Читать онлайн Жемчуг покойницы бесплатно

© Мила Менка, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Скучно, Берков!

Однажды ненастным ноябрьским вечером 18.. года, в имении моего отца за ужином собралась компания молодых людей, которых я пригласил в надежде поразить их воображение обстановкой старинного поместья. По молодости казалось, что это поможет мне, робкому и стеснительному по натуре юноше, заручиться их дружбой и расположением.

За окном моросил противный, холодный дождь, в камине потрескивали угольки, большой круглый стол был сервирован безукоризненно, да и наш повар постарался на славу. Отец был в отъезде, но дал согласие на то, что мои приятели проведут в усадьбе несколько дней, и ко всему распорядился, чтобы гости были размещены по высшему разряду.

Когда ужин был закончен и нерасторопная, угловатая Берта стала собирать со стола, один из приглашенных, по фамилии Хвостов, откинулся на высокую спинку стула и произнес:

– Ну, Берков, ужин был превосходен. Давно я не испытывал столь разносторонних гастрономических ощущений. Надеюсь, что и развлекательная часть вечера будет на высоте?

Я покраснел, и на ходу соображая, какое развлечение могло бы прийтись по вкусу моим гостям, пообещал:

– Не сомневайтесь, Александр. Сейчас Берта принесет нам десерт и портвейн, а затем мы сможем сыграть в покер, или, если хотите, в вист.

Молодые люди переглянулись, и от меня не скрылось разочарование, промелькнувшее на их лицах.

– Я же говорил, что нужно было взять с собой дам! – протянул Ивлев, самый смазливый из всей нашей компании. – А вы меня не послушали! Напрасно-с!

– Да ну вас! – прервал его Роман Ледак, известный женофоб и единственный из нас, носивший бороду и усы. – От этих дам одни неприятности! Дайте хоть пару дней прожить без этих капризных и притворных созданий!

В этот момент Берта повернулась к столу спиной – в руках у нее был поднос с грязной посудой, и шутник Недыбайло стукнул ее по жилистому заду. От неожиданности служанка выронила поднос, посуда же с громким звоном рассыпалась на черепки.

Мне стало неловко. Я подошел к Берте и, отведя ее в сторону, извинился за выходку своего приятеля. За столом послышался одобрительный гул.

Вернувшись на свое место, я снова стал напряженно думать, чем мне развлечь столь притязательную компанию. Конечно, стоило бы составить некий план заранее, но мне казалось, что все сложится само собой: у моего отца была прекрасная библиотека, а наверху был просторный игральный зал с карточным столом и бильярдом.

Мои гости меж тем стали обсуждать возможность посетить один из публичных домов, ближайший из которых находился в двух часах езды от усадьбы, в захудалом городишке Ульно. Пока они спорили, мне пришла в голову спасительная мысль, и я призвал к тишине, постучав десертной ложечкой по бокалу:

– Господа! Позвольте слово!

Все взоры устремились в мою сторону, и я, прокашлявшись, совсем как наш профессор истории Франковский, начал:

– Ехать сегодня куда-либо – не лучшая из затей: плохая погода, да и номера в доме мадам Гуржук, наверное, уже все заняты. Предлагаю подумать об этом завтра… А сегодня… почему бы нам не закончить вечер в турецкой комнате?

– What’s this? – вскинул брови Недыбайло.

– Это специальная комната, отделанная на восточный манер, с подиумом, пушистыми коврами, массой подушек и курительными принадлежностями со всего мира – каждая является частью обширной коллекции моего отца. Возляжем на подушки, выпьем хереса и будем рассказывать друг другу диковинные истории, ведь наверняка у каждого есть такая.… А, господа?

…Когда через полчаса вся компания расположилась вокруг наргиле, привезенного отцом из Константинополя, я наконец-то почувствовал себя хозяином положения. Выпуская кольцами дым, я поинтересовался:

– Ну, господа, кто готов первым рассказать нам нечто любопытное?

Все молчали. Пришлось взять инициативу в свои руки: я решил поведать гостям историю, которую слышал в детстве от няни, а потом неделю вскрикивал во сне от страха.

– Ну что же, если желающих нет – придется самому…

Поудобнее устраиваясь на подушках, я передал свой чубук Недыбайло, и начал рассказ:

– Когда-то в этих местах жил некто граф Суравов. На месте этого особняка стоял его дом, окруженный со всех сторон высоченным забором. Граф был несметно богат и хорош собой – но ему фатально не везло с женитьбой: как только ему удавалось найти подходящую девушку, и назначалась дата свадьбы – невеста исчезала, словно растворяясь в воздухе.

– Поясните, мосье Берков, – подал голос Хвостов. – Как это – растворяясь? Без следов?

– Абсолютно, – кивнул я. – Но попрошу не перебивать. Итак, все невесты графа пропали каким-то непостижимым образом, всего четыре девушки.

Я обвел глазами четверых своих приятелей, но они не обратили внимания на мой намек.

– Последнюю звали Елизавета – она была единственной дочерью главного егеря. Ее отец, к сожалению, узнал о проклятии, преследующем графа, слишком поздно – когда дата свадьбы уже была определена и ничего нельзя было изменить. Все, что егерь мог сделать, это закрыть свою дочь в ее опочивальне, приставив к ней кормилицу.

…Наутро, отперев дверь, он увидел страшную картину: ветер играл занавесками распахнутого окна – дочери в комнате не было, а мертвая кормилица сидела на полу, прислонившись к стене. Егерь был раздавлен горем – ведь кроме дочки у него никого не было, он уже пятнадцать лет жил вдовцом. Написав письмо самому императору, и умоляя его разобраться в загадочном исчезновении своей единственной дочери, он, однако, дожидаться ответа не стал. На его месте никто бы не стал сидеть сложа руки, господа. И поэтому егерь собрал с десяток крепких мужчин, пообещав напавшему на след солидную награду, и сам отправился разыскивать дочь.

Дом и все окрестности были тщательнейшим образом обысканы – но, увы, поиски не увенчались успехом. Тогда обезумевший от горя отец решился искать помощи у… ведьмы. Во всяком случае, иначе эту женщину никто не называл, так как имя ее давно было забыто крещеными людьми.

Эта женщина жила одна в ветхой избенке на краю деревни, и суеверные крестьяне оставляли ей на крыльце еду – из страха, что старуха может наслать порчу на птицу и скот.

Егерь тоже пришел к ней не с пустыми руками: за ним, вертя головой и упираясь, шел полугодовалый бычок.

Ведьма, даже не взглянув на егеря, взяла из его рук веревку и забормотала:

«Лизанька, кожа белая, ножки стройные. Кто ж тебя так, кто тебя, деточка? Ты одна была для отца отрадушка. Ты – его любимая кровиночка. А что теперь старику останется? Его ждет лишь могила холодная!»

Егерь перекрестился и глухо спросил: «Что это ты каркаешь, старая?»

Ведьма отбросила капюшон, и на егеря внимательно посмотрели большие зеленые глаза, принадлежавшие отнюдь не старухе. Егерь был так изумлен, что едва успел отставить ногу в сторону, чтобы не упасть. Ведьма кивнула на открытую дверь и снова накинула капюшон, скрыв лицо.

Мужчина вошел в хижину и огляделся по сторонам: убранство было убогим, если не сказать большего – создавалось впечатление, что тут давно никто не жил; печь – холодная, в углах паутина, стол треснул пополам, на полу – мусор, черепки…

Привязав бычка в прилепившемся сбоку дома сарае, вернулась хозяйка. Она села на лавку за уцелевшую половину стола, егерь же сел напротив.

«Жаль мне тебя, мил-человек. Ведь один-одинешенек остался ты на свете!» – прошептала она, отстукивая длинными ногтями по столешнице.

«Что с дочкой, где она?» – на глаза егеря навернулись едкие слезы, дурное предчувствие сдавило сердце.

«Ждет смерти неминучей. Ждет ее как избавления…» – голос ведьмы торжественно зазвенел.

Старик подскочил с места, схватил её за плечи и начал трясти:

«Говори, где моя дочь? Отвечай, кикимора болотная!»

Но чем сильнее он ее тряс, тем сильнее хохотала злая женщина. Выбившись из сил, егерь сел на лавку и опустил голову.

«Как разыщу я свою Лизаньку? Как спасу? Проси все, что хочешь! Ничего не пожалею!» – Егерь, плюхнувшись перед ведьмой на колени, стал целовать ее холодные, пахнувшие прелой травой руки…

…Я прервался и оглядел собравшихся – похоже, мой рассказ заинтересовал их: Ивлев молча разглядывал узор персидского ковра, водя по нему отполированным ногтем мизинца; Ледак, попыхивая трубкой, смотрел на меня не мигая; и даже на лице Недыбайло обычная циничная улыбка уступила место крайне заинтересованному выражению.

– Ну? – с нетерпением произнес он. – Продолжайте же, Берков. Не терпится узнать, чем закончится эта ваша сказка!

– Но, господа, – пожалуй, несколько самодовольно произнес я, наслаждаясь всеобщим вниманием, – мы подходим к самому интересному в этой истории, и можете поверить мне, что не лишенная вымысла, она имеет под собой основу отнюдь не вымышленную.

– Полноте, не смешите! – вмешался Ледак. – Неужели в наш просвещенный век найдутся такие, кто верит в избушку на курьих ножках?! А, впрочем… впрочем, все бабы – ведьмы. И это чистая правда, господа.

– Итак… – я отпил из своего бокала ливадийского хереса, и он освежил мою память и смазал горло самым приятным образом. – Ведьма сказала егерю, что все, что она может сделать, это дать ему возможность в последний раз увидеть дочь – ибо спасти девушку уже невозможно.

Отчаявшись, егерь было сжал в руке охотничий кинжал, чтобы вспороть мерзавке брюхо, но ведьма, распахнув свои лохмотья, сама подставила обнаженную грудь под лезвие и прошипела:

«Убей! Давай!.. А я-то хотела сделать тебе милость, глупый человек…»

Егерь убрал кинжал в ножны и, не выдержав, разрыдался. Ведьма взяла с него обещание, что ни при каких обстоятельствах он не должен будет упоминать ее имя. Никогда. И он дал слово.

Под покровом ночи она повела его на старое кладбище. Там, заваленный прошлогодней листвой, был вход в подземелье, глинистые стены которого вскоре сменились стенами известняка. Остановившись в одной из пещер, ведьма натерла кожу лесника снадобьем, имевшим резкий неприятный запах, и заставила выпить из своей фляги настой, от которого в глазах у старика все раздвоилось и ему показалось, что он оторвался от земли и повис над подземным озером, вместе с испарениями, исходящими от безмятежной глади воды.

«Потерпи… осталось недолго», – донесся до его сознания далекий голос, и он поплыл за ним, минуя длинные сырые коридоры.

Он увидел свою Лизаньку посреди небольшой комнаты – девушка была бледна и лежала на низкой кровати, заправленной шелковым покрывалом. Егерь поспешил к дочери и сжал ее прохладную ладонь в своей. Лицо несчастной дернулось, она не сразу, но открыла глаза…

«Отец… – прошептала она чуть слышно. – Об одном жалею, что никогда не говорила, как сильно люблю тебя.… И теперь уже не скажу… Я умираю».

«Лиза! Лизанька! Ты не умрешь! Я здесь… я спасу тебя! – крикнул во все легкие егерь, но девушка, похоже, не видела его – она смотрела в потолок. – Лиза! Слышишь ли меня? Я тоже люблю тебя, доченька… Я вытащу тебя отсюда!»

Он подошел и попытался поднять ее, но у него не было сил даже на то, чтобы откинуть тончайший батистовый платок, которым было накрыто ее исхудавшее тело…

От стены, точно привидение, отделилась ведьма и прошептала егерю на ухо:

«Нам пора! Он возвращается. Если нас заметят, мы пропали!»

«Иди в ад, чертова кукла!» – рявкнул на нее несчастный отец и опять повернулся к дочери, к ее бледному, но все еще прекрасному лицу.

«Как странно… батюшка… мне кажется, что ты слышишь… Прости свою неразумную, глупую дочь! Я хотела бежать… но люблю его больше жизни…» – тихо произнесла Елизавета и закрыла глаза.

Егерь едва успел ее поцеловать, как почувствовал хлесткие удары – это ведьма била его по щекам.

«Очнись же, дубина! – зло сверкала она зелеными очами. – Еще бы чуть-чуть – и пропали бы ни за что! Расчувствовался, распустил сопли! Слышал, что сказала твоя дочь? Она любит его!»

«Кого?» – переспросил егерь, глядя перед собой в одну точку.

«Его! Своего убийцу и мучителя, – устало выдохнула ведьма. – Ладно, пора возвращаться… Я выведу тебя к реке. А ты смотри – помни свое обещание…»

За окном раздался грохот, словно разорвалась бочка с порохом, и вся компания вздрогнула. Дождик, моросящий за окном, превратился в ливень – то и дело сверкали молнии, отбрасывая решетчатые блики на персидский ковер. Внезапно мне стало жутко и тоскливо – виною, несомненно, была непогода. Я снял со стены лютню и стал наигрывать забытый мотив, ожидая доказательств того, что рассказ заинтересовал моих гостей. Первым не выдержал Ледак.

– Ну-с? – спросил он, выпуская облачко сизого дыма и глядя на меня с некоторым раздражением. – И чем же сия история закончилась? Кем оказался таинственный похититель невест?

– Вы сильно забегаете вперед, милый Роман! – продолжая перебирать струны, улыбнулся я. – Впрочем, если благородному обществу интересно, я готов продолжить рассказ. Но, может быть, перейдем в зимний сад?

Друзья охотно приняли предложение, и я, захватив с собой лютню, повел их в место, пугавшее меня с тех пор, когда я был маленьким ребенком, а именно – в оранжерею матушки.

Мы разместились на плетеных диванах, причем Недыбайло ухитрился опрокинуть кадку с редкой пальмой. На шум явилась заспанная Берта и спросила, не нужно ли чего. Все захотели чаю, я же попросил себе кофе – он всегда бодрил меня, и сейчас это было бы не лишне: глаза начинали слипаться…

– Послушайте, Берков, – зевая, сказал Ивлев, лицо которого при свете свечей казалось совсем юным, – может быть, вы опустите подробности и просто расскажете нам, кто был убийцей и как егерь отомстил ему за дочь?

– Отчего же?! – возразил Недыбайло. – По-моему, Берков хороший рассказчик – и подробности весьма уместны. Не так ли, господа?

Ледак и Хвостов дружно согласились с ним, и я, благодарно посмотрев на Недыбайло, сказал:

– Однако Ивлев прав – время позднее, и я не стану томить вас излишними мелочами, тем более что рассказ уже подходит к концу.

…Егерь наутро чувствовал себя совершенно разбитым, а бледное лицо дочери постоянно стояло перед его взором. Поэтому, подкрепив силы нехитрым завтраком и стаканом крепкого вина, он, взяв с собою верного товарища, отправился на кладбище – чтобы самому найти вход в подземелье. Об этом стало известно со слов мальчика, служившего у егеря, потому что ни самого хозяина, ни его приятеля никто больше не видел – они сгинули в катакомбах.

По оранжерее пронесся вдох разочарования.

– И это все? – спросил Ледак. – И стоило ради этого тащить нас сюда, в этот цветник?! Мой чай даже не успел остыть!

Мне подумалось, что действительно зря, наверное, я привел приятелей в оранжерею, эгоистично решив, что шумная компания поможет разогнать мои детские страхи, связанные с этим местом.

– Господа! Я сказал, что егерь пропал, но история на этом не закончена! – попытался я спасти положение, решив продолжить известную мне историю новыми, пусть и вымышленными фактами.

– Вот как?! Тогда мы все внимание. Продолжайте, просим! – подал голос Хвостов.

– Да, Берков, продолжайте, – поддержали его Ивлев с Недыбайло.

– Исчезновение егеря не осталось незамеченным, и из города вскоре прибыл тайный советник Моршанский, которого к тому же связывали с пропавшим егерем добрые отношения. Две недели этот достойный человек с отрядом жандармов и добровольцев из числа местных жителей прочесывал местность и, в частности, злосчастное подземелье. Особенное рвение в поисках проявлял тот самый граф Суравов, который считал для себя раскрытие этих исчезновений делом чести. Ни егеря, ни его друга найти не удалось, но Моршанский выяснил нечто такое, что заставило его отправить в свой департамент срочное донесение. Через несколько дней граф Суравов был арестован как главный подозреваемый в похищении и убийстве всех пропавших. Граф, разумеется, все отрицал. В закрытой карете, под конвоем солдат, он был отправлен в острог для дознания, но и там упорно продолжал уверять всех, что произошла чудовищная ошибка и настоящий убийца на свободе.

– Так зачем ему было убивать своих невест? – не выдержав, спросил Ивлев. – Он что, этот граф, полоумный был?

– Да, весьма любопытно – зачем? – послышались возгласы.

– Терпение, господа! – торжественно сказал я. – Граф никого не убивал. Тайному советнику подкинули доказательства его вины, и он поверил, что граф виновен. К тому же оказалось, что из катакомб, которыми продолжалось кладбищенское подземелье, можно было попасть в подвал дома, хозяином которого был Суравов. В подвал этого дома, где мы с вами сейчас находимся, господа! Ибо впоследствии дом был перестроен, но фундамент, равно как и подвал, остался прежним!

На самом деле, известная мне легенда закончилась арестом графа, но я просто не мог разочаровать своих гостей и завершил ее по-своему. Как я и предполагал, последняя фраза произвела на моих гостей ошеломляющий эффект. Молодые люди открыли рты, чашка в руках Ивлева дробно застучала по блюдечку.

Насладившись произведенным на моих гостей впечатлением, я продолжил:

– Вы забыли про ведьму, господа. И егерь забыл свое обещание на следующее же утро. Но именно ведьма и поставила точку в этой истории. Дело в том, что рассказав о происшедшем своему приятелю, чтобы заручиться его поддержкой, егерь навлек тем самым на ведьму гнев убийцы. Откровения егеря подслушал тот самый мальчик, который рассказал потом всем, куда и зачем отправился хозяин, и вскоре эта новость облетела всех соседей. С приездом полицейского чиновника из города, ситуация только усугубилась. Десятки людей были опрошены – все, кроме ведьмы, которая бежала, бросив даже полученного от егеря бычка.

Однако убийце удалось-таки выследить ее. И чувствуя, что дни ее сочтены, ведьма ухитрилась передать в тайную полицию письмо, в котором указала его имя. Убийцей оказался управляющий графа, немец по фамилии Копхаут. В те времена любой иноземец звался «немцем», так что откуда он появился в здешних местах – никто не знал.

Я сделал многозначительную паузу, мысленно извиняясь перед бедным управляющим – за то, что наделил его демоническими свойствами, которыми он, скорее всего, не обладал…

– Впрочем, фамилия, скорее всего, была фальшивой, как и человек, носивший ее.… Все, господа, на этом месте моего повествования реальность граничит с мистикой, и я заранее прошу простить меня, если конец моей истории не оправдает ваших ожиданий.

Так вот. Копхаут, по словам ведьмы, был черным колдуном, и, как я уже говорил, никто не помнил, когда и откуда появился он в наших краях. Проклятый немец служил еще родителям графа, и те считали его незаменимым – так хорошо вел он хозяйство: овцы Суравовых были самыми тучными, коровы давали самое жирное молоко и достаток не покидал графский дом даже в голодные годы. Несомненно, и здесь не обошлось без колдовства. Но самым страшным было не это. Далее ведьма писала, что для поддержания жизни в своем бессмертном, но подчиняющемся законам природы теле, Копхаут был вынужден пить кровь девственниц. И долгое время ему удавалось выслеживать свои жертвы на почтительном расстоянии от хозяйской усадьбы. Известно, что раз, в год управляющий отсутствовал в поместье несколько дней. Доказательством его вины может служить то, что отлучки эти прекратились, когда хозяин, молодой граф Суравов, стал предпринимать неудачные попытки женитьбы – четыре попытки за последние пять лет…

Я сам удивился, сколь складно получалось у меня сочинять – будто я рассказывал то, что было мне известно, но по какой-то причине забыто… Друзья слушали меня, жадно ловя каждое слово, и готов поклясться, никому из них не было скучно!

Воодушевленный успехом, я продолжал:

– Копхауту пришлась по вкусу кровь невест графа, агонию которых ему иногда удавалось растянуть на несколько дней, а то и недель. Он поил своих жертв специальным зельем, позволявшим видеть все в ином свете. Благодаря этому снадобью жертва получала наслаждение тогда, когда эта мерзкая тварь мучила ее, по капле высасывая из нее жизнь…

– Ну, это уж слишком! – вдруг брезгливо сконфузился Ивлев. – Что вы такое говорите, Берков? Неужели, в самом деле, верите в эту чушь?

– Действительно, – потер переносицу Хвостов, – вы допускаете, что здесь, в какой-то богом забытой деревушке на юге России, объявился свой Петер Благоевич?

Мои гости пытливо смотрели на меня, ожидая объяснений. А я не мог оторвать глаз от страшного зрелища: поверх их голов яркая вспышка молнии осветила закутанную в белое покрывало фигуру.

Я не любил оранжерею не оттого, что это было любимое место моей покойной матушки, а потому, что именно здесь когда-то лежало ее тело, готовое к погребению, среди обожаемых ею цветов и экзотических растений. Как любой ребенок, лишенный материнской любви я тосковал по матери, и хотя в кабинете отца висел ее портрет, в моей памяти она сохранилась именно такой – неподвижной и строгой.

Сейчас она стояла в отблеске молний и смотрела на меня с какой-то невыразимой тоской. Мне показалось, что она покачала головой, как будто укоряя за что-то. Но сморгнув, я увидел на том самом месте, где она стояла, лишь тень от карликового платана. Дрожащими руками я взял чашку с кофием и жадно проглотил остывшую жижу вместе с гущей.

– Мы должны спуститься в подвал, господа! – внезапно предложил Ледак. – И своими глазами убедиться, что тайный ход существует!

– Ну вот, а ты говорил, что будет скучно! – Недыбайло поддел локтем Ивлева, который еще недавно клевал носом, а сейчас горящими глазами смотрел на кофейное пятно, испачкавшее мою манишку.

– Ну, а что думает об этом наш дорогой друг? – обратился ко мне Хвостов, и эти слова, словно волшебный бальзам, вывели меня из оцепенения.

«Дорогой друг!» Недурно! Однако… как же мне теперь выпутаться из этой пренеприятнейшей истории? Как же я не подумал о том, что они захотят своими глазами убедиться в том, что вход в подземелье существует! Мысли мои путались – воображение живо нарисовало мне насмешливые лица друзей, я уже слышал их упреки…

Но, не подав вида, я произнес, как ни в чем не бывало:

– Господа… если вам будет угодно, мы осмотрим подвалы завтра утром, выспавшись и хорошенько подкрепившись. Тем более что если этот ход и существует, он надежно скрыт: прошло много времени, и его, скорее всего, замуровали. Во всяком случае, я ничего о нем не знаю.

– Как это? – разом воскликнули мои друзья.

– Будьте последовательны, Берков. Вы же сами уверяли нас, что подвал графа Суравова остался прежним. Следовательно, ход существует, или же мы будем вынуждены признать, что весь ваш рассказ – выдумка и чепуха! – от волнения Хвостов даже встал с дивана.

– Да! – хором подтвердили остальные.

Я с тоской посмотрел на тень платана, на пустую чашку из-под кофе – и согласно кивнул.

– Как вам будет угодно, господа. Обсудим за завтраком, а сейчас… сейчас пора спать. Утро вечера мудренее, – говорил я, подходя к двери, но, не слыша шагов за собой, обернулся.

Мои приятели сидели на своих местах и словно заговорщики обсуждали что-то шепотом, склонившись над кофейным столиком. Нехорошее предчувствие шевельнулось у меня в душе, но было слишком поздно.

– Вот что, Берков… Мы хотим осмотреть подвал сию минуту! – громко объявил Недыбайло. – В конце концов, простучим стены, обнаружим вход в подземелье, а завтра отправимся в путешествие по коридорам, по которым тащил несчастных девушек мерзкий вурдалак.

Все встали с мест и смотрели на меня, даже не предполагая услышать отказ. Я почувствовал на лбу липкую испарину, сердце бешено застучало – нечеловеческих усилий стоило мне не выдать охватившее меня смятение. Гости мои между тем, окружив меня, стали уверять, что никто из них не сможет сомкнуть глаз, пока не удостоверится в том, что подземелье существует.

…Мне ничего не оставалось, как согласиться. Недыбайло, расчувствовавшись, обнял меня, Ивлев пожал мне руку, Хвостов дружески похлопал по плечу; и даже суровый Ледак выразил мне свою приязнь, предложив нюхательного табаку.

Друг за другом мы осторожно спускались в подвал. Я шел впереди, освещая себе путь масляным светильником, за мной – остальные. Настроение мое было – хуже некуда. Разоблачение было неизбежно, и я всячески пытался оттянуть этот момент. Очутившись внизу, мы зажгли принесенные с собой лампы, отчего помещение наполнилось тусклым светом, позволявшим созерцать мокрые стены подвала с наростами мха и пятнами плесени. По одной из стен сочилась вода, стекаясь в небольшое озерцо, – вероятно, такое случалось, когда шли затяжные осенние дожди.

Недыбайло первым начал простукивать стену. Он выбрал для этой цели небольшой молоток, которым обычно крестьяне выправляли колеса телег, и вскоре остальные последовали его примеру.

– А вы что отлыниваете, Берков? – со смехом спросил Ивлев, который делал вид, что стучит по стене, однако стоял от нее на почтительном расстоянии – чтобы, не дай бог, не испачкать модный сюртук.

– Черт! Я насквозь промочил ноги! – выругался Ледак, которому досталась та самая, сочившаяся водой стена.

С досады он сильно стукнул по стене молотком и выбил в ней основательную брешь.

– Господа! – радостно закричал он, тут же забыв про мокрые ноги. – Я нашел!

Все тут же ринулись к пробитой Ледаком дыре. Недыбайло грубейшим образом выдернул у меня из рук лампу.

– Нам везет! – сообщил он. – Там действительно что-то есть!

Что касается меня, то я не был готов к такому повороту событий – и чуть не сошел с ума от радости, не особо задумываясь над тем, что может скрывать за собой фальшивая стена и сколько ей лет.

Возбужденные, мои приятели потребовали вина. Бочки стояли здесь же, на пролет выше, ибо вино не терпит сырости и для них нарочно на высоте человеческого роста была сооружена деревянная площадка. Сделав вид, что меня находка товарищей особо не удивила, пожав плечами, я пошел наверх, к бочкам.

– Кружка только одна! – крикнул я, оглядывая большую дубовую кружку, в которую наливали вино, чтобы потом отнести наверх и, процедив его, разлить по бутылкам.

– А? – раздалось снизу. – Наливайте, Берков, выпьем за вас! Вы оказались честны – вот что важно! – крикнул Ледак, увлеченно орудуя киркой.

Вино тонкой струйкой бежало в кружку, а дыра в стене уже была внушительна настолько, что, хорошенько изловчившись, туда мог пролезть даже здоровяк Недыбайло, что он и сделал.

– Эй, Берков, где вы там! Идите к нам! – крикнул Ивлев, оставшийся снаружи.

– Вина удалось нацедить с два пальца! – отозвался я. – Еще немного, и я к вам присоединюсь!

– Несите, сколько есть! Хвостов с Ледаком уже пытаются открыть заржавленный замок! – крикнул Ивлев, и его кудрявая голова скрылась в черном проеме.

Я продолжал держать кружку, пытаясь вслушаться в глухие голоса, раздававшиеся снизу из разлома, и тут мне показалось, что доски, на которых я стою, пришли в движение. С ужасом я обнаружил, что вода прибывает, внизу не осталось ни одного сухого места. Подпорки, на которых держалась деревянная площадка с бочками, шатаются, размытые водой, и вот-вот обрушатся вниз вместе с бочками.

– Господа! – истошно завопил я. – Срочно выходите наружу, сейчас может произойти обвал!

Ответом мне был гомерический хохот, раздавшийся снизу.

– Идите сюда, Берков! Нам почти удалось открыть дверь! – услышал я, но не смог определить, кому из приятелей принадлежал голос.

В следующую секунду раздались громкий лязг и многоголосое «Ура!», которые тотчас заглушил шум воды, буквально хлынувший из проема. Я едва успел отбросить кружку – и повис на уцелевшей балке, болтая ногами над летящими вниз бочками…

Все произошло мгновенно. Не помня себя от ужаса, я, точно заправский циркач, перебрался по балке на руках к открытому люку и стал громко звать на помощь. Внизу меня была кромешная тьма. Было слышно, как плещется вода и стукаются друг о друга те бочки, что остались на плаву. Я не помню, как меня доставали из этого ада. Почти неделю я пролежал в горячке, в бреду звал своих друзей и умолял их не открывать дверь…

Даже обширные связи не помогли моему отцу замять разразившийся скандал, который повлекла за собой страшная гибель четверых молодых людей: тогда все газеты считали своим долгом осветить это происшествие с самой неприглядной для нас стороны. Вскоре от нас отвернулись все знакомые и друзья. Это сильно подорвало здоровье отца – он заболел и вскоре умер. Я, считая себя виноватым в случившемся, жалел, что не разделил участи своих гостей, и жестоко страдал.

***

Я давно потерял счет времени и путался в днях недели. Был сырой ноябрьский вечер. Я сидел в оранжерее, накачиваясь портвейном и пытаясь читать одну из книг, взятую наугад из обширной отцовской библиотеки. Это был тяжелый фолиант – довольно-таки сносный перевод одного древнего философа. По нескольку раз вчитываясь в одно и то же предложение, я с трудом пытался осилить смысл. Наконец, с раздражением захлопнув книгу, я уставился в окно, испещренное ручейками дождевых капель.

…Мне подумалось, что подвал нашего дома превратился в большую могилу, ведь тела моих товарищей так и не были найдены. Возможно, они до сих пор покоятся там, вынесенные в известковые тупики, или гниют под завалами. Вскоре, после того как вода схлынула, была приглашена специальная комиссия, целью которой было объяснить случившееся. Было исписано немало бумаги, с чертежами катакомб и подземных озер. Стрелками были обозначены течения грунтовых вод.

Как я уже сказал, тела моих друзей обнаружить не удалось, но их гибель косвенным образом помогла раскрыть преступление, ставшее легендой, а главное – восстановить доброе имя графа Суравова. За таинственной дверью действительно оказалась разветвленная система коридоров. И на одной из стен, под сохранившимся факельным кольцом, было обнаружено признание некоего Копхаута, замурованного здесь родителями пропавших девушек, во главе с графом Суравовым, узнавшим правду из некоего письма, полученного им в тюрьме. Здесь и была неточность, которую я допустил в своем рассказе: ведьма отправила свое послание не в тайную полицию, а самому графу! Как могло случиться, что я сочинил то, что уже случилось много лет назад? Эта мысль не давала мне покоя, но решение сей задачи оказалось не под силу моему воспаленному разуму…

Останки управляющего, скорее всего, тоже унесла вода, но послание осталось. Стена, испещренная полустертыми латинскими буквами, так и осталась бы необнаруженной, если бы не мое тщеславие. Я хлебнул портвейна и закрыл отяжелевшие веки.

– Скучно, Берков… – послышался издалека до боли знакомый голос.

От неожиданности пальцы мои разжались – и стакан, упав на мозаичный пол, разбился. Меня колотил озноб. Я резко встал и пошатнулся, почувствовав головокружение… Стены, деревья, цветы, лианы – все закружилось вокруг меня в диком темпе.

– Скучно, Берков! Скучно! Нам скучно! – неслось со всех сторон.

И внезапно все погрузилось во тьму…

Я открыл глаза, лежа одетым поверх одеяла в собственной кровати, – должно быть, слуги перенесли меня сюда. Чувствуя ломоту во всем теле, я с трудом дотянулся до шнурка, висевшего слишком высоко над кроватью, и позвонил в звонок. Явилась Берта.

– Вы уже проснулись? Доброе утро! – пробасила она, ставя на тумбочку поднос со стоявшим на нем кофейником, молочником, чашкой и оладушками, от которых шел пар.

– Доброе… Берта, какой сегодня день? – спросил я.

– Сегодня шестое ноября, – не задумываясь, ответила она.

– Шестое?

Я потер виски, взъерошил волосы и попытался посмотреть на служанку, но она стояла против окна, а дневной свет нестерпимо резал мне глаза.

– Ну да! – сказала Берта. – Годовщина того… происшествия… – Она умолкла.

– Спасибо, Берта, ступай…

Едва дверь за ней закрылась, я встал с кровати и подошел к зеркалу. Оттуда на меня смотрел человек с взъерошенными волосами и серым опухшим лицом – мало напоминавший того застенчивого юношу, каким я был когда-то.

– Что же делать? – спросил я у него.

Человек из зеркала криво ухмыльнулся:

– Сам знаешь. – И запустил в меня тяжелым подсвечником, отчего поверхность стекла тотчас покрылась паутиной трещин, изуродовавшей и без того непривлекательный образ.

…Я пишу эти строки шестого ноября 19.. года. Годы сомнений и угрызений совести подточили мое здоровье – меня мучают мигрень и одышка. Слуги один за другим оставили этот дом – все, кроме Берты: она одна из всех сумела приспособиться к моим слабостям. Год назад и ее не стало.… Но не надо меня жалеть, господа! Я не одинок! В оранжерее, среди высохших растений, которые после смерти Берты некому стало поливать, сегодня накрыт стол на пять персон. Горят свечи, здесь тепло и уютно – а за окном как всегда бушует непогода.

…Но, чу! Слышите шаги? Это начинают собираться мои друзья, в отличие от меня, молодые и красивые, как в тот вечер. И я сделаю все, чтобы они не скучали!

***

Александр Антонович Берков умер в субботу шестого ноября тысяча девятьсот четвертого года в своем поместье в возрасте двадцати девяти лет.

Вдова Пейца

Солнечным утром, когда солнце еще не успело как следует нагреть крыши домов и осушить росу в садах и палисадниках, в город въехала повозка, запряженная парой вороных коней. Прогромыхав по брусчатке городской площади, она свернула вниз, на улицу Ткачей, и сопровождаемая лаем бродячих собак, остановилась, наконец, у заколоченного дома Пейца, в котором вот уже года два никто не жил: хозяин в один прекрасный день исчез и до сих пор о нем не было никаких известий.

В окошках соседних домов немедленно показались лица любопытных горожан. Возница был нездешний – это они сразу определили по крою штанов и чудным сапогам с большими отворотами и коваными мысами.

Соскочив с козел, кучер обошел повозку сзади и помог выбраться женщине, которой, судя по осанке, было лет около двадцати пяти. Несмотря на июльскую жару, с утра дававшую о себе знать, женщина была одета в черную юбку, заметавшую ее следы, когда она шла к дому по пыльной дороге, и черную же блузку, с рукавами длинными настолько, что были видны лишь кончики ее тонких пальцев. На голове дамы красовалась шляпка с вуалеткой, скрывавшей лицо наполовину и оставлявшей для обозрения лишь великолепно очерченный рот и подбородок с ямочкой посередине. Волосы были зачесаны и убраны под шляпку. Величественно, словно королева, она вошла в дверь, которую распахнул перед ней, предварительно содрав доски, извозчик.

– А она хорошенькая! – закручивая ус, сказал Райда, отвернувшись от окна, но столкнувшись с сердитым взглядом жены, поспешил добавить: – Правда, худа – может, болеет?! Да и лица не видать…

Женщина презрительно фыркнула и отняла у мужа пивную кружку, которую тот любовно прижимал к животу.

– С утра залил глаза свои бесстыжие! – прошипела она и, обтерев кружку передником, поставила ее на полку.

– Ну что ты, что ты, Мария, взъелась?! Ты же знаешь: из-за проклятой жары я чувствую себя совершенно ни на что не годным. И лишь глоток холодного пива…

– Хватит болтать, Райда… – перебила его жена. – Скоро обед, иди работай.

– Но жена… Всего лишь кружечку, а? Жарко…

– Ну уж ладно, – смягчилась Мария, – что с тобой сделаешь, старый ты черт!

Райда мигом добрался до кружки и спустился в подвал, где в холодке стоял вожделенный жбан превосходного пива, насыщая влажный воздух запахом солода и хмеля. Мужчина втянул носом и, зажмурив глаза, покрутил головой от удовольствия.

Между тем его жена, повязав на голову пеструю косынку и схватив корзину, вышла из дома. В это время она обычно отправлялась на базар, но сегодня повернула в противоположную сторону. Пройдя несколько шагов, она столкнулась с соседкой Петрой, к которой направлялась, для того чтобы поделиться последними новостями. И как оказалось, Петра сама спешила к ней.

– А у нас напротив, в дом Пейца, вселилась какая-то женщина вся в черном! – выпалила Мария.

– Да. Мой младший сынишка тоже ее видел! – закудахтала Петра. – Вот, иду к тебе спросить: что за особа, откуда свалилась на нашу голову?

Мария подняла вверх брови:

– А мне почем знать? Она только приехала… И кучер у нее… такой чудной! Но он почти сразу уехал, как только содрал доски, которыми был заколочен дом.

– А может нам… – неуверенно начала соседка.

– …Зайти? – продолжила Мария. – Не думаю, что сейчас это удобно, дорогая… Эта дама, должно быть, устала с дороги – ей надо разложить вещи… Впрочем…

Возможность увидеть содержимое чемоданов странной незнакомки так понравилась Марии, что спустя мгновение, переглянувшись, они с Петрой направились к дому Пейца, по дороге обсуждая, кому стучать в дверь.

Однако на подходе к дому женщины замедлили шаг: у редкой ограды был привязан мерин, принадлежавший полицмейстеру Самсону Казимировичу Дыбенко, – поэтому в дом кумушки зайти не посмели. Испытав жесточайшее разочарование, они направились на рынок, где местные старухи уже вовсю промывали кости незнакомке и строили самые разные предположения относительно ее появления в городе.

***

Самсон Казимирович был неприятно удивлен оказанным ему прохладным приемом. Будучи одним из отцов города, он привык к совершенно иному обращению. Вдова же не предложила ему даже чаю! Бумаг, подтверждающих ее личность и право на дом, у нее не оказалось, но она заверила Самсона Казимировича, что к вечеру все документы доставят. К большому неудовольствию Дыбенко, никакого повода задержаться он не обнаружил, к тому же по всему было заметно, что хозяйка тяготится его присутствием: она поминутно смотрела в окно, словно ожидая кого-то, и на все вопросы отвечала только «да» или «нет».

– Так значит, Эва Пейц… Я мог где-то видеть Вас раньше? – сделав последнюю попытку завязать сколько-нибудь содержательный разговор, спросил Дыбенко.

Вдова, несмотря на жару, плотнее закуталась в шаль – и отрицательно покачала головой.

– Ну что же… – полицмейстер окинул влажным взором черную стройную фигуру и с сожалением поднялся, – думаю, что скоро у нас с Вами будет случай познакомиться поближе.

– Несомненно… – рассеяно пробормотала Эва, с облегчением подавая ему фуражку.

От вдовы Самсон Казимирович сразу же направился в трактир. Настроение его было препоганым – он чувствовал себя оскорбленным.

«Да кто она такая, эта Пейц? Что о себе возомнила?!» – думал он.

Вспомнив ее мужа, Йозефа Пейца, которого считал полным ничтожеством, он в очередной раз удивился: что такая цаца, как Эва, могла в нем найти? Выпив подряд две кружки холодного пива, полицмейстер поспешил к губернатору, чтобы доложить о подозрительной вдове.

По дороге Дыбенко встретил Панкрата Сиза, работавшего у него писарем, и грубо отчитал его за то, что тот посмел отлучиться из участка. Выпустив пар, полицмейстер почувствовал себя значительно лучше. Проходя торговыми рядами, он выбрал букет белых роз в подарок жене губернатора и, ущипнув цветочницу, ответившую ему смущенным хихиканьем, вновь ощутил себя хозяином города.

***

– Стало быть, Пейц сам подписал эту бумагу? – недоверчиво вертя в руках дарственную на дом, спросил губернатор Брыльский.

Наслышанный от городничего Дыбенко о красоте и манерах странной вдовы, Роман Янович решил лично познакомиться с нею и вызвал ее к себе под предлогом проверки бумаг, дающих ей право на наследство Пейца.

– Да, Ваше превосходительство, собственной персоной, – кивнула вдова.

– И значит, Йозеф скончался в прошлом году, а Вы его вторая жена? – маленькие умные глазки буравили изысканную овальную брошь, скреплявшую на груди вдовы тонкую кружевную шаль.

– Именно так, Ваше превосходительство… – потупилась Эва.

– Но помилуйте, сударыня… Обстоятельства, при которых Ваш муж покинул город, весьма необычны… Быть может, Вы объясните мне причину его столь… внезапного исчезновения? Почему он не взял с собой ничего из вещей?

Вместо ответа вдова, скрестив руки на груди и глядя Брыльскому в глаза, спросила:

– Вы когда-нибудь были в Павице?

– Нет. Не бывал-с. Но…

– Жаль! – перебила его Эва. – Там восхитительные места, и люди никогда не совершают необдуманных поступков. Что же касается Йозефа, то признаюсь Вам: я не сразу заметила, что он страдает редким заболеванием, когда человек ходит по ночам, совершая странные, а порой и страшные поступки, а потом вовсе ничего не помнит.

– Но позвольте, сударыня, как же Вы смогли выйти замуж за человека, который не помнит, кто он и что он? – искренне удивился Брыльский, наливая себе воды из графина, стоявшего на столе, в граненый стакан, и залпом осушив его.

– А это уже моя тайна… – томно прошептала вдова и рывком сняла головной убор.

По плечам ее рассыпались роскошные, длинные волосы, отливающие медью – было совсем непонятно, каким образом ей удавалось убирать их под шляпку.

Женщина подошла к опешившему губернатору и положила ему на колено ножку в черной атласной туфле. Не зная, как себя вести, Брыльский покраснел как рак – тем не менее, дрожащая рука его все же провела по голени и выше.

Внезапно он отдернул руку, будто обжегшись, и прохрипел:

– Отставить! Что Вы себе позволяете? Я при исполнении!

Вдова усмехнулась, но ногу убрала – и поправляя подвязку, кротко сказала:

– Простите меня, Ваше превосходительство! Я… я не знаю, как это получилось!

– Ну… – смутился вконец Роман Янович, все еще находясь под впечатлением, – полно. Я прощаю Вас, Эва. Такая молодая… хм… без мужа…

Он вздохнул, восстанавливая дыхание, и, приложившись к затянутой черной митенкой ручке вдовы, проводил ее до дверей.

…Ночью, ворочаясь в постели, он никак не мог заснуть: перед глазами стояла бесстыжая Эва с горящими глазами и вздымающейся грудью. Руки его помнили приятный холодок ее шелкового чулка, и воображение рисовало самые пикантные картинки. Анастасия Захаровна носила чулки лишь по праздникам, и то бумажные.

Брыльского бросало то в жар, то в холод. Храп жены так раздражал его, что ему захотелось задушить ее, накрыв подушкой. Желание это было настолько сильным, что он встал, натянул форменные штаны и вышел во двор, чтобы остудить разгоряченное воображение легким ветерком и хоть как-то привести мысли в порядок.

Не только губернатору не спалось в эту ночь: Мария Райда сидела на крыльце своего дома и неотрывно смотрела на окна, которые вдова, спасаясь от назойливых взглядов, уже успела прикрыть простенькими занавесками. Форточки также были закрыты – хотя во многих домах жители открывали окна и двери настежь, чтобы впустить ночную прохладу.

«Странная она какая-то, – думала Мария. – Имя у нее какое-то нездешнее – Эва… Да и не мог Пейц вот так вот взять и жениться, ни за что не поверю! Надо будет все-таки зайти к этой самозванке, познакомиться поближе, а там, глядишь, вывести на чистую воду».

…Между тем по дороге двигалась какая-то фигура, и близорукая Мария не сразу, но узнала писаря Панкрата Сиза. Он шел, медленно ступая, держа спину прямо, высоко подняв голову, отчего борода его, обычно лежавшая на груди, топорщилась вверх. Писарь остановился и, поднявшись на крыльцо Пейца, растворился внутри дома.

«Вот это новость! – сама себе сказала Мария. – Разбудить, что ли, Райду? И зачем это Панкрат пожаловал к вдове в столь поздний час? Здесь дело нечисто…»

Она сидела еще какое-то время, пока веки не стали смыкаться, но писарь так и не вышел от вдовы. Зевнув, Мария встала, потянулась и отправилась почивать с твердым намерением обсудить странное поведение писаря завтра на рынке.

Она откинула легкое покрывало и легла в постель, ощутив спиной что-то липкое и теплое. Тонкая рубашка мгновенно намокла, и Мария, завизжав, подскочила, больно стукнувшись головой о полати.

Проснулся Райда и, ругаясь спросонок, потер глаза. Мария зажгла лучину и поднесла ее к разобранной постели. На белой простыне лежал кусок свежего мяса, при ближайшем рассмотрении оказавшийся коровьим языком, пропитавшим кровью саму простынь и перину.

– Матерь Божья! – прошептала Мария.

Райда, пораженный, вскочил и, хлопая белесыми ресницами, бормотал себе под нос слова молитвы.

– Это все она! – всплеснула руками Мария. – Я видела, как к ней шел писарь Сиз. Он до сих пор там! Господи, моя перина! Вот горе-то!

Райда как-то странно посмотрел на жену, молча собрал простынь вместе с окровавленным языком, связал ее и выставил получившийся куль за порог, закрыв дверь на засов.

…Утром прибыл Дыбенко, а при нем, как ни странно, живой и невредимый Сиз.

– Стало быть, у вас телка убили? – спросил Самсон Казимирович, с благодарностью принимая от Райды кружку холодного кваса.

– Нет, Ваше благородие, нам подбросили это! – И Мария выставила перед полицейским завязанную кульком простынь.

– Ррр-развяжи! – скомандовал Дыбенко, и она стала судорожно развязывать узел.

Когда узел поддался, перед полицмейстером разложили простынь, но на ней не было ни единого кровавого пятнышка, а вместо давешнего языка лежала большая брюква да несколько штук крупной моркови с ботвой.

Лицо Дыбенко стало наливаться краской, он поднял вверх брови и протянул:

– Тэ-э-экс. Вы что это, господа хорошие, издеваться изволите?! Сиз!

– Да, Вашблагородь! – вытянулся в струнку Панкрат.

– Составляй протокол! У меня полно неотложных дел, а эти мещане имеют наглость занимать мое время всякой чепухой.

Райда и его жена во все глаза смотрели на овощи, разложенные на простыне.

Первой пришла в себя Мария.

– Вот тебе крест! – она осенила себя знамением. – Я не лгу! Это проделка Эвы! Она – ведьма!

Полицмейстер крякнул и посмотрел на Марию, которая с растрепанными волосами и горящими ненавистью глазами сама напоминала кикимору.

– А ну вас! – он махнул рукой и пошел к двери, натягивая фуражку: – Пошли, Панкрат.

– А перина-то! – внезапно спохватилась Мария и бросилась в погоню. – Понюхайте мою перину, Ваше благородие! Понюхайте! – схватила она Дыбенко за рукав и потянула обратно в дом.

Но полицмейстер мягко высвободился и, не обращая более на нее никакого внимания, отправился по своим делам. Марии ничего не оставалось, как вернуться ни с чем. Она села на скамью, поджав ноги, и стала мерно раскачиваться, чтобы успокоиться. По впалым щекам текли слезы обиды.

– Я этого так не оставлю! – она потрясла в воздухе кулаком, и взгляд ее, полный злобы, скользнул по окнам дома Пейца, завешанным занавесками из дешевого ситца – по пятаку за аршин.

«Но как ей удалось пробраться в дом – я же сидела у входа? Не иначе, как через дымоход…» – рассуждала она чуть позже, когда слезы высохли.

Тут дверь отворилась, и на пороге показалась румяная, возбужденная Петра.

– О Мария, сколько новостей! – с порога крикнула она и, поспешив закрыть за собой дверь, сбивчиво начала рассказывать: – У меня, кума, такое горе! Сегодня утром открываю хлев, телка покормить, а там… столько крови, ты и представить себе не можешь… Кто-то ночью зарезал моего телка, вот ведь!

– А что полицмейстер-то наш? – одними губами усмехнулась Мария.

– Самсон Казимирыч-то? Ха! Сказал, что разберется, составил бумагу и был таков. Поспешал очень – много дел, – махнула рукой Петра.

– Все ясно! Они заодно! – подняв вверх палец, сказала Мария и рассказала подруге про писаря и про язык, обнаруженный в кровати.

– Так это, наверное, моего телка язык! – запричитала Петра. – Ты скажи мне, ну кому могла прийти в голову подобная мерзость?

Глаза их встретились, после чего обе кумушки посмотрели на дом Пейца. Уже к вечеру все жители города знали, что вдова Йозефа никакая не вдова, а самая что ни на есть ведьма.

Когда Эва появлялась на улице, она тут же становилась предметом всеобщего внимания: женщины в спешке переходили на другую сторону дороги, плевали ей вслед, а мужчины останавливались и провожали ее любопытными взглядами. Некоторые из них считали, что брешут бабьи языки – из зависти. К их числу принадлежал и полицмейстер. Его недоумение превратилось в одержимость. Этот немолодой, тучный мужчина, как только видел вдову, совершенно терял голову: в душе у него закипало что-то невыносимо обжигающее – то была смесь обиды и всепоглощающего желания обладать Эвой. Если бы строптивая вдова была обыкновенной женщиной, как первая жена Пейца, София, – несомненно, Дыбенко бы уже нашел способ удовлетворить свою страсть. Но Эва была очень даже не проста – в ее присутствии Пейц чувствовал себя мальчишкой, и ее равнодушие распаляло его все больше.

Наблюдая, как она флиртует с кривым Лукой, подвизавшимся залатать крышу ее дома, или улыбается соседу Райде, полицмейстер испытывал приступы настоящего бешенства, и ему стоило невероятных усилий не вмешиваться. Впрочем, главным его соперником был, пожалуй, сам губернатор – тот еще сластолюбец, пообещавший, как было известно Дыбенко, свое покровительство «бедной, милой Эве». Однажды ему самому довелось наблюдать, как разодетый и напомаженный Роман Янович собственной персоной наведался в дом вдовы, неся под мышкой корзину с торчавшей оттуда бутылкой сидра. Самсон Казимирович был готов убить высокопоставленного соперника, но, к его удивлению, Брыльский вышел, не пробыв в гостях и пяти минут. Это обстоятельство наполнило душу полицмейстера неслыханной радостью – весь остаток дня он оставался в прекрасном расположении, напевая себе под нос незамысловатую песенку.

Понимая, что силой ничего не добиться, Дыбенко решил сменить тактику – и придумал игру в тайного поклонника. Используя служебное положение, он заставил цветочницу носить Эве каждый день по свежему букету и делать это по возможности скрытно. Однажды вдове удалось застать девушку в тот момент, когда она оставляла на пороге ее дома цветы, но как ни пыталась Эва выяснить, от кого они, цветочница молчала, точно набрав в рот воды. Возможно, вдова и догадывалась, кто ее тайный воздыхатель, но вида не подавала и, встречаясь на улице с Дыбенко, здоровалась с ним обычным образом – вежливо, но холодно.

Престарелый Ромео был озадачен таким поведением и решил, что Эва сочла его немощным старцем, неспособным доставить удовольствие женщине.

«Я должен во что бы то ни стало доказать ей, что я… что у меня…» – мерил он шагами казенный кабинет.

– Что это Вы там бормочете, Самсон Казимирыч? – осведомился Панкрат Сиз.

– Цыц! Молчать! – гаркнул на него полицмейстер.

Усы его затопорщились в разные стороны, глаза метали молнии, и был он в точности похож на кота с известного народного лубка.

– Да я чего – ничего… – вжав голову в плечи, пробормотал писарь. – Думал, может, помочь чем надо…

– Слышь, Панкрат! Ты ведь у нас человек ученый! – лицо начальника просветлело. – Стихи сочинять умеешь, поди?

– Да Бог с Вами, Самсон Казимирыч… на то талант надобно иметь.

– Весьма огорчительно! – разочарованно буркнул Дыбенко.

– А Вам, извиняюсь, зачем? – вкрадчиво спросил писарь.

– Да нет, просто так спросил, – отмахнулся полицмейстер.

– Вообще-то, знаете ли, в юности я баловался малость… Барышням нравилось, – сказал писарь, которого разъедало любопытство.

– Вот как?! – оживился Самсон Казимирович. – Ну-ка, прочти-ка что-нибудь из того, что бабам нравится.

Усмешка тронула бледные губы писаря: он понял, что догадки его оказались верны и у его начальника, появилась, скорее всего, любовница.

«Хм… не Амалии же Кирилловне он собрался читать стихи, – пронеслось в голове. – Эх, надо бы прочесть что-нибудь, а там узнаем поподробнее, что за Лаура появилась у нашего Петрарки.

И он, прокашлявшись, прочел:

– Стрелой Амура пораженный, Я не могу ни есть, ни спать… И вашим взором полоненный, Мечтаю Вашим мужем стать… Вы замужем? Какое горе… Хоть это, право, не беда…

– Забыл далее… Но, коли Вам будет угодно, уважаемый Самсон Казимирыч, могу вспомнить. Надобно только знать качества особы, коей будет предназначаться ода, и сделаем в лучшем виде.

Дыбенко нахмурился – ему совсем не хотелось раскрывать имя своей Лауры, и он ограничился словами:

– Она не замужем.

– Молода? – спросил Сиз, но вовремя осекся, снова наткнувшись на тяжелый взгляд своего начальника. – Будет сделано, Вашблагородь!

***

Амалия Кирилловна Дыбенко не могла не заметить перемены, произошедшей с мужем в последнее время, а слухи, доходившие до нее через горничную Катю, заставили ее связать эти изменения с событием, которое всколыхнуло весь город, а именно – с появлением Эвы Пейц.

Спокойный обычно супруг стал часто задумываться, отвечать невпопад. А сегодня за обедом, когда Амалия Кирилловна указала ему, что он совершенно не вникает в суть того, что она говорит, Самсон Казимирович накричал на нее, что было вовсе на него не похоже. Амалия, не ожидавшая столь бурной реакции на свое безобидное замечание, в слезах удалилась в свою спальню и стала думать, как ей быть и у кого спросить совета по столь деликатном вопросу. Подруг у нее не было, а дочь Ольга давно вышла замуж и жила в другом городе. Амалия Кирилловна с тоской посмотрела на свой девический портрет, написанный незадолго до свадьбы, и позвонила в колокольчик.

– Катя! Неси платье, пошитое к Пасхе, и вели Фролке запрягать.

– Мадам угодно прокатиться? На улице жуткая духота – должно быть, к дождю, – заметила прислуга, появившаяся в дверях.

– Ты меня слышала? Неси платье, а Фрол пусть запрягает! – тоном, не терпящим возражений, повторила хозяйка.

…На улице и впрямь было так душно, что лицо и полные руки полицмейстерши тотчас покрылись липкой испариной. Фролка помог ей залезть в коляску. Амалия Кирилловна растеклась по сиденью, прикрываясь от любопытных взглядов кружевным зонтиком и яростно обмахиваясь маленьким веером.

– К их Превосходительствам! – выдохнула она, и лошади неспешно тронулись в сторону самого красивого особняка в городе, где обитала чета Брыльских с многочисленными родственниками и приживалами.

Как и ожидала полицмейстерша, ворота были открыты, и во дворе, в тени старых яблонь, стоял стол, за которым сидела сама супруга губернатора – Анастасия Захаровна, играющая со своими дальними родственницами в карты.

Оставив Фролку снаружи, Дыбенко чинно вошла во двор особняка, покачивая пышными юбками и не выпуская из рук веер. Она нерешительно остановилась в двух шагах от стола и стала ловить взгляд хозяйки, но та была слишком увлечена игрой.

– Доброго здоровьичка, Анастасия Захаровна! – наконец подала голос Дыбенко.

– А-а-а! Амалия Кирилловна пожаловали! И Вам добрый день! – растянула в улыбке тонкие губы хозяйка. – Мы как раз заканчиваем, и на следующий круг можете присоединиться к нам.

– Покорнейше благодарю, Анастасия Захаровна, но мне бы хотелось поговорить с Вами, так сказать, тет-а-тет, – поклонившись, молвила полицмейстерша.

Брыльская посмотрела на супругу Самсона Казимировича более внимательно, но, казалось, нисколько не удивилась.

Она глянула на свои карты – игра сегодня выдалась для нее неудачной – и, бросив их на стол, объявила:

– Все слышали? Оставьте нас наедине… Глафира! Принеси лимонаду – страсть как жарко!

Анастасия Захаровна была полной противоположностью Амалии Кирилловны, если говорить о внешности: тощая, как палка, безгрудая и высокая, с белой, точно фарфоровой кожей, коей она так гордилась в юности, но которая с годами, увы, приобрела землистый оттенок.

Пышная, полногрудая Амалия по молодости позволяла себе потешаться над Анастасией, называя её «кощеевой дочкой», – и, к несчастью, та невесть как узнала об этом. В долгу она не осталась, называя Амалию «королевой свиноматок». Потом, конечно, все это забылось, но дружбы, понятно, не получилось, и дамы, встречаясь на официальных приемах, лишь прохладно кивали друг другу.

Сейчас они остались вдвоем за большим круглым столом, и губернаторша, криво улыбаясь полицмейстерше, ждала, когда та объяснит ей цель своего неожиданного визита.

Наконец, Амалия Кирилловна, мучительно подбирая слова, произнесла:

– Анастасия Захаровна, душечка… не держите на меня, дуру, зла.

– Да уж давно не держу, дорогая моя. Кто старое помянет… – тонкие губы хозяйки растянулись еще шире. – Но Вы, наверное, не за тем пришли – а, Амалия Кирилловна? Не томите, расскажите поскорей, что с Вами приключилось!

– Мой муж… – неуверенно начала Дыбенко, – он… ну, в общем, я подозреваю, что он это уже не он! Ходит весь день, как блаженный… бормочет себе под нос… А давеча…

Амалия Кирилловна достала платок и шумно высморкалась:

– …Давеча накричали на меня, словно на прислугу какую-то.

Широкие темные брови Брыльской сошлись у переносицы в единую линию, что выражало у нее крайнюю степень заинтересованности.

– Сочувствую… Продолжайте, голубушка. Что, по Вашему мнению, является причиной столь странного поведения?

– Я не знаю… – на глазах Амалии Кирилловны заблестели слезы, все лицо ее покрылось красными пятнами. – Могу лишь…

Она замолчала, так как к столу подошла Глашка, неся в руках поднос с графином и стаканами. Анастасия Захаровна цыкнула на нее, махнув рукой, мол, убирайся, сама налила из графина прохладного лимонада и подала стакан полицмейстерше.

– Благодарствую! – Амалия сделала несколько глотков и нервно выдохнула: – Эва Пейц… Вам, должно быть, знакомо это имя?

– А то как же! Весь город только и говорит, что об этой странной особе, – кивнула головой Брыльская. – Однако муж как-то обмолвился, что бумаги ее в полном порядке: она действительно является вдовой Пейца (царствие ему небесное!) и дом по праву принадлежит ей. Но я не вижу связи…

– Мне кажется, – понизив голос, сообщила Амалия Кирилловна, перегнувшись через стол так, что обширная грудь ее легла на него почти целиком, – что мой супруг влюбился в эту особу!

– Не может быть! – ответила губернаторша, а про себя подумала: «Отчего же не может?! Вот так история! Ай да Дыбенко!»

– Не знаю, что мне делать… – вздохнула полицмейстерша, беря со стола грушу. – Всю жизнь с ним прожили душа в душу, а под старость такое…

– Да гнать эту жидовку из города, и делу конец! – внезапно резюмировала Брыльская и хлопнула по столу ладонью.

Амалия Кирилловна от неожиданности открыла рот и мелко затрясла головой, отчего все ее три подбородка пришли в движение.

– Анастасия Захаровна, матушка! Век не забуду Вашу доброту! – залепетала она и даже потянулась к руке Анастасии Кирилловны, но та, брезгливо поморщившись, вовремя ее убрала.

– И все же я не могу гарантировать Вам успех, – делая глоток лимонада, сказала губернаторша. – Видите ли… Роман Янович, по моему мнению, тоже попал под влияние этой, гм… аферистки, и это сильно осложняет задачу. С другой стороны, дорогая, в моем лице Вы приобрели верного союзника – ибо мне тоже не по нутру эта щучка, выдающая себя за вдову Пейц… Вы же помните, кем был Йозеф Пейц? Ничтожество, а не человек! Не смог защитить свою семью.

– Да, конечно. Но когда он исчез, мне стало жаль его: он все потерял – наверное, потому и тронулся умом… – всхлипнула Амалия Кирилловна. – В этом, отчасти, есть и наша вина!

Она надкусила сочный плод, от чего во все стороны брызнул сладкий сок, попав немного на глубокое декольте губернаторши, но та словно не заметив, горячо произнесла:

– Да полноте, голубушка! В бедах Пейца виноват только сам Пейц! Ему же предлагали решить все миром, но он для себя рассудил по-другому. Одно слово: нехристь. Откровенно говоря, я думала, что он наложил на себя руки, а он, оказывается, еще и женился во второй раз – это ли не лицемерие?!

Она отмахнулась веером от осы, которая, привлеченная сладким запахом грушевого сока, кружила над ней, желая приземлиться.

Дамы расстались почти подругами. Настроение полицмейстерши улучшилось, чего нельзя было сказать об Анастасии Захаровне. Визит давней врагини заставил ее задуматься о поведении собственного супруга – и она сделала неутешительный вывод: Брыльский также изменился с приездом в город скандальной вдовы.

***

Панкрат Сиз битый час сидел над листком бумаги, пытаясь написать любовную оду, которую обещал Дыбенко. Он подозревал, кому она предназначалась, и страдал. По приезде в город эта женщина сделала его своим поверенным, так как не имела здесь ни связей, ни знакомств. И почти каждый вечер Панкрат докладывал ей обстановку и имел возможность любоваться вдовой без шляпки и глухого платья. Эва Пейц была прекрасна во всем – и уж конечно – не чета местным женщинам. Утонченная. Красивая… Точно из другого мира. И посвящение ей требовалось особенное – именно поэтому Сиз так и не смог написать ни строчки. Однако уже поздно – Эва, должно быть, ждет. Панкрат накинул на себя мешковатую рубашку, подпоясался кушаком, на голову натянул картуз и бодрым шагом отправился к вдове.

У крыльца дома Пейца кто-то железной хваткой схватил его за рукав и утянул в кусты.

– А-а-а! Так вот кто тут дорожку протоптал! А я-то голову ломаю… – дыхнул перегаром налетчик прямо в лицо писарю.

– Ваше… – выдохнул Панкрат.

Ноги его подкосились, и он с удивлением обнаружил, что рубашка его намокла и прилипла к телу в области сердца.

– Не ожидал от тебя… – сказал убийца, выдернув нож – и обтерев его, засунул за голенище сапога; потом взвалил на себя тело и понес к реке.

Спихнув Панкрата в темную воду, он поднял глаза на усыпанное звездами небо и размашисто перекрестился: «Господи, что же это я делаю?», но в следующий момент, увидев, что надувшаяся пузырем рубашка Сиза показалась на поверхности, взял с берега старое весло и притянул покойника к берегу. Закинув за ворот рубахи Панкрата с дюжину увесистых камней, убийца оттолкнул тело, и оно вскоре исчезло в глубине. Убийца снял шапку и словно сомнамбула побрел обходными путями домой.

В это же самое время Мария Райда, постоянно следившая за домом «проклятой жидовки», сбиваясь, пыталась рассказать мужу, что только что видела, как полицмейстер тащил куда-то писаря, причем последний был «ну совсем как упокойник».

– Глупая ты баба, – медленно сказал Райда. – Все беды от вашего языка случаются! Видела – молчи, Господь сам управит, как надо. А не то…

– Но писарь был живой – и он ходил к жидовке, я видела… А Самсон Казимирович… – никак не унималась Мария.

– Цыц! – Райда с отвращением посмотрел на жену, и та замолчала. – Небось забыла, как со своей подружкой Петрой раззвонила по городу про жену Пейца, а? А что случилось потом? Забыла? Вот теперь сиди и молись, чтобы Господь тебя помиловал!

– Что ты такое говоришь! – всплеснула руками Мария. – Ведь не я совершила то злодейство над Софией Пейц! И уж тем более не я виновата в том, что погибла малышка Рахиль! И что сам он исчез, тоже не виновата… Нет! Нет! Нет! – Она замотала головой и закрыла лицо руками…

***

Свадьба Йозефа и Софии была многолюдной, веселой, хотя и небогатой. Были гости издалека: важные, в черных шляпах, с пейсами – окруженные многочисленными детьми. За одним столом собрались и евреи, и христиане, были даже мусульмане. Люди пели, танцевали, веселились. Музыканты старались вовсю.

Не обошлось, правда, без драки. Дыбенко, тогда еще простой жандарм, напившись, высказался по поводу невесты, лицо которой было закрыто платком, что, мол, пора бы предъявить лицо новобрачной гостям, а то, мало ли, там крокодил какой. Начался скандал, переросший в драку, после чего Дыбенко и его товарищам пришлось уйти.

После брачной церемонии Йозеф и София покинули гостей и уединились, чтобы совершить последний обряд. В положенный срок у них родилась дочка – Рахиль.

Ничто не предвещало беды – жили просто, но дружно. Йозеф мечтал иметь много детей, как его старший брат Исаак, и часто они с женой, обнявшись, сидели на крыльце своего дома и представляли, какими они будут через десять, двадцать лет… София много смеялась. И глядя на нее, смеялась маленькая Рахиль, качаясь на коленях у отца.

У Йозефа была небольшая лавка и при ней мастерская: он продавал ткани, шил рубахи и юбки, чинил разную одежду. Дела шли в гору, и вскоре Йозеф смог нанять работников. К тому времени Дыбенко стал начальником городской полиции и, как оказалось, обиду не забыл. Беда пришла неожиданно – стремительно разрушив, подобно урагану, налаженную жизнь Пейца.

Прямо у калитки родительского дома погибла под копытами лошадей малышка Рахиль, игравшая c котенком. Дело даже не довели до суда – потому что упряжкой правил сам губернатор Брыльский, решивший с ветерком прокатить свою очередную любовницу…

Вечером того же дня, когда безутешные родители плакали над разбитым тельцем своей дочери, в дверь постучали. На пороге стояла Анастасия Захаровна Брыльская. Войдя в дом и стараясь не смотреть на тело девочки, она выразила соболезнования и положила на стол двести рублей ассигнациями. Возмущенный отец вытолкал высокопоставленную гостью и швырнул деньги ей вслед…

Беда, как известно, не приходит одна. София после похорон дочери стала заговариваться, смеялась и плакала попеременно – доктора нашли у нее сильнейшее психическое расстройство. Йозеф все чаще стал прикладываться к бутылке и потерял интерес к своему делу. Работники, почувствовав слабину хозяина, попросту разворовали лавку, и Пейц остался не у дел.

София целыми днями просиживала на кладбище, напевая колыбельную, или же бродила у реки. Однажды она пришла домой в порванном платье, с бледным лицом и рассеянной улыбкой на разбитых губах. Йозеф так и не смог добиться от нее внятного ответа, что произошло. Но вскоре весь город (стараниями кумушек) знал: София стала публичной женщиной. Обращаться в полицию было бесполезно. Пейц предполагал, что, возможно, полицмейстер и есть виновник позора, и запил еще сильнее, вынашивая план мести.

…В тот день София расчесала свои роскошные волосы и, глядя на мужа большими черными глазами, поблагодарила его за то счастье, которое у них было. Потом накинула на плечи платок и вышла. Йозеф, почуяв неладное, хотел было удержать ее, но будучи сильно пьяным, потерял равновесие и упал, сильно стукнувшись головой о скамью.

…Он очнулся от стука в дверь: стучали мужики, ловившие рыбу на реке. Они держали в руках мокрый платок Софии с приставшими к нему водорослями. Тело жены так и не нашли – то ли течение отнесло его, то ли Дыбенко не проявил должного рвения…

В скорости и сам Йозеф Пейц исчез.

***

– Так, говоришь, не виновата? – спросил Райда Марию и, не дожидаясь ответа, полез в подвал – нацедить себе еще пива.

Мария оторвала от лица руки. Глаза ее были заплаканы…

– Поделом… – сказала она.

Посмотрев в окно, она открыла от удивления рот: нетвердой походкой к дому Пейца подходил Брыльский, срывая по дороге белые пионы, посаженные Марией, и пряча букет за спину. Губернатор постучался в дом вдовы, и вскоре его широкая спина скрылась за дверью.

– Ну и дела! – сказала сама себе Мария.

Глаза ее моментально высохли, и она мучилась от того, что не может ни с кем поделиться такими важными новостями.

Час или два она сидела, не отрываясь, глядя в окно. Точь-в-точь охотник, выслеживающий добычу. Муж, допив свою кружку, давно ворочался на кровати, а ей не терпелось дождаться, когда губернатор выйдет от вдовы. И терпение её было вознаграждено.

Дверь открылась, и Брыльский, шатаясь как пьяный, вышел на двор. Как бы сомневаясь, куда ему идти, он постоял немного, а затем нетвердой походкой направился по направлению к своему особняку.

Мария не выдержала и тоже выскочила на улицу. Брыльский шел медленно, сильно пылил сапогами и, как показалось женщине, подволакивал левую ногу. Райда по кустам забежала вперед и, сделав вид, что идет со стороны площади, направилась навстречу губернатору. Вопреки ее ожиданиям Роман Янович не сделал попытки свернуть с дороги, пытаясь избежать встречи, но и не поздоровался с нею.

– Ваше превосходительство, доброго здоровьичка! – набравшись смелости, крикнула Мария, поразившись бледности его лица: в тусклом свете луны он скорее походил на мертвеца, чем на живого человека.

Брыльский, ничего не сказав, пропылил мимо, даже не удостоив мещанку взглядом.

Марии стало так жутко, что она со всех сил припустила до дому. Растолкав мужа, она попыталась рассказать ему про Брыльского, но Райда лишь отмахнулся: «Спи уже, сорока», и повернулся на другой бок.

Но уснуть она смогла лишь под утро – проспав главную новость, которую до нее поспешила донести Петра:

– Брыльский был найден в собственной постели мертвым. Апоплексический удар! Но это еще не все! – Петра понизила голос: – Сперва он удавил подушкой свою жену! Потом, видать, ужаснувшись содеянным, умер…

– Как? Анастасия Захаровна мертва? – встряхнув головой, спросила Мария.

– Да! – торжественно закончила Петра. – А еще писарь пропал, а Дыбенко пьян – никак в себя не придет!

Тут Марию прорвало – и она в красках рассказала куме про все, что увидела ночью… Петра слушала, качая головой, как китайский болванчик, временами прерывая рассказ Марии громкими возгласами.

Когда Мария закончила, Петра схватила ее за руку и потащила в участок, где за столом сидел Дыбенко с холодным компрессом на голове и пил огуречный рассол.

– Что вам угодно? – спросил он, поморщившись от сильной головной боли.

– Нам – ничего… – опешила Мария, испугавшись, что болтливая подруга выдаст ее.

– Мария видела, как наш губернатор выходил от вдовы Пейца! – выпалила Петра, а Мария ткнула ее хорошенько в бок, и в первый раз за свою жизнь пожалела о том, что не умеет держать язык за зубами.

– Неужели? – хищно усмехнулся Дыбенко. – А больше она ничего не видела? А?!

Он внезапно вскочил и с ненавистью посмотрел на Райду, у которой от ужаса подкосились ноги.

– Н-н-нет. Н-ничего… – заикаясь, сказала она.

– Может, ты перепутала, и это был другой человек? – более спокойно произнес Самсон Казимирович. – Ну, скажем, Панкрат Сиз – или еще кто?

– Нет, Панкрата я не видела, – соврала Мария. – Это был Роман Янович, собственной персоной.

– В котором часу? – заинтересовался Дыбенко.

– Я, признаться, не помню… Но после полуночи дело было, я встала по нужде и случайно увидела…

– Ну хорошо, хорошо, – совсем успокоился полицмейстер. – Эх, Панкрат куда-то запропастился, вот незадача… Грамоте разумеешь?

Мария отрицательно покачала головой.

– Ну ладно. Иди тогда до поры, покуда нового писаря не пришлют. Ступайте, я сказал! – он показал рукой на дверь и приложил ко лбу мешочек со льдом.

К вечеру весь город знал, что приезжая вдова как-то связана со смертью Брыльских, а возможно, и с исчезновением Панкрата Сиза. У дома Пейца начал собираться народ. В сумерках поблескивали любопытные глаза, слышалась негромкая речь: люди обсуждали происшедшее и объясняли его, кто во что горазд.

– Да гнать ее надо из города! – говорили одни.

– Наш Ромка сам окочурился – до баб был большой охотник! Вдова ни при чем! – возражали другие.

Всем хотелось посмотреть на загадочную Эву. Но она сидела, закрывшись на задвижку, и к окнам не подходила.

Кто-то из особо ретивых горожан, не то в шутку, не то в серьез, предложил поджечь дом. Нашлись и противники столь крайних мер. И толпа заволновалась, расколовшись на две половины.

Наконец, дверь дома отворилась, и голоса стихли. На пороге стояла Эва и спокойно смотрела на притихших людей. Так продолжалось какое-то время: толпа смотрела на Эву, Эва – на толпу.

Наконец, мужик, предложивший поджечь дом, крикнул:

– Убирайся, курва, из нашего города!

– Да-да! Уезжай отседа! Скатертью дорожка! – поддержали остальные.

Мария молчала, но всей душой была за то, чтобы вдова покинула город и все стало бы, как прежде.

– За что? – раздался спокойный красивый голос.

И снова стало тихо.

– За что вы меня ненавидите? Никому из вас я не сделала ничего дурного, – продолжала вдова.

Но тут с разных сторон понеслось:

– Да? А куда подевался писарь?

– А Петриного телка кто зарезал?

– У кума гуси околели!

– Михайлов сын упал с крыши!

– А у меня вторую неделю ухо болит!

Каждый пытался взвалить на вдову вину за произошедшие с ним неприятности, в повседневной жизни бывшие делом обычным, но с появлением Эвы вдруг принявшие совершенно иную окраску. Прекрасное лицо вдовы стало грустным.

– Хорошо, – сказала она, – я и сама собиралась уходить: мне неуютно среди злых, жадных, надменных и пустых людей, которые довели моего мужа до безумия. Будь проклят мир, где правят деньги!

– Скажи, Эва… Панкрат был твоим любовником? Признайся, ведь это он подделал твои документы? – крикнул из толпы мужской голос.

Все обернулись на кричавшего: в расстегнутой рубахе, с помятым лицом, полицмейстер Дыбенко едва держался на ногах, будучи изрядно пьяным.

Вдова сошла с крыльца своего дома и раскрыла дамский зонтик, украсивший ее лицо нежным кружевом проникающего сквозь ткань лунного света. Многие впервые смогли разглядеть ее вблизи, без глухого облачения и вуалетки, обычно скрывающей ее лицо.

– Да это же Софья Пейц! – взвизгнула какая-то бабулька и принялась истово креститься.

– Нет, не похоже, эта сурьезно моложе! У той и волосы были темнее! – возразил кто-то.

Эва, словно приведение, скользила мимо людей, расступавшихся перед ней, как волны перед кораблем. Ни слова ни говоря, она пошла к реке, и толпа последовала за ней, держась на небольшом расстоянии.

Остановившись у кромки воды, вдова окинула красноречивым взглядом всех присутствующих.

– Жаль Панкрата. Он, и правда, помог мне, и за это принял смерть… На самом деле я не та, за кого себя выдавала, но я и не самозванка… Я – вдова Йозефа Пейца. Его единственная жена!

…Дыбенко, щуря слезящиеся глаза, присмотрелся. Он никогда не видел Софию Пейц до ее помешательства, если не считать свадьбы, на которой лицо ее было от него закрыто… Зато он часто видел во сне перекошенный рот своей жертвы, которую он и еще несколько его пьяных дружков настигли недалеко от реки. То была полоумная, оборванная жидовка… Не может быть!

– Бре-брешешь! – крикнул он. – Я знал Софию, ты – не она! Панкрат помог тебе подделать документы, и ты, боясь разоблачения, убила его!

– Мы оба знаем, при каких обстоятельствах состоялось наше с тобой знакомство! – сверкнула глазами вдова.

И полицмейстер затих, окончательно убедившись, что перед ним действительно София.

– К сожалению, мы не можем спросить у писаря, кто его убил: бедный Панкрат покоится на дне реки… – тихо продолжила вдова. – Но я-то знаю…

Глаза ее продолжали смотреть в самую душу Дыбенко, и он почувствовал озноб – зубы его застучали.

Мария Райда, вспомнив ночное происшествие, громко охнула – и дрожащей рукой показала на Дыбенко. Не выдержав направленных на него взглядов, Самсон Казимирович бросился было бежать, но, споткнувшись, упал, и его быстро скрутили, невзирая на ругань и угрозы.

– Вы совсем не изменились, люди… Злоба, зависть и похоть отравляют ваш мир… Мне жаль вас. Прощайте… – печально сказала вдова, фигура которой в призрачном свете ночного светила казалась почти прозрачной.

Ее бледное лицо было мокрым от слез. Повернувшись, она медленно пошла в воду по лунной тропинке.

– Эй! Глядите, она же сейчас ей-богу утопнет! Сделайте что-нибудь! – крикнул из толпы старческий голос, но никто не пошевелился.

Воцарилась тишина. Лишь прибрежные деревья шелестели листвой, да журчала тихо река.

Люди молча наблюдали, как вдова медленно погружается в воду. Вскоре река сомкнулась у нее над головой, а затем и зонтик, который она держала в руках, перевернулся и поплыл по течению, кружась на волнах, поблескивая полированной ручкой.

– Мама, а тетя вернулась туда, откуда пришла? – спросила маленькая девочка, теребя свою мать за подол юбки.

– Да, доченька, да, – ответила горожанка, не в силах оторвать взгляда от играющей лунными бликами водной поверхности.

Расходились молча, подавленные тяжелым зрелищем. Связанный Самсон Казимирович больше не ругался и не делал попыток бежать.

…Наутро на берегу обнаружили тело Панкрата Сиза. Дыбенко признал свою вину и пошел на каторгу. Его не спасли ни связи, ни заключение докторов о том, что он находился в состоянии временного помешательства. А через месяц Амалия Кирилловна получила известие, что ее муж умер, отравившись баландой, но поговаривали, что на самом деле смерть его была куда страшнее.

***

В полицейском протоколе происшествие на реке было освещено как несчастный случай, повлекший за собой смерть Софьи Пейц, тело которой и на сей раз не было обнаружено. Местные жители до сих пор верят, что были свидетелями возвращения жены Йозефа с того света и обратно. Так ли это – одному Богу ведомо…

А на могиле малышки Рахили вы всегда можете увидеть живые цветы. Мария Райда заботится об этом.

Жемчуг покойницы

Проводить старуху в последний путь никто не пришел.

Отец Игнат зачитал полагающуюся при погребении молитву. Могильщики опустили убогий гроб в наспех вырытую могилу и дружно замахали лопатами, засыпая ее. Священник не стал дожидаться, когда они закончат, оставил им бутылку мадеры за работу (старуха была очень бедна) и степенно удалился, осеняя себя крестным знамением и шевеля полными губами.

День выдался жаркий. Холщовые рубашки на спинах мужиков намокли от пота. Сформировав холмик и воткнув в него простой безымянный крест, они сели неподалеку отдохнуть от трудов, а заодно распить вино, что дал им за работу отец Игнат.

Выпили по глотку – помянули новопреставленную. Мадера была тяжелой и теплой, поэтому, когда бутылка почти опустела, могильщики были изрядно пьяны.

– А что, Сашко, не рассказывал ты мне давно про свою Юльку? Или передумал жениться на ней? – заглядывая в бутылку, точно в подзорную трубу, спросил Михей.

Сашко глубоко вздохнул и не без горечи в голосе произнес:

– Я-то нет, да кабы она не передумала… Пока коплю на свадьбу – того и гляди – уведут мою Юльку…

– И много удалось тебе скопить?

– Да с этими разве скопишь?! – Сашко кивнул головой в сторону свежей могилы. – Ведь одни нищие мрут. Тут и на бусы Юльке не накопишь, а хочется, чтобы и еды на свадьбе было вдоволь, и музыкантов позвать, и…

– Погоди-ка! – подняв палец вверх, внезапно прервал его Михей. – На бусы Юльке, говоришь, не накопишь? Дык, они – и бусы, и золото, и камни-самоцветы – вона, тут, в пятидесяти шагах от нас с тобой!

Сашко тряхнул головой, и тут до него дошло, что Михей имеет в виду.

– Что ты! Что ты! – словно отбиваясь от черта, замахал руками младший могильщик. – Разве ж такое можно?! Грабить мертвых – большой грех!

– Это как посмотреть… – философски заметил Михей. – Вот смотри: год назад схоронили мы Сычиху, дык все ей и при жизни досталось – и богатство, и почет! Не то, что нонешней покойнице! А зачем, спрашиваю тебя, Сычихе шитый жемчугом сарафан? А богатая кичка? А сколько нитей жемчуга было на ней, спаси господи ее душу? – И Михей опрокинул в себя остатки мадеры.

Сашко посмотрел на выпирающий под коричневой кожей кадык Михея, вспомнил в деталях Сычиху и брезгливо поморщился:

– После желтой морщинистой шеи Сычихи… на длинную, нежную шею моей Юльки?! Да гори он, этот жемчуг… Не хочу я, отстань, дядя Михей! – И Сашко икнул.

Но Михей не унимался:

– Зачем же Юльке? Жемчуг мы сможем продать на ярмарке в Павице, а на вырученные деньги и свадьбу справишь, и купишь Юльке свадебный подарок. И нам хорошо, и Сычиха тебе вроде как поможет. Может, часть грехов с нее спишут! – Он поднял глаза к небу.

Солнце пошло на убыль, кладбищенский сад шелестел зарослями сирени и дички. Акация, отцветая, роняла белые слезы. Малиновка, сидевшая на памятном шесте, что был врыт у могилы Сычихи, наблюдала за работой гробокопателей. На кладбище в эту пору не было ни души. Вдалеке послышался колокольный звон, собирающий прихожан на вечернюю службу.

Тех, кто был беден, как сегодняшняя старуха, хоронили в низине, где почва была глинистой и вода близко.

А Сычиха еще при жизни выбрала себе для могилки сухое местечко. Копали долго – могила была вырыта основательно, да и земля успела спрессоваться. Вот уже в небе появилась огромная, полная луна.

Сашко уже протрезвел. И хотя ночь была теплая, его внезапно стал колотить озноб. Он уже хотел отказаться от затеи, но было поздно: лопата скользнула по крышке гроба.

В этот самый момент ничего не подозревающий Михей, ходивший в сторожку за керосиновой лампой, поставил ее на землю и спрыгнул вниз, проломив подгнившие доски – аккурат посередине. Послышался негромкий треск – это лопнул живот покойницы, в который Михей угодил ногой. На погребальном покрывале тотчас стало расплываться темное пятно.

– Фу-ты, пропасть! – выругался Михей, расставил ноги по сторонам гроба, прикрыл рот ладонью, а второй рукой стал отрывать остатки крышки, чтобы поскорее добраться до вожделенных жемчужных нитей.

Сашко, вжавшись спиной в стену ямы, с ужасом смотрел на него.

– Чего глазами хлопаешь, посвети мне! – зло бросил ему Михей, отрывая последний кусок крышки.

Сашко проворно выбрался из могилы и взял в руки лампу.

…Лицо Сычихи было наполовину изъедено личинками, она смотрела на возмутителей своего спокойствия пустыми глазницами и сквозь пергамент уцелевшей кое-где на губах кожи жутко улыбалась.

Сашко успел отставить лампу, и его стало выворачивать мадерой на куст бузины. Пока его рвало, Михей времени даром не терял: его длинные жадные пальцы уже блуждали по шее покойницы в надежде обнаружить замок бус. Но бусы, похоже, вовсе не имели никакой застежки – они были настолько длинны, что одевались по старинке, просто.

Бледный как полотно, Сашко, встав с колен, повернулся в сторону церкви.

– Прости нас, Господи! Господи, спаси и помилуй! – И принялся судорожно креститься.

Тут из могилы показалась вихрастая голова Михея:

– Достал! Держи-кось! Эх ты…

Он поднял вверх руку с жемчугом и вложил в ладонь подошедшему Сашку.

– Тебе девицей надобно было родиться, с такой чувствительностью, а ты еще и жениться надумал! – махнул рукой Михей и нырнул обратно, в смрадное царство смерти, дабы обобрать Сычиху до последнего камешка…

Cашко присел на корточки и стал катать в руке жемчуг, тяжелый и влажный. Поднес его поближе к лампе, чтобы получше рассмотреть.

В ту же секунду в могиле послышалась возня и раздался истошный вопль Михея:

– Сашко! На помощь! На по…

Крик превратился в хрип, и… все стихло.

Cашко осторожно подполз и посветил на дно могилы. Там, ничком на покойнице, неподвижно лежал Михей. Сашко не сразу понял, что это за светлые, кривые палки у него на спине.

Но когда они сжали свои корявые сучья, впиваясь ногтями в спину Михея, он понял, что это руки Сычихи.

…Сашко бежал, не оглядываясь, спотыкаясь о старые памятные камни и почерневшие от времени скособоченные кресты. Ему казалось, что Сычиха, выбравшись из под Михея, гонится за ним. Наконец, он выскочил на проселочную дорогу и, задыхаясь, побежал дальше – к церкви. Там и просидел до первых петухов. Очнувшись, он обнаружил у себя в зажатом кулаке жемчужное ожерелье.

В ужасе, словно ядовитую змею, откинул он его в заросли лопуха, что разросся у церковной ограды. Потом поплелся к себе домой – и как был, в грязной одежде и сапожищах, рухнул на лавку и забылся.

Ему снилась свадьба. Юлька, нарядная, красивая, в белом платье – улыбалась. Стол ломился от разнообразной еды: тут было мясо всех сортов, рыба, фрукты и, кроме хлеба, с десяток наименований выпечки! Вино, водка, пиво – лились рекой. Гости пели и плясали, и все смешалось в один пестрый, шумный хоровод. Наконец, сытые и довольные, все стали расходиться.

Юлька краснеет и стесняется, но он нежно кладет ее на приготовленную матерью перину. Он гладит ей волосы, снимает исподнее… Охватившее его желание велико, и он более не может себя сдерживать. Несмотря на протест, он действует быстро и грубо… Юлька плачет от боли и обиды, но он ничего не может поделать с собой и продолжает натиск до тех пор, пока лицо девушки не искажает гримаса. И вот уже под ним не дрожащая, как лист, невеста – а корчащаяся от смеха Сычиха, в жемчужном ожерелье, которое вдруг разлетается на сотню бусин, и они стучат, рассыпавшись по дощатому полу…

…Он закричал во сне и, проснувшись, понял, что это дождь стучит по кровле…

Он старался успеть засветло. Две лопаты, заступ – все должно быть на месте. Так и было. Сашко еще раз посмотрел на спину Михея и принялся за дело. Утрамбовав могилу, он вернулся домой.

…Исчезновение Михея никого не удивило – он был человек пришлый. Но перемена, произошедшая с Сашком, еще долго была на языках у многих. Странный он стал, людей сторонится. Невесту свою, Юльку, и ту стал избегать.

Новый могильщик, Сергеич, говорил, будто видел своими глазами, как Сашко в полночь зарывал в Сычихину могилу что-то завернутое в тряпицу, плакал и просил покойницу больше его не мучить.

Потом-то некоторые пытались найти сокровище, а именно жемчужное ожерелье Сычихи. Но так ничего и не нашли. А Сергеича маленько попинали, чтоб не брехал.

Портрет

В каморке дядюшки Имантса было грязно и душно. Пахло лежалым хламом и сырым деревом. С тех пор как старьевщик похоронил жену, его жилище с каждым днем становилось все запущеннее.

Имантс сидел за столом, в кресле с лоснящимися от времени подлокотниками, и изучал багет для картины, которую так удачно купил сегодня недалеко от квартала Ремесленников. Наконец, он, похоже, выбрал то, что нужно! Имантс встал из-за стола, подошел к старинному, изъеденному древесным жучком комоду и достал само полотно – оно было скручено трубочкой.

У окна старьевщик развернул картину и, достав двумя пальцами из нагрудного кармана видавшую виды лупу, принялся разглядывать через нее портрет. Следовало определить, в каком он состоянии и не нуждается ли в реставрации. Имантс нутром чувствовал, что эта вещь не простая – а раз так, то непременно