Читать онлайн 7 способов соврать бесплатно

First published in the English language in 2016 by Amulet Books, an imprint of Harry N. Abrams, Incorporated, New York.

ORIGINAL ENGLISH TITLE: Seven Ways We Lie (All rights reserved in all countries by Harry N. Abrams, Inc.)

© Riley Redgate, 2016

© И. Новоселецкая, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Привет. Имя мне – Похоть.

Привет. Имя мне – Зависть.

Привет. Имя мне – Алчность.

Привет. Имя мне – Леность.

Привет. Имя мне – Чревоугодие.

Привет. Имя мне – Гнев.

Привет. Имя мне – Гордыня.

Школа города Паломы – по любым меркам – самая обычная. Здесь такие же, как и во всякой другой школе, группировки, предубеждения и сомнительная еда в столовой. И, как и во всякой другой школе, здесь каждому ученику есть что скрывать, буквально каждому, начиная с Кэт, драматической актрисы, которая утратила доверие к людям и теперь изливает свою боль на сцене, до Валентина, гениального неврастеника, спровоцировавшего скандал.

Когда тот скандал разразился и по школе поползли слухи о романе между педагогом и кем-то из учащихся, все принялись искать виноватых. В эпицентре оказалось семь человек, никак между собой не связанных. С того дня их жизнь изменилась безвозвратно.

НОЭЛЬ посвящаются истории, нами сочиненные, истории, нами пережитые, и все супергерои в этих историях

Оливия Скотт

– Ну вот, – говорю я, – либо печка перегрелась, либо мы спустились прямо в ад.

– По-моему, и то и другое, – отвечает Джунипер. – Собрания, вечные муки… один черт.

– Это уж точно. – Я вытираю с лица пот. Кажется, как будто все тело плавится. – Господи, какой кошмар!

Справа от нас непрерывным потоком движутся ученики. Они заполняют душный актовый зал, занимая места перед нами. Джунипер завязывает на затылке волосы. Опрятная, ни чуточки не вспотевшая, она похожа на одну из воздушных девиц, рекламирующих дезодоранты, которые порхают на белом фоне, обдуваемые сценическим вентилятором. Я привыкла видеть ее такой. Джунипер из тех красавиц, которые нам, простым смертным, кажутся недосягаемыми. У нее серые глаза, строгий взгляд; светлые волосы зачесаны назад; на щеках едва заметный румянец. Всем своим обликом она излучает предельную собранность. Всегда такой была.

Мое внимание привлекают странные звуки с противоположного конца прохода – то ли кто-то горло дерет, то ли кошку душат. Я поворачиваюсь на шум и перехватываю взгляд Андреа Силверстайн – тяжелый взгляд, который мог бы придавить к земле.

– О боже, этого еще не хватало, – бурчу я, съеживаясь на стуле.

– Не обращай на нее внимания.

– Пытаюсь, Джуни.

Вот объясните, почему каждый считает себя вправе совать нос в то, что называется «личная жизнь», – в мою личную жизнь? Взять хотя бы сегодня. В коридоре двое прожигали меня убийственным взглядом, кто-то шептался, стыдливо отводя глаза, и еще на чьем-то лице я прочла изумленное «Ба, да это жеОливия Скотт!». И вообще, почему меня все узнают?

Ладно еще Андреа на меня злится. Имеет право: я ведь встречаюсь с ее братом. А остальные пусть идут куда подальше.

Андреа не оставляет меня в покое; тогда Джунипер наклоняется вперед и холодно смотрит на нее. Андреа тут же отворачивается.

С Джунипер мы подружились еще в третьем классе, и мне до сих пор кажется, что она вот-вот вытащит откуда-нибудь волшебную палочку, которая у нее наверняка есть. Джунипер всегда держится с величавым спокойствием, чем невольно притягивает окружающих. Стоит ей заговорить, и она уже в центре внимания: ее слушают затаив дыхание. Прежде чем что-то сказать, Джуни тщательно обдумывает каждое предложение, анализирует его, чтобы ее речь звучала безупречно.

– Черт. Ты видишь Клэр? – спрашиваю я, рыская взглядом по залу. – Я обещала найти ее.

Но в толпе, окрашенной сиянием флуоресцентных ламп в тошнотворный зеленоватый цвет, рыжие волосы Клэр, как обычно, не отсвечивают.

– Может, она решила забить, – высказывает предположение Джунипер, криво усмехаясь.

Я фыркаю, причем так смачно, что чуть мозг не лопается. Наверное, что-то в лесу сдохло, раз Клэр решила пропустить школьное мероприятие.

Последний раз окинув взглядом актовый зал, я прекращаю поиски. В сердце закрадывается тревога. Одному богу известно, сколько человек не пришло сегодня на общешкольное собрание, но свободных мест полно, и одно из них, невольно думаю я, должна занимать моя сестра.

Нам несколько раз звонили домой по поводу того, что она прогуливает занятия. Скучнейший голос уведомлял: «Сообщение из школы округа Рипаблик. Доводим до вашего сведения, что сегодня Катрина Скотт пропустила несколько уроков. Просим в течение трех дней представить объяснительную записку».

Эти сообщения ставят меня в тупик. Чем занимается Кэт, когда прогуливает школу? Машины у нее нет и друзей, с которыми она могла бы зависать вместо занятий, насколько мне известно, – тоже. Впрочем, в последнее время я мало общаюсь с сестрой: складывается впечатление, что она стремится сделать все, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Если так будет продолжаться, придется остерегаться снайперов.

Свет в зале тускнеет, двери со стуком закрываются. Учителя встают на страже по обе стороны от выхода, словно собираются предотвратить мятеж. На сцену поднимается директор Тернер, и ее озаряют огни.

Трибуна, микрофон, прочее – все это красиво, конечно, но Эне Тернер все это не нужно. Наша директриса – в прошлом военный летчик, лет тридцати пяти, в жемчугах, со свирепым взглядом сторожевой собаки и столь же свирепым лающим голосом. Каждый раз, когда она открывает рот, вокруг у всех, кому еще нет двадцати, начинается приступ паники.

Директриса кашлянула, прочищая горло, и в актовом зале мгновенно воцарилась тишина.

– Добрый день, – обращается она к аудитории.

Как ни странно, выглядит она расстроенной. Я говорю «как ни странно», потому что обычно лицо у Тернер каменное: она уже давно убедила всю школу, что не способна на проявление каких-либо чувств.

Эна Тернер кладет руки перед собой на кафедру, переплетает пальцы.

– Преподаватели и учащиеся, я пригласила вас на это собрание, чтобы обсудить серьезную проблему, с которой столкнулась администрация школы.

– Ого, похоже, будет интересно, – шепчу я Джунипер, потирая руки. – Думаешь, они поймали того, кто гадит в старом крыле на третьем этаже?

Джунипер улыбается, и тут Тернер произносит:

– Нам стало известно, что у одного из преподавателей старших классов роман с кем-то из учащихся.

Я тупо моргаю, с трудом осмысливая услышанное.

Искоса смотрю на Джунипер. Та разинула рот. Вокруг нас поднимается ропот. Директор Тернер снова прокашливается, но на этот раз гомон не смолкает. Видимо, смирившись с беспорядком, она продолжает:

– На наш сайт поступило анонимное сообщение. Фамилии не указаны, но к подобным обвинениям мы относимся крайне серьезно. Если вы что-то об этом знаете, прошу сообщить мне или школьному методисту. А пока мы разослали письма вашим родителям. Они получат их в течение двух-трех дней. – Гомон усиливается. Директриса повышает голос. – Мы намерены расследовать это дело с предельной открытостью. Мы можем во всем разобраться и в ближайшее время обязательно это сделаем.

Я складываю руки на груди, оглядываюсь по сторонам. Море лиц, и на каждом потрясение, тревога либо волнение. Можно было бы спросить, с чего вдруг скандальные отношения между учителем и кем-то из учащихся посеяли смуту в школьных рядах, но я-то знаю, что мои одноклассники начинают гудеть, как потревоженный улей, услышав даже об обычных романах, между сверстниками.

Тернер смахивает со лба капли пота – наверное, даже на нее жара действует – и опускает взгляд на свои записи.

– Даже такие, еще не получившие подтверждения, заявления, безусловно, вселяют тревогу, и, кроме того, они служат напоминанием о том, что безопасность учеников нашей школы для нас важнее всего. Сегодня мы собрались здесь для того, чтобы еще раз вспомнить правила поведения. По моей просьбе мистер Гарсия подготовил небольшую презентацию о том, как пресекать нежелательное внимание сексуального характера.

Тернер кивает в сторону кулис. Мистер Гарсия, наш учитель английского языка и литературы, выкатывает диапроектор – симпатичный раритет середины 1990-х – и кладет на отражатель слайд. Гарсия помешан на старье, что вызывает недоумение, а еще чаще раздражение. Ну правда, кто теперь ностальгирует по диапроекторам?

Тернер спускается со сцены, и Гарсия начинает лекцию. Чем дольше он говорит, тем бессмысленнее становится его речь. Подобную чушь я регулярно слышу и вижу в новостях, причем виновниками скандала почему-то всегда выступают какой-нибудь чокнутый учитель физкультуры и забеременевшая от него пятнадцатилетняя школьница. При мысли о том, что наши учителя физкультуры могут кого-то обрюхатить, я испытываю рвотный позыв: им обоим, по-моему, не меньше шестидесяти пяти. Тем более глупо рассматривать эту ситуацию с точки зрения самих учениц. Какая девчонка моего возраста вляпается в такое? Все же понимают: если твое имя всплывет, позора не оберешься.

У нас есть несколько относительно молодых учителей, с которыми можно было бы – так, с натяжкой – завести роман. Я постоянно замечаю, как парни пускают слюни, глядя на преподавателя экономики, доктора Мейерс: ей лет двадцать пять, она невысокая и у нее отличная фигура. Учитель математики, мистер Эндрюс, привлекает некоторых своей вампирской бледностью. И мистер Гарсия, безусловно, сексуален. Правда, он не в моем вкусе. Я на девяносто процентов уверена, что он гей, – во всяком случае, о Меркуцио[1] мистер Гарсия говорит с придыханием.

Но представить, чтобы один из них запал на кого-то из учащихся, трудно. Девчонки иногда строят глазки Эндрюсу или Гарсии, но те, если и замечают это, вида не подают. А доктор Мейерс в прошлом году отправила одного из парней на ковер к директору за то, что тот посмел ляпнуть: «Сегодня вы потрясающе сексапильны, док». Что ж, честь ей и хвала.

Через полчаса власти предержащие выпускают нас из парилки актового зала. Мы выходим на улицу. Холодный ноябрьский воздух обжигает ноздри. Послеполуденное солнце слепит. Я даже засомневалась, что собрание, на котором мы сейчас присутствовали, было на самом деле. Может, это была галлюцинация, вызванная жарой в зале. Мы с Джунипер спускаемся по холму к стоянке для одиннадцатиклассников. У подруги вид такой же обалделый, как и у меня.

– Девчонки, привет! – выводит нас из ступора чей-то голос.

Мы останавливаемся у самой парковки, в нескольких шагах от «мерседеса» Джунипер. К нам подбегает Клэр. Сегодня у нее тренировка по теннису, поэтому она собрала свои курчавые рыжие волосы в толстый хвост. Клэр пихает меня локтем:

– Мне было скучно без вас на собрании, леди.

– А я тебя высматривала, как и обещала, – отвечаю я, – но не увидела. В зал набилось не меньше тысячи человек.

– Что верно, то верно. – Клэр кашлянула. – Куда намылились?

Черт. Голос ее полнится надеждой – значит, я что-то упустила.

– М-м… – Я бросаю панический взгляд на Джунипер. – Да мы… э-э-э…

– Никуда, – говорит Джунипер. – Хотим оставить вещи в машине перед заседанием.

Точно. Самоуправление учащихся. Мы с Джунипер пообещали Клэр, что будем баллотироваться в президенты класса, так что два претендента в списке кандидатов у нее уже точно есть.

У меня с этим куча проблем, о которых я помалкиваю, поскольку Клэр одержима идеей выборов. И все же в борьбе за президентское кресло я буду выглядеть настоящим посмешищем на фоне Джунипер. Джуни может попросить всю школу спрыгнуть с моста, и все только воскликнут: «Блестящая мысль! Как мы сами не додумались?!».

Джуни отпирает машину, мы бросаем сумки на заднее сиденье и втроем идем по траве. Впереди, в самом конце длинного зеленого газона высится, словно некий архитектурный франкенштейн, корпус, где учатся старшеклассники. Два года назад восточное крыло отремонтировали, и теперь оно – три этажа зеркального стекла и листовой стали – сверкает на солнце. Западное крыло – кирпичное, облезлое, шестидесятилетнее – торчит как жалкий нарост.

К школе мы подходим в молчании. Открывая дверь в восточное крыло, я говорю:

– Веселенькое было собрание.

– Не то слово, – соглашается Клэр. – С ума сойти.

– Ой, не начинай, а? – Морщусь я. – Ты у нас белее, чем Моби Дик.

Джунипер смеется. Клэр, покраснев, отбрасывает упавший на глаза рыжий завиток. Мы идем по длинному коридору, залитому послеполуденным солнцем. Свет отражается от шкафчиков, и они раздражают глаз сильнее, чем обычно: вверху – красные, внизу – зеленые. Цвета нашей школы. А также краски Рождества. Каждый год перед Рождеством кто-нибудь пририсовывает красный нос олененка Рудольфа львам на гербе школы.

– Нет, правда, – не унимается Клэр, толкая дверь, ведущую к лестнице, – когда они выяснят, кто спит с учителем…

– Понятное дело. – Я бегом поднимаюсь вслед за ней. – Конец этой истории мы узнаем лет через двенадцать.

Клэр с усмешкой смотрит на меня через плечо:

– Слушай, а это не ты?

Обидно – держу пари, полшколы думает, что это я, – но мне удается улыбнуться в ответ.

– Иди к черту.

– Ну хорошо, хорошо. – Она поднимает руки, показывая, что сдается. – Если честно, то это я. Я… и директор Тернер.

Джунипер у меня за спиной делает вид, что давится рвотой.

– Зачем, Клэр? – со стоном спрашиваю я. – Ты разбиваешь нам сердца.

Поднявшись на третий этаж, мы обходим толпы учеников, спешащих на занятия в разных кружках. Идем мимо кабинета информатики, где сидят за ноутбуками будущие программисты, мимо кабинета английского языка и литературы, где участники поэтического общества сидят в кругу с благоговейным выражением на лицах. Заходим в класс обществоведения. Там пусто.

– Прямо аншлаг, – иронизирую я.

– Три человека – это уже толпа, – возражает Клэр, посмотрев на часы. – Сегодня одни одиннадцатиклассники. А девчонка, что будет бороться за место секретаря, написала по электронке, что не сможет прийти. Однако есть еще парень, который тоже намерен баллотироваться в президенты, так что…

У меня сжалось сердце. Если помимо нас с Джуни всего один кандидат, это значительно снижает мои шансы уклониться от борьбы за президентское кресло, не оскорбив Клэр. И, учитывая ее гиперактивное чувство ответственности, успокоится она не скоро.

– Что за парень? – спрашивает Джуни, усаживаясь на пустой учительский стул.

Мистер Гуннар, должно быть, сейчас помогает с уборкой актового зала. Там, наверно, человек десять драят залитый потом пол.

Клэр расстегивает ранец. Порывшись в какой-то папке, она вытаскивает список кандидатов, где наверху стоит всего одно имя.

– Почерк у него ужасный, но, по-моему, Мэтт какой-то. Джексон, что ли?

– Я его знаю. – Джунипер приподнимает тонкую бровь. – Мы вместе делали одну работу по биологии. Точнее, я сама все сделала. У него самодисциплина хромает.

– Ой, подожди! – восклицаю я, вспомнив увальня, который вечно опаздывает на английский и от которого воняет марихуаной. – Высокий такой? Молчун? Острое лицо?

– Он самый, – подтверждает Джунипер.

– Да уж, – протянула я. – То что надо.

Клэр пытливо смотрит на меня:

– Что-то не так, Лив?

– Что? Да нет, все нормально, – пожимаю я плечами. – Просто… неплохо, конечно, оставить свой след в политической истории Канзаса, но я предпочла бы сойти с дистанции.

Клэр недовольно цокает языком, бросая на стол рюкзак.

– Да ну тебя. Не гони волну.

– Слушай, я же по-честному. Не знаю, как будет с Мэттом, но тебе любой скажет, что я Джунипер не соперница.

Мы обе смотрим на Джунипер. Та тактично помалкивает, крутясь на вращающемся стуле мистера Гуннара.

– Ну да, понимаю, у тебя дел по горло, – язвит Клэр.

– Это ты о чем?

– Ну как тебе сказать… Может, о твоем последнем завоевании? – Клэр приподнимает брови. – Дэн Силверстайн, кажется? О-о-очень любопытный выбор.

Я знаю, что она шутит, но я так устала оттого, что на меня таращились целый день.

– О-о-очень смешно, – в тон ей отвечаю я. – Правда, не припомню, чтобы я говорила тебе о…

– Я же не со зла. Но вот скажи, до прошлой субботы ты вообще подозревала о его существовании?

– Клэр, отстань от меня. – Я пытаюсь не обижаться. – Может, ты прекратишь читать мне мораль каждый раз, когда я с кем-нибудь знакомлюсь? Я прекрасно знаю, что в глазах окружающих я – шлюха, распоследняя потаскуха с острова Шлюх, но ты-то ведь должна быть на моей стороне.

– Не шуми. Во-первых, я просто прикалываюсь. Во-вторых, ни о какихсторонах речь не идет. – Она хмурится. – Хотя, если честно, не понимаю, зачем ты спишь со всеми подряд.

– Я не обязана отчитываться перед всем белым светом, – парирую я, безуспешно стараясь говорить невозмутимо.

– Постой, постой. Ты хочешь сказать, что это не моего ума дело? – Клэр распахивает голубые глаза. Обведенные золотым контуром, они похожи на два оконца в золоченых рамках, в которых видно освещенное солнцем море. – По-твоему, мне плевать на тебя и на тво… – Она показывает на мой живот.

– На что еще? На мою интимную жизнь? Ну давай сходим вместе в аптеку. Поможешь мне купить контрацептивы? Что-то я не замечала, чтобы ты или кто-то другой спешил поделиться подробностями своих интимных отношений.

– Я не посягаю на твою интимную жизнь, Оливия. – Клэр подбоченилась. – Ну хорошо. Хочешь начистоту? Ты парней меняешь как перчатки, чем дальше, тем чаще, и меня начинает беспокоить твое душевное состояние.

Миллион ядовитых ответов вертится у меня на языке – Клэр не из тех, кому плачутся в жилетку, – но огрызнуться я не успеваю, потому что вмешивается Джунипер.

– Девчонки, – говорит она, вскакивая. В ее обычно спокойном тоне сейчас сквозит раздражение. – Вы хоть сами себя слышите? Я не требую, чтобы вы извинились, но у вас получается какой-то тупой разговор. – Она складывает на груди руки. – Помолчите десять секунд и подумайте.

Я замираю. Обычно Джуни спокойнее относится к нашей грызне.

Пристыженные, мы с Клэр переглядываемся. Конечно, зря мы втягиваем Джуни в свои разборки, ведь у нее своих забот выше крыши. Она изучает кучу предметов по университетской программе, да еще и на скрипке играет. В декабре у нее концерт, к которому она должна подготовить безумное количество произведений Паганини. Два раза в год мы с Клэр ездим вместе с родителями Джуни в Канзас-Сити на ее выступления она играет в одном из концертных залов Университета Миссури. В этом сезоне программа у Джуни адская, все соки из нее выжимает.

Я утыкаюсь взглядом в свои кроссовки и, рассматривая махрящиеся концы шнурков, считаю до десяти. Когда снова поднимаю глаза, выражение лица Клэр уже смягчилось.

– Прости, – извиняется она. – Я не хотела доводить до ссоры.

Я вздыхаю. Во мне все еще кипит гнев. С каждым разом мне все труднее мириться с нападками Клэр и отделываться смехом. Клэр никогда особо не придерживалась принципа «Пусть Оливия спит с кем хочет!», но она стала в миллион раз хуже с мая месяца, когда Лукас – парень, с которым она встречалась более года, – ни с того ни с сего бросил ее. Что было странно, поскольку Лукас по всем признакам – вроде бы вполне порядочный человек. Но… в мире полно тайных сволочей. Кто бы мог подумать.

Клэр одна уже полгода и своими бесцеремонными замечаниями по поводу моих беспорядочных связей испытывает мое терпение, которое, видит бог, не беспредельно.

– Ты тоже прости, – с превеликим трудом выдавливаю я из себя. – У меня сегодня не самый хороший день.

– У меня тоже. – Проходит еще одна долгая секунда. Клэр стягивает с парты свой рюкзак. – Ладно. Некогда мне ждать этого парня. На занятия опоздаю. Потом напишу вам по электронке. – Она исподлобья бросает на меня настороженный взгляд. – Если ты…

Я вздыхаю, неохотно соглашаясь на компромисс:

– Я буду баллотироваться, если ты так настаиваешь.

– Спасибо.

Опустив голову, Клэр выходит из класса, как обычно, строевым шагом. Извиниться-то мы извинились, но наши отношения так и не наладились.

Джунипер, устало глядя на меня, садится на стол мистера Гуннара:

– Что между вами происходит в последнее время?

– Не знаю. Слушай, прости. Ты ведь не обязана нянчиться с нами.

– Да ладно, – пожимает она плечами. – Так что все-таки случилось?

– Ничего особенного. Просто… она вечно беспокоится, и я к этому привыкла. По-другому она…

– Конечно, не может.

– Да, натура у нее такая. Но в последнее время… даже не знаю… она слишком наседает, давит. Так и хочется ее послать: «Слушай,отвали, пожалуйста». Богом клянусь, порой она мнит себя моей матерью.

Последнее слово будто зависает в воздухе.

– Да уж. – Джунипер склоняет голову.

Ее белокурые волосы, снова распущенные, падают ей на лицо словно тонкие занавески, обрамляя глаза – две пронизывающие серые льдинки, – которые, как всегда, смотрят прямо в душу.

– Нет, правда. – Я складываю на груди руки и добавляю с негодованием: – Не хочу, чтобы Клэр заменяла мне кого-то. А она все никак не уймется.

– Ты ей это говорила?

– Нет. Она же изобразит изумление:Кто? Я? В общем, серьезного разговора не получится.

– Если хочешь, давай я с ней поговорю.

Я обдумываю ее предложение. Послать к Клэр Джунипер в качестве своего посредника? Это как-то по-детски.

– Не заморачивайся. Разберемся.

Джунипер задумчиво болтает ногами.

– Можно спросить?

– Валяй.

– Я не сомневаюсь в твоем здравомыслии, но мне любопытно: почему ты постоянно меняешь парней и никак ни на ком не остановишься?

Я пожимаю плечами:

– Может, потому, что мое тело принадлежит мне и я хочу сама распоряжаться своей судьбой.

Джунипер удивлена.

– А если без феминизма?

– Понимаешь, – смущенно улыбаясь, отвечаю я, – я не ищу ничего серьезного. Вряд ли в школьные годы я встречу любовь всей своей жизни… Так почему бы не поразвлекаться? Никаких страстей, никаких обязательств. – Эти слова слишком быстро слетают с моего языка. Я тряхнула головой. – Ну что, идем?

Джуни не лезет в душу. Она сползает со стола и идет вслед за мной. Мы торопливо спускаемся по лестнице и, минуя шкафчики, выходим на улицу. Всю дорогу Джуни молчит, и меня это устраивает.

Я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор. Я люблю секс, привыкла сама принимать решения, мне нравятся идеи феминизма. Но я сплю с парнями не только из-за этого. Я просто люблю лежать в обнимку с парнем, склонив голову ему на плечо. Не хочу обижать никого из своих партнеров, но от этого я обычно получаю больше удовольствия, чем от секса.

Я не хочу копаться в причинах своего пристрастия. Это ведь все равно что осуждать себя, а меня и так уже все кому не лень обвиняют в «проституции», как многие «мягко» выражаются, и я не собираюсь показывать, что согласна с ними.

Мы идем по газону. На улице холодно, и я крепко обнимаю себя, чтобы хоть немного согреться. Пытаюсь забыть обиду на Клэр и отделаться от воспоминаний о маме. Зря я упомянула о ней в разговоре с Джунипер. Теперь она занимает мои мысли, никак не выходит из головы.

В это время года я всегда скучаю по маме. Сейчас, когда началась череда осенне-зимних праздников – Хэллоуин, День благодарения, Рождество, – я особенно усердно стараюсь не думать о ней. И на это уходит больше сил, чем обычно. Порой я даю волю воспоминаниям, сдуваю с них пыль, и они оживают. Я до сих пор вижу словно наяву, как мама изящными руками выгребает в миску тыквенные семечки. «Тыквенное нутро. У-у-уф, – вздыхает она. – Катрина, Оливия, юные смертные, помогите мне выпотрошить тыкву».

Теперь на праздники мы дом не украшаем. Папа ничего об этом не говорит, но мне кажется, без символов праздника ему спокойнее. И Кэт тоже молчит – правда, Кэт всегда молчит.

Джунипер отпирает автомобиль. Я усаживаюсь в пассажирское кресло, отодвигаю его, чтобы вытянуть ноги.

Джунипер давит на кнопку. Мотор урчит.

– Кэт-то домой не нужно подбросить?

– Нет, у нее сегодня драмкружок, – отвечаю я. – Ее кто-нибудь подвезет.

Моя сестра-двойняшка, должно быть, занимала «талантливую» часть материнского чрева. Хотя у меня развился талант сидеть в зале и аплодировать.

Машина трогается с места.

– О, наш соперник. – Джуни кивает в ту сторону парковки, где на крыше черного «камри» развалился высокий парень. – Вон там.

Я резко выпрямляюсь, чуть не ударившись головой о потолок. Узнаю́ Мэтта Джексона. Лежа на спине, он что-то пишет в своем телефоне. Прежде я никогда не приглядывалась к нему. У него заостренные черты лица, чем-то напоминающего лисью морду; рыжеватые волосы на кончиках выкрашены в огненно-красный цвет.

Автомобиль Джунипер подпрыгивает на «лежачем полицейском». Мэтт Джексон смотрит на нас с крыши своей машины. Я отворачиваюсь, но недостаточно быстро.

– Черт-черт-черт, – ругаюсь я. – Он смотрит прямо на меня. Заметил, как я на него пялилась.

– Не волнуйся, – успокаивает меня Джунипер. – Он ни за что не догадается, что мы готовим ему политическую смерть. – Она злобно хохочет.

– Ну да, – улыбаюсь я, – я всегда знала, что в тебе есть черты Джона Уилкса Бута[2].

– Джун Уилкс Бут, – поправляет она меня.

Со стоном я откидываюсь в кресле. Джунипер, довольная собой, включает радио. Акустическая система зажужжала, и из динамиков полилась мелодия одного из каприсов Паганини. Левой рукой с коротко подстриженными ногтями Джуни отстукивает ритм по рулевому колесу.

Когда мы выехали с парковки, неприятности этого дня отступили, остались в школе, так же как и коридоры с вощеными полами, обезображенные туалетные кабинки и ученики, которые считают, что вправе судить меня.

Кэт Скотт

За кулисами занавес пахнет пылью. Здесь легко забыться, утонув в темноте.

В глубине сцены перешептываются девушки, играющие моих дочерей. Их шепот привлекает мое внимание.

Сосредоточься, Кэт.

Я убираю за уши волосы, внимая каждому слову, что звучит на сцене. Эмили произносит монолог – рассуждает о своем месте в жизни.

Сосредоточься…

Шепот снова режет ухо, на этот раз сильнее. От гнева у меня чешутся ладони. Остальные тоже должны следить за действием, чтобы не пропустить свои реплики. Почему все относятся к постановке спустя рукава?

– …и я устала ждать, – говорит Эмили.

Мой выход.

Я появляюсь на сцене и полностью перевоплощаюсь.

Здесь, в слепящем свете, я слой за слоем снимаю с себя свое «я», как рыцарь – доспехи. Действую решительно, с желанием, с драйвом. Кэт Скотт теперь никто. Она исчезла. Если она и существовала, мне нет до нее никакого дела.

–Ты устала ждать? – восклицаю я.

Девушка напротив отступает на полшага. Она – не Эмили, уже нет. Теперь, когда я стою перед ней, она – Наталья Баженова: учитель математики, давшая моей героине обещание много лет назад. Она клялась, что увезет меня из захолустного русского городка, в котором я жила, определит в престижную школу и выпестует мой талант к математике. Между первым и вторым актами прошло много лет; мне уже тридцать семь лет. Я долго ждала, когда она спасет меня от моей убогой жизни, но все напрасно. Она забыла меня. А теперь вот посмела вернуться.

– Ты устала ждать, – повторяю я. – Ты, Наталья, бросившая меня в этом городишке? – Продираясь сквозь дебри сомнительного перевода, я подступаю к ней, сверлю ее взглядом. – Посмотри на меня. Посмотри, в кого я превратилась.

– Я смотрю на тебя, – отвечает она.

– Внимательнее смотри.

– Я вижу любящую мать, заботливую сестру. Я вижу…

– Ты ничего не видишь, – шепчу я. – Я теперь ничто. Неиспользованный потенциал. Пустое место!

Мой голос разносится по залу, докатываясь до последних рядов, а в ответ бумерангом рикошетит тишина. Мертвая, прекрасная тишина.

Теперь я говорю медленнее, смакуя горечь каждого слова:

– Я думала, ты станешь моим учителем. Ты говорила, что у меня блестящий ум, необыкновенные способности. Я думала, ты увезешь меня, научишь всему, но ты сбежала при первой же возможности. А теперь возвращаешься и заявляешь, что устала ждать? – Мой голос твердеет. – Ты – лицемерка.

– Прости, Фаина, – отвечает она.

Я знаю, что сейчас режиссер нас остановит.

– Стоп, – кричит с первого ряда мистер Гарсия.

Я выхожу из образа и, сгорбившись, опускаюсь на кухонный стул. Каждый мускул моего тела расслабляется.

Напряженная атмосфера драмы рассеивается, мне становится легче. Боже, русские – несчастные люди. Мы ставим пьесу под названием «Скрытое». Ее написал некий Григорий Веселовский на рубеже прошлого и нынешнего столетий. В конце произведения ни один из его героев не обретает счастья. Этот Григорий, наверное, какой-то садист.

Мистер Гарсия взбирается на сцену. Миссис Стилуотер, ведущей драмкружка, приходится заниматься организацией какой-то региональной конференции, поэтому осенний спектакль ставит Гарсия. Вообще-то он преподает английский и литературу, а не актерское мастерство, но мистер Гарсия знает, что делает.

Правда, ему, как я слышала, за это не платят. Безобразие, конечно, но я не жалуюсь. Иначе не было бы осенней постановки, а зачастую только репетиции и заставляют меня подниматься с постели.

Гарсия подбегает к моей партнерше:

– Эмили, понапористей, пожалуйста. Выразительнее демонстрируй свой страх. И сместись чуть вправо, а то мы теряем ту часть зрителей.

А теперь проблема звучания…

– И еще. Мне неприятно об этом говорить, но мы по-прежнему плохо слышим твои слова.

– Простите, – лепечет Эмили, она вот-вот расплачется.

Я поджимаю губы. Да уж, Эмили есть за что извиняться. Гарсия раз сто говорил ей об этом. Спектакль меньше чем через три недели, прямо перед каникулами по случаю Дня благодарения, и я уже побаиваюсь, что она попросту завалит свою роль.

– Не переживай, – успокаивает ее Гарсия. – Слышишь, Эмили? Не расстраивайся. Попозже займемся с тобой голосо-речевым тренингом, хорошо? – Он жестом подбадривает ее: не вешай нос! – Главное – доверять своему голосу. А в тебе уверенность есть.

Боже, до чего терпелив Гарсия! Я бы уже вся изоралась на половину состава, а он за пять недель репетиций ни разу не повысил голос.

Эмили кивает. У нее мышиного цвета волосы, которые вечно падают ей на глаза.

– Да, и вот еще что, – добавляет Гарсия, записывая что-то в блокноте, который он всегда таскает с собой. – Ты бы убирала назад волосы. А то у тебя вечно закрыт правый глаз.

Я вздыхаю, откидываясь на спинку стула. Это замечание он тоже ей делал. Не понимаю, почему нельзя следовать простейшим указаниям. Порой мне кажется, что только мы с Гарсией полностью выкладываемся.

Нет, я не считаю себя самой талантливой в труппе – остальные тоже все хороши, каждый по-своему. Но… даже не знаю. Такое впечатление, что им не нужна сцена, что они не испытывают потребности заполнить пространство эхом своих голосов и энергией слов.

– Кэт!

– Что? – Я поднимаю глаза.

Ко мне подходит Гарсия:

– Ты играешь великолепно. Но, по-моему, в этой сцене ты кое-что упускаешь. – Он кладет блокнот на стол. – Какую цель преследует твоя героиня в этой сцене? Чего она добивается от персонажа Эмили?

Это я осмыслила еще в сентябре, когда штудировала сценарий, и потому отвечаю без колебаний:

– Она хочет, чтобы Наталья извинилась.

Гарсия ерошит волосы. Взлохмаченный, в очках с толстой оправой, с щетиной, он похож на студента, которого мучает похмелье. В нашей школе Гарсия работает первый год, но он всегда невозмутим, на дом задает мало, в общем, по меркам многих, вполне сносный препод.

– Да, – соглашается Гарсия, – мотив извинения присутствует. Но не только. А что еще, по-твоему?

Я морщу лоб:

– Я абсолютно уверена, что суть в этом. Наталья разрушила жизнь моей героини, значит…

В глубине сцены раздается взрыв смеха. Раздражение, тлевшее во мне, вспыхнуло в груди ярким пламенем.

– Заткнулись бы вы там, а? – рявкаю я, резко поворачиваясь на стуле.

Смех мгновенно стихает.

В глазах Гарсии блеснуло удивление.

– Вообще-то, ты могла бы предоставить это мне. Хочешь – верь, хочешь – нет, но я тоже способен сказать: «Тишина за кулисами».

– Простите, – бормочу я.

– Не извиняйся. Просто не делай из этого привычки. – Гарсия смотрит на часы. – Ах, черт. Ладно. – Он быстро идет к краю сцены, спрыгивает и снова занимает свое место в первом ряду. – Итак, давайте отработаем еще один момент, пока не стукнуло пять. Сразу переходим к последней сцене.

Эмили, не до конца выучившая свою роль, бежит за сценарием. Поскольку в наличии у нас еще не весь реквизит, я пишу на воображаемой классной доске посреди сцены.

– Итак, – произносит Гарсия, когда Эмили бегом возвращается на место. – Концовка шестой сцены. Начинаем с фразы «Ну, что скажешь?». Как только будешь готова, Эмили.

Минута молчания. Потом Наталья Баженова обращается ко мне:

– Ну, что скажешь?

Я смотрю в пустоту, туда, где мои пальцы бегают по представляемой доске. Изучаю воображаемое равенство.

– Красиво, – отвечаю я. – Красивое равенство.

– Теперь понимаешь, почему мне пришлось уехать и возобновить исследование?

– Нет, не понимаю. Но равенство красивое.

Воображаемый мел выскальзывает из моих пальцев. Я оборачиваюсь. Щурюсь: сценический свет поставят не раньше, чем через две недели, поэтому лампы слепят.

Наталья подходит ко мне.

– Хочешь, покажу остальное? – спрашивает она.

Предложение настолько заманчиво, что у меня аж во рту пересохло.

– Я могла бы попробовать найти выход, – продолжает она. – Могла бы по возвращении переговорить с другими преподавателями о том, чтобы тебя взяли в университет. Могла бы…

– Мама! – окликают меня. Я поворачиваюсь. На сцене появляется девушка, играющая мою дочь. – Я все сделала, – докладывает она. – Ужин готов. И… мы все ждем тебя дома.

Я внимательно смотрю на свою «дочь»: в ярком сценическом освещении лицо у нее неестественно белое.

– Спасибо, родная, – машинально отвечаю я. Снова перевожу взгляд на Наталью. – Нет, – отказываюсь я. – Я не могу с тобой поехать.

– Но…

– Я не поеду, – обреченно повторяю я. Помедлив, иду за «дочерью». Наталья смотрит мне вслед.

– Занавес, – кричит Гарсия. – Великолепно. Всем спасибо.

Мы устроились на краю сцены. Остальные ребята болтают и шутят. Парень, играющий моего мужа, флиртует с Эмили, но та, похоже, об этом не догадывается. Я сижу в стороне, как можно дальше от девчонок, на которых накричала. Конечно, зря вспылила – я знаю, что призывать к порядку должен был Гарсия, но меня бесят те, кому не хватает элементарного такта соблюдать тишину на репетиции.

Гарсия просматривает записи, сделанные сегодня на репетиции.

– Кэт, – наконец говорит он, – что, по-твоему, означает концовка?

Все смотрят на меня, ослепляя, как прожекторы. Я пожимаю плечами и, ни на кого не глядя, отвечаю:

– Я проиграла. Моя героиня терпит поражение. Она пятнадцать лет сидела дома и ждала свою учительницу, а когда та приезжает – она уже растит ребенка, так что… Ей приходится отказаться от мечты. Она проиграла.

– Я так и знал, что ты так ответишь, – Гарсия что-то быстро записывает в своем блокноте. – И все-таки подумай еще. И про извинение в предыдущей сцене – тоже. Хорошо?

Я киваю, вполне довольная тем, что для меня в кои-то веки нашлись замечания. Обычно Гарсия много времени уделяет движению актеров на сцене и до характеристики героев дело не доходит.

Тем не менее его вопросы ставят меня в тупик. Что еще, кроме извинения, хочу я услышать от персонажа Эмили спустя полтора десятка лет? И, разумеется, пьеса заканчивается поражением моей героини. Ее мечта разбилась вдребезги, и ей приходится довольствоваться той жизнью, какой она никогда не хотела для себя.

Гарсия убирает блокнот к себе в портфель.

– Кэт, спасибо, что уже играешь без бумажки. Остальные, будьте добры, выучите к четвергу последние несколько сцен. Молодцы, хорошо поработали.

Я спрыгиваю со сцены, желая первой выскочить в боковую дверь. Бегу вниз по травянистому склону. Щурюсь, потому что в глаза мне бьют предзакатные лучи. Никак не привыкну, что солнце садится так рано. Часы переведены на зимнее время: теперь дневного света совсем мало. Хотя, может, это потому, что мы так долго торчим в школе.

Прохожу мимо пустого «мерседеса» Джунипер Киплинг – сияющего чужака среди обшарпанных джипов и грязных пикапов. Странно. Я думала, Джунипер повезла мою сестру домой.

На тротуаре я сую руки глубоко в карманы, настраиваясь на долгий путь пешком. До дома идти недалеко, километра три, но сейчас холодает с каждым днем. Скоро придется просить кого-нибудь, чтобы после репетиции меня подвозили. Как представлю, что нужно о чем-то болтать в машине, тоска берет.

Просто, с кем бы я ни говорила – неважно, на какую тему, – всегда выставляю себя полной дурой. Лучше б оставили меня все в покое – ради своего блага и моего. Стоит кому-то нарушить мое уединение, и меня охватывает паника, паника, паника. Я перестаю соображать, голова наполняется белым шумом, в мозгу происходит короткое замыкание. И с языка слетает одна лишь злая бредятина.

Куда легче жить по сценарию.

Мэтт Джексон

Прошел час, а я все еще, лежа на спине, думаю о ней, ее взгляде; вспоминаю, как она обратила на меня внимание.

Она посмотрела на меня. Эта мысль крутится, вращается, вертится в моей голове, словно вечный двигатель или галактика; мне самому это кажется невероятным, потому что я под кайфом.

Когда ты в состоянии наркотического опьянения, взгляды окружающих обычно не задевают, потому что – если только это не дрянной кайф и тебя не мучает паранойя – тех, кто на тебя пялится, ты воспринимаешь как жителей другой планеты, и это клево. Но даже не будь я под кайфом, взгляд Оливии Скотт меня все равно бы взволновал. На английском я сижу за ней через три ряда и весь урок таращусь на ее затылок, любуясь ее густыми, прямыми, гладкими, как шелк, волосами, – непонятно, как ей удается добиться такого эффекта. Она очень остроумная, а улыбка у нее такая лучезарная, что я вздрагиваю каждый раз, будто меня током ударило. Оливия Скотт великолепна.

Меня возбуждает ее звонкий смех, сексуальное тело, уверенные движения и сияющие голубые глаза. Интересно, почему она замечает только придурков вроде Дэна Силверстайна. Потом я осознаю, что, если бы она каким-то чудом обратила внимание на меня, я был бы очень смущен и не знал, как себя вести, ведь у нас нет общих друзей. Я даже не уверен в том, что мы с ней поладили бы. Кажется, Оливия из разряда тех полуботаников, которым вроде и плевать на школу, но учатся они хорошо. Непонятно, как такое может быть. То есть если ты не намерен слишком усердствовать, так хотя бы возьми на себя труд не усердствовать совсем, или я не прав?

Впрочем, откуда мне знать? Мы ведь с ней даже ни разу словом не перекинулись. Может, она совсем не такая, какой кажется.

И все же Оливия смотрела на меня, и я не в силах об этом не думать.

Я беру с крыши машины косяк, затягиваюсь, пускаю дым, облизываю кончик, катаю его на языке, зажимаю зубами. Негигиенично, конечно, тащить в рот то, что валялось черт-те где, но я позволял себе и не такое, и Берк, я знаю – тоже. Однажды он подобрал бычок с тротуара и закурил просто ради забавы, и не заболел, хотя я потом неделю твердил, что у него будет оральный герпес или еще какая зараза пристанет. Правда, у Берка крепкое здоровье.

Часы показывают пять. Из актового зала на холм хлынул поток чудиков, занимающихся в драмкружке. Одиночными струйками они растекаются по своим разбросанным тут и там машинам и уезжают.

Затягиваясь, я смотрю на облака. Окрашенные розовым, освещенные лучами закатного солнца, они стелются по небу воздушным шлейфом, чем-то напоминая пушистые сгустки ваты или кремовый зефир. С ума сойти, до чего они огромные, и еще более поразительно, что эти колоссы изменчивы; они никогда не будут такими, как сейчас. Едва они отяжелеют и изольются дождем, то тут же исчезнут, будто никогда и не плыли в вышине над моей головой. День уже почти прожит. Этот час идет, идет и уходит.

Я закрываю глаза, изгоняю из головы все мысли. На их месте появляются другие, как легкое дуновение ветерка, как перезвон колокольчиков. Вокруг меня вихрем кружат минуты; секунды угасающего солнца щиплют, кусают, колют, щекочут кожу. Боже, когда я в последний раз так классно тащился?

–Hola[3], Матео, – раздается знакомый голос, нарушая мою нирвану.

–No hablo[4] по-испански, – бурчу я, не разжимая век.

– Ну да, конечно, мистер Полумексиканец, – усмехается говорящий.

А я отвечаю:

– Ой, да ну тебя. Я на шестьсот процентов американец.

За такие слова мама бы меня убила, потому что это – Оскорбление Моего Культурного Наследия.

Я искоса поглядываю на Берка. В зареве заката да еще потому, что я смотрю на него, склонив голову, он похож на существо из фильмов ужасов: в носу, ухе и брови сверкает пирсинг; левую руку обвивает черно-фиолетовая татуировка, похожая на зияющую рану; а обесцвеченные волосы – благодаря гелю – стоят иглами.

– Привет, чувак, – говорю я, и Берк взбирается на багажник моей машины, а оттуда ко мне на крышу.

– Куришь, что ли, здесь? – кряхтит он.

– Да. Больше делать нечего. А ты? – спрашиваю я.

– Читал. Ждал, пока одна из моих скульптур остынет.

Он машет книгой. Если Берк не варит металлические скульптуры из выброшенных автомобильных колпаков и стальной арматуры, он читает, о чем народ даже не догадывается, потому что выглядит Берк как завзятый гангстер. На деле он – самый образованный человек в нашей школе, – не считая Валентина Симмонса, потому что об этом претенциозном козле я даже думать не хочу, – но об этом никто не знает, так как Берк умело скрывает свой блестящий интеллект.

Порой я готов поклясться, что Берк – пришелец с другой планеты. Он вполне нормальный парень, только вот, кроме меня, с ним никто не общается: не могут воспринимать его всерьез из-за внешности. Причем дело не только в татуировках, пирсинге и волосах, которые он каждую неделю красит в новый цвет, а еще и в нарядах. В лучшем случае они кажутся эксцентричными, в худшем – позорными. В прошлую пятницу, например, Берк явился в школу в обтягивающих неоново-желтых джинсах и ботинках на платформе. Сегодня на нем зеленый плотный пиджак до бедер, джегинсы и килт, и выглядит он так, будто господь на него наблевал.

Берк и макияж себе делает. Но не в стиле типичного эмо. На прошлой или позапрошлой неделе красил губы ярко-синей помадой, позавчера щеголял оранжевыми тенями. Сегодня лицо у него чистое, а вот в девятом классе он малевался каждый божий день. Его новый образ возник неожиданно, сразу, как только Берк окончил восьмой класс. Я тогда думал, что это, может быть, какой-то перформанс, в котором я не участвую. Теперь я уже настолько привык к его закидонам, что почти не замечаю жирные стрелки на веках и лиловые брови.

Поначалу я опасался, что Берка просто изобьют, но оказалось, что народ боится злословить о нем, ведь он под два метра ростом, здоров как бык, а порой, если еще и одет бог знает во что, кажется, будто он вот-вот вытащит нож и пырнет тебя. А будь он телосложением как я, его бы так засмеяли, что он без оглядки бежал бы из Канзаса.

Я беру его книгу, щурясь, читаю название: «Веселая наука»[5]. Написана каким-то иностранцем, чья фамилия звучит как чих. Как можно для удовольствия читать такой бред?!

– Что? – Берк пристально смотрит на меня.

– Да ничего. Читай на здоровье.

Я бросаю книгу в его рюкзак и передаю ему косячок. Он затягивается.

– Дэн с Оливией Скотт замутил, – говорю я.

– Да, я слышал, как он болтал об этом. Видать, она хороша.

Я устремляю взгляд в небо. А Берк:

– Что?

– Я вроде ничего не сказал.

– Зато молчишь не как обычно.

– Заткнись.

– Значит, я прав, – заключает Берк.

– Ладно, – пожимаю я плечами. – Оливия сногсшибательна, а Дэн – дерьмо, но занимается с ней сексом. Это все, что я хотел сказать.

– Слушай, ну и зачем поносить Дэна? Да, тебе завидно, но это не значит…

– Чувак, – хмыкаю я, – я при всем желании не смог бы завидовать Дэну.

И в этом я, по крайней мере, не лгу, потому что трудно описать это тоскливое пугало. Он утратил всякую индивидуальность, у него один секс на уме. Вот смотришь на человека и наперед видишь каждую секунду его никчемной жизни, и это жутко удручает, потому что такие люди обречены на ничегонеделание, и продлится оно еще с десяток лет после их смерти. И, естественно, возникает вопрос: какого черта ты окопался в нашем предместье, прожигаешь жизнь в неге и довольстве, когда на свете полно обездоленных ребят, и любой из них на твоем месте мог бы принести гораздо больше пользы обществу? Таким теперь стал Дэн. Обидно, что он превратился в чмо, ведь раньше он был совсем другим.

В средней школе Дэн, Берк и я были не разлей вода. Тогдашний Дэн любил дабстеп[6], «Марио Карт»[7] и ночные прогулки, когда мы втроем болтали на любые темы: от пришельцев до смысла жизни. Но как только мы пошли в девятый класс, Дэн изменился. Перестал общаться с нами, нашел новых друзей, и теперь, если мы случайно сталкиваемся в школьных коридорах, он даже не кивает. Мы с Берком стараемся не принимать это на свой счет, но вообще-то обидно, когда друзья от тебя отворачиваются.

Берк, тронув меня за плечо, возвращает косячок. Я делаю длинную затяжку, слишком длинную, так что глаза начинают слезиться, и тоже сажусь.

– Так почему ты злишься на Дэна? – спрашивает Берк.

Я вздыхаю: сам бы уже давно должен был догадаться.

– Потому что я уже давно сохну по Оливии Скотт, – отвечаю я.

– Так ты же с ней даже не общаешься, – замечает Берк.

–Да, но… – Я беспомощно умолкаю, судорожно пытаясь найти оправдание своему гневу, но вскоре отчаиваюсь и бурчу: – Забудь.

Мимо идут краснолицые и потные после тренировки теннисисты, велогонщицы, игроки в лакросс, футболисты…

– На этой неделе у Дэна вечеринка, – наконец произносит Берк. – Если хочешь увидеть Оливию, почему бы тебе не сходить, а? Может, она будет там.

Я издаю недовольный стон. Скорее уж я цианистый калий проглочу, чем появлюсь на дне рождения сестры Дэна. Печально, что все, кого я знаю, до того скованны, что им нужно оправдание типа «блин, я совсем в стельку», дабы вести себя так, как им хочется.

– Спасибо, старик, обойдусь, – отказываюсь я. – Тем более что она все равно со мной не стала бы разговаривать.

– Братан, да что ж ты все сопли жуешь?! – ругается Берк.

«Жевать сопли» – его типичная фраза. Огрызнуться я не успеваю – раздается чей-то громкий голос:

– Эй, ты Мэтт? Мэтт Джексон?

Я поворачиваюсь. Возле моей машины остановились две девчонки из школьной команды по теннису. По имени я знаю только одну – ту, что обращается ко мне. Ее зовут Клэр Ломбарди. Веснушек у нее столько, что хватило бы на четверых, и еще она вечно носит эти одинаковые футболки с надписью «Найк», проходящей прямо по ее огромной груди. Клэр в школе фигура заметная, потому что посещает все, какие есть, кружки и занимается общественной работой: она член дискуссионной группы, клуба французского языка и общества юных экологов, участвует в викторинах, входит в состав комитета по самоуправлению учащихся… и так далее, и тому подобное.