самая частая болезнь паломников.

Наварра осталась позади. Я шёл по Риохе – известной винодельческой провинции Испании. Говорили, что побывать там и не попробовать местное вино – большая ошибка, и я шёл, размышляя, не купить ли на вечер бутылочку. Дорога вела меня в сторону Логроньо – столицы провинции, а слева и справа от дороги до самого горизонта простирались виноградники. С каждым шагом, правда, идти мне было всё труднее и труднее. Дело в том, что с выбором обуви для этого путешествия я сильно ошибся. Из-за жары, пыли и больших расстояний у каждого идущего по пути Сантьяго ежедневно образуются мозоли. Вечером в альбергах тут и там сидели по углам паломники с иглами и антисептиком, прокалывали свежие волдыри и выпускали из них жидкость. Ходить по таким жарким местам, как я тогда понял, нужно в хорошо проветриваемой обуви, чтобы носки быстро сохли от пота. Я же по незнанию приехал в своих старых кожаных ботинках. Они были разношены и никогда прежде не натирали, но тридцатиградусная жара меняла всё дело. Утром идти в ботинках было приемлемо, но вскоре после восхода солнца становилось невыносимо. Ещё, думаю, сильно сказывался совсем не горный рельеф: по горам мы ходили в ботинках медленно, а на Камино из-за весьма простого маршрута шли довольно быстро. Словом, ботинки для пути Сантьяго – обувь совсем неподходящая.

В то утро, когда по плану я должен был уже дойти до Логроньо, я решил заклеить одну из мозолей силиконовым пластырем. Ближе к Логроньо я понял, что что-то идёт не так. Оказалось, что пластырь расплавился у меня прямо в ботинке и приклеил носок к эрозии от свежей лопнувшей мозоли. Я прежде и не думал, что такое возможно. В альберге носок с ноги пришлось срезать ножницами, прикусывая при этом от боли нижнюю губу. Очевидно стало, что дальше в кожаных ботинках идти не следует. Правда кроме них у меня с собой были только шлёпанцы, в которых разве что до магазина дойти можно. Очень повезло, что в Логроньо был «Декатлон», где я купил себе очень тонкие и лёгкие кроссовки. Кроссовки выбрал такие, чтобы ноги идеально проветривались и чувствовали себя, как в тапочках. Впридачу купил носки и обычный тканевый пластырь, чтобы с силиконовым больше не связываться, а ещё купил треккинговые палки. Глупо было идти в такую дальнюю дорогу без них. Ну ничего: все учатся на своих собственных ошибках, и это я в тот день очень хорошо понял.

На следующее утро идти было значительно приятнее, однако из-за боли я всё равно ковылял очень медленно. Утренний Логроньо пах выпечкой и цветами, а за городом начинался большой бульвар, по которому гуляло множество людей. Бульвар шёл через парк с небольшим озером, где на берегу сидели с удочками рыбаки, а чуть поодаль родители с детьми бросали ломти хлеба белым лебедям и уткам. Когда я подошел поближе, то увидел, что лебеди на хлеб даже не смотрели: у берега стояла внушительная стая крупных рыб. Судя по тому, что у рыбаков ничего не клевало, рыбы были совсем не глупы и понимали, где можно безопасно поесть белого хлебушка. В моей речке таких рыб никогда не водилось, поэтому я их не узнал. Потом знакомые сказали, что это, вероятно, были карпы. Далеко в тот день я уйти так и не смог, остановился через двенадцать километров. Нужно было всё-таки поберечь ноги и дать им как следует зажить.

Мозоли, конечно, это самая частая болезнь любых пеших туристов, и перед походами я обычно участникам сообщаю, что нужно приезжать только в разношенной и удобной походной обуви. Но после того случая с пластырем я понял, что нюансов в выборе обуви всё-таки побольше. Стоит учитывать, как минимум, ещё и климат, и погоду на маршруте, и даже среднюю скорость ходьбы. Моя-то обувь разношенной была.

Пасхальные шествия.

В Наваррете я пришел ближе к часу дня. Это небольшой городок с большим винным заводом «Don Jacobo». Буквально следом за мной пришли уже знакомые мне Патрик и Дэвид (тот самый, с которым в первый день познакомились), а с ними итальянка Душка и девушка из Пуэрто-Рико с необычным именем Жанитса. Душку так назвала мама – любительница классической русской литературы (видимо, в честь героини произведения Чехова). Правда по-русски Душка не говорила совсем, а по-английски знала лишь около десяти слов. Примерно столько же я знаю по-итальянски. Этого запаса нам тем не менее хватило, чтобы обсудить приготовление риса с помидорами и оценить местное вино, разлив его по найденным на кухне стаканам. Интересно, что многие итальянцы все разговоры сводили исключительно к обсуждению вина, и при этом обязательно говорили, что лучшие в мире вина произведены в Италии. Правда, местное вино итальянцы тоже оценили весьма высоко. Необычно было сидеть на кухне в маленьком городке и пробовать вино, в этом же городке произведённое. Впрочем, для итальянцев такое занятие наверняка в порядке вещей.

С часу до пяти в Испании сиеста – отдых в самые жаркие дневные часы. Магазины в это время обычно закрыты. Температура днём в Наваррете как раз достигла 29 градусов, и мы лениво сидели на уличной террасе под зонтиками, никуда не спеша. Рассказал итальянцам, что в России в моём городе сейчас как раз снег идёт, и вообще мороз на улице.

– Ооо, нооооо, Руссья ноооо, – стонала Душка, глядя на мои фотографии.

На улице был апрель, и для апреля было довольно жарко. Это было значительно приятнее, чем питерский мороз и метель в это же время года, однако о том, какая температура в Испании в июле и августе наверняка лучше даже не думать. Редко где бывает хорошо и комфортно круглый год.

После сиесты магазины не открылись. Было любопытно и непонятно, почему так, но всё выяснилось вечером. После ужина, когда мы сидели на кухне и общались, с улицы донёсся грохот барабанов и колокольный звон. Мы выскочили наружу и побежали в сторону шума. Фотоаппарат мой остался в рюкзаке, а смартфон, как я понял уже там, стоял на зарядке и в кармане отсутствовал. Стук доносился с площади, на которой стояла средневековая огромная и при этом довольно-таки для Испании типичная церковь. Из неё вынесли ростовую фигуру Девы Марии, а затем Иисуса, тащившего крест через плечо со странным выражением лица. В испанской традиции, как я узнал тогда, в качестве образов в церквях в основном используют не иконы, а такие вот фигуры. Носильщики фигур в сопровождении священников в фиолетовых одеждах пошли по улицам. Следом за ними процессией шагал строй барабанщиков в одеждах почти как у Ку-Клукс-Клана, только чёрных, а не белых. Мне потом сказала одна девушка, что такие процессии и одежды типичны для испанских религиозных братств и появились значительно раньше Ку-Клукс-Клана в Америке. Примерно во времена инквизиции. За барабанщиками в процессии шли музыканты с духовыми инструментами. И пока они уходили от той церкви в темноту улиц, они сыграли всего одну мелодию и замолчали. «Знакомая мелодия какая-то», – подумал я поначалу. Затем прислушался и понял, что это опять «Blowin’ In The Wind». «Что, опять? – подумал я. – С самого первого дня эта мелодия настигала меня чуть ли не каждый день: то Дэвид под нос себе напевал, то Мэри под гитару играла, то на телефоне кто-то включал, а теперь её играл целый оркестр. Почему вдруг эта пятидесятилетняя песня вдруг стала снова популярной в этом году и в этом конце света? Сколько можно-то уже?» Вернулся в альберг я весьма задумчивым. Через некоторое время процессия прошла мимо нашего крыльца, я снова вышел и даже смог сделать несколько фотографий и видео. И как будто по заказу музыканты снова заиграли ту самую песню Боба Дилана.

Так вышло, что я застал в Испании Семана Санта – святую неделю перед пасхой. Всю эту неделю магазины почти не работали (и вообще никто нигде не работал), но на улицах каждый день проводились религиозные праздничные шествия с барабанами и музыкой. После Пасхи по традиции начинался сезон корриды, и, вроде бы, в той провинции она всё еще не запрещена. Двумя днями раньше на улице афишу видел. Многое можно было объяснить той пасхальной неделей, только Боба Дилана объяснить не удавалось ничем. Было это, наверное, каким-то странным совпадением, но в какой-то момент я подумал: «А что если эта песня каждый день звучит специально для меня?..» Правда я никак не мог понять, что же она лично для меня значит.

НахЕра.

Вечером с итальянцами обсуждали планы на день грядущий. Они собирались дойти до города с любопытным называнием «Нахéра» (Najera). В этом слове ударение падает на букву «е», однако носителям русского языка всё равно это слышать забавно. Рассказал итальянцам, что в русском языке такое слово есть, и переводится на английский оно примерно как «What fucking for?». Те посмеялись. Забавные, говорят, вы, русские люди. Но что ж поделать, если в испанском языке множество слов, которые для русских ушей звучат забавно или неоднозначно? Одни только кости, яйца и чёрное дерево чего стоят. И, как я думаю, лучше уж смеяться, чем плакать.

Утром как обычно я встал в шесть и, не завтракая, пошёл вперед. Наваррете еще спал, подсвечивая улицы одинокими оранжевыми фонарями. Из некоторых домов, несмотря на темноту, уже пахло свежевыпеченным хлебом. Видимо, в Испании принято печь его с утра пораньше, чтобы проходящие мимо путешественники соблазнялись запахами и оставались подольше погостить. Дорога шла мимо виноградников, через виноградники и изредка чередовалась с другими виноградниками. Кажется, в главной винодельческой провинции по-другому быть не могло. На некоторых виноградниках недавно разрыхляли землю, и было видно, в каких камнях почти безо всякой почвы винограду приходится расти. Некоторые же виноградники ещё не тронули, и они стояли густо заросшие травой. Солнце показалось из-за горы ближе к восьми часам и ровным розовым светом осветило поля, старые деревни, оливковые деревья на обочинах у виноградников и меня, проходящего мимо этого всего.

По пути встретил пару из Бразилии. Пообщались, пока рядом шли. Они из Сан-Паулу. «Город шумный, – сказали они, – но красивый и тёплый». От их дома за десять минут можно доехать на велосипеде до реки, где живет множество капибар. А капибары смешные и забавно дёргают ушами. Сказал им, что я из России, и они обрадовались. Оказалось, что они её посещали. Жена только Москву, а муж (его звали Хорхе) часто по работе в Россию летал, так что видел и Питер.

– Красиво там у вас, в Питере, – сказал он мне.

– Согласен, красиво, – ответил я, – но уж слишком мне этот климат надоел. Хочу жить там, где вообще не бывает зимы, снег лежит только в горах, а жители равнин видят его на фотографиях.

На тот момент я действительно хотел уехать в тёплые края насовсем, но сейчас уже передумал. Дома есть дома.

– Так поезжай в Бразилию, у нас зимы не бывает.

– Приеду обязательно, но не факт, что насовсем. Сначала посмотреть бы.

– Согласны, – ответили бразильцы. – Посмотреть надо.

Они рассказывали мне про джунгли Амазонии, пляжи Рио-де-Жанейро и прочие места, которые я только на видео видел. Умеют некоторые люди меня заинтересовать и разжечь интерес. Видимо, придётся ехать теперь.

– В Рио есть Фавелы, район трущоб с фантастическими видами на океан, – сказал я. – Слишком ли опасно туда отправляться?

– Да, одному не надо. Лучше нанять экскурсовода официального, который свозит туда, всё покажет и проследит, чтобы ничего не произошло. А то можно и не вернуться. Но виды оттуда действительно стоят того, чтобы за эту экскурсию заплатить.

– В это я тоже верю. Что ж, приятно познакомиться было, но я дальше пойду.

А они остались выпить кофе в первом же встреченном баре.

– Мы, бразильцы, – сказал Хорхе, – без кофе жить не можем.

Подобные короткие разговоры у меня случались каждый день с самыми разными людьми. Интересно было их слушать, брать на заметку какие-то идеи и уносить с собой услышанные истории. Кажется, одна из радостей путешествий для меня заключается как раз в таких беседах.

Около десяти часов утра я уже пришел в Нахера (Najera) и взглянул на часы. «Рановато останавливаться в десять», – подумал я и решил пойти дальше. Но если уж оказался в городе, стоило найти магазин и купить продуктов. Один из крупных супермаркетов оказался закрытым. Другой, поменьше, тоже был закрыт. Странно: было не воскресенье и не сиеста. Неужели люди перестали есть?..

На одной из улочек я увидел двух испанцев в возрасте, которые о чём-то неторопливо беседовали. Я подошёл к ним и с помощью переводчика в телефоне спросил, что случилось со всеми магазинами, и почему они все закрыты. В ответ они оба начали что-то мне оживлённо рассказывать и жестикулировать руками, но я, конечно, ничего не понял. Тогда один из них пошёл вдоль по улице, жестами призывая меня пойти за ним. В его монологе постоянно звучали слова «фруто», «меркадо» и «пан», из чего я догадался, что какой-то магазинчик всё же открыт, и как минимум фрукты и хлеб там есть. На мой вопрос из единственного слова «супермеркадо», то есть супермаркет, он отрицательно покачал головой.

– Семана Санта? – спросил я его на ходу, потому что мне это показалось единственной причиной закрытия всех магазинов.

– Си, – ответил он.

И я понял, что угадал.

Пасхальные празденства в Испании продолжаются целую неделю, и всю эту неделю ничего толком не работает. Разумеется, знать это заранее я не мог, но в тот день на личном опыте всё понял. Магазинчик, к которому меня привёл испанец, действительно был открыт, и в нём действительно продавались в основном овощи и хлеб. Кроме этого, в холодильнике я увидел румынскую сметану (что в Испании было очень большой редкостью) и спонтанно решил купить её, а к ней взял хлеба и сочных помидоров.

Вскоре я уже снова шагал по пыльной дороге, уходящей куда-то за пшеничные поля, а через час оказался в небольшой деревеньке. Там и остановился отдыхать. Нахера – хоть и маленький, но всё же город, а в том путешествии гулять по городам не каждый день хотелось.

Неожиданная молитва.

В один из дней я вышел за дверь около семи часов утра. Было свежо, светила луна, и вот-вот должно было взойти солнце. Мне нравилось выходить до рассвета. Дорога петляла через пшеничные поля, и ни одного виноградника уже не встречалось. Это значило, что я покинул винодельческую Риоху и попал в Кастилию и Леон. Шёл через местные деревеньки, одна другой меньше. Похоже было, что до Бургоса городов уже не встречу.

Я прошёл через относительно крупный посёлок Белорадо, а через несколько километров после него попал в деревню Тосантос. Там вспомнил, что забыл купить по дороге хлеб, и решил поискать магазин. Испанские деревни очаровательны своей простотой, ухоженностью и эстетикой. Тосантос в этом плане был образцовым: простые и старые, но добротные дома, отличные дороги и мостовые, церковь и автобусная остановка. Обычно в испанских деревнях есть магазинчик или бар. Искал я, конечно, магазин, чтобы хлеба купить, но в Тосантосе был только бар. Напротив местной церкви на верёвке сохло чьё-то бельё, рядом на огороде за забором рос чеснок, а перед забором в каменном фонтане молодой человек купал свою белоснежную самоедскую лайку. На карте неподалёку от меня был отмечен альберг, а за пределами деревни числилась некая церковь в скале. Позади домов, которых было не очень много, до самого горизонта в любую сторону простирались поля пшеницы. Идиллия и пастораль. Мне захотелось в Тосантосе остаться, и я решил разыскать альберг.

Я постучал в дверь. Открыл среднего возраста невысокий мужчина.

– Вы говорите по-английски? – спросил я.

– Мой английский очень плох. Это госпиталь для паломников.

– То есть это не альберг? Жаль… Но, может быть, у вас можно остановиться?

– Ты хочешь остановиться здесь?

– Хочу.

– Тогда спать придется на матрасе на полу. Оплата – пожертвование.

– Прекрасно, я остаюсь!

Здание госпиталя было очень старым и напоминало средневековый фахверк. Это значит, что из брёвен и крупных палок сделали каркас, а свободное пространство между ними заложили камнями и глиной, не слишком беспокоясь об аккуратности и прямоте линий. Так же и заштукатурили. Из-за этого все брёвна и палки каркаса видны снаружи. Дерево местами подпорчено короедом, но во время последнего ремонта покрашено. Архитекторов и инженеров к строительству таких деревенских домов не привлекали, всё делали на глазок, своими силами и из того, что было. Главное, чтоб стены держались, да крыша не упала. А кривые балки – мелочь, потому что не на выставку. Выглядело всё достаточно топорно, но при этом производило впечатление мощи и устойчивости. Дому явно было больше сотни лет, и, думаю, он ещё не одно столетие простоит.

– А можно у вас еду приготовить? – спросил я.

– Ужин для всех будет в 8 часов.

– А кухня-то есть? – не унимался.

– Есть…

Хозяин в замешательстве остановился вместе со мной напротив двери. На ней была надпись «cocina privada», из чего стало понятно, что пускают туда не всех.

– А можно приготовить еду?

– Ты хочешь сделать это прямо сейчас?

– Да, хочу.

– Окей, мой друг, пойдём. Кстати, зови меня Санти.

– Санти?

– Сантьяго. Санти. Я местный доктор для паломников. Обычно у пилигримов какие болезни бывают? Мозоли, ноги. Иногда спина. У некоторых проблемы с головой (смеётся). Вот сковорода, ты её искал?

Я вытащил из рюкзака полкоробки яиц, купленных вчера, и открыл банку фасоли с чоризо.

– Пользуйся плитой. Только ешь, пожалуйста, в столовой, а не на кухне. Кстати вот, это для тебя. Угощайся.

Он достал откуда-то тарелку, накрытую другой тарелкой. В ней лежали сырники.

– Это русское блюдо. Ты же русский, да? У меня тут три дня лечила ноги русская девушка. Сегодня ушла утром и на завтрак вот это приготовила.

Слова «сырники» он, конечно, не знал. Я и сам-то не уверен, что в английском такое есть. Не ожидал такое встретить в испанской деревне, и был удивлён в том числе тому, что на пути оказались какие-то ещё русские люди. Я приготовил свою еду и уселся в одиночестве в столовой.

После обеда снова встретил Санти.

– Слышал, – сказал я, – тут церковь в скале есть.

Но он меня не понял. До сих пор мы с ним как-то понимали друг друга, а здесь ему попались явно незнакомые слова. Я махнул рукой в ту сторону, где над деревней возвышались скалы и где на карте был нарисован крестик.

– Иглесья, – сказал я ему. Вспомнил, как будет по-испански слово «церковь».

– А… Она закрыта сейчас. Но можно снаружи посмотреть, это пять минут пешком отсюда.

Хотелось, конечно, изнутри. При виде на карте словосочетания «церковь в скале» воображение рисовало нечто похожее на фотографии иорданского города Петра. Правда, сам я его не видел пока что. Снаружи смотреть на церковь оказалось не слишком интересно. Вход был облагорожен и облицован обычным камнем, пристроена колокольня и поставлен временный забор. Что находится внутри неё, я так и не узнал. Однако за время моей неспешной прогулки к церкви в госпиталь заселились еще человек двадцать. Пациентов не было, и Санти пустил переночевать всех желающих.

Внутри госпиталя было скучно, я вышел во двор и познакомился там с испанкой по имени Мелоди. Она рассказала, что путешествует уже три года непрерывно, посетила много стран и мест, а теперь очень экономно идёт по пути Сантьяго. Такие люди мне всегда интересны. Мы общались с ней весь вечер, обсуждая её путешествие в Непал и другие страны. Я в свою очередь рассказывал про горы Кавказа и снега Заполярья. Хотелось говорить ещё много о чём. Было ощущение, что мы знакомы с ней уже достаточно давно и что ещё не раз на этом пути встретимся.

Санти приготовил ужин для всех, кто остался ночевать в госпитале. Блюда были простыми, но вкусными и сытными. Интересным мне тогда показалось именно то, что в основном общие ужины устраивали донативо-альберги, то есть существующие на пожертвования самих паломников. Пожертвования, как правило, были достаточно скромными, поскольку останавливаться в таких альбергах предпочитали паломники небогатые, однако хозяева каждый вечер на полученные деньги устраивали ужин для постояльцев. Любопытно, что альберги с фиксированной ценой за проживание, получавшие стабильную выручку от постояльцев и материальную поддержку от муниципалитета, как правило никаких общих ужинов не устраивали.

После ужина Санти поднялся и постучал ложкой по стакану.

– А теперь, друзья, прошу минуту вашего внимания! Поскольку у нас здесь всё-таки паломнический госпиталь, вам нужно соблюдать здешние правила. Одно из этих правил – общая молитва после ужина. Поэтому всех, кто сейчас здесь, прошу пройти на второй этаж, там есть помещение маленькой часовни.

Для меня (и для многих других тоже) это оказалось неожиданностью, но в часовню я, конечно, пошёл вместе со всеми. Там в отдельной комнате, которая до этого была заперта, находились фигурки Иисуса и девы Марии, на стенах висели распечатки молитв, а также тут и там стояли свечи и лампадки. Санти раздал всем распечатки псалмов. Каждому присутствующему на его родном языке. Для меня нашлась распечатка на русском. После этого сам он зачитал молитву, а затем мы по кругу читали вслух доставшиеся нам псалмы. После этого Санти предложил каждому из нас достать ручку с бумагой и написать своё сокровенное желание, об осуществлении которого хотелось бы помолиться. Листки с желаниями он предложил положить в большую коробку в углу комнаты. Я тогда был несколько растерян, а потому никаких сокровенных желаний придумать не смог и на листке ничего писать не стал. К тому же в ту пору считал себя убеждённым материалистом, который в религиозных действах никакого участия принимать не желает. Но Санти не унимался и достал откуда-то другую коробку, из которой начал вынимать сокровенные желания-молитвы других паломников. Мне, как и ожидалось, досталось чьё-то желание на русском языке, и нужно было прочитать его вслух.

С того дня прошло уже несколько лет, и сейчас мне трудно воспроизвести текст дословно. Но был он примерно таким: «Господи! Помоги мне вернуться на родину моего отца, в Россию, и перевезти туда мою семью. Аминь».

В тот момент у меня задрожали руки, а язык начал прилипать к зубам. Буквально за одно мгновение я, кажется, почувствовал всю боль и тоску человека, писавшего те строки. Кто он, где он живёт? Родился ли в России, или же оттуда родом только его отец? Как ему живётся в эмиграции, и по доброй ли воле он там оказался? Не пришлось ли его отцу бежать за границу от преследования или невыносимых обстоятельств? И главное – бывал ли автор строк вообще в России, жил ли здесь и действительно ли понимает, как устроена страна сейчас?.. Ещё тогда, в год похода по пути Сантьяго, я понимал, что времена в мире настают печальные. Видел, что права и свободы превращаются в дым буквально во всех странах, и желающим говорить правду приходится всё чаще выбирать слова. Это коробило меня тогда и коробит до сих пор. Но время от времени я вспоминаю ту молитву. Действительно, наверняка не бывает таких людей, которые, переехав в другую страну, не скучали бы по родине. Причём я не очень верю в тоску по лозунгам и идеям или по контурам на карте, но хорошо знаю о тоске по скрипу родной калитки. По шуршащим листьям на улицах города, где ты вырос. По запаху скошенной травы во дворе и по видам на речку с того пригорка, про который кроме тебя никто не знает. Но, к сожалению, в мире порой всё происходит не так, как нам хотелось бы, и людям порой приходится совершать тяжёлый выбор. Возможно, именно такой выбор довелось в своё время сделать отцу того человека, желание которого довелось прочитать мне.

Про этого человека я так ничего и не знаю, да и не узнаю. Перевёз ли он в Россию свою семью?.. Надеюсь, что где бы он сейчас ни был, ему хорошо и спокойно на душе. Родина для человека, безусловно, очень важна, но важна и свобода, а ещё важна безопасность. Без этого всё впустую.

Сарай для животных.

«Все просыпаются в семь часов утра. Раньше семи часов вставать не надо! Спите и не мешайте спать другим!» – так сказал накануне вечером Санти. Я уже привык просыпаться в шесть за время похода, но пришлось лежать до семи. Спал не слишком хорошо. Всю ночь рядом храпел какой-то мужик, и даже беруши мне не помогали: я чувствовал эту мерзкую немелодичную вибрацию кожей. Очень надоело, но поделать ничего не могу: чужой храп мешает спать.

Дорога уходила вверх. В голубом рассветном небе начинали появляться облака грязно-серого цвета с синеватым отливом. В конце концов солнце показалось на несколько минут, а потом опять скрылось из виду. «Погода портится», – подумал я. Через некоторое время откуда-то начал выползать редкий туман. Ветер гнал его по земле, и лесная дорога была похожа на заполненную дымом сцену, на которую вот-вот из-за кулис выбегут музыканты. Затем с верхушек сосен опрокинулась новая порция облаков, и дальше я искал дорогу уже в густом молоке. Посмотрел высоту в навигаторе: так и есть, было уже выше 1000м. Потому-то и облако на меня свалилось, потому-то и холодно было так. А на двух тысячах ещё снег лежал, и я много раз по пути наблюдал издалека те белые шапки. Шёл почти на ощупь. Ещё минуту назад я видел под ногами лесную дорогу, а по бокам – густой лес, и вот они исчезли. Но гор и обрывов не было, а значит, можно было идти, не опасаясь ничего.

Вышел из леса я примерно через полчаса блуждания в облаке. Ветер сдул туман прямо в овраг, процедив его через сосновое сито, и там он медленно расстелился по земле, весь пропитанный запахами хвои и цветущего вереска. Погода наладилась, и после леса я шёл по зелёным холмам среди голубого неба. Лишь только ветер пускал волну по зеленым полям пшеницы, да редкие коровы бренчали колокольчиками.

Остановился отдыхать я в деревне Атапуэрка. В её начале возле дороги стояли плакаты с информацией, что там археологи нашли там останки древнего человека. Этим находкам, по словам учёных, около миллиона лет, однако у паломников археологический парк пользовался не очень большим спросом. Мне было любопытно, и я бы, наверное, зашёл туда, но в тот день музей всё равно был закрыт, а на место раскопок меня бы точно не пустили.

Альберг, который я нашёл, своей архитектурой напоминал вчерашний пилигримский госпиталь, но построен был, похоже, изначально как сарай. Или даже как хлев. Там не было потолка, а крыша была утеплена соломой. Подобное я видел в наших российских деревнях. Стойла для животных, судя по всему, из сарая убрали, всё прибрали и почистили и прямо под крышей из кривых балок и палок поставили несколько кроватей. В щелях фронтона гудел холодный ветер, но мне, разумеется, захотелось остановиться на ночлег в таком необычном месте.

– У нас кухни нет, – предупредил оспитальеро. – Но зато микроволновка есть.

Микроволновка мне была не нужна, потому что с собой я носил газ и горелку. И на улице, укрываясь от ледяного порывистого ветра за углом строения, как багдадский вор, я жарил яичницу-глазунью в крышке от котелка под удивлённые взгляды прохожих. Пилигримский обед нехитрый: что в рюкзаке нашлось, за то и спасибо. Помня о непредсказуемости работы магазинов в Испании, почти каждый путник носил с собой небольшой запас продуктов, из которых в случае необходимости можно было что-нибудь состряпать. Половинку длинного и пухлого белого хлеба я разорвал руками вдоль, внутрь уложил нарезку салями чоризо и несколько ломтиков сыра. Яичница отправилась внутрь, чтобы горячий белок растопил сыр, а недожаренный желток растёкся внутри и превратился в соус. Получился самый большой в моей жизни сэндвич-бокадильос, и он же самый вкусный. А может быть, я просто очень замёрз и проголодался в тот сырой и ветреный день. Я ел на улице, надев на себя шапку и дорожный пуховик. Пронизывающий ветер сдувал капли желтка с бокадильоса и даже сдул со стола керамическую тарелку. Она упала в густую траву и не разбилась. И вроде бы солнечно было на улице, но очень уж к пуховику хотелось добавить перчатки.

Пока ел, в альберг-сарай пришла заселяться некая девушка. Видел её где-то раньше, но не смог вспомнить ни имени, ни страны. Диалог с ней, однако, получился достаточно странный:

– Ты на автобусе приехал? – спросила она меня.

– Нет, я же пешком иду, – сказал я и подумал: «А ты разве нет?..»

– Вау! Со своим рюкзаком? Или его привезли?

– И рюкзак сам несу.

– Вау… Ты здесь остановился?

– Ага.

– И как?

– Ну, не так и плохо…

Девушка ушла смотреть условия размещения и вернулась с недовольным лицом.

– Не так плохо, но не так и хорошо. Поищу себе другое место.

– Что ж, выбор за тобой.

Не всем хочется спать в сарае. А мне показалось, что это довольно интересная затея. Не каждый день же такой шанс выпадает. Да и альбергов в этой деревне было, кажется, всего два, а потому выбор был совсем невелик.

Парой часов позже пришёл итальянец Андреа. В последний раз я его видел дня три назад. Андреа просто шёл по пути, не унывал, сараями не брезговал и в целом никуда не спешил. Правильно делал. Магазина в деревне не оказалось, и на мой вопрос, что у него будет на ужин, Андреа достал из рюкзака бутылку вина.

– Вот!

«Что ж, – отметил я, – Андреа не пропадёт». Я подумал, чем бы мог с ним поделиться и в тот момент ко мне в голову пришла любопытная идея: раз уж Андреа такой стереотипный итальянец, у которого вместо ужина вино, то и мне нужно поиграть немножко в стереотипного русского и угостить его чем-то нашим, русским. У меня как раз в рюкзаке очень кстати оказалась гречневая крупа, и я предложил ему попробовать то, чего он наверняка никогда в жизни не пробовал. Андреа был весьма заинтригован, и мы отправились на кухню.

Гречка.

Про гречку на момент похода по пути Сантьяго я знал два интересных факта: за границей её почти нигде не продают (и, соответственно, не едят), и если человек впервые попробует её во взрослом возрасте, то она покажется ему редкой гадостью. Насчёт первого утверждения у меня не было оснований сомневаться, а вот второе постоянно хотелось проверить ради любопытства и веселья. Найти гречку, впрочем, при желании можно и за границей в русских магазинах. Ещё, я слышал, зелёная гречка продаётся в магазинах здорового питания. Правда для меня здоровое питание, – это большая, здоровая, прямо-таки здоровенная порция, а не какая-то невкусная овсянка или шпинат. Как знать, возможно я однажды эти взгляды и пересмотрю, но пока кажется, что шансы очень куцые.

Так вот, эксперимент поставить хотелось, да и небольшой запас гречки у меня в рюкзаке был. Я периодически спрашивал иностранцев, пробовали ли они это или нет? Знают ли вообще, что это такое? Диалоги при этом выходили прямо-таки шедевральные.

– Ricardo, have you ever tried buckwheat?

– What? Buck weed? You are about kind of grass?

– No, I'm about russian food.

– Food with weed? Really?

– No, without. Does not matter. Please forget it.

И так было почти каждый раз. За всё время встретил одну лишь девушку из Литвы, которая гречку знает и ест, и ещё одного немца. Тот однажды пробовал.

Итак, мне очень удачно попался итальянец по имени Андреа.

– Пробовал? – спросил его.

– Нет, ни разу.

– Будешь?

– Конечно!

Андреа молодец. Не побоялся остановиться на ночлег в бывшем хлеву и не боится пробовать всякие странные русские блюда. Хотя, как я слышал, в плане кулинарии итальянцы те ещё привереды и снобы. Впрочем, имеют право: итальянская кухня действительно очень хороша. Я поставил вариться два пакетика гречки. Она у меня была не россыпью, а в порционных пакетиках, так в дороге удобнее. Если гречка без грибов или овощей (а в тот раз никаких грибов и овощей у меня к ней не было), то ем я её хотя бы с кетчупом или майонезом. В чистом виде неинтересно. Кетчуп у меня в рюкзаке тоже был, но для начала я настоятельно рекомендовал Андреа попробовать гречку просто так. Для чистоты, так сказать, эксперимента.

«Угу, вкусно», – сказал он, хотя удовольствия не было видно ни в одном глазу.

Андреа обильно полил свою порцию кетчупом. Видимо, в надежде, что это спасёт странную русскую пищу и сделает её пригодной к поеданию. С нами за столом сидели ещё двое: испанец и испанка. Испанец выхватил у Андреа вилку, и они по очереди с испанкой попробовали нашу традиционную кашу. По их лицам было заметно, что для них это скорее аттракцион, а не еда. Но удовольствия в их глазах я снова не увидел. Казалось, что единственный человек в округе, которому эта пища по вкусу, это я сам. Впрочем, Андреа мужественно доел, обильно закусывая хамоном, и даже похвалил.

«Хорошая еда, – сказал он дипломатично. – Необычная».

Жаль, что не было в той деревне магазина. Иначе я бы, конечно, приготовил к гречке какой-нибудь приличный овощной соус, и впечатление у иностранцев было бы другим, но так уж вышло.

В другой день, ближе к концу пути, я предлагал попробовать гречку испанке Мелоди. С ней мы к тому моменту уже хорошо сдружились, и я собирался приготовить вкусную кашу с грибами и жареным луком. Она была согласна, но вдруг прибежали её знакомые испанцы, сообщили, что ждут её на ужин и утащили Мелоди к своему столу. После того, как она ушла, на кухне очень кстати появились две сестры-итальянки, которых я встречал несколькими днями ранее. Я уже настроился готовить гречку с грибами, и потому предложил её отведать им. Они согласились.

В большинстве альбергов Галисии я замечал удивительную особенность: полноценная кухня там была, но из посуды не было ничего. Ни кастрюли, ни сковороды, ни простенькой вилки. Я подумал даже, что это сговор с владельцами местных баров, чтобы паломники ходили ужинать туда, но настоящих причин до сих пор не знаю. Единственное, в чём недостатка никогда не было, так это в штопорах: они присутствовали на любой кухне. Могло не быть холодильника и посуды, но штопор обязательно лежал в одном из пустых ящиков. Возможно, в Испании каждую кухню начинали строить именно вокруг него. У меня же походная посуда была своя, а итальянки обходились одноразовыми тарелками и вилками. В тот день варить гречку мне пришлось в маленьком походном котелке, а обжаривать грибы с луком в крышке-сковородке. Было неудобно, но получилось прилично, даже самому понравилось. Да и сёстры, кажется, остались довольны. Кто знает, может быть, некоторые люди даже во взрослом возрасте готовы начать есть гречку. А может быть, просто сёстры проявили чудеса актёрского мастерства и дипломатии. Такая она странная и необычная эта русская каша. При случае ещё кого-нибудь ею накормлю.

Камино в лицах.

В один из дней я заселился в альберг в деревне с названием Фромиста. Деревня была небольшая, альбергов в ней мало, поэтому многие пилигримы селились в тот же, что и я. После обеда пришла Мелоди, а за ней следом начали приходить и другие уже знакомые и незнакомые мне люди. Я присел за стол в углу кухни как будто бы почитать книжку, а сам начал наблюдать. Все люди были такими разными и непохожими, однако все они шли по пути Сантьяго и все волею судьбы оказались сегодня в одном и том же месте. Поначалу мне хотелось прикинуть, как мог бы выглядеть среднестатистический пилигрим, но вскоре я осознал полную бесполезность этой идеи: никого среднестатистического рядом со мной и в помине не было.

Пришёл, например, ирландец Чен. Не из Дублина, откуда-то из глубинки. Его я и раньше встречал. Ростом не выше 160 см, коренастый и с очень характерным добродушным лицом. Вылитый лепрекон из ирландских народных сказок. Не понимаю, почему он не носил зеленый камзол и штаны с манжетами. В таком наряде он смотрелся бы хорошо. При слове «Гиннес» Чен понимающе улыбался, да и сам постоянно носил в кармане пластиковую фляжку, в которой плескалось нечто бордовое. Не спрашивал, но думаю, что это было вино. Мы же в Испании были, в самом деле. Но в тот день Чен ходил, держась за стеночку, и пил воду из бутылки из-под колы. Похоже было, что ирландская матрица порой дает сбои. Другой ирландец – рослый и могучий Оуган, сидел за столом рядом с испанцем Хавьером. Парой часов раньше я слышал его твердое: «Нет, сегодня я не пью». А часом позже уже видел его с бокалом вина. Оуган – моряк, к нему и вопросов не было никаких. В самом деле, на пути Сантьяго вино каждый день лилось рекой, так что мало кто мог сопротивляться искушению. Правда, ирландцы обычно предпочитали нечто более крепкое.

Ещё один из встреченных в альберге знакомых – канадско-марокканский араб по имени Таха. Ему было 20 лет, он путешествовал совсем без ничего, только с наушниками и телефоном. Одет он был в старые лохмотья, обут в дырявые башмаки, а денег не имел вовсе. Сердобольные франкоговорящие пилигримы нет-нет да и подавали ему пять или десять евро, и в такие дни тогда он ночевал в альберге и принимал душ. Сегодня же Таха снова был на мели и собирался спать в каком-то заброшенном здании. Так он нам сам сказал. Из еды у него с собой в торбе было полпачки риса, и он варил его там, где мог найти кухню. Правда в основном его все в альбергах подкармливали, потому что слишком уж тощим и неимущим он казался. Выглядел он, однако, при этом абсолютно счастливым. Я пытался представить его в костюме за компьютером, но, кажется, что тогда улыбка с его лица пропала бы. Так, как он жил тогда, на пути Сантьяго, ему было намного лучше.

Пришёл и Оливер, тот самый беззубый француз. Неделю его не видел, а сегодня он откуда-то появился. Все такой же уверенный в своей беззубой неотразимости, и уже с какой-то новой подружкой. Уверенность в себе ему на руку. Впрочем, не только ему. Потом пришёл Виктор – бразилец, похожий одновременно и на европейца, и на индейца. Двумя днями раньше он показался мне странным и отрешенным человеком, а на деле оказался приятнейшим собеседником. Посидев немного с нами, Виктор ушел относить Тахе телефон в заброшенный дом. Таха не желал жить без музыки, но в заброшенных домах обычно нет электричества, поэтому он отдавал телефон на зарядку своим друзьям. То есть нам.

Потом пришла китаянка, которую уже тоже где-то видел, направилась уверенными шагами ко мне и заявила:

– Это ты? Привет! Мы с тобой по дороге болтали несколько дней назад. Ты ещё говорил, что с собой чай китайский несёшь! Ну что, когда заваривать будем?

А я и вправду нёс, и вправду с ней про чай говорил, вот только уже и Мелоди на кухню пришла, и итальянцы, и Виктор вернулся, и я собирался пить с ними вино. Едва ли чай мог выдержать такую конкуренцию.

– Ты знаешь… Я сейчас занят немного. Давай в другой раз, в другом месте.

– Ну ладно, как скажешь, – ответила она и ушла.

Больше, кстати, я её нигде не встречал. Китайскому чаю не суждено было оказаться заваренным.

«Любопытное дело, – лезли мысли в мою голову уже перед сном. – Столько людей вокруг, и у каждого какая-то своя история, хотя вроде бы все вокруг обыкновенные… Нет. Все разные, и все интересные. И как будто бы мы все по одному пути сейчас идём… Но ничего подобного. У каждого путь свой. И у Тахи, например, и у ирландца Чена. А у меня тоже свой, и тоже интересный. И он мне нравится. Может ли такое быть, что у меня путь интереснее, чем у других?.. Надо б поставить будильник на шесть…»

И уснул.

Оркестр из именинников.

В пять утра меня разбудил дикий храп ирландца Чена. Я слышал его даже через беруши. Как писали когда-то Ильф и Петров: «Вибрировало даже полотенце». Ворочался до шести, не мог больше спать, а в шесть уже вставать было надо. Посветил на Чена фонариком, он обиженно хрюкнул и завернулся в спальный мешок с головой.

На выходе из Фромисты я встретил странного человека, который захотел пройти километра полтора со мной за компанию. Необычным было в первую очередь то, что в это раннее время, задолго до рассвета, никто из местных по улице не ходит. Ещё по внешнему виду человека было похоже, что он очень беден, однако за собой старается следить. Собеседник на ломаном английском рассказал, что работал и в Англии, и в Бразилии, и во Франции, а вот в России никогда не работал. «Холодно у вас», – говорил он. Возразить тут мне было нечего, потому что в России и вправду холодно. «Ты напишешь книгу, когда вернёшься в Россию», – сказал он мне. Книгу о путешествиях я написать хотел уже давно, и даже несколько рассказов для неё к тому моменту были готовы, но у меня почему-то по спине поползли мурашки. Странное ощущение, когда в сумерках незнакомец утверждает нечто такое, о чём посторонние знать не могут, а он как будто бы в курсе. На прощание собеседник зачем-то дал мне свою визитку. Это была визитка другого человека, на которой все старые данные были старательно зачеркнуты ручкой, а контактная информация незнакомца вписана от руки. Что делать с визиткой я не знал, но поскольку после разговора мне было немного не по себе, я выбросил её в урну в то же утро. Связываться с тем незнакомцем и что-либо обсуждать я не собирался. Так и не понимаю, чего же он на самом деле хотел и на что рассчитывал. Вряд ли он собирался помогать с изданием книги.

Около девяти часов меня обогнал Чен, который ночью храпел. Было похоже, что он хорошенько выспался и теперь полон сил. Оказалось, что вчера никакая ирландская матрица сбоев не давала, а за стенку он вечером держался, потому что ноги болели. Чен сказал, что его друзья ушли далеко вперёд и он спешит их догнать. Мне же торопиться было некуда.

К одиннадцати я пришёл в город Каррион-де-лос-Кондес. На площади перед альбергом уже сидел беззубый француз Оливер и пил пиво. Не помню, видел ли я его хоть раз без пива.

– Угостили вот добрые люди, – объяснял он мне. – Продуктов ещё немного дали.

Рядом с рюкзаком Оливера стоял пакет с едой. На рюкзаке лежала и пыталась высохнуть мокрая палатка.

– Роса сегодня ночью была сильная, – продолжал он. – Надо бы немного вещи просушить.

Останавливаться в альберге, однако, Оливер не захотел. «Дальше пойду», – сказал он. Ну а я решил, что останусь здесь и пошёл заселяться в альберг. Мне нравилось рано выходить за порог, рано заканчивать маршрут и оставшуюся часть дня гулять по новым городам. Этим я и планировал заниматься.

– У нас предусмотрен совместный ужин, будешь участвовать? – спросил взявший мой паспорт тучный испанец-администратор в возрасте.

– Это входит в цену ночлега? – очень сильно удивился я.

– Это из того, что вы принесете.

– Отлично! Согласен! Что мне нужно принести?

– Хм. Килограмм помидоров!

В ужине участвовали почти 60 человек. Никогда прежде я ничего подобного не встречал. Перед едой вышел администратор, перевоплотившийся к тому времени в повара, попросил всех выстукивать ритм по столу, и под аккомпанемент зачитал какой-то самодельный рэп. Как мне потом перевели, про Камино и пилигримов. Для нас приготовили салат из разных овощей, а после подали какую-то национальную тушеную фасоль с чесноком и приправами. Увидев фасоль, сосед-итальянец сказал что-то вроде: «Сегодня ночью будет плохой оркестр», на что ливанец Ибрагим рассмеялся и ответил: «Зато выхлоп экологически чистый». Спать я обычно ложусь в берушах, так что оркестр услышать не надеялся. Ибрагим же посоветовал мне берушами заткнуть нос. «Так, – говорил он, – будет лучше, и не спрашивай почему». Воистину международная тема для шуток, близкая и понятная абсолютно всем.

После еды принесли десерт в виде фруктового салата и печенья. Но никто не успел даже прикоснуться к нему, как вышел затейник администратор и попросил тишины. «Нас здесь собралось очень много, – сказал он, – но давайте узнаем, у кого когда день рождения? У кого в январе? Поднимите руки!» Подняли несколько человек, потом февраль, март и так далее именинники всех месяцев. «Хорошо, – сказал он. – Теперь давайте споём песню. Вы стучите по столу ритм, я буду петь, а именинники того месяца, какой я назову, поднимаются и допивают своё вино».

Он пел под грохот тарелок на столах и всеобщие улыбки, а именинники разных месяцев поднимались группами поочередно и пили свое вино под дружные аплодисменты. «Теперь давайте пусть поднимутся все, у кого в этом году был или будет день рождения! Урааа! Допиваем вино и отправляемся спать!» Мудрый организатор всегда знает, что то, что нельзя предотвратить, обязательно нужно возглавить. А иначе попробуй заставь шестьдесят человек одновременно пойти спать. Он смог, да притом так, что всем это понравилось.

На той веселой ноте ужин закончился, и оркестр из шестидесяти духовых инструментов отправился занимать места в оркестровой яме.

Бар старого альпиниста.

В один из дней я встал пораньше, чтобы пораньше прийти в Леон. Испанцы хвалили этот город за красивый собор и за знаменитые вкусные тапасы. Пришёл я довольно рано, и собор посетил ещё утром. Как ни странно, он никакого впечатления на меня не произвел, да ещё и вход в него стоил шесть евро. И хотя старые витражи сохранились очень хорошо, а резные каменные стены помнили события многих веков, таких соборов я на тот момент видел уже много, и все они были чем-то похожи.

Церкви, соборы, мечети и прочие храмы вообще редко производят на меня впечатление сами по себе. К моменту похода по пути Сантьяго меня смогла удивить лишь Часовня Тишины рядом с вокзалом в городе Хельсинки. В ней не было ничего лишнего. Деревянные стены, аскетичные скамейки и пустое пространство, где можно сидеть, думать и прислушиваться к себе. Думаю, именно в такой тишине и можно почувствовать и понять что-либо. К тому же шесть евро платить не надо, и толпы экскурсантов не ходят с фотоаппаратами мимо. Жаль, что тогда меня мучила питерская простуда и должной тишины не получилось.

После прогулки среди цветущих каштанов и старых зданий я решил перейти ко второй части культурной программы: тапас. Побывать в Испании и не попробовать паэлью, тортилью и тапас практически невозможно. Тапас – это маленькие закуски к пиву или вину, зачастую это маленькие порции обычных блюд. Название происходит от слова «крышка», и закуску действительно подают в плошке размером с крышку от стеклянной банки. Знакомые испанцы научили одной хитрости: нужно заказывать по половине бокала пива, и к каждой дадут тапас. Тогда к одному полному бокалу выйдет целых два тапаса. Заинтригованный таким напутствием, я пошёл искать ближайший бар. То есть первый попавшийся, который встретится мне на пути. Искать пришлось недолго, и вскоре я открыл дверь бара с небольшой вывеской «La Rinconada».

Я подошёл к барной стойке. Мужчина в возрасте с седой щетиной, стоявший за ней, с ходу меня спросил:

– Ты лазаешь по горам?

Странно, с чего бы такие вопросы. Может быть, походная оранжевая куртка и красная бандана такое впечатление произвели? Я растерялся и не понимал, в чём дело.

– Бывает и лазаю, – ответил я, хоть в основном всё же в походы по пешим тропам хожу. И для пущей убедительности нашёл в телефоне фотографии с Эльбруса и с Малых скал. А то мало ли он мне на слово не поверит.

– О, где это? – бармену явно нравились горы и он заинтересовался.

– Эльбрус, – сказал я ему.

– О, Эльбрус, знаю, знаю… Чего тебе налить?

– Половину пива, – ответил я как испанцы научили.

Бармен ухмыльнулся в усы. Он явно был доволен. Кажется, я прошёл какую-то проверку, о которой даже не догадывался. Английский моего нового знакомого был весьма плох, а мой испанский годился лишь чтобы спросить, где здесь туалет, однако мы друг друга вроде бы понимали.

– Какой тапас будешь?

Выбрал тушёную печень. Три кусочка с соусом и полстакана пива к ней. Вкусно. И лишь сделав пару глотков я отвлёкся наконец от общения с барменом и начал смотреть по сторонам. Удивительно, как удачно я зашёл! Повсюду висели карабины, ледорубы, веревки, каски, скальные туфли и горные ботинки. А под потолком – тибетские шапки и молитвенные флажки. Вот почему он задал мне вопрос про горы! Он сам альпинист, конечно же!

Зашёл в тот бар я случайно, но как же хорошо всё совпало. Да и само название Ла-Ринконада – это название городка, затерянного высоко в горах в Перу. Город, правда, не альпинистов, а золотодобытчиков, однако это самый высокогорный город на Земле, на высоте более пяти тысяч метров. Бармен, он же повар, он же хозяин этого места, смотрел на меня с одобрением. Похоже было, что это не популярное туристическое местечко, а бар «для своих». Те, кто в него заходили, знали бармена по имени и обнимались с ним по-дружески на входе. И я, наверное, тоже сошёл за своего, раз он оживлённо начал своему другу что-то рассказывать про Эльбрус. Мне всё больше и больше нравилось в этом месте. Я попросил ещё одну «половину пива» и выбрал тапас из горошка с мясом. Похоже, у всех в этом баре он был самым популярным.

Я сидел там ещё полчаса или час, неспешно потягивая пиво. Рассматривал людей. Но каким бы хорошим ни было место, нужно рано или поздно уходить. И всё же пока не ушёл, я напоследок попросил бармена рассказать про горы, в которых он бывал.

– О, – ответил мой новый знакомый, – посмотри на фотографии.

Он начал показывать на фотографии, висевшие на стене, и рассказывать их истории. Это Монблан, а это Тубкаль, высшая точка Атласских гор в Марокко, а вот это в Андах вершина.

– Аконкагуа? – спросил я.

Названий других вершин в Андах просто не знаю.

– Нет, – ответил он, – это другая гора, пониже.

Он её назвал, но я забыл.

Про Эльбрус он, конечно, знает. И про горы Непала тоже, как я понял, знает не понаслышке. А я как раз в Непал собирался в скором будущем поехать, и так много про него хотел узнать… Жаль, что языковой барьер не давал мне спросить многое, а ему – многое рассказать. Нужно было идти. Я поднял глаза вверх и краем глаза снова заметил буддистские молитвенные флажки.

– Намасте! – сказал я и сложил руки в характерный жест.

– Намасте! – ответил он, сделал такой же жест, а потом протянул мне руку. – Удачи! Хорошего пути и удачи в горах!

Намасте означает «божественное внутри меня приветствует божественное внутри тебя». И я до сих пор вспоминаю ту случайную встречу со старым альпинистом в первом же попавшемся баре. В той встрече было намного больше смысла и теплоты, чем в рассматривании пыльных витражей древнего собора.

Асторга.

Оспиталь-де-Обриго – очень известный в Испании городок. Там жил рыцарь Суэро де Киньонес, который заложил традицию проводить рыцарские турниры на берегу реки, к тому же с участием идущих по пути Сантьяго паломников. Бои проводятся до сих пор каждое лето. Но была ещё только весна, турниров не планировалось, и я просто прошагал своими пыльными ботинками по тем историческим местам и ушёл прочь. Может быть, как-нибудь потом посчастливится побывать там летом и на турнир посмотреть. Интересно же.

После Оспиталь-де-Обриго дорога делала развилку: можно было пойти вдоль шоссе, а можно по полям, лесам и старым деревням. Чуть длиннее и чуть интереснее. Я пошёл именно там, потому что возле шоссе ходить не люблю, и ближе к полудню пришел в Асторгу. Там и остался. Асторга – городок небольшой, но весьма ухоженный, с вычурным епископским дворцом работы Гауди и не менее впечатляющей ратушей. Испанские города прекрасны в первую очередь своей эстетикой. Многим городам в мире этого ох как не хватает.

В Асторге сошлись пути многих пилигримов. Кого-то из них я не встречал с самой Памплоны, кого-то с Логроньо, а некоторых не видел всего несколько дней. Но даже несмотря на то что многие убегали вперёд, а некоторые отставали, все каким-то образом попали в Асторгу в тот день. Созвучие со словом «восторг» явно не случайное, потому что всем там нравилось. На балконе, над нашей кухней, пели дуэтом португальцы, будто цыгане или грузины. Пели очень душевно и все им аплодировали, даже прохожие. А чуть позже прямо возле нашего альберга уселся с гитарой на крыльцо церкви какой-то странствующий музыкант. Его песни были явно про нас, и, похоже, он сам их и сочинял. Кроме слов «перегрино», «камино», «мочила» (рюкзак) и «гитара», я ничего не понял, но песня звучала весьма душевно. Как-то очень уж она подходила к этому месту, идущим с рюкзаками людям и старой капелле, перед которой он сидел и пел.

Во дворе альберга тем временем у испанки Мелоди брали интервью. Представители испанского телевидения специально её нашли, написали ей заранее и смогли с ней встретиться в этом чудесном и восторженном городке. Мелоди путешествовала на тот момент больше трёх лет без перерыва. Она тоже доктор, как и я, но в какой-то момент решила послать всё куда подальше (горячо поддерживаю её решение) и отправиться странствовать. С тех пор её старые кроссовки прошагали много километров по разным дорогам и проще, наверное, перечислить страны, в которых она не бывала. Я много раз видел, как она ужинала одним лишь рисом со специями или как пыталась выпросить в магазине фрукты, приготовленные к списанию. Деньги у неё какие-то были, но тратила их она очень экономно. И за тот день в Асторге, кажется, её единственной едой был банан, которым я её угостил перед интервью. При этом я видел, что она действительно счастлива. Думаю, именно это и заинтересовало репортёров в первую очередь. Кто-то же должен вдохновлять людей и показывать миру, что жить можно не так, как все, и быть при этом счастливым. Альтернативы есть, просто многие об этом даже не думают.

Фонарик.

Вечером к нам в альберг пришли Ибрагим и Эдуарду. До этого они где-то отстали, а теперь решили догнать Мелоди и ради этого прошли больше сорока километров за день. Та была рада их увидеть, и после своего интервью вечером даже приготовила какие-то мексиканские фахитос. Я, правда, к тому времени подружился с двумя сёстрами-итальянками и уже поужинал с ними. Традиционные вечерние посиделки затянулись допоздна, и наша интернациональная компания предложила мне хоть раз проснуться попозже, чтобы выйти вместе с ними.

Утром я проснулся в семь, а не в шесть как обычно. Все нормальные люди уже давно ушли, а мои друзья всё спали и даже не собирались вставать. Я безуспешно пытался их разбудить до половины восьмого, а потом не выдержал и пошел один. Если выйти слишком поздно, то можно остаться без мест в альбергах, и тогда придется ночевать дорого или менее комфортно. Да и вообще на пути Сантьяго каждый всё-таки в своём собственном темпе идёт и под других не подстраивается. Мало кто идёт в компании.

С самого утра всё пошло не так. Обычно я шёл в тишине и уединении, но не в этот раз. После рассвета паломников на маршруте было уже слишком много, и я шёл среди них как в караване. На тропе за городом сидел какой-то человек, рядом пасся его ослик. Человек играл на флейте и предлагал проходящим мимо поставить печать с ослом в креденсиаль (паспорт паломника) за небольшое пожертвование. Мне не хотелось в то утро ни ослов, ни печатей, и я прошагал мимо.

Ближе к полудню кое-как оторвался от каравана людей и догнал одиноко шагавшую немку. Разговорились. Конечно, она меня спросила про рюкзак. Он выглядел огромным, поэтому многие меня о нём спрашивали. Всем было интересно, что там такое большое внутри.

– Да вещи несу необходимые. Палатку, горелку, всё прочее. Думал, что буду жить автономно, но в основном останавливаюсь в альбергах. Выхожу обычно рано, сразу после шести, а сегодня вот задержался.

– Так темно же ещё в шесть, – сказала она.

– Ничего, – ответил я. – У меня есть фонарик.

Стоп. Фонарик. Где он?

Полез в карман – нет. Проверил место, где он в рюкзаке лежит обычно – там тоже нет. Вспомнил сегодняшнее утро… Из-за того, что я согласился встать попозже, проснулся и собирал вещи я уже при включенном свете. А значит фонарик из-под подушки не доставал. Получается, что он там так и лежит. А я прошёл к тому моменту уже почти двадцать километров. Возвращаться не хотелось. Слишком долго, дорога каменистая, да ещё и столько времени потеряно будет. Дальше шёл немного расстроенный. Фонарик-то был ещё не старый, и в его надёжности я был полностью уверен. С ним не страшно ни на Эльбрус, ни на Камчатку, он не откажет случайно среди ночи при новых батарейках и у него случайно не отвалится кнопка. Люблю проверенные вещи.

После обеда пришёл в небольшую испанскую деревеньку. Она ютилась в какой-то горной местности, а высота там была по меркам Испании уже приличная. Дул сильный ветер, и хотелось надеть тёплую куртку. Солнце скрылось. На карте нашёл обозначение альберга и решил пойти ночевать туда. Альберг, как оказалось, занимал полуразрушенное здание старой церкви, частично достроенное, а частично отгороженное новой стеной от старых руин. Хозяин меня поначалу не понял, поскольку по-английски он не говорил, и я уж было думал, что в ночлеге мне отказано и нужно идти куда-то дальше. Помогла подошедшая знакомая американка, которая испанский знала и перевела мне то, что хозяин говорил. Выяснилось, что альберг существует исключительно на пожертвования, но меньше пяти евро оставлять не рекомендуется, поэтому, дорогой друг, пожалуйста достань пять евро и положи в эту коробку, чтобы хозяин видел. Примерно это он мне и хотел сказать. Дешевле пяти евро на пути Сантьяго могло быть только нечто совсем бесплатное, и его требование было совершенно справедливым. После того, как заветная бумажка опустилась в коробку, он подошёл к холодильнику и достал оттуда кастрюлю со спагетти.

– Вот, поешьте, – обратился он к нам с американкой. – Со вчерашнего дня осталось. Их можно разогреть. А ещё вечером ужин будет, и всё (заметьте!) благодаря вашим пожертвованиям.

Мы были усталыми, голодными и озябшими, поэтому его гостеприимство пришлось очень кстати.

После обеда я позвонил в тот альберг, где ночевал. Хотел спросить насчёт фонарика. Те кое-как объяснили, что меня почти не понимают и попросили перезвонить вечером, а к этому времени они постараются найти кого-то, кто по-английски разговаривает. «Возможно, – подумал я, – фонарик получится каким-то образом отправить в Понферраду, если ещё никто его не забрал себе». Вечером дозвонился до них опять. Мне сказали, что фонарик нашли и могут завтра прислать прямо в Понферраду за десять евро. Это было намного проще поисков магазина снаряжения в Испании, поэтому я с радостью на их предложение согласился. Ситуация с фонариком обернулась для меня неплохим уроком: на пути Сантьяго нельзя долго спать по утрам. Вот выйдешь всего на час позже, а сразу столько минусов и неудобств…

Вечером на пороге показались мои проспавшие всё на свете друзья. Мест здесь для них уже не было, и им пришлось идти дальше. Хозяин альберга пообещал им, что в следующем месте они найдут средневековую тамплиерскую атмосферу в виде отсутствия электричества и горячей воды. Идти дотуда было нужно около часа, и потому усталые друзья, не отдыхая, сразу же пошли дальше. Им нужно было успеть дойти до темноты. Они ушли, а я остался.

Людей в наш альберг помещалось совсем немного. Мы сидели с сёстрами-итальянками, американкой и ещё несколькими людьми за большим столом, ждали обещанный ужин, общались, поёживались от холода. Зал, видимо, был когда-то частью церкви, потому что для жилого помещения слишком уж он был просторен. Спальное помещение тоже было частью церкви, с холодными каменными стенами и высокими потолками. Погода портилась, ждали снегопад. Хозяин альберга раздал всем желающим одеяла (чего прежде ни в одном альберге не было) и расставил в проходах обогреватели. А вот если бы я вышел вместе с друзьями и пришёл бы позже, то остался бы не только без фонарика, но и без душа и обогревателей. Всё же просыпаться стоит до рассвета, как и раньше. Тогда и не будет подобных казусов.